Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Последняя любовь Гагарина: сделано в сСсср

Последняя любовь Гагарина: сделано в сСсср

Читать отрывок

Последняя любовь Гагарина: сделано в сСсср

оценки:
5/5 (4 оценки)
Длина:
491 страница
7 часов
Издатель:
Издано:
Mar 31, 2016
ISBN:
9785990715905
Формат:
Книга

Описание

Новый роман Дмитрия Бавильского — о том, что мечты сбываются, большие деньги необязательно портят хорошего человека, побег возможен, любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждёшь. Это роман-притча, роман-мечта, в которой кризис среднего возраста оборачивается счастьем без конца, а суровая реальность девяностых — взлетной дорожкой в личное счастье.
Издатель:
Издано:
Mar 31, 2016
ISBN:
9785990715905
Формат:
Книга


Связано с Последняя любовь Гагарина

Издания этой серии (38)

Предварительный просмотр книги

Последняя любовь Гагарина - Дмитрий Бавильский

Дмитрий

Бавильский

последняя любовь гагарина

Сделано в сСсср

Благодарности:

Никите за идею и идеи, а также за перевод;

Арто за разговоры с чёртом;

Рите за вдохновение,

Оле за терпение и заботу;

Олегу за главного героя;

Люсе за советы и нежный контроль;

Юле за иероглиф;

Сан Санычу Слюсарёву (†)

и Вивиан дель Рио за фотографии;

Юре за рисунок;

Ильдару за системку;

Полу Остеру за параллельность извилин.

И вот мне приснилось, что сердце мое не болит,

Оно – колокольчик фарфоровый в желтом Китае

На пагоде пестрой... висит и приветно звенит,

В эмалевом небе дразня журавлиные стаи.

А тихая девушка в платье из красных шелков,

Где золотом вышиты осы, цветы и драконы,

С поджатыми ножками смотрит без мыслей и снов,

Внимательно слушая легкие, легкие звоны.

Николай Гумилев

Книга первая

ЖЕНА ОЛИГАРХА

Часть первая

ДОРОГА С ОДНОСТОРОННИМ ДВИЖЕНИЕМ

Первая пуля прошла навылет, зато вторая застряла внутри тела, в правом боку, принялась ворочаться там, точно кутёнок, устраиваясь на ночлег. «С дырочкой в правом боку», – удивленно подумал Олигарх, оседая на угреватый снег. В глазах распустились гвоздики, а рот переполнился жидкой медью. Всё вдруг сделалось неважным, несущественным, словно бы исполненным ваты. Словно ты сам – ёлочная игрушка, обёрнутая несколькими упаковочными слоями, оставшимися с прошлого, даже позапрошлого праздника.

Каждый раз, наряжая ёлку, отец спорил с матерью, нужно ли украшать её «дождиком». Мама требовала весь дождик вывесить на сцену, папа считал, что блестки не должны закрывать игрушки и ветки. Спорили каждый раз на повышенных тонах, и каждый год побеждал папа. Мама сдавалась, махнув рукой, гордо уходила на кухню.

Снег оказался холодным, проникающим, точно огнестрельное ранение. Олигарху стало жестко. Потом жарко. Перепады температур и образов детства пронеслись товарняком за несколько мгновений: раз-два-три – замри! Олигарх замирает, теряя остатки разбитого сознания.

…растрачивает остатки сознания, словно падает в толщу слепой воды. Здесь, на глубине, где тихо и сонно, совсем не зябко, наоборот, тепло, всё теплее и уютнее. Вот уже и снег перестаёт колоться сквозь одежду, звуки улицы становятся глуше, зрение отключается, и ты не видишь, как к тебе подбегают охранники, как тормошат, вытаскивая из карманов мобильные телефоны, вызывают «скорую помощь», что мчится через весь город… Он видит испуганное лицо жены, наплывающее сверху, и самого себя, остроносого и рано поседевшего, склонившегося над своим же серым, безжизненным лицом.

Олигарх понимает, что видит себя со стороны, лежащим на накрахмаленных, жестких, словно хлебцы, простынях, и мысль о том, что он умер, выплывает и начинает рыбкой тыкаться в сонный мозг, нет, весь я не умру, думает его мозг – и если думает, значит, жив…

Однажды так уже было, когда в далёком детстве он едва не утонул в бочке с дождевой водой. Гостил в деревне, пускал кораблики, перегнулся и, вниз головой, плавно ушёл в безвкусный квас. Внутри бочки оказалось спокойно, мирно…

Сознание расширилось, словно ты не в бочке, а в бесконечном океане. Бабушка его тогда спасла, за ноги вытащила, вот теперь Олигарху и кажется, что он снова в детство вернулся, в ту самую бочку…

Несмотря на то, что Олигарх впадает в плавную кому, органы чувств продолжают работать, и всё, что отныне происходит с телом, кажется ему второстепенным.

Словно он теперь живёт под водой и видит во все стороны своей жизни; видит то, что было раньше, видит то, что будет после, и эта одновременность и это разнообразие занимают его больше всего остального – всей жизни, которая в нём ещё осталась.

Глава первая

Последний вагон

1.

«Осторожно, двери закрываются...» Двери почти закрылись, когда этот парень в наушниках заскочил в вагон. Разогнался ещё на перроне, выставил руку вперёд и задержал автоматику, начав протискиваться.

Машинисту пришлось открыть хищные двери, пропустить человека. Створки лязгнули, электричка тронулась. Парень невозмутимо встал рядом с Гагариным, у него плеер на боку и в ушах музыка. Её почти не слышно, но Гагарин тут же досочинил – какая именно музыка: к нему пару дней назад одна мелодия прицепилась, ритм из наушников доносится похожий, значит, вполне может быть...

Незаметно, боковым зрением, Гагарин разглядывает парня – так вроде и музыку лучше слышно. Гагарина восхищают люди, способные вот так, в последний момент, запрыгнуть на подножку. Сам Гагарин не может. Оттого и восхищается. Но виду не показывает, нельзя.

У Гагарина обычная внешность. Рост средне-высокий, телосложение просто среднее. Стрижется коротко. Его не назовёшь красавцем, пока не разглядишь глаза – серые, грустные. И длинные ресницы, загибающиеся до бровей. Особенно пронзительными глаза кажутся, когда в операционной он надевает маску. Вообще же Гагарин тихий, немного замкнутый, спокойный.

Ну да, себе на уме, как любой из нас.

2.

Обычно Гагарин возвращается со службы в последнем вагоне – ближе к родному северному выходу. Экономии всего-то полсотни метров, но на душе спокойнее: к дому ближе, ну и вообще: вдруг наверху дождь, порывистый ветер или заморозки.

Попрошаек и бомжей у северного выхода тоже, кстати, порядком меньше. В больнице насмотришься на всех этих несчастных, хочется поскорее до квартиры добраться, как можно меньше себя потратив. Особенно после сегодняшнего больного…

Очередная жертва бандитской разборки. Нервы у реаниматора должны быть прочными, но не каждый же день утыкаешься в собственного двойника! Видишь себя словно со стороны – беспомощно лежащим на кровати, требующим немедленного спасения.

Не так давно Олегу Гагарину исполнилось 37, он работает врачом-реаниматологом в большой клинике. Кроме работы у него ничего нет, ну, почти ничего.

Супы из пакетика и покупные пельмени: личная жизнь оставляет желать большего, эпизодические знакомства не в счёт – они ни к чему не приводят, потратишь кучу времени и сил, а в итоге всё та же липкая пустота.

Какое-то время Гагарин трепыхался, а потом устал. Занялся работой. Правда, записался все же на курсы английского языка, но скоро бросил. Вместо этого начал курить лёгкие сигареты с ментолом. Смирился.

Но не до конца, есть ещё у него надежда встретить девушку своей мечты, завести семью, детей. Детей! Отцовский инстинкт буравит мозг. Это случается.

Гагарин любит метро. Летом в метро очень даже приятно бывает – народу мало, кто в отпуск уехал, кто на дачу, в городе душно, странная пустота словно расширяет улицы, выкачивая из них воздух, дышать трудно. А спустишься вниз – свежо, поезда туда-сюда ходят, создавая сквозняк, вроде бы ничего особенного, а приятно.

Метро Гагарин сразу же полюбил, когда в этот город приехал. Если эмигрируешь, важно влюбиться во что-нибудь на новой родине. Гагарин выбрал подземку. Обычная у него была история жизни: маленький шахтёрский посёлок, ранняя смерть пьяницы-отца, средняя школа, медицинский институт, женитьба-развод, так он в институтском городе и остался. Прижился. Хотя постоянно природы сибирской не хватает, простор есть, а кислорода мало.

Раньше он в другом районе города жил, там сосновый бор и как-то легче, а после развода на север переехал и словно бы потерялся. И нашелся в метро, где дышится легче.

В подземке главное – занятие себе придумать. Обилие незнакомых людей, их близость волнует Олега, смущает (вообще-то он простонароден и застенчив), поэтому когда едешь, хочется что-то делать. Кто-то за газету прячется, кто-то затычки в уши вставляет, большинство рекламы рассматривают или карту-схему, а Гагарин обычно думу думает.

Метро – редкая возможность побыть наедине с собой, дома дела отвлекают, дома вещей всяких много, в больнице – пациенты и начальство, а тут ты едешь, никого не трогаешь, и тебя никто не трогает. Вот и выходит что-то вроде передышки.

И ещё: к метро привыкаешь, как только научаешься людям в глаза не смотреть. Или поверх голов, или мимо, или сквозь. Как бы включая зрение в режиме «ближнего света». Знаете, как у автомобилей… И если ты научился смотреть и не видеть, значит, ты освоился, стал в метро своим.

А мелодия привязалась и не отпускает... Как он ее впервые-то подцепил?..

На днях торчал на кухне, борщ готовил на неделю вперёд, овощи резал, а в телевизоре музыкальный канал шумит. Для фона. Олег не любит тишины, не выносит пауз, нервы не выдерживают: если событий в жизни не хватает, приходится подпитываться со стороны. Музыкальное телевидение ненавязчиво и незлобиво, главное, на правильную громкость настроить.

Олег трёт морковь и ставит на медленный огонь свёклу. Понимая, что прислушивается к песенке, которую поёт... Бьорк, кажется, экстравагантная девица с косичками.

Он уже однажды слышал эту песенку, может быть, даже и не один раз, но как-то не обращал внимания. Не вслушивался. Возможно, видеоклип мешал – яркий, навороченный, у Бьорк все клипы такие затейливые...

А тут словно в первый раз услышал, словно бы она к самому сердцу пробилась. Гагарин вытер руки о фартук, чтобы лучше на песенке сосредоточиться, даже в комнату пошёл, звук сильнее сделал.

В мозгу огненными буквицами проносятся слова: «I’m a tree that grows hearts... One for each that you take... You’re the intruder hand... I’m the branch that you break...».

Однако клип уже заканчивается. Гагарин смотрит в телевизор. Бьорк претерпевает финальные метаморфозы, вновь превращаясь в узкоглазую медведицу, зажигается табличка с названием композиции. В голове только и осталось: «Я дерево, плодоносящее сердцами... одно, на все забранные тобой... ты рука вора... я ветка, ударяющая по руке...».

Не очень понятно (особенно если учесть уровень гагаринского владения английским), зато красиво. Музыка – потусторонняя, мистическая и, даже на полной громкости, отчаянно тихая.

Вагон покачивает на поворотах. Гагарин напевает мелодию про себя. Точнее, две-три фразы, что успел запомнить.

У него теперь реальное дело есть – песню петь, отчего ехать в метро становится вдвойне приятнее и быстрее. Если бы только не этот едкий запах блевотины, которым постепенно пропитывается вагон.

3.

Обычно метро Олега не подводит, отвечает взаимностью. Хотя порой случаются ситуации ну просто вопиющие. Чаще всего – ночью, когда люди устают носить дневные маски.

Но сегодня Гагарин был свидетелем отвратительной сцены в утреннем поезде, домой он ехал рано – потому что после дежурства, и весь день ещё впереди (выспаться, позаниматься домашними делами, посмотреть телевизор), и можно много успеть сделать.

Разумеется, ничего особенного он сегодня не сделает, устал, сил мало, но даже гипотетическая возможность потратить свободное время на себя любимого пьянит и даже немного тревожит.

А тут пьяный совершенно отрок. Видимо, из ночного клуба. С бутылкой пива в ослабевшей руке. Бутылка наклонилась, из неё медленной струйкой льётся пена. Прямо парню на штаны, как словно бы он ещё совсем маленький и памперсов не носит.

По ноге пиво стекает на пол, капает из штанины. Отрок блаженно спит, откинув голову назад, его рот раскрыт, бледное лицо покрыто испариной.

Гагарин уже заранее знает, что сейчас будет – букет симптомов налицо, и потому изначально занимает такую позицию, чтобы можно было отвернуться.

Когда перепивший подросток начинает блевать, Гагарин отворачивается и смотрит на отражение отвратительной сцены в стекло окна.

Спазмы сотрясают парня, он заходится в кашле и отрыжке, ещё чуть-чуть – и захлебнётся в последствиях неуёмного ночного веселья. Гагарин замечает, что мальчишка не только пьян, но ещё и болен, эпилептик, что ли.

Рвота вызывает припадок, парень сползает вниз, падает на мокрый от пива пол вагона. Ему совсем плохо. Пассажиры молчат осуждающе, отводят глаза.

Только одна женщина небольшого роста, видимо, армянка (большой нос, чёрные волосы собраны в тугой узел) кидается к распластавшемуся на полу пареньку и начинает делать над его лицом пассы.

По её умелым и спорым действиям видно, что они с Гагариным коллеги. Армянка раскрывает отроку рот, что-то вставляет в него, кажется, приводит в чувство и даже вытирает ему лицо своим носовым платком.

Подросток медленно приходит в себя, приподнимает голову (в его волосах застыла вонючая жижа), открывает глаза, видит над собой склонённую голову и внимательный взгляд. Заплетающимся языком слабый и тщедушный цыплёнок выдавливает из себя полное ненависти:

– У, жидовка черножопая...

А на следующей станции входит тот парень, что с плеером, и внимание Гагарина переключается на узнавание мелодии.

4.

Да, мелодия Бьорк Гагарина зацепила. Он всё время напевает несколько слов, оставшихся в памяти. Это напоминает невроз, хотя внешне Гагарин совершенно спокоен. В институте они проходили «навязчивые состояния», очень похоже.

С чего бы? Олег уже давно живёт так, чтобы ничто его не волновало. Даже на работе, где он видит смерть едва ли не каждый день: реанимация всё-таки. Просто нужно довольствоваться тем, что имеешь, и не желать большего. Короче, меньше думать и не глазеть по сторонам.

Но эта песенка...

Она прорастает в сознании, она кружит, и ты уже не замечаешь, как проговариваешь одни те же слова: «I’m a tree that grows hearts... One for each that you take...».

Его бабушка, когда видела по телевизору артистов зарубежной эстрады, любила повторять: «Знала бы, о чём поют, то плакала бы...».

Гагарин немного понимает, о чем поют, но никогда не плачет: нечем. Настоящие мужчины не огорчаются, они устают. Сегодня у Олега серое, осунувшееся лицо – после дежурства всегда так: наваливаются усталость и повышенная эрекция, стояк такой, что хоть святых выноси.

Олег экономит энергию, отчего-то напряжённо всматриваясь в тёмное окно вагона, за которым чёрнота тоннеля и кабели, струящиеся параллельно поезду. Иногда кабели дергаются – вверх-вниз, словно подпрыгивают. Гагарин бормочет как молитву: «Я дерево плодоносящее сердцами... одно, на все забранные тобой...».

Гагарин уже давно эту «игру» придумал. Она сопровождает его повсюду, став частью внутреннего мира, способом, отделяющим его от других человеков.

Оказывается, намного легче жить, когда тобой придуман всё упрощающий алгоритм поведения. Чаще всего люди связывают (или даже путают) собственные поведенческие стратегии с профессиональными навыками.

Некоторые ассоциируют себя с разными социальными группами, отдельные особо творческие личности – ну, например, с животными. Знал я одного деятеля, считавшего, что он – кактус. Намного реже люди соотносят себя с предметами, ведь вещи статичны.

Тем не менее для «фетиша» Гагарина нашлось исключение – Олег весьма часто ведёт себя автомобилем, которым управляет водитель – его головной мозг, отдающий команды двигателю.

Вот, допустим, Олег идёт по улице и мысленно передвигает рычаг переключения скоростей и тут же ускоряет (или замедляет) шаг. То же самое с включением ближнего или дальнего зрения – перед тем как переключиться с одного режима на другой, нужно отдать умственную команду.

Все это происходит, потому что Олег привык быть в одиночестве. Он привык, что все у него разложены по полочкам. Окружающие люди выполняют различные функции и никак не пересекаются друг с другом.

Одна подружка ему нужна для секса, другая – прогуливаться по набережным, коллеги – это коллеги, мама в телефоне (беспокоящаяся о здоровье), там же, в телефоне – сестра, (собирающаяся замуж – свадьба всё время откладывается)…

Ну вот, в таком духе примерно можно пробежаться по всей гамме потребностей и желаний. Жизнь доводится до автоматизма движений совершенной машины. И Гагарин уже не замечает, как прежде чем завернуть за угол, усилием мысли поворачивает невидимый руль. Следует отметить, что Гагарин не является каким-то одним и тем же автомобилем, его марка зависит от самочувствия и самооценки.

Наряжаясь на встречу выпускников (случилась на прошлой неделе), Олег чувствует, что тянет на «мерс». Серебристый, гордый и независимый.

Сегодня, после дежурства, вымотанный и серый, он напоминает себе замызганную копейку, долго колесившую по краям кукурузных полей, совсем недавно выскочившую на просёлочную дорогу возле покосившегося сельпо.

5.

Каждая улица в этом городе имеет особенный запах, отличаясь от остальных не только архитектурой, но и ароматом.

Гагарин отчётливо фиксирует эту едва уловимую разницу. Место, в котором он жил с женой Ириной, отдавало смесью корицы (старые сталинские пятиэтажки, выкрашенные жёлтым, красно-коричневые, под черепицу, крыши, плавный поворот дороги перед круглым гастрономом, отсутствие машин) и цветущего вишнёвого дерева. Больница, в которой он теперь работает, пахнет дубовым листом и осенней (даже если сейчас весна или лето) прелью, а ещё немного морем (свежестью, йодом и огуречной рассадой), возможно, оттого, что стоит на холме, а вокруг парк. Ну, не парк, но так – большое количество деревьев. Уже хорошо. И крыша у неё стеклянная, покатая, блестит на солнце, и когда у Гагарина хорошее настроение, ему кажется, что она – парус.

Сейчас на улице, где он живет, ремонтируют трубы, всё перекопано, привычные запахи и очертания выкорчеваны из пазов, отчего вдвойне неуютно. Пахнет сырой землёй, комковатой глиной и машинным маслом. Туда и идти-то не хочется.

Дома вообще скучно, там ничего не меняется: вещи застыли в ожидании хозяина и медленно покрываются пылью. Хочется сквозняка – в действиях, в жизни.

Гагарин решает зайти в магазин (отсрочка неизбежного одиночества), включает левый поворот. Вместе с толпой идёт липовой аллеей мимо церкви Всех Святых к гастроному.

Возле оградки, где толпятся богомольные старухи с картофельными лицами и недорисованные нищие, настигает запах ванили, идущий из церковной двери. Липы плавно кивают ему, словно предлагая задержаться в их сладковатой тени, зайти в церковь.

Гагарин пожимает плечами и включает поворотник, перестраиваясь в крайний правый ряд, тормозит, торжественно входит за оградку, и гравий шуршит у него под ногами.

Внутри церкви оказывается слишком много пространства, здесь снова прохладно, снова комфортно. Прислонившись к косяку, Олег Гагарин слушает службу, наблюдает. Прихожане подпевают певчим, точнее, проговаривают слова молитвы, снуют богомолки со свечками, молодой батюшка ходит в пышном одеянии; и жарко.

Олегу хочется, чтобы на него снизошли откровение, религиозный экстаз, но кроме пустого любопытства ничего не снисходит. Ну да, стёртые образа с задумчивыми лицами, рассеянный свет, проникающий сверху, из-под купола, запах пота, перемешанный с запахами ладана и чего-то ещё, странного, едва уловимого, непонятного.

Гагарин решает, что так пахнет страдание, которое приносят в Божий Дом все эти случайные, в сущности, люди.

6.

Вместо откровения звонит мобильный. Ерзает в кармане, пищит всё громче и громче. Гагарину кажется, что на него смотрят с осуждением, и он выскакивает на затоптанное крыльцо, только тут и переводит дух, ставит себя на ручник и только после этого достаёт трубку.

Номер незнакомый, Гагарину редко звонят незнакомые номера; все, кто могут позвонить, уже давно в записной книжке, и каждому номеру придумана отдельная мелодия, так быстрее ориентироваться: Гагарин не любит, когда его застают врасплох.

Оказывается, это Наташа звонит, Мамонтова, бывшая одноклассница, сто лет не виделись, если бы не встреча выпускников на прошлой неделе. Олег тогда безобразно напился (с дежурства, голодный, разморило на жаре), вспоминать не хочется.

Наташа его, возможно, любила. У них ничего не было, она никогда не говорила об этом, и давно уже замужем, двое детей, хозяйство, однако каждый год (единственная!) поздравляет его с днём рождения. Никогда не застаёт (Гагарин не любил праздновать этот, с позволения сказать, «праздник» дома, неведомая сила гонит его куда подальше), но оставляет запись на автоответчике. Он не перезванивает.

На встрече они увидели друг друга впервые после стольких лет. Гагарин сдержанно похвалил Наташу за последовательность (она совсем не изменилась), а Наташа зачем-то подарила ему блокнот. Обычный, с невзрачной серой обложкой и глянцевой нелинованной бумагой, приятной на ощупь (таких теперь не выпускают).

7.

Таких теперь точно не выпускают, ибо единственным украшением блокнота оказывается советский знак качества на изнанке нижней картонки и гордая надпись «Сделано в ССССР».

Знак качества, гост да артикул, всё как у взрослых. Но с опечаткой – на одну «С» в слове «СССР» больше.

Наташа с чувством продемонстрировала символ прошедшей эпохи, сказав, что специально хранит его с допотопных времён, чтобы передать в правильные руки.

– Для бессмертных творений, ведь ты же, я помню, хотел стать писателем, – Наташа улыбнулась.

– Ты и это помнишь? – удивился Гагарин, и ему стало неловко за то, что он пришёл без подарка (кто ж знал?!).

– У меня до сих пор остались твои тексты, – сказала Наташа.

– А вот, видишь, врачом стал, – ещё сильнее смутился Гагарин и отчего-то добавил, – реаниматологом.

– Ну, значит, ты как Чехов, людей лечишь и пишешь?

– Ага, – соврал Гагарин.

8.

Врать Гагарин не любит, но врёт часто. На самом деле он давно ничего не пишет. Даже не пытается. Ещё с института: времени нет. Писанина требует отстранения и медленных скоростей, а Олег слишком увяз в жизни, дни мелькают, как заведённые. Как белые разделительные полосы на шоссе.

Хотя был у Гагарина один период, когда он марал бумагу. Без особой, осмысленной цели, просто чтобы время скоротать – когда после окончания института его распределили на Чукотку.

Огненную воду пить не хотелось, а времени было так же много, как снега вокруг – плотного, пористого, подозрительно чистого. Исписывал целые блокноты колючим, неразборчивым (врачу положено) почерком.

Потом уехал и забыл, точнее не забыл, отложил в самый дальний ящик, «после как-нибудь». Хотя вот недавно купил подержанный ноутбук, может быть, для того, чтобы, наконец, начать писать. Рассказы или докторскую (Олег Гагарин, между прочим, кандидат медицинских наук). Про локализацию болевого синдрома.

«Накоплен большой фактологический материал, – рассказывает Гагарин невидимому собеседнику и рубит ладонью воздух, – выработана оригинальная стратегия на каждый отдельный случай...» В этот момент невидимый соглядатай окончательно испаряется, и Олег включает подфарники.

От жизни в снегах (край света, однако) у Гагарина остались два ярких воспоминания, которые со временем превратились в заезженные пластинки (столько раз отрабатывал). Оба связаны с едой.

В первом воспоминании фигурирует заливное из оленьего глаза – приносят Гагарину медную миску, он смотрит в неё, а из миски, словно зеркальным отражением, смотрит на него мёртвый глаз. Неповреждённый, цельный, словно муха в янтаре.

Гагарина едва не вывернуло, передёрнуло, будто в карбюратор вода попала, но пришлось сдержаться: местные жители пристально наблюдали за реакцией.

Думал, засада или подстава, оказалось: самое деликатесное лакомство, преподносимое особенно важным персонам. Знак уважения: врач на севере – это же до сих пор святое. Что может быть круче? Почтальон? Продавец в лавке?

– Представляете, я к нему с вилкой, а он на меня смотрит... – как правило, именно так он и заканчивал веселить пьяные компании.

И его обязательно спрашивали:

– Ну и как, ты съел? Или хотя бы попробовал?

Гагарин расправлял плечи и с достоинством кивал.

Далее следовал другой обязательный вопрос:

– Ну и как оно на вкус? – лица слушателей заранее съёживались от омерзения.

Гагарин молча пожимал плечами и после мхатовской паузы (словно вспоминал ощущения) равнодушно говорил:

– Желток яйца. Желток яйца, однако.

После этого слушательницы делали вид, что их мутит, а слушатели выпивали по очередной, словно желая запить неприятное ощущение.

Второе воспоминание короче и отвратительнее. Его Гагарин приберегает на финал, пугать новеньких медсестёр на дежурствах.

Де, пригласили его в одну ярангу роды принимать, а потом предложили пельменей отведать, всё чин по чину. Поел Гагарин пельменей, выпил огненной воды порядочно, вышел из яранги по малой нужде, а там у костра косматые старухи сидят, фарш делают. Ну, как они его делают – сырое мясо берут и пережёвывают. Рвут на части и жуют, жуют, пока оно фаршем ни становится.

– Жуют гнилыми зубами, однако, – коротко выстреливает Гагарин в слушателей.

Очень часто рассказывал. Раньше. Теперь меньше: давно в городе, не нужно. Избыточно. Вот и на встрече выпускников не рассказал. Просто… Этот снежный, холодный мир…

На излёте лета случилась у Олега там любовь. Светочка. Кроткая якутская девушка, которую он практически удочерил. Некоторое время жили вместе, она его умиляла, он её воспитывал. Поднял, можно сказать, на ноги. Наконец, уговорил учиться.

План его был прост: она едет в его город, а он отрабатывает северный контракт. А она уже горожанка и даже модная штучка. Но так и получилось. Она уехала, вкусила, стала городской фифой. Да только не его штучкой…

Тогда только-только первые кооперативы пошли, кооператоры «подниматься» стали, а её клубникой в январе кормили. Тем и купили. Купилась.

Сначала, пока был на севере, время от времени пропадала где-то, на письма не отвечала. Когда он звонил, объясняла всё тем, что занята, новую жизнь впитывает. Потом и вовсе пропала. Гагарин приехал, кинулся разыскивать…

Пряталась. Но он нашёл. Клубника со сливками. Ну-ну. Впал в огорчение примерно на год, даже запил. Пил и плакал. Плакал и пил. Утешал по телефону Светочкину маму, старую якутку Зою, тем, что у Светочки всё нормально. А Светочка села на тяжёлые наркотики, сторчалась. Потом по рукам пошла. Пыталась к Гагарину вернуться, но тот, пару лет спустя, уже выздоровел.

Точнее, окаменел. Словно надломилось внутри что-то. Зарёкся. Испугался продолжений. Так и существует с тех пор один.

9.

Телефон трезвонит на весь церковный двор, Гагарин узнает музыку звонка и понимает – кто. Мамонтова. Она здоровается и спрашивает про «как дела». Но задаёт сперва традиционный для мобильной связи интеллигентный вопрос – «ты можешь говорить?», который Гагарин не замечает: он может говорить всегда. Потому что если занят, то телефон отключает. Ну и какие же у него дела?

– Да вроде всё нормально, вот с работы иду, с дежурства, есть хочу сильно... – в речи Гагарина избыток придаточных, так как он боится обидеть Мамонтову немногословностью. Чтобы не подумала, что ему говорить не хочется.

– Понятно, – говорит Мамонтова, потому что всё действительно более чем очевидно: идёт человек после работы, усталый, голодный, даже как-то неловко беспокоить. Поэтому Мамонтова берёт гордую паузу.

А Гагарин, человек тактичный, вынужден эту паузу заполнить, ведь молчать по телефону глупо.

– Наверное, нужно зайти в гастроном и пельменей купить, – говорит он.

На самом деле ему дико неловко произносить эту фразу: покупка пельменей для него, перфекциониста, выглядит как поражение в битве с повседневностью, компроматом на холостяцкий образ жизни, неуют и т.д и т.п.

Но Мамонтова конфуза не замечает: у каждого свои

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Последняя любовь Гагарина

5.0
4 оценки / 2 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей

  • (5/5)
    Как мне нравится этот роман! Прям такое тягучее неспешное удовольствие!
  • (5/5)

    1 person found this helpful

    густое эстетическое наслаждение. книга-вызов, полная интеллектуальной игры с читателем, насыщенная эскапизмом, глубокими рефлексиями и насквозь продырявленная "вилами фундаментального русского инфантилизма". эта книга о том, как нужно загадывать желания, чтобы их исполнение не принесло горя.

    1 person found this helpful