Наслаждайтесь миллионами электронных книг, аудиокниг, журналов и других видов контента

Только $11.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Великий Краббен и другие рассказы

Великий Краббен и другие рассказы

Читать отрывок

Великий Краббен и другие рассказы

оценки:
5/5 (3 оценки)
Длина:
500 страниц
4 часа
Издатель:
Издано:
30 мар. 2016 г.
ISBN:
9785000990223
Формат:
Книга

Описание

Приключенческая фантастика, герои которой встречаются не только с загадочными доисторическими тварями, пережившими целые эпохи, но и с людьми, нравы которых не уступают нравам доисторических тварей. Повесть «Великий Краббен» вызвала в свое время величайшее неудовольствие советской цензуры — весь тридцатитысячный тираж был уничтожен. Это, впрочем, нисколько не повлияло на характер весьма энергичного богодула Серпа Ивановича Сказкина, продолжившего свои веселые похождения и в «Территории греха», и в «Малом из яйца», и в «Последнем капустнике». Встречаются герои Геннадия Прашкевича и с иной, возможно, межзвездной жизнью («Соавтор», «Игрушки детства», «Перстень на три желания»), а рассказ «Я видел снежного человека» примечателен еще и тем, что написан он был автором еще в школе, где-то в самом конце 50-х годов прошлого века. Но читается до сих пор.
Издатель:
Издано:
30 мар. 2016 г.
ISBN:
9785000990223
Формат:
Книга


Связано с Великий Краббен и другие рассказы

Читать другие книги автора: Геннадий Прашкевич

Предварительный просмотр книги

Великий Краббен и другие рассказы - Геннадий Прашкевич

ВЕЛИКИЙ КРАББЕН

Это море — великое и просторное: там пресмыкающиеся, которым несть числа, животные малые с большими. Там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты создал играть в нем.

Псалом 103 (25, 26)

Тетрадь первая.

ДОБРОЕ НАЧАЛО

Залив Доброе Начало вдается в северо-за­падный берег острова Итуруп между мысом Кабара и мысом Большой Нос, расположенным в 10,4 мили к NNO от мыса Кабара. Берега залива высокие, за исключением низкой и песчаной северной чисти восточного берега. Речка Тихая впадает в восточную часть залива в 9,3 мили к ONO от мыса Кабара. Речка Тихая — мелководная и извилистая; долина ее поросла луговыми травами и кустарниками. Вода в речке имеет болотный привкус. В полную воду устье речки доступно для малых судов.

Лоция Охотского моря

Бывший интеллигент в третьем колене. От Бубенчиково до Симоносеки. Опасности, не учтенные лоцией. Болезнь и отечественные методы лечения. Сирота Агафон Мальцев. Любовь к «Селге». Корова сироты. Вечерние беседы на островах. «Привет, организмы. Рыба!»

Серп Иванович Сказкин — бывший алкоголик, бывший бытовой пьяница, быв­ший боцман балкера «Азов», бывший матрос портового бук­сира типа «жук», кладовщик магазина № 13 (то­го, что в деревне Бубенчиково), плотник «Горремстроя» (Южно-Сахалинск), конюх леспромхоза «Анива», ночной вахтер крупного комплексного научно-исследо­вательского института (Новоалександровск) — бывший, бывший, бывший, наконец, бывший интеллигент (в третьем колене), а ныне единственный рабочий полевого отря­да, проходящего в отчетах как Пятый Курильский, каждое утро встречал меня одними и теми же словами:

«Почты нет!»

А почте и неоткуда было взяться.

Случайное судно могло, конечно, явиться из тумана, но чтобы на его борту оказалось письмо для Серпа Ивановича Сказкина или для меня, Ти­мофея Ивановича Лужина, младшего научного сотрудника СахКНИИ, настоящего, не бывшего, действительно должно было случиться многое.

Во-первых, кто-то на Сахалине должен был знать, что именно это судно и именно в это время выйдет к берегам острова Итуруп и встанет на траверзе мыса Кабара.

Во-вторых, кто-то заранее должен был знать, что именно в это время Серп Иванович Сказкин, крабом приложив ладонь к невысокому морщинистому лбу, выйдет на плоский берег залива До­брое Начало.

И, наконец, в-третьих, — такое письмо должен был кто-то написать!

«Не умножайте сущностей», — говорил простодушный Оккам. И в самом деле, кто мог написать Сказкину? Пятнад­цатилетний племяш Никисор? Вряд ли! Пятнадцатилетний Никисор проводил лето в пионерлагере «Восток» где-то на Сахалине за Тымовским. Может, Елена Ива­новна, бывшая Сказкина, ныне Глушкова? Тоже вряд ли! Скажи бывшей Сказкиной: черкните, мол, пару строк, Елена Ивановна, своему бывшему мужу, Глушкова без стеснения бы ответила: «Пусть этому гаду гидра морская пишет!»

Собственно, на этих именах круг близких и друзей Сказкина замыкался.

Что же касается меня, то я всегда прерываю переписку на весь полевой сезон.

Однако Серп Иванович каждое утро, незави­симо от погоды и настроения, встречал меня словами: «Почты нет!» Произносил он это отрывисто и четко, как морскую команду, и я спросонья сразу лез рукой под раскладушку — искал сапог, припрятанный там заранее.

Но сегодня мой жест не испугал Сказкина. Сегодня Сказкин не хихикнул, не выскочил довольно, хлопнув дверью, на потное от теплой росы крылечко. Более того, он даже не сдвинулся с места. Он просто повторил:

«Почты нет!»

И добавил негромко:

«Вставай, начальник! Я что хошь сделаю!»

Сказкин, и — сделаю! Серп Иванович с его люби­мой поговоркой «Ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тро­нем!» — и это странное сделаю! Открывая глаза, прислушиваясь к тому, как жирно и подло орет за окном ворона, укравшая у нас полтора килограмма казенного сливочного масла, я упорно решал заданную Серпом загадку, что могло означать это — сделаю?

Прошедшая ночь, я не отрицал, действительно выдалась бессонная.

Свирепая, мертвая духота упала на берега бухты Доброе Начало. Речка Тихая совсем отощала, от ее узких мелких ленивых струй, как никогда, несло болотом. Бам­буковые заросли пожелтели, курились ­едкой пыльцой, огромные лопухи морщились, как бока приспущенных дирижаблей. Деревянные стены домика до самой кровли покрылись влажными пятнами плесени, выцветшие обои вздулись пузырями, и так же тяжело, как полопавшиеся обои, упало небо на мрачные плечи вулканов.

Вторую неде­лю над Итурупом стояло душное пекло.

Вторую не­делю на Итуруп не падало ни единой капли дождя.

Вторую неделю я проводил бессонные ночи у окна, пусто глядящего на океан (стекла я выставил). Душная тишина покрывала остров, как горячий компресс, и волны шли к берегу ленивые, длинные.

Лето.

Звезды.

«Вставай!»

«Я что хошь сделаю!»

Я наконец разлепил глаза.

Серп Иванович Сказкин, первая кепка острова, облада­тель самой крупной на острове головы, стоял передо мной в трусах на босу ногу. Еще на Сказ­кине был никогда не снимаемый полосатый тель­ник. А кривые ноги казались еще кривее оттого, что их до самых колен и выше обвивали сизые змеи. «Мы устали!» — гласили надписи на змеях. Но голова у Сказкина правда была крупная. Сам император Дионисий, жадный до свирепых пиров, думаю, не отказался бы сделать глоток из такой вот крупной чаши. Прищуренными хитрыми глазками, украшенными пучками белесых ресниц, Серп Иванович смотрел куда-то мимо меня, в сырой угол, а руки держал за спиной.

— Что там у тебя? Показывай.

— Что показывать? — будто бы не понял он.

— Не серди меня, Серп Иванович. Показывай, что притащил.

Только теперь Сказкин решился:

— Говядина…

Я даже приподнялся на локте.

И я, и Серп Иванович, мы хорошо знали, что не было на Итурупе ни од­ной коровы, а единственную белую, принадлежавшую Ага­фону Мальцеву, даже такой законченный богодул, как Сказкин, не посмел бы называть го­вядиной.

— Показывай!

Он показал и я ужаснулся.

В огромных дланях Серп Иванович держал кусок свеже­го мяса.

На куске этом даже обрывок шерстистой шкуры сохранился, будто шкуру с бедного животного сорвали одним махом!

— Кто? Кто? — только и спросил я.

Сказкин пожал плечами, покатыми, как у гуся.

— Я ведь не ошибаюсь? Это корова Агафона?

— Других тут нету, — подтвердил мою правоту Сказкин.

— Кто? Кто?

Серп Иванович не выдержал.

Серп Иванович негромко хихикнул.

Застиранный полосатый тельник делал Сказкина похожим на боль­шую мутную бутыль, по горло полную здравого смысла. Хи­хикал Сказкин, конечно, не над коровой и не над природой, хихикал он надо мной, ибо (по его разумению) только младший научный сотрудник Тимофей Лужин мог возлежать на раскладушке в тот славный час, когда всякий порядочный человек уже суетился бы вокруг мяса. Сказкина переполняло чувство превосходства. Он презрительно пожи­мал покатыми плечами. Он даже снизошел: ну, ладно, лежи, начальник! Ты устал, но у тебя есть я.

Я все же поднялся и побрел в угол к умывальнику.

— Это еще что, — довольно загудел Сказкин. — Я однажды в Пирее двух греков встретил. Один нес ящик виски, другой на тебя был похож…

Я бренчал железным соском умывальника и косился в окно.

Слоистая полоса влажного утреннего тумана зависла над темным заливом, резко разделяя мир на земной — с тяжки­ми пемзовыми песками, оконтуренными бесконечной щет­кой бамбуков, и на небесный — с пронзительно душным небом, линялым и выцветшим, как любимый, никогда не снимаемый тельник Сказкина.

— Ну? — спросил я.

— Нашел — спрячь, — хихикнул Серп Иванович. И пояснил свой афоризм: — Отнимут.

Такая вот неприхотливая мудрость венчала всю жизненную философию Сказкина.

— Агафон знает?

По праву удачливого добытчика Сказкин неторопливо вытянул сига­рету из моей пачки, валявшейся на подоконнике, и укоризненно покачал большой голо­вой:

— Да ты что, начальник! У него нервы.

— Так кто все-таки его корову забил?

— Да нет. Ты погоди, ты погоди, начальник, — рассудительно протянул Сказкин, раскуривая сигарету моей зажигалкой. — Зачем спешить? Я одного немца знал, он свой буксир из Гамбургской лужи неделю не мог вывести, всё думал, как правильнее выдержать курс. Правильный был немец. Ты, если хочешь знать правду, — думай. Люди, начальник, везде одинаковые, что в Бубенчиково, что в Гамбурге. Да и в Симоносеки такие же. Пришел в новое место, сойди на причал, поставь бутылочку парочке человек, как, дескать, живете? Глянешь правильно, тебя поймут. Меня знаешь, за что боцманы всегда любили? За неспешность и рассудительность! За то, что и палубу вовремя выскребу, и к подвигу всегда готов!

— Сказкин, — сказал я. — Вернемся к фактам. — И ткнул пальцем в оскверненный стол. — Вот перед нами ле­жит кусок мяса. Вид у мяса странный. И принес его ты. Не тяни, объясняй. Что случилось с коровой Мальцева?

И Серп Иванович объяснил:

— Акт оф готт! Действие Бога!

Расшифровывалась ссылка на Бога так.

Поздно ночью, выпив у горбатого Агафона чаю (Агафон любил индийский, но непременно добавлял в него китай­ских дешевых сортов — для экономии), Серп Иванович ре­шил прогуляться. Душно невмоготу, тут какой сон! Шел по низким пескам, даже меня в освещенном окне видел. Даже подумал, глядя издали: «Чего это начальник живет не по уставу? Протрубили отбой — гаси свечу, сливай воду!». Но топает, значит, по бережку, по пе­скам, и обо всем своё понимает — и о начальнике, не умею­щем беречь казенные свечи, и о ярких звездах, какие они на островах дикие, и вообще обо всем. Одного только не понимает — почему взмыкивает где-то в ночи корова горбатого Агафона. Ей-то чего не спится? Она, ду­ра, молоко обязана копить Агафону. «Вот пойду и вмажу ей промеж рогов, чтоб людям спать не мешала!»

Подобрал бамбучину и ходу!

Забрел аж за речку Тихую, на низкие луга.

До этого, правда, отдохнул на деревянном мостике, поиграл бамбучиной со снулой, мотающейся по реке битой серой горбушей. Так хорошо было на деревянном мо­стике — комаров нет, ночь тихая, и до Елены Ивановны бывшей Сказкиной, ныне Глушковой, далеко! Потом пошел дальше. Шел и шел. А берег перед ним плавно изгибался, как логарифмическая кривая, и на очередном его плавном изгибе, когда Сказкин уже решил поворачивать к дому (корова Агафона к тому времени примолкла, притомилась, наверное), он вдруг увидел такое, что ноги приросли к песку.

Отгоняя заново нахлынувший на него ужас, Серп Иванович минут пять занудливо бубнил мне про какой-то вертлюж­ный гак. Дескать, гак этот вертлюжный, пуда на два весом, совсем не тронутый ржавчи­ной, блестящий, как рыбья чешуя, давно валяется на берегу. Он лично не помнит его происхождения. Но помня, что хозяйственный Агафон за любую отбитую у океана вещь дает чашку немытых сухофруктов, Серп Иванович сразу ре­шил: гак — Агафону!

Но это он сейчас так рассуждал.

А там на берегу чуть кондрат не рубанул Серпа.

В прозрачной тихой воде, ласкаемая ленивым накатом, лежала, высунув наружу рога, мокрая губастая голова несчастной коровы со знакомой темной звездочкой в широком светлом лбу.

«Ну, не повезло медведю!» — вслух подумал Серп Иванович.

Хотя, если по справедливости, не повезло скорее корове, чем медведю.

«Все же, — подумал Серп Иванович, — если медведь не совсем дурак, лучше перебраться ему на другой остров».

А потом проникла в голову Серпа Ивановича совсем уже странная мысль: ни один медведь-муравьятник, а только такие оби­тают на Курильских островах, никогда не решится напасть на корову Ага­фона. Рога у нее, что морские кортики, а нрав — в хозяина. Вот и думай. Слева — Тихий океан, он же Великий, темная бездна, тьма, бездонный водный провал, а справа — глухие рыжие бамбуки, и в них темный рыжий ужас отдает прелью.

Бросил Сказкин бамбучину и дал деру.

Правда, кусок мяса с головы коровьей срезал.

Серп, он свое откусает. Кто-кто, а я это хорошо знал.

— Что ж это она, дура? — пожалел я корову. — На мине подорвалась?

— Начальник! — негодующе возразил Сказкин. — Ты в лоцию чаще заглядывай!

— Неужели акула?

— Да где ж это слыхано, чтобы акулы коров рвали на берегу!

— Ну, не медведь, не мина, не акула, — начал я, но остановился, увидел в окне шагающего к нам Агафона. — Вон он и сам. Объясняйся.

Агафон Мальцев, единственный постоянный житель и полномочный хозяин берегового поселка, используемого рыбаками исключительно под бункеровку водой, был очень горбат. Впрочем, горб нисколько не унижал Агафона. Конечно, он пригнул Агафона к земле, омрачил вид, зато утончил, облагородил длинные кисти рук — они стали у Агафона как у пианиста. А еще горб несколько сгладил характер Агафона; глаза у него всегда были чуть навы­кате, влажно поблескивали, будто он, Агафон Мальцев, знал что-то такое, о чем другим и вспоми­нать не след.

Переступив порог, Агафон поставил у обутых в кирзу ног транзистор­ный приемник «Селга», с которым не расставался ни при каких обстоятельствах. «И мир на виду, — так он обычно объяснял свою привязанность к потрепанному приемнику, — и мне помощь. Вот буду где-то один, в расщелине, в распадке, в бам­буках или на тропе, и станет мне, не дай Бог, нехорошо — тут-то меня и найдут по веселой песенке».

А вслух пожаловался: «Доиться пора, а коровы нет. Как с ночи ушла, так ее и нет. Шалава! Ты, Серп, с океана шел. Не встретил корову?»

— Встретить-то встретил… — лицемерно протянул Сказкин.

И коротко ткнул кулаком в сторону стола:

— Твоя?

«… на этом, — негромко сообщила «Селга», стоявшая у коротких ног Агафона, — мы за­канчиваем наш концерт». Засмеялись, заквакали в эфире электрические разряды, донеслось далекое радиоикание. Ну, прямо не приемник, а маяк-бипер.

Агафон, не веря глазам, приблизился к столу и уставился на шерстистый кусок мяса, добытого Серпом Ивановичем:

— Вроде моя…

— Ну вот, а ты жалуешься, — совсем уже лицемерно обрадо­вался Сказкин. — Вот она твоя корова. Вся тут!

— Как это вся? — выдохнул Агафон.

— Ну, какая есть, — выдохнул Сказкин и понимающе качал головой. — Ты не переживай. Ты с материка другую выпишешь. Не шалаву.

— Осиротили… Совсем осиротили…

Агафон попытался выпрямиться, но горб ему не позволил.

— Сперва собак отняли, теперь корову… Мне теперь в одиночестве прозябать…

— Ну, почему в одиночестве? — совсем уже лицемерно выдохнул Сказкин. — Я у тебя есть. И начальник. И вообще знаешь, сколько живности в океане? Вот пойди, сядь на бережку, обязательно кто-то вынырнет!

— Мне чужого не надо… — всплескивал длинными кистями Агафон. — Мне без молока трудней, чем тебе без бормотухи…

И вдруг потребовал реши­тельно:

— Веди! Я эту историю, Серп, распутаю!

Пока мы брели по убитым пескам отлива, Ага­фон, припадая на левую ногу, в горб, в мать и во всех святых клял жизнь на островах, ­глупых собак, шалаву-корову. Вот, правда, прямо кипел он, были у него две дворняги, без кличек, совсем глупые, но с ними жизнь совсем по-другому шла. С собаками он один в бамбуки ходил — без «Селги». Но перед самым нашим приходом в поселок ушли глупые собаки гулять и с той норы ни слуху о них, ни духу.

— И ничего тебе не оставили? — не верил Сказкин. — Так не бывает, окстись! Я зверье знаю, конюхом был. Просто ты, Агафон, опустился.

Странно было на берегу. Длинные, будто перфорированные, ленты морской капусты пу­тались под ногами, воздух колебался, как вода, туманно отсвечивали луны ме­дуз, зелеными сардельками болтались на отмелях голотурии.

— Вот! — шепотом сказал Серп.

Песчаная отмель, на которую мы вышли, выглядела как побоище.

Там и тут валялись обломки раздробленных кос­тей, полоскались в накате обесцвеченные соленой водой куски мяса и шкуры, везде суматошно возились крабы. Нажравшиеся сидели в сто­роне. Они огорченно помавали клешнями, вот, дескать, не ле­зет в них больше! И мерно, величественно и тяжело подпирал берега океан — слегка белесый вблизи и совсем темный на горизонте, там, где его воды смыкались со столь же сумрачным небом.

Ни души, ни звука.

Только вдали над домиком Агафона курился легкий дымок.

— Осиротили… — шептал Агафон. — Совсем осиротили… Как я теперь?..

И вдруг, как горбатый кузнечик, от­прыгнул к самой кромке воды — кружевной, шипящей, нежно всасывающейся в песок. Мы с Серпом даже замерли. Нам показалось: вот вскинется сейчас над берегом какое-нибудь лиловое липкое щупальце, вот зависнет оно сейчас в воз­духе и одним движением вырвет из мира горбатого сироту.

К счастью, ничего такого не случилось. В горб, в мать и в душу ругаясь, Агафон шуганул жадных крабов и выловил из воды тяжелую голову коровы. Видимо, тут впрямь совер­шилось то таинственное и грозное, что бывалые моряки всех стран определяют бесповоротными словами: акт оф готт! действие Бога!

Глядя на сердечного друга, Серп Иванович печально кивнул.

Кто-кто, а Сказкин понимал Агафона. Кто-кто, а Серп Иванович прекрасно знал: далеко не все в жизни соответствует нашим возможностям и желани­ям. Например, он, Сказкин, даже в мой Пятый Курильский попал благо­даря все тому же действию Бога. Не дал мне шеф лаборанта (все заняты, все заранее распределены), а полевые, полагающиеся на рабочего, позволил тратить только на островах (экономия), — я и оказался на островах один как перст.

Путина, все мужики в океане. Пришлось осесть на острове Ку­нашир.

Там, в поселке Менделеево, я часами пил чай, вытирал полотенцем потное лицо и терпеливо присмат­ривался к очереди, штурмующей кассу местного аэропорта. Если мне могло повезти на рабочего, то только здесь. Тем более что погода никак не баловала — с океана все время несло туман. Когда с Сахалина прорывался случайный борт, он не мог забрать и десятой доли желающих, вот почему в пустующих обычно бараках кипела жизнь — пахло чаем, шашлы­ками из гонцов кеты, икрой морского ежа.

Но, конечно, центром жизни оставалась очередь за билетами.

Здесь завязывались романтические истории, рушились вечные дружбы, здесь, в очереди, меняли книги на икру, икру на плоские батарейки, а плоские батарейки опять на книги. Здесь жили одной надеждой — попасть на Сахалин или на материк, потому что очередь состояла исключительно из счастливых отпускников. Ни один человек в очереди не хотел понять моих слезных просьб. «Под­работать? На острове? — не понимали меня. — Да ты чего, организм? Я тебе сам оплачу пару месяцев, помоги только улететь пер­вым бортом!»

Я не обижался.

Я понимал курильских отпускников.

Я ждал. Аэропорт — это такое место, что ждать можно чего угодно.

Серп Иванович Сказкин возник в Менделеево на восьмой день моего там пребывания. Просто подошел к извилистой очереди ко­ротенький человек в пыльном пиджачке, наброшенном на покатые плечи, в гигантской кепке, сбитой на затылок, в мятых полубархатных штанах, украшенных алыми лампасами. Левый карман на пиджачке был спорот или оторван — на его месте светлел запыленный, но еще заметный квадрат, куда Серп Иванович время от времени по привычке тыкался рукой. Не вступая ни с кем в контакты, не рассказав анекдота, ни с кем не поздоровавшись, коротенький человек в пыльном пиджачке целеустремленно пробился к крошечному окошечку кассы. Но именно там Серпа Ивановича взя­ли под острые локотки крепкие небритые парни, отставшие от своего МРС — малого рыболовного сейнера.

— Ты, организм, куда? — поинтересовался старший.

— Чего — куда? На материк! — отрывисто бросил Сказкин.

Демонстративно отвернув небритые лица от Серпа Ивановича (пьянь наглая), небритые парни, отставшие от своего МРС, деловито хмыкнули. Им нравилось вот так, на глазах всей очереди, отстаивать общую спра­ведливость — ведь если Сказкина к заветному окошечку привела только наглость, это обещало всем полноценное зрелище. С нарушителями боролись просто: после допроса с пристрастием с ладош­ки нарушителя стирался порядковый номер, а сам он отправлялся в самый конец очереди: там и пасись, козел!

— Значит, и ты на материк, — миролюбиво покачал головой младший небритый. И потребовал: — Покажи ладошку!

Сказкин оглянулся и стал прятать руку в карман.

Но рука дрожала, да и карман был давно оторван.

— Болен я, — бормотал Сказкин жалобно. — На лечение еду.

Очередь зашумела. Народ на островах жесткий, но справедливый. В сложном климате люди ста­раются не ожесточаться. «Прижало, видимо, мужика, — прошел негромкий шепот по очереди. — Вон даже глаза ввалились. Ты глянь, не упал еще. Я тоже бывал больным». Кто-то благожелательно поинтересовался: «Спросите там, доживет он до ближайшего бор­та?»

Почуяв сочувствие, Сказкин осмелел и одним движением из право­го (пока еще существующего) кармана вырвав паспорт и деньги, сунул всё это в тесное окошечко кассы. Окошечко, кстати, было такое узкое и глубокое, что ходили слухи, что это неспроста. Кассирша, рассказывали, из бывших отчаянных одиночек — охотниц на медведя. Однажды, говорили, медведица порвала ей щеку, вот и работает теперь кассирша только за такими узкими и глубокими окошечками.

— Справку! — донеслось из глубины узкого окошечка.

Серп Иванович полез дрожащей рукой в карман, а самые сердобольные уже передавали шепотом по це­почке: «Если он в Ригу, могу адресок дать, есть там одна вдова. Добрая вдова, целебные травы знает. А если в Питер — тоже есть вдовы. Иногда самых безнадежных выхаживают». Но все эти шепотки были оборваны свирепым рыком невидимой охотницы-кассирши: «Ты это чего мне суешь? Ты это чего мне суешь, баклан?»

— Да не мучь ты больного человека! — воз­мутилась очередь, и особенно сильно шумели те, кто все равно не на­деялся улететь первым бортом. — Выписывай билет! Чего развела кон­тору?

А старший небритый перегнулся через плечо Сказкина:

— Ты глянь только. У него там по-иностранному.

— Ну, если по-иностранному, то в Ригу, только к вдове.

— Мозжечковый… — прочел старший небритый. — Это, наверное, у него с голо­вой что-то, вон как рука трясется. — И прочел дальше: — Тремор…

И небритый рванул на груди тельняшку:

— Братишки! Да это же богодул!

— Второй по величине, третий по значению.

В одно мгновение Сказкин, как кукла, был переброшен в самый хвост очереди.

Два дня подряд южные Курильские острова были открыты для всех рейсов. Пассажиров как ветром сдуло, даже кассирша-охотница уехала в Южно-Курильск, некому было продавать билеты, вот почему меня, одинокого и неприкаянного, чрезвычайно заинтересовал грай ворон, клубив­шихся над дренажной канавой, прихотливо тянущейся от бараков к кассе.

Я подошел и увидел. По дну влажной канавы, выкидывая перед собой то правую, то левую руку, по-пластунски полз Серп Иванович Сказкин. Пиджачка на нем не было, и полубархатные штаны стаскались.

— На материк? — спросил я.

Сказкин кивнул.

— Лечиться?

Сказкин снова кивнул.

Но полз он, понятно, к кассе.

Замученный местной бормотухой, всё еще надеялся обойти жестокую очередь.

Такая целеустремленность мне понравилась. Стараясь не осыпать на богодула рыхлую землю, я терпеливо шел вслед за ним по краю канавы.

— Два месяца физической работы, — обещал я. — Легкой жизни не обещаю. Два месяца вне общества. Два месяца ни грамма бормотухи. Зато здоровье вернешь и оплата труда только в аэропорту перед отлетом на материк.

На этом и сговорились.

Утешая осиротевшего Агафона, Серп Иванович три дня подряд варил нам отменный компот. «Тоже из моря?» Серп Иванович степенно кивал: «Не так чтобы из моря, но через сироту». — «Смотри у меня, Серп! Не вздумай выменивать ком­пот на казенные вещи!» — «Да ты что, начальник! Я же говорил тебе, я на берегу гак вертлюжный нашел. Пропадать, что ли?»

Август пылал как стог сена.

Всходила над вулканом Атсонупури пронзительная Венера.

Длинные лучики, как плавники, нежно раска­чивались в ленивых волнах.

Глотая горячий чай, про­питанный дымом, я откидывался спиной на столб навеса, под которым стоял кухонный стол. Полевой сезон катился к концу.

«Собаки ушли, — бухтел рядом Агафон. — А куда ушли?»

«Не бери в голову, — возражал Сказкин. — Такое бывает. У нас с балкера Азов медведь ушел. Мы его танцевать научили, он ­с нами за одним столом в чистом переднике сиживал. Вот чего ему было надо? Ну, скажи. Вписан в судовую роль. Ходи по океанам, наблюдай мир. Так нет, на траверзе острова Ионы его как корова слизнула».

«Вот и я говорю, собаки уш­ли».

«Может, Агафон, ты их плохо кормил?»

«Я что, дурак, чтобы на острове собак кормить?»

Так мы вели вечерние беседы на островах, жалостливо поминали собак, сочувствовали белой корове, а я сле­дил за лучиками звезды, купающейся в заливе.

«Хорошо бы увидеть судно. Любое судно. И пусть бы он шло на Сахалин».

Пять ящиков с образцами — не шутка. Их в институт надо доставить. Сварен­ные пемзовые туфы… вулканический песок… зазуб­ренные, как ножи, осколки обсидиана… тяжкий базальт, как окаменевшая простокваша… Я гордился: у меня есть теперь что показать шефу. Ведь это он ут­верждал, что пемзовые толщи южного Итурупа не имеют никакого отношения к кальдере Львиная Пасть, зубчатый гребень которой загораживал нам полнеба. А теперь я знал, чем утереть нос шефу. Пемзы южного Итурупа выплюнула когда-то именно Львиная Пасть, а не полуразрушенный Берутарубе, распластанный на дальнем юге острова.

У ног Агафона привычно, как маяк-бипер, икал транзисторный приемник «Селга».

Вдруг дуло с гор, несло запах горелой каменной крошки. За гребнем кальдеры Львиная Пасть грохотали невидимые камнепады и огненные дорожки прихотливо ветвились в ночи. Хотелось домой. В любимое кресло. Полный августовского томления, уходил я к под­ножию вулкана Атсонупури и подолгу один бродил по диким улочкам давным-давно брошенного поселка. Как костлявые иерогли­фы, торчали вверх сломанные балки, ягоды крыжовника напоминали выродившиеся арбузы. Темно и душно томился можжевельник, синели ели Глена, пузырилась аралия. А с высокого перешейка просматривался вдали призрачный абрис горы Голубка, как седыми прядями, обвешанный водопадами. И в этот мир, полный гармонии и спокойствия, опять однажды ворвался Сказкин. «Привет организмы, — орал он. — Рыба!»

Тетрадь вторая.

ЛЬВИНАЯ ПАСТЬ

Залив Львиная Пасть вдается в северо-за­падный берег острова Итуруп между полу­островом Клык и полуостровом Челюсть. Входные мысы залива высокие, скалистые, окаймлены надводными и подводными скалами. На 3 кбт от мыса Кабара простирается частично осыхающий риф. В залив ведут два входа, разделенные островком Камень-Лев. В юго-западном входе, пролегающем между мысом Клык и островком Камень-Лев, опасностей не обнаруже­но, глубины в его средней части колеблются от 46,5 до 100 м. Северо-восточный вход, пролегающий между островком Камень-Лев и мысом Кабара, загроможден скалами, и пользоваться им не рекомендуется.

Лоция Охотского моря

Карты. Желание точности. Русалка — как перст судьбы. Простачок из Бубенчиково. «Свободу узникам Гименея!» Вниз не вверх, сердце не выскочит. Дорога, по которой никто не ходит. Большая пруха. «К пяти вернемся». Плывущее одиноко бревно. Незаконная гречка. «Полундра!»

В свободное время я расстилал на столе истершиеся на сги­бах рабочие топографические карты (с обрезанными легендами), по углам придавливал кусками базаль­та и подолгу сравнивал линии берегов с тем, что запомнил во время долгих маршрутов.

Мыс Рока.

На карте всего лишь крошечный язычок.

А в памяти белые пемзовые обрывы и темный бесконечный ливень, державший нас в палатке почти неделю. Ливень не прекращался ни на секунду, он шел днем и ночью. Плавник на берегу пропитался влагой, Серп Ивано­вич не выдерживал, таскал с берега куски выброшен­ного морем рубероида; на вонючих обрывках этого горючего мате­риала мы кипятили чай.

Мыс Рикорда.

На карте всего лишь штрихи.

А в памяти двугорбый вулкан Берутарубе, а еще — деревянный полузатопленный кавасаки, на палубе которого мы провели душную ночь. Палуба на­клонена к океану, спальные мешки сползали к не­высокому бортику, зато обдувало ветерком, к тому же дерево никогда не бывает мертвым.

Всматриваясь в карты, я прослеживал взглядом долгую цепочку Курил, и пе­редо мною в голубоватой дымке опять и опять вставал безупречный пик Алаида, проплывали вершины Онекотана, а дальше — Харимкотан, похо­жий на древний, давно разрушенный город, Чиринкотан — перевернутая воронка, перерезанная слоем тумана, базальтовые столбы архипелага Ширинки. Когти скал, пенящиеся от волн, длинные ивицы наката, лавовые мысы — человек на островах часто остается один, но никогда — в одиночестве. Плавник касатки, режущий воду, мертвенный дрейф медуз, желтая пыльца бамбуковых рощ — все это часть твоей жизни. Ты дышишь в унисон острову, ты дышишь в унисон оке­ану, ты знаешь — это именно твое дыхание гонит океанскую волну от южных Курил до ледяных берегов Крысьего архипелага.

Нигде так не тянет к точности, как в океане.

Краем уха

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Великий Краббен и другие рассказы

5.0
3 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей