Наслаждайтесь миллионами электронных книг, аудиокниг, журналов и других видов контента

Только $11.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Можете звать меня Татьяной

Можете звать меня Татьяной

Читать отрывок

Можете звать меня Татьяной

Длина:
371 страница
4 часа
Издано:
22 дек. 2015 г.
ISBN:
9781310338991
Формат:
Книга

Описание

Я предпринимаю трудную попытку переписать свою жизнь в другом варианте, практически при тех же стартовых условиях, но как если бы я приняла какие-то некогда мною отвергнутые предложения. История не терпит сослагательного наклонения. А я в историю не войду (не влипну). Моя жизнь, моя вольная воля. Что хочу, то и перечеркну. Не стану грести себе больше счастья, больше удачи. Даже многим поступлюсь. Но, незаметно для читателя, самую большую беду руками разведу.

Издано:
22 дек. 2015 г.
ISBN:
9781310338991
Формат:
Книга

Об авторе

Наталья Ильинична Арбузова (1939) - прозаик, математик. Поступила на мех.-мат. факультет МГУ в 1957г., окончила университет в 1962 г. Доктор наук, вузовский профессор математики, член Союза писателей Москвы. В 2000-ом году вышла ее книга ''Пока дают сказать''. В настоящее время написано и издано 7 новых книг - повести, рассказы, пьесы, стихи.


Связано с Можете звать меня Татьяной

Похожие Книги

Предварительный просмотр книги

Можете звать меня Татьяной - Наталья Арбузова

Изменить прошлое

Ужель совсем нельзя испечь иного торта?

- Ужель нельзя испечь тебе иной судьбы?

Наталья Арбузова, «Мы все актеры»

Я предпринимаю трудную попытку переписать свою жизнь в другом варианте, практически при тех же стартовых условиях, но как если бы я приняла какие-то некогда мною отвергнутые предложения. История не терпит сослагательного наклонения. А я в историю не войду (не влипну). Моя жизнь, моя вольная воля. Что хочу, то и перечеркну. Не стану грести себе больше счастья, больше удачи. Даже многим поступлюсь. Но, незаметно для читателя, самую большую беду руками разведу.

К спинкам двух кроватей привязана бельевая веревка. На ней прогнутая потрепанная книга «Гуси-лебеди», в довольно крепком переплете. Таня качается на самодельных качелях. Недокормленное тельце еле прижимает книжку к веревке. Иной раз книжка и соскользнет. Комната узенькая, просвет между детскими кроватями невелик, но для качелей четырехлетнего ребенка в самый раз. В окне ничем не заслоненное небо – блеклый голубец. Туда и глядеть. Безобидное небо: бомбить Москву перестали. Качается белый свет вместе с качелями. За спиной, за маминой кроватью – стена со сложной мозаикой из пятен от раздавленных насосавшихся крови клопов. Можно различить сказочные фигуры. Выше висит пейзаж Похитонова «Морской отлив в Нормандии» - тоже блеклый голубец. Малиновая бархатная рама, щадимая клопами. В углу напротив образ святой Анны – ангела Таниной бабушки, ныне покойной, Тани не увидавшей. Опять блеклый голубец, малиновый бархатный оклад, и клопы не осмеливаются. Грязно, скудно, голодно, унизительно. Сотворенное человеческим талантом остается единственным прибежищем. Вот на Лермонтове Таня не качается. Чтит. Читает. Встряхивает головой, поет чисто и правильно: «По камешкам, по желтому песочку протекала быстрая речка. В быстрой речке гуляют две рыбки, две рыбки, две малые плотички. А слыхала ль ты рыбка, рыбка-сестрица, про вести наши про речные?» Танина сестрица Лена, года на полтора постарше, сейчас придет со двора. Кончится Танина воля. Таня спешит покачаться, отталкиваясь ногами в драных чулках от полированных подошвами половиц. Мать в комнате рядом листает книгу с золотым обрезом «Паж Наполеона». Мать не натаскана на борьбу с житейскими трудностями. Охота на бабочек, начавшись в семнадцатом, будет длиться и длиться.

Сестра Лена со двора – Таня во двор. Меркнет день на верхушках терпеливых тополей. Отец – заводской инженер – прошел домой, не заметив дочери. Становится холодно. Соседка вытирает у Тани соплю, бранит Танину мать резкими словами. Но теперь, по прошествии многих десятилетий, Татьяна может сказать с уверенностью: всё, что она вообще получила, получила от матери. С материных крылышек пыльца.

Двух лет – фьють – как не бывало. Таня уже бегает не спросясь через трамвайную линию на бульвар. Пленные немцы ставят бульвару тяжелую чугунную ограду – сколько металла в победившей стране! Горка выкопанной земли выросла возле акаций, усыпанных бедными желтыми цветочками. Таня становится на нее, смотри поверх стандартной грубо-ажурной решетки. На Таню, чуть приподнявшуюся, слетает явственное ощущение бесконечности жизни. При ней и остается. Окрыленная открытием, что жизнь нескончаема, Таня бежит уже не через улицу, а через площадь в сквер у бензоколонки. Там новое чудо: лиловые ирисы. У каждого сквера сторожиха: поливает и бдит. Сколько суровых женщин в отвоевавшейся стране. А сорвать хочется, черт его знает почему. Унести, присвоить и (Таня еще не знает) до времени сгубить. Поняв тщету желания, Таня спешит через площадь (машин-то нету) в ближний свой сквер у аптеки. Вдруг небо – усмиренное небо, повидавшее победный салют – становится устрашающе желтым. Люди прячутся в аптеку, и Таня – как все. Прижавшись носом к стеклу, видит в изумленье: деревья сквера поднялись в воздух, показав корни. Немного повисев таким манером, упали кто куда. Это уже разрушительная сила природы. Не перечь Ему - неведомо кому.

Таня натягивает резинки на ручку чугунного утюга – пытается сделать арфу. Ничего не получается. Но при советской власти принято нести искусство в массы. Репродукторы из чужих окон нежно возглашают: «Мои стада, не буду вам оградой – без пастыря бродить вы суждены». Таня едет в пионерлагерь от отцовского завода. Чистит зубы, стоя ногами в речке – хорошо, холодно. Перекинула полотенце через плечо, пошла из утра в летний день. Поет под баян худрука: «Уж вечер, облаков померкнули края».- «Ой, си!» - говорит худрук с радостным испугом.

В Москве теперь у Тани вроде сестры Валя Разгонова. Отец Вали – научный сотрудник музея Ленина. О Ленине в семье предпочитают не говорить. Валя уговорила Таню пойти в математический кружок при университете. Сама тут же перестала ходить, а Таня осталась. Стоит на галерее, уставилась в квадраты пола – там, внизу. Пропустила занятие кружка. Сколько времени прошло? может быть, целая вечность, а может, вода не успела вытечь из кувшина. Но математика-королева успела убедить Таню в своей исключительности. В любой науке ровно столько от науки, сколько в ней от математики. А в дальних своих разделах математика подобна Эйфелевой башне: стройна и бесполезна. Пока что.

У Таниного отца в картонном пенале диплом дармштадского политехнического института на немецком и в русском переводе. Herr Elias Winogradow aus Viatka прослушал курс профессоров таких-то и таких-то. Оценки (в двенадцатибальной системе): детали машин – весьма похвально и т.д. А Таня уже на мехмате МГУ. Постоянно в состоянии транса. Бесконечность – заваленная на бок восьмерка. За ней - трансфинитные числа. За далью даль. Преподаватель доказывает несчетность отрезка – Таня впадает в неописуемый восторг. Бесконечность вовне и вглубь. Стихи Таня пишет давно, но математика переплюнула поэзию. Живая, растущая. Когда у Льва Толстого («Детство и отрочество») брат Николенька поступил в университет, там изучали какие-то синусы. Математика – непрерывно конструируемый каркас для описания мира. Для объяснения, предсказания и предвиденья. И московская математическая школа достойна сугубого уваженья. Через тридцать лет профессор, читавший теорию информации, вспоминал: была на мехмате девочка, ни на кого не похожая – ни на до, ни на после учившихся. С большим чернильным пятном на малиновом шерстяном сарафане. Так это Таня и была. Таню приглашают в аспирантуру философского факультета. Чем заниматься? проблемами пространства и времени. Ну конечно. С охотою и удовольствием.

С любовью обстояло сложнее. Она встречает Таню криво-косо. Взрослую свою жизнь Таня начинает не с того конца. Еще в математическом кружке рядом с Танею сел его руководитель – молодой человек красивый, умный и самоуверенный. Положил руку ей на колено. На следующем занятии Таня села не с краю. Но на первом курсе он встретил Таню в пустом коридоре. Быстро оглядел, каково она переменилась, огладил по всем по этим изменениям. Таня молча разминулась с ним по левому борту и ушла. Потом, когда Таня уж получила рекомендацию в аспирантуру философского факультета, он подошел к ней в открытую. Положил руку ей на плечо. Сказал: «Я тебя выбрал. Ты станешь моей женой». И Таня подчинилась. Несмотря на всё прочитанное, у ней сложилась личная, невесть откуда взявшаяся концепция. Темным силам, бушующим в человеке, надо бросить кость. Так стае волков, преследующей сани, выбрасывают что попало. Дамский шарф – пусть разорвут. Таня выбросила волкам себя. И еще приговаривала: «Не нужно, чтобы муж приносил тебе тапочки. Стерплю мужа тирана, лишь бы дети получили сильные гены для предстоящей трудной жизни». Вот такие сложные мысли роились в Таниной голове. Поистине на философском факультете Тане самое место. Туда ей и дорога. Но замуж-то она вышла без любви. Стало быть, впереди тот еще взрыв. Вырвет ее с корнем, подержит- подержит в воздухе и швырнет. Костей не соберешь.

И вот ввели в семью чужую. Там Тане не обрадовались. Дочь беспечной матери, она за собой следить толком не умела. Успешная семья Проталиных занимала по Таниным меркам огромную квартиру в сером доме на Покровском бульваре. У семьи имелась дача, машина, домработница. Всё это Тане было в диковинку. Над домработницей за глаза посмеивались: она сыр ест как хлеб. Что же говорили про Таню в ее отсутствие? Уж про Таню было что сказать. Не приобретенье, отнюдь не приобретенье. Красивый Танин муж Вячеслав охотно принимает участие в перемыванье ейных косточек. Дескать, никогда не знаешь, когда лучше потерпеть – днем или ночью. Бульвар за окном застыл в ноябрьском скорбном молчанье, и ни одна собака не поднимет ногу на стандартную чугунную ограду, напоминающую Тане ее неласковый дом. А в новой семье разговорчивый отец-профессор, по специальности гидродинамик, всегда обращается к Тане с издевательской интонацией: «моя сладенькая». Что ж, слышит Таня из кухни, где моет посуду, если она ни в чем ином не хороша, стало быть, хороша в постели. Вячеслав хмыкает. Таню еле научили мыть тарелки с обеих сторон. Поначалу мыла только рабочую поверхность. У домработницы Нюры вечно что-нибудь болит с тех пор, как в семье появилась Таня. Мать Вячеслава преподает марксизм-ленинизм. Считает, что по окончании философского факультета Таня пойдет по ее стопам. Видно, к математике девчонка оказалась неспособна. Свекровь строга к Тане и сладенькой ее вовсе не считает. Только кот, огромный, по прозванью «батюшка кот» любит Таню. Не отходит, греет пушистыми боками худые Танины ноги. «Нет, вы посмотрите на ее ноги», - кипятится свекровь. У Тани вострый слух, всегда был. Прокручивает в простой мясорубке куриное мясо для котлет – велели – и глотает слезы. Вот наконец белая-белая зима ложится. Всё немножко посветлеет. Когда в квартире никого нет, Таня поет. Стучится старая седая соседка по площадке. «Что, мешаю?» - «Нет, очень хорошо. Я преподаю в Гнесинке». Таня благодарно кивает, но пригласить старушку зайти не решается.

Весной на даче примерно как в раю. Таня неумело копает, зарабатывая волдыри на нервных руках несостоявшейся арфистки. Ничего лучше не придумала, как сесть погреться на выключенную электроплитку – старую, керамическую, с открытой спиралью. Керамика раскололась на кусочки. Старшие, включая Нюру, смотрят на Таню с нескрываемым презреньем. Блажная. А в глубинах Таниного зябкого существа уж зародилось новое существо. Тоже радуется тайным зреньем лиловым крокусам и желтым нарциссам.

У Тани хороший руководитель по аспирантуре. Дает ей читать умные книжки по философии. Иные вышли до революции, иные в двадцатых годах. Позже ничего не переводили и ничего разумного не издавали. Отстали на полвека от философской мысли Запада. Таня это чувствует и все более уклоняется в физику. Свекровь одобряет, мужу всё равно. Таня успевает написать фактически физ-мат диссертацию, а защищает ее как философскую уже родивши сына Андрея. Таню оставляют преподавать математику на физфаке. Физфак был шибко бериевский, и следы остались. Людям не дают опубликовать полученные результаты. Иногда дело кончается суицидом. Но Таня всего этого не замечает. Дома Нюра ворчит: на нее навязали Андрейку. А Таня – Таня влюбилась первый раз в жизни. Идет по Садовому кольцу, наступает на решетки, из которых растут живучие тополя. Поет довольно громко: «Мама, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю».

Рожденье сына сняло печать, коей Таню с юности запечатала жизнь. Безразличная к дерзкому мужу, она тянется мов тополя из чугунной решетки к другому человеку. У того есть имя – Евгений. Стоит ли он нонешних Таниных волнений, завтрашних жертв? не стоит. Числится на физфаке в лаборатории, еле держится. Вот-вот вылетит. Отца нет, мать работает дворником в Столовом переулке у Никитских ворот. Живет с сыном в коммуналке – у них одна небольшая комната. Терроризирует соседей «из бывших», пользуясь своим высоким дворницким положением. Хорош вариант для Тани-то.

В лаборатории пусто. Довольно неказистые демонстрационные приборы, находящиеся в ведении его, Евгения Любкина. Сидят вдвоем, некстати влюбленные друг в друга. По апрелю отдежурили, май на исходе. Отстоял светлый май, приглашая без устали плясать вкруг майского дерева. Неловкая Таня уж носит второго ребенка, с начала апреля носит. Хорошо, что от мужа – с этим обалдуем Евгением еще не спозналась. Дома ждет глазастый Андрейка. Тане нужды нет. Ей до лампочки, по барабану. Хоть кол на голове теши. Что творится на свете? ерунда какая-то, Байда, несуразица. Евгению уже под тридцать. Он старше Тани, но не умнее. «Пойдем, - говорит, - я докажу, что люблю тебя». Тащит Таню к бассейну с бездействующими фонтанчиками. Прыгает в мелкую воду – намочил только брюки по колено. Фартовые суконные клеши – служил четыре года во флоте, не поступивши с первого разу в университет. Ну и зачем, спрашивается, прыгал? бедная девчонка и так по уши. Идут, оставляя мокрый след на асфальте: с брюк течет. Пришли на Воробьевку, смотрят на Москву с птичьего полета. Тоже мне нашлись Герцен и Огарев. Целуются. Спускаются пониже, и тут на холодной траве Таня тоже доказывает, что любит Евгения – дворового пса от Никитских ворот. Бедой трясешь, Таня.

Родила второго сына, назвали Павлом. Вышла на работу чик-в-чик после декретного отпуска, усердная и миловидная. Проталины прибавили домработнице Нюре жалованья, та всё равно ворчала. Завкафедрой возмущался вслух: «Нет, вы только подумайте! тихо пришла, уже с ребенком. Думали – отстрелялась. А она опять родила и является как ни в чем не бывало». И весна опять за свое – сияет и сияет. Евгений из лаборатории уволился, но устроился на биофаке. Приходит с университетским пропуском, списал новое Танино расписанье. Ждет ее возле аудитории. Вот и она, тоненькая мать двоих сыновей Татьяна Ильинична Виноградова, ассистентка кафедры математической физики. И невысокий плечистый Евгений Любкин ей с ходу: «Пойдем на Воробьевку». – «Женя, я не могу. Распрощаемся, забудем». – «Ах, так? ну, я настучу твоему Вячеславу, что второй сын от меня». (Знает расписанье лекций Вячеслава, списал. Знает дом на Покровском бульваре, подъезд. Провожал однажды Таню, она ему и окна показала. Найдет, коли захочет. А он, собака, захочет.) «Женя, это будет неправда. Мы с тобой… ты со мной в конце мая, а сын с начала апреля». – «Вот и сейчас начало апреля. Идем». Идут. Солнце светит им в спину, с юго-запада. Тени их держатся за руки. Но чем-то Таня Евгению там на Воробьевке не потрафила. И он всё равно заявился к Вячеславу с обещанной ложью, да еще со вчерашней воробьевской новостью. Началась гроза. Гремело и сверкало, хлестало по стеклам. Гневался Тот, кто с корнем вырывает деревья. Таня сидела в соседней комнате с Павликом, засыпавшим у ней на руках, и дрожала мелкой дрожью – зуб на зуб не попадал. Между двумя грозовыми раскатами слышала обрывки разговора. Вячеслава не так просто было взять на пушку. «Ну и чего, собственно, вы хотите? забрать одного ребенка? или обоих? с матерью или без?» - «Я ничего не хочу. Хочу, чтоб вы знали правду». Ба-бах! Ударило совсем рядом. Не называй правдой смесь правды с ложью. «Ну, тогда мы закончим беседу, с вашего позволенья». И выпроводил. И ничего не сказал жене Тане. Родителей Вячеслава в момент страшных разоблачений дома не случилось. Поехали отпереть и просушить дачу. Похоже, Вячеслав им так ничего и не сказал. Таня ждала – тряслась три дня. На четвертый муж объявил ей: они вступают в кооператив.

Квартира была трехкомнатная, в уже готовом доме на проспекте Вернадского. Пока под окнами пусто, но березки-рябинки уж посажены. Ждите-пождите: вырастут, станут стучать ветками в окна. Деньги дали старшие Проталины, уставшие от внуков. Вячеслав нанял приходящую няньку на те дни, когда у Тани занятия. Сам стал частенько пропадать из дому. Впрочем, это бывало и раньше. Но тогда он стеснялся властных родителей, теперь почувствовал себя свободней. О визите Евгения Любкина вроде как забыли. И вдруг в первые дни декабря разразилась гроза. Настоящая. Темным ранним вечером сверкнуло и отъехало к горизонту с глухим ворчаньем. Раздался звонок в дверь. Таня укладывала детей, открыл Вячеслав. На пороге стоял Евгений. Твердо решил не дать «ей» спокойно жить, как живут порядочные люди. Почему – бог ведает. Такой характер унаследовал от неизвестного отца. Вячеслав пригласил его войти, усадил и спросил: «Что нужно?» - «Повидать сына». – «Павлик спит». Тут Павлик как на грех заплакал, испугавшись второго удара грома, поближе. Евгений Любкин двинулся в детскую. Вячеслав сгреб визитера в охапку и без особого труда выставил на лестницу. Послышались долгие наглые звонки. Соседи выглядывали на площадку. Скандал. Вячеслав терпел полчаса, потом вышел и «начистил морду».

На следующий день Евгений встретил Таню у дверей аудитории перед занятием. Сказал, что придет к ней завтра днем. Все расписания занятий Вячеслава и Тани – вот, пожалуйста, у него. Если Таня Евгений не примет, он начнет звонить. Пусть выглядывают изо всех дверей молодые кооперативные матери. Таня Евгения приняла, и не единожды. И чем нахальнее становился Евгений Любкин, тем необъяснимо крепче жалась к нему несчастная девочка. Ну, так что же впереди? В третий раз разразилась гроза. Разъяренное небо раскалывалось пополам. Таня шестым чувством уловила угрозу. Муж, поменявшись часами с другим лектором, отпирал дверь. Спокойно подождал, отвернувшись, пока оденутся. Заговорил тихо, чтоб не разбудить спящих среди дня сыновей. Приговор был мягким. Он оставляет квартиру Тане с Евгением. Первичный, основной взнос сделан. Остальное, рассрочку, пусть они тянут сами. Алименты Вячеслав будет платить на обоих сыновей, но видеть их пока не хочет. Подразумевалось: до тех пор, как случайно слюбившиеся разойдутся. С тем собрался и ушел.

И стала Таня прибегать на занятия с расцарапанным в кровь лицом. Чтоб мужик царапался – это надо поискать. Няньке платить стало нечем. Мальчиков отдали в ясли. У Тани начались бюллетени. Бегала по урокам, когда только могла. Евгений посидел с детьми разок и отвез их, кашляющих, к своей матери. Та уж пошла на пенсию. Потом Таня возила – на троллейбусе. На такси не наскребалось. Андрейка спрашивал: «Почему троллейбус такой глинный?» В его голове перемешалось: «Неглинная улица… недлинная улица». Троллейбус и вправду был длинный – с поворотной площадкой. А мать Евгения Любкина оказалась женщиной крупной и сердитой, как сторожихи скверов из Таниного детства.

Евгений обнародовал свой план. Будем жениться, ты меня пропишешь. Только сперва роди мне ребенка. «Но ты же… ты же говорил, что Павлик твой…» - «Я не уверен». (А коли не уверен, зачем мужа с женой разлучал, Ванька-ключник, злой разлучник? Жили б они на Вернадского, детей растили. Стерпится-слюбится. Кой черт тебя за язык тянул, скажи на милость?) Таня и родила б ему. То-то увязла бы в бедах. Но, по счастью, не получалось. Евгений стал пропадать из дому, как раньше Вячеслав. В один прекрасный день объявил, что подруга его беременна. Какая подруга? – Марина. А ты думала, ты одна на свете? И весенний первый гром скатился с ясного неба. Это уж как повелось, так и ведется.

Свалил Евгений. А развод с Вячеславом уж был оформлен. Осталась Таня одна как перст, не считая двоих младенцев. Вячеслав же скорехонько женился на мадьярке, и шасть в Венгрию. Таня ему разрешенье на выезд подписала. Евгению Таниных несчастий всё было мало. Он не только что ославил Таню по университету, но добрался до ее родителей. Те выслушали с сердечным сокрушеньем, но ничего в помощь дочери не предприняли. Явился Евгений на всякий случай и к старшим Проталиным. Однако тут его сразу спустили с лестницы. Ну зачем Евгению понадобилось топить девчонку? чтоб оправдаться перед людьми? или перед самим собой? Стали все обходить Таню стороной. Не вляпаться бы в ее беды. И потянула хрупкая Таня двоих детей да трехкомнатный кооператив. Ничего, тянет-потянет, авось вытянет. Вытянулись березки та рябинки во дворе. Уж и дети пешком под стол не ходили. Таня всё таскала их как котят в музеи, в консерваторию. Снимала с них валенки – гардеробщики ворчали* «Ты, дочка, точно к деду в гости приехала». А на Таню припала нервная болезнь. Подходя к советскому прилавку, репетировала про себя: двести грамм диетической колбасы… двести грамм диетической.

Ну, а полегче-то будет? Что-то уж совсем жалко ее становится. Конечно, будет. Не всё ей мучиться. Профессор-астроном, к которому Таня в аспирантские времена ходила на спецкурс, заприметил ее в вестибюле, помахал рукой. Поздоровалась, заикаясь. Худая, глаза ввалились – в чем душа. Сжалился, взял ее к себе и.о. старшего научного сотрудника в ГАИШ – астрономический институт имени Штейнберга. Еще дал ей преподаванье на астрономическом отделении, тогда уже физфака. Доколе астрономия была наукой умозрительной – числилась на мехмате. Ставши экспериментальной, перешла к физфаку. От радости у Тани сразу прошло заиканье. Ходила по коридорам ГАИШа, смотрела через цветущие на подоконниках гераньки в диковинный сад. Яблоки сыпались на асфальт, хорошие сортовые яблоки – а Таня давно уж ела за детьми одни шкурки. Люди были немного странноватые. Вестимо дело: звездочеты. Тане в самый раз – она сама не лучше. Взберется, легконогая, по винтовой лестнице на крышу ГАИШа (как бы его не переименовали теперь в ГИБДДеш). Со стороны главного здания МГУ прожектора подсвечивают ночные облака. Вот и купол с телескопом. Дежурный разрешает посмотреть в небо. К Тане на Вернадского теперь частенько залетает с ночевкой ее легкокрылая мать. В такие дни Таня подолгу околачивается в ГАИШе.

Директор ГАИШа сочиняет и охотно исполняет авторские песни. Оттого в ГАИШе что ни вечер, то дым коромыслом. В фойе перед актовым залом кто-то играет на скрипке. В сорок восьмой аудитории, где на стенах светящиеся изображения галактик – пивной фестиваль с душещипательными советскими песнями. В двадцать шестой – сборище поэтов. Читают кто во что горазд. Таня медленно оттаивает. Сыновья под сильным влиянием Таниной матери стали эльфами. Бездонный взгляд, загадочная улыбка. Таня приносит им из библиотеки ГАИШа старинные звездные атласы с античными фигурами, в кои вписаны созвездья. Летними ночами в окна Таниной квартиры с попутным ветерком со стороны Кунцева и Немчиновки залетают феи. Сменяют Танину мать, поддерживая в мальчиках проявившееся эльфическое .начало. Таней очарованы ее студенты, она же очарована астрофизикой. Тане тридцать, она готовит раннюю докторскую. А провожает ее домой с Университетского проспекта восемнадцатилетний юноша. Ему позволено нести Танину сумку с книгами. Здесь всё начинается с другого конца, не так, как складывалось до сих пор. Тане сейчас самой восемнадцать, как ни крути.

А что, и защитилась в тридцать два года. На физ-мат. Разрешили, учитывая фактическое содержанье ее кандидатской. Судьба балует Таню. Она наконец приблизила к себе студента Николая Веткина – тому стукнуло двадцать. Дети пошли в школу – хитро: Андрейка с небольшим опозданьем, Павлик со значительным по тем временам опереженьем. В один класс пошли. Соседка водит их вместе со своей девочкой. Жизнь, стерва, ты – полосатая зебра.

Таня просыпается по утрам – вся розовая, точно розовая жемчужина. Будто озаренная встает. Собрала детей, отправила в школу – бегут весело, точно резвые жеребята. Таня подходит рано к ГАИШу с тыльной, парковой стороны. Белые ветреницы цветут, какие у нас севернее Серпухова не встречаются. Это анемон с тонкими лепестками. Мутовка листа построена так же, как цветок. Чудо средней полосы, напоминающее о курских, орловских рощах. Таня присела на толстую завалившуюся березу. Как ей удалось взять в руки свою никудышную жистенку? диво, да и только. Была такая мямля, вот-вот ее раздавит груз забот. Надо же, выкарабкалась. Надолго ли? Компания чуть видных фей села ближе к комлю на ту же березу. Одна, две, три –

Вы достигли конца предварительного просмотра. , чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Можете звать меня Татьяной

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей