Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Другая, следующая жизнь

Другая, следующая жизнь

Читать отрывок

Другая, следующая жизнь

оценки:
5/5 (3 оценки)
Длина:
215 страниц
1 час
Издатель:
Издано:
Mar 31, 2016
ISBN:
9785000991978
Формат:
Книга

Описание

В этой книге две остросюжетные линии. Действие нечетных глав романа происходит во времена революции и начала гражданской войны. Четные — описывают события наших дней, происходящие на фоне рейдерского захвата Часового (читай — военного) завода. Объединяет их общее пространство — крупный губернский город в центре России. В романе — Пермь. Но с таким же успехом это мог бы оказаться Воронеж, Иркутск, Владивосток…
Героев — юную романтичную барышню и умного, беспринципного «нового русского» — разделяет столетие. Каждый из них проходит свой путь приключений, испытаний и преображений, свой отрезок истории России. Однако между ними странная связь: у героев и у читателя возникает чувство, что пространство города содержит все времена одновременно…
Издатель:
Издано:
Mar 31, 2016
ISBN:
9785000991978
Формат:
Книга


Связано с Другая, следующая жизнь

Издания этой серии (38)

Похожие Книги

Предварительный просмотр книги

Другая, следующая жизнь - Светлана Федотова-Ивашкевич

Светлана

Федотова-Ивашкевич

Другая, следующая

жизнь

Все события были на самом деле

или могли быть

Глава 1

Пронзительный ветер дул так,

что хотелось сжаться и спрятаться.

Так дует, когда корабль уходит под воду,

а до суши тысячи миль. Может,

были и сильнее ветра, но этот —

последний и потому, конечно, самый острый.

Я шла уже довольно долго...

Пронзительный ветер дул так, что хотелось сжаться и спрятаться. Так дует, когда корабль уходит под воду, а до суши тысячи миль. Может, были и сильнее ветра, но этот — последний и потому, конечно, самый острый. Я шла уже довольно долго. Тепла во мне почти не осталось. Да что там тепла. Души не осталось. Мне некуда больше идти. Хоть гони лошадей, хоть не гони. Какая здесь грязь библейская… Она такая густая, как сметана, и ее так много, что, если вдруг упадешь, скроет тебя всю. Только это меня и удерживает еще на ногах. Лечь бы куда-нибудь под березку и заснуть холодным сном могилы. «Зоя Смородина. Июль 1897 — октябрь 1916» — будет написано на сером камне. И наверняка еще что-нибудь сентиментальное. Моя бы воля, я бы написала: «Сизая голубка, разбившаяся о холод жизни». А еще лучше, если бы: «Зачем пережила тебя любовь моя?» И подпись: безутешный Георгий.

Этот проклятый город все не кончается. Заборы, заборы, за ними лают собаки и в теплых домах пьют горячий чай спокойные люди. И никому здесь нет до меня дела. Зачем я приехала в этот жестокий город, где разбились все мои мечты? Чего я искала? И что нашла? Даже чистого места, полянку найти не могу!

Слезы опять полились таким потоком, словно где-то внутри меня случилась пробоина. Это же я — тот самый корабль, что идет ко дну. Лицу стало еще холоднее, а пасмурная муть в душе стала еще сильнее.

И ведь самое плохое, что все оказались правы, а я одна не права. И папа — прав, когда говорил, что добросердечие в таких делах наказывается. И мама права. Ей сразу не понравился Георгий. «Это не тот человек, это не тот человек», — повторяла она снова и снова, как заклинание. А я слышала: «Это тот человек, это тот человек».

Пошел дождь и идти стало совсем плохо. Впрочем, мне чем хуже, тем лучше. Хорошо бы началась гроза, но в конце октября рассчитывать на это не приходилось. Мои когда-то белые боты покрылись глянцевой грязью, и это было правильно. Так и надо.

Рядом остановилась пролетка, из которой выскочил ладный военный.

— Вам плохо, барышня? — его серые глаза смотрели внимательно.

Где-то я его уже видела, наверное, он сослуживец Георгия. Вот позору-то будет, если он меня узнает. Станет рассказывать…

— Мне хорошо, — сказала я сквозь зубы, так, чтобы было понятно — идите отсюда.

Пусть думает, что хочет. Какое вам всем до меня дело, до моей загубленной жизни?

В голове заиграла мелодия из «Аиды». То место, когда Амнерис уже поняла, что проиграла, — ее не любят, но все еще не хочет в это верить и поет таким звериным голосом, словно ранена в живот. Я слышала «Аиду» много раз, но никогда она не производила на меня большего впечатления, чем в Нижнем Новгороде, куда мы ездили на ярмарку. Мне было лет четырнадцать, и я отчаянно скучала. Рассматривала с галерки дам, их шляпы и кружева, и находила, что все равно ни одна из них не краше моей мамы. Опера мне тоже сначала не понравилась. До момента, когда запела эта женщина, изображающая дочь фараона. Вдруг, словно время раскололось и тысячелетия легко отошли, как занавес. Она была дочерью фараона. Все — по-настоящему. Над сценой встала кромешная египетская ночь с яркими звездами. Дохнуло пустыней. И не мешали уж более ни картонные пирамиды, ни бутафорские мечи, ни слишком явный грим на актерах, ни то, что в актрису, играющую Аиду, мог влюбиться разве что мозольный оператор. Амнерис пела, и язык у нее во рту извивался, как змея. От нее исходили и властность и беспомощность. Она знала волшебство. И — вытащила весь спектакль. Все были фальшивыми, она одна настоящая и — всех спасла. И композитора, и музыкантов, и актеров, вообще всех.

Все это пронеслось в голове в мгновение ока. Я несла в себе не только «Аиду», но и всю свою несуразную жизнь, которая мне сейчас казалась такой мелкой и пустой.

Скучная гимназия, линейки, тетрадки, перышки. Сердитый папа. Я была маленькая и что-то спросила его, когда он обедал. Он посмотрел на меня своим сверлящим и одновременно отсутствующим взглядом и спросил: «Что?» И так это сказал, что я забилась под стол и долго ревела.

Милая мама, верная подданная папы: ни слова поперек. А ведь раньше считалась наипервейшей красавицей в городе. Говорят, она блистала когда-то. Я ее помню только дома, за шитьем или со счетами, или же за другими хозяйственными заботами. Это походило на послушничество, да, наверное, тем и являлось. Она не ездила в гости, не ходила в театр. Говорила, что от спектаклей у нее болит голова.

Все мое детство мне казалось, что где-то там, за пределами нашего дома, течет прекрасная и интересная жизнь, а мы… ничем мы не блестим. Кастрюли, уроки, опять перышки. Уже в семь лет я знала всю свою будущую жизнь наперед: после гимназии я выйду замуж, у меня будет трое детей и я, как и моя мама, буду на этих галерах до самой смерти. Хорошо, если с мужем повезет, а ведь может попасться какой-нибудь аптекарь Березин — с такими губами, будто он масляные пирожки с утра до ночи трескает.

И когда я увидела Георгия, то забили фонтаны, запели птицы и другая, прекрасная и содержательная жизнь стала такой реальной. Вернее, нет, конечно. Ничего такого не было ни в первый день, ни даже через месяц. Как-то постепенно это ощущение накапливалось где-то внутри меня и вдруг — раз! Фонтаны, птицы и все такое.

События последнего времени понеслись передо мной так же складно, как в синематографе.

Мы с ним повстречались случайно. С Георгием, разумеется. Прошлым летом мы жили в Ялте с мамой. Ей прописал тамошний климат доктор. «Чахотку, — сказал он, — не вылечу, но жизнь постараюсь продлить». У нас была просторная комната с видом на море, и белые шелковые шторы колыхались под звук прибоя. Как пена или как море. Я читала ей книги и газеты. Иногда пела ее любимые романсы.

Было очень скучно — мы жили в Крыму уже третий месяц. Все книги я прочитала и больше не знала, чем заняться.

Днем и после ужина я совершала длинные прогулки по набережной. Мне хотелось разговаривать. Не важно, с кем. Главное, говорить. Намолчавшись за день, я говорила с цветочницей, что стоит у гостиницы «Ореанда», с возницами возле фонтана, которые очень конфузились, но отвечали справно и охотно, с мальчиками в чайной… Однажды заговорила с городовым о погоде. Он моментально вспыхнул каким-то пунцовым цветом и зачем-то назвал меня «ваше высокоблагородие».

У молодого человека, облокотившегося на ограждение набережной возле причала, я спросила, не этот ли пароходик отходит в Гурзуф. Он вздрогнул, словно я его хлопнула по плечу, медленно поднял на меня свои темные, как море, глаза и ответил. Я что-то снова спросила, он ответил и спросил в ответ. И мы стали разговаривать. Вы понимаете, о чем я. Ведь разговор — это как танец, только лучше. Это красивая песня, которую подхватывают. Тетенька Турова даже говорит, что одно из главных жизненных удовольствий — когда можно говорить обо всем, не страшась показаться смешной или глупой. Как-то само собой получилось, что мы пошли вместе вдоль набережной: я, в наряде от лучшей модистки, и он — в лоснящемся мундирчике, похожем на чиновничий.

— Вы бывали в Париже? — в ходе разговора спросила я его.

— Телом не бывал, — ответил он словами чеховского персонажа, — а вот духом всю вселенную облетел.

И это решило все. Мы с Георгием — так он назвался — стали встречаться ежедневно. К вечеру он заканчивал свои скучные дела в конторе графини Шуваловой, и мы шли гулять. Очень скоро мы знали друг о друге практически все. Во всем мире столько обо мне знала еще только тетенька Турова.

Он тоже открывал передо мной свою вселенную. В ней нянька говорила четырехлетнему мальчику: «Хватит тебе на горшке сидеть. Вставай, твоя мамка умерла». Этим мальчиком был Георгий. Там отец мог подписать векселей на огромную сумму и сбежать, оставив на растерзание кредиторам пятнадцатилетнего юношу. Этим юношей был Георгий. Там, в ворохе бумаг, под пылью скучной конторской работы гибнет отважное сердце настоящего мужчины. Конечно, это было сердце Георгия.

— Скажите, — спрашивал меня Георгий, — отчего наша жизнь устроена таким несправедливым образом, что одной, немногочисленной группе достается все, а другим только тяжелая работа?

Я молчала, и мне было мучительно стыдно за то, что мой папа, главный инженер завода, есть самый настоящий эксплуататор. И за то, что у моей семьи есть свой дом в Рыбинске с видом на Волгу. И за то, что у нас служили две горничные. Я обещала себе, что, когда приеду, отдам им все платья. Ну, ладно, не все, но подарю им что-нибудь обязательно. Я давала себе слово, что начну относиться к ним, как к людям, а не как к прислуге. И как это действительно несправедливо, что мне все, а им ничего. Дошло до того, что мне стало стыдно даже за то, что утром я ем французскую булку с маслом. Определенно, Георгий открыл мне глаза.

Маменьке стало лучше, и мы засобирались домой. А может, она увидела во мне перемену и чутким женским сердцем разглядела опасность и предпочла спасти меня в ущерб себе.

Последовала мучительная прощальная сцена у того же причала, там же, где я с Георгием встретилась в первый раз. Мы обязались писать друг другу во что бы то ни стало, а он даже пообещал каким-нибудь образом приехать в Рыбинск.

Если честно, то с приездом в Рыбинск я стала быстро забывать Георгия. Он показался таким далеким, а моя к нему симпатия — смешной и ненужной. Письма подлили масла в этот огонь, который вспыхнул так случайно. Когда он говорил, то скорее был косноязычным, но его письма… Они были мускулистыми и истинными. Только благодаря этим письмам я поняла, что Георгий — настоящий мужчина. Более того: он мой мужчина. Он писал: «Зоя! Скрипят уключины, кричат чайки, это моя любовь к тебе будет долгой-долгой. Ржавая цепь якоря уходит под воду, это мои мысли стремятся к тебе. Сегодня прохладно, и размашистый ветер гоняет по набережной багряные листья — моя тоска по тебе скоро выстудит мое сердце. Запах твоих духов — везде, даже в прокуренной чайной. Это делает меня странным и бешеным, ведь так пахнет долгая дорога. Скорей бы пошел дождь. Он как обещание скорой встречи с тобой».

Я тоже отвечала. В стиле Екатерины Великой: «Сокол мой, Георгий, ни одной минуточки не забываю о тебе. Счастье мое, будем ли мы когда-нибудь вместе. Обернулась бы лебедем и полетела туда, где мой сокол и мое счастье».

Нас тащило течением по руслу, которым прошли тысячи и тысячи, если не миллионы. Каждое письмо было еще одной ниточкой, связывающей нас. Через год эти тоненькие и, казалось бы, неосязаемые нити превратились в толстый канат.

Я решила выйти за Георгия замуж. Он не предлагал мне этого, но для меня это было неважно: ведь предложение — всего лишь вопрос времени. После А всегда говорят Б. За ночью следует утро. А после таких писем — только замуж. Это же так естественно.

Но мои родители думали иначе. «Блажь! Блажь! — кричал папа. — У тебя может быть блестящая партия! Он не стоит тебя! Ты не знаешь его

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Другая, следующая жизнь

5.0
3 оценки / 1 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей

  • (5/5)
    Это роман — признание в любви и клятва верности родному Пермскому краю. Написано пронзительно нежно, с огромной любовью и зачарованностью городом на Каме. Пермь явлена нам сразу в двух измерениях — крупного губернского города столетней давности (от начала Первой мировой войны до революции и гражданской войны) и постсоветского города конца 90-х — начала нулевых. Листаешь страницы, словно заглядываешь в магическое зеркало, и перед тобой открывается то один отрезок истории, то другой. Перемещаясь из конца века в его начало, за всеми персонажами романа ты слышишь дыхание города и ощущаешь пермскую жизнь, какой она была когда-то и какой стала теперь.