Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Золотой век

Золотой век

Читать отрывок

Золотой век

Длина:
1,152 страницы
10 часов
Издатель:
Издано:
May 28, 2017
ISBN:
9781773132624
Формат:
Книга

Описание

Дмитрий Савватиевич Дмитриев (1848–1915), прозаик, драматург. Сын состоятельного купца. После разорения и смерти отца поступил писцом в библиотеку Московского университета. С конца 80-х годов он пишет в основном романы и повести, построенные на материале русской истории. Это прекрасные образцы исторической беллетристики, рисующие живые картины «из эпохи» Владимира Красное Солнышко, Ивана Грозного, Алексея Михайловича, Петра I, Павла I и др.
Романы Д. С. Дмитриева привлекают читателей обилием фактического материала, разнообразием бытовых сцен, легким слогом повествования.
Роман «Золотой век» (М., 1902) повествует об эпохе царствования Екатерины II.
Издатель:
Издано:
May 28, 2017
ISBN:
9781773132624
Формат:
Книга


Связано с Золотой век

Похожие Книги

Предварительный просмотр книги

Золотой век - Дмитриев, Дмитрий

Екатерины II.

Дмитрий Савватиевич Дмитриев

ЗОЛОТОЙ ВЕК

Часть I

I

Было раннее зимнее утро.

На улицах Петербурга еще совершенно темно.

Несмотря на раннее время, к подъезду Зимнего дворца подкатила карета, скрипя своими огромными колесами по мерзлому снегу.

Рослый выездной лакей соскочил с запяток кареты, быстро отворил дверцу и помог выйти из экипажа князю Петру Михайловичу Голицыну.

Князь Голицын приехал недавно в Петербург с важным донесением из действующей армии от фельдмаршала Румянцева-Задунайского к императрице Екатерине Алексеевне.

Князь Петр Михайлович застал в приемной государыни молодого красивого генерала Григория Александровича Потемкина, который тоже находился в действующей армии и точно так же, как Голицын, был прислан фельдмаршалом Румянцевым-Задунайским к императрице с важным известием о победе над турками.

Генерал Потемкин, как вестник радости, был обласкан и награжден государынею.

Вместе с известием о победе Потемкин привез еще мирный трактат турецкого султана.

Государыня была очень обрадована трактатом о мире.

Этот трактат предоставлял императрице полное удовлетворение ее желаний; благодаря ему Екатерина становилась на пьедестал европейского величия и славы.

Императрица Екатерина и ее двор в то время находились в Москве.

Москва с большим торжеством отпраздновала этот славный мир; москвичи давали праздник за праздником, бал за балом один богаче и великолепнее другого.

Все эти празднества и балы императрица удостаивала своим посещением.

Генерал-поручик Григорий Александрович Потемкин, как вестник радости, был, как уже сказано, осыпан милостию и вниманием императрицы.

Счастливая звезда Потемкина появилась на горизонте, он вдруг стал большим человеком.

Перед Потемкиным теперь все изгибались; заискивали его расположения даже и приближенные к государыне лица, все искали случая ему угодить.

И все это более и более волновало честолюбивую душу Потемкина и заставляло его стремиться к большему.

Отпраздновав славный мир, двор выехал в Петербург. И вот в Петербург от Румянцева-Задунайского, фельдмаршала нашей армии, приехал к императрице новый посол, князь Петр Михайлович Голицын; он, по словам современников, с виду был красавец и богатырь в полном смысле слова: высокого роста, стройный, плечистый, с добрыми светлыми глазами и с нежными чертами лица.

Во время войны с турками князь Петр Михайлович командовал авангардом в армии фельдмаршала Румянцева-Задунайского, был его правой рукой и отличался мужеством и храбростью; он был лихой наездник, прекрасный стрелок, убивал на лету ласточек из пистолета, не менее искусно владел саблею и к тому же был большой силач. Недаром солдаты, без ума любившие ласкового и доброго князя Голицына, называли его «богатырем».

Князь Петр Михайлович, обладая телесной красотой, обладал также и душевной, он был добр, кроток со всеми, ласков и приветлив. Будучи 24-х лет женился он на княжне Екатерине Александровне Долгорукой; крепко и горячо любил князь Голицын свою молодую жену-красавицу, но не долго пришлось ему пожить с любимой женой. Как-то простудилась княгиня и умерла, оставив своего мужа молодым вдовцом с маленьким двухлетним сыном Мишей.

Князь Петр Михайлович, оплакав горькими слезами жену и сдав своего маленького сына на попечение своим родственникам, сам уехал в действующую армию, где скоро, благодаря своей храбрости и отваге, дослужился до генеральского чина и сделался любимцев фельдмаршала Румянцева-Задунайского. Фельдмаршал дал ему важное поручение к императрице.

Князь Голицын, умный, образованный, был любезно принят государыней; он умел красиво и увлекательно рассказывать. Подробно рассказал императрице о событиях недавно окончившейся войны с турками и заинтересовал ее.

Князь Голицын скоро затмил как своей красотой, так и мужеством Григория Александровича Потемкина. На Потемкина теперь уже стали обращать не такое внимание, как прежде, до приезда из армии Голицына; также не видно было прежнего к нему благоволения государыни.

У Потемкина явился сильный соперник в лице князя Голицына. Тщеславный Потемкин понял это и стал измышлять, как бы убрать с дороги Голицына, с которым он ранее находился чуть не в дружеских отношениях.

— А, дружище Григорий Александрович, рад встрече с тобою, — крепко пожимая руку Потемкина, радушно проговорил князь Петр Михайлович, встретив его в приемной у государыни.

— И я рад, — как-то сквозь зубы ответил Потемкин.

— Государыня изволила встать?

— Кажется, к государыне сейчас кофе принесли.

— О тебе не докладывали ее величеству? — спросил князь Голицын у Потемкина.

— Докладывали.

— Ну и что же?

— Обождать приказано, — хмуро ответил Потемкин.

— Послушай, Григорий Александрович, ты как будто не в себе, чем-то расстроен или встревожен… что с тобой? Скажи на милость.

— Да ничего… я нисколько не расстроен и не встревожен…

— Нет, нет… у тебя что-то есть неприятное, только ты не хочешь сказать.

— И говорить-то, князь, нечего…

— Ох, Григорий Александрович, не откровенен ты со мною, право, не откровенен.

— Да право же, князь, я…

— Полно, Григорий Александрович, я ведь не ослеп, вижу что ты чем-то расстроен.

Тут разговор князя Голицына с Потемкиным прервался — в дверях приемной показался камердинер императрицы. Он, окинув быстрым взглядом Голицына и Потемкина, скрылся за дверью.

«Кого-то первым примет государыня? Следовало бы меня, потому что я много раньше Голицына прибыл во дворец», — подумал Потемкин.

«Что это с Потемкиным? Чем он недоволен? Чем расстроен? Надо непременно разузнать и, если можно, то и помочь ему», — так думал князь Голицын, участливо посматривая на Потемкина.

Так прошло несколько минут в молчании.

Приемная императрицы, несмотря на раннее время, стала наполняться вельможами и придворными чинами.

Все они очень любезно и приветливо, а некоторые даже подобострастно здоровались с князем Голицыным и низко ему кланялись.

Здоровались и с Потемкиным, только уже не так, а некоторые даже взглядом не одарили его.

Предпочтение, оказанное Голицыну, удручало Потемкина.

— Ее императорское величество просит изволить вас, ваше сиятельство, — громко и вежливо проговорил вошедший в приемную камердинер государыни, обращаясь к князю Голицыну.

Потемкин побледнел и прикусил себе губу.

Находившиеся около него придворные переглянулись между собою.

II

Молодой и красивый собой, гвардейский офицер Сергей Дмитриевич Серебряков направлялся по «Невской першпективе» к дому известного банкира Сутерланда; банкир этот был очень богат, к его денежной помощи нередко прибегали и первые вельможи в государстве. Проценты Сутерланд брал огромные и через это еще более увеличивал свой капитал, и без того огромный. К нему-то за деньгами шел и гвардейский офицер Серебряков; шел он, понуря свою голову, видно, и за проценты нелегко было ему просить денег.

— А если не даст Сутерланд мне денег, откажет, тогда что делать? В Москву без денег не поедешь. А ехать мне необходимо, надо хлопотать о вводе во владение. А главное, в Москву поеду, увижу княжну Наташу. Видеть ее для меня составляет большое счастье.

Если и не даст банкир мне денег, а в Москву я все же поеду, заложу кое-что, продам, а в Москву поеду. Там, может, меня счастье ждет. Во что бы то ни стало я объяснюсь с княжной… открою ей свою душу… кто знает, может княжна-красавица порадует меня ответом… Одно горе: сам князь едва ли согласится за меня, бедняка, выдать свою дочь, не о таком зяте он думает, — таким размышлениям предавался Сергей Серебряков, маршируя по «Невской першпективе».

Вот и большой красивый дом банкира Сутерланда.

Но что это значит! У парадного крыльца квартиры банкира стоят с ружьями двое солдат; они молодцевато отдают честь гвардейскому офицеру.

Серебряков поднимается на лестницу, входит в переднюю и видит нескольких полицейских.

— Зачем вы здесь? — спрашивает он у одного полицейского.

— Не могим знать, ваше благородие, — отдавая честь, отвечает полицейский.

— Странно, ты даже не знаешь, зачем здесь находишься? — невольно улыбнулся Серебряков.

— Точно так, ваше благородие… не приказано сказывать…

— Кем не приказано?

— Высшим начальством.

Гвардеец офицер из передней направился в приемную, в надежде там встретить банкира или кого-нибудь из его домашних; но в приемной никого не было, только слышно было, что в следующей комнате кто-то говорит и громко плачет.

Серебряков приотворил туда немного дверь и увидал такую картину: жена банкира, его дочь и сын заливаются горькими слезами. Другие домашние стараются их утешить.

«Уж не умер ли банкир?» — подумал молодой офицер.

Увидя Серебрякова, сын банкира перестал плакать и подошел к нему.

— Что это значит, уж не умер ли господин банкир? — спросил Серебряков у молодого человека.

— Ах, господин офицер, лучше бы было, если бы умер мой отец…

— Что вы говорите? — удивился Серебряков.

— Совершенную правду говорю, господин офицер…

— Я… я вас не понимаю… вы… вы желаете смерти своему отцу?

— Да, господин офицер… я, мама, сестра, да и все мы желали лучше бы видеть отца умершим… не дожить бы ему до этой страшной минуты…

— До какой минуты? Что вы говорите? Объясните мне, ради Бога! — воскликнул Серебряков. Он был несколько знаком с самим Сутерландом, а в особенности с его сыном.

— Моего бедного отца, по приказанию государыни, скоро превратят в чучело, — захлебываясь слезами, ответил ему сын банкира.

Серебряков ничего не сказал на это, только с удивлением и жалостью посмотрел на молодого человека и подумал:

«Бедняга, он с ума сошел».

В этот же день утром петербургский обер-полицеймейстер бригадир Рылеев был с докладом у императрицы Екатерины Алексеевны.

И, окончив свое дело, хотел было откланяться, но государыня его остановила такими словами:

— Послушай, господин бригадир, у тебя при полиции есть, кажется, такой человек, который умеет искусно делать чучела из зверей и птиц?..

— Так точно, ваше величество, есть.

— Прикажи, пожалуйста, ему набить чучело из Сутерланда и отошли его от моего имени в кунсткамеру; пусть там поберегут это чучело как редкость… Слышишь?

— Слушаю… ваше… ваше величество, будет исполнено, — задыхаясь от волнения и удивления, ответил государыне обер-полицеймейстер.

— Можешь идти, господин бригадир.

Но Рылеев не уходил, а дрожащим голосом спросил:

— Смею спросить, ваше величество… вы изволили приказать из Сутерланда сделать чучело?

— Ну да, да!.. Ступай исполни сегодня же!

— Слушаю, ваше величество.

Обер-полицеймейстер Рылеев, отличавшийся необыкновенною исполнительностью и вместе с тем ограниченным умом, захватив с собою нескольких солдат и полицейских, отправился в дом банкира Сутерланда и, пройдя прямо к нему в кабинет, смущенным голосом проговорил:

— Я… я должен вам сообщить, господин Сутерланд, ужасную новость…

— Какую, господин бригадир?

— Я… я не знаю, как вам и сказать, господин банкир… на меня, пожалуйста, вы не претендуйте, я только исполнитель… мне приказывают, я исполняю…

— Да скажите, в чем дело, господин бригадир?

— А дело в том, что я, господин Сутерланд, из вас должен сделать чучело, по приказанию ее императорского величества.

— Что? Что вы говорите! Да вы, господин бригадир, видно, с ума сошли! — с удивлением и ужасом, посмотрев на Рылеева, воскликнул банкир.

— Я так вас господин Сутерланд люблю и уважаю, что желал бы лучше сойти с ума, чем сообщать вам решение государыни, сделать их вас чучело и отправить в кунсткамеру, — слезливым голосом проговорил обер-полицеймейстер.

— И вы, господин бригадир, говорите это серьезно? — побледнев спросил банкир.

— Совершенно серьезно, и я должен приступить к исполнению приказаний ее величества не мешкая.

— Мой Бог! Что же это? Чем прогневал я императрицу?

— Такая ужасная смерть, — с отчаянием воскликнул бедняга банкир.

Он упросил Рылеева отсрочить ненадолго исполнение приказаний государыни, написал письмо к императрице, в котором просил себе милосердия.

Это письмо взялся отвезти Серебряков к генералу-губернатору графу Брюсу и упросить его передать государыне.

— Я бы свез графу письмо и сам, но я не должен отлучаться, не выполнив приказаний ее величества, — проговорил исполнительный начальник полиции.

Офицер Серебряков понял, что здесь вышло какое-то недоразумение, да и нетрудно было догадаться, что императрица никогда не решится на такой бесчеловечный поступок.

Вскоре все объяснилось.

Граф Брюс, выслушав рассказ Серебрякова, подумал, что Рылеев сошел с ума, и с письмом банкира Сутерланда поехал во дворец.

Государыня пришла в ужас, выслушав рассказ Брюса о том, как Рылеев хочет из банкира сделать чучело и отправить в кунсткамеру.

— Боже мой, граф, какие ужасы вы мне рассказываете! Ведь этот сумасшедший Рылеев перепутал: у меня была маленькая собачка, ее назвала я Сутерландом, потому что мне подарил ее банкир. Собачка вчера околела, и я приказала Рылееву сделать из нее чучело и отправить в кунсткамеру. Поезжайте, пожалуйста, граф, успокойте, утешьте банкира. А сумасшедшему Рылееву дайте строгий выговор, чтобы он был осмотрительнее и внимательнее к моим приказаниям, — проговорила государыня. — Иначе нам с Рылеевым придется расстаться, — добавила она, отпуская графа Брюса.

И скоро печаль и скорбь в доме банкира Сутерланда сменились радостью и весельем.

Банкир рассыпался в благодарностях перед гвардейским офицером Серебряковым и без процентов, и без расписки, а на честное слово ссудил ему порядочную сумму денег на поездку в Москву.

На другой же день после происшествия с Сутерландом, которое сделалось в Питере притчею во языцех, он уехал в Москву.

III

— Не спорь, молодой человек, не спорь!

— Я и не спорю, ваше сиятельство, а только говорю.

— Что говоришь, что? Порицаешь прошлое и восхваляешь настоящее… Былое ставишь ни во что?.. Мы, старики, перед вами, молодежью, нуль, ничто! — не проговорил, а как-то запальчиво крикнул старый князь Платон Алексеевич Полянский, обращаясь к своему гостю, молодому гвардейскому офицеру Сергею Дмитриевичу Серебрякову.

Резкий тон князя Полянского нисколько не смутил молодого офицера, он привык к этим вспышкам и спокойно ответил:

— У меня и в мыслях, ваше сиятельство, не было того, про что вы говорить изволите.

— Мы устарели… Теперь мы не нужны… Молодежь нужна: выскочки, шаркунчики… А нас долой с дороги! И былая верная наша служба ни во что, и род наш славный тоже ни во что!.. Теперь из певчих — в первые министры, из пастухов — в полные генералы, в графы… Пастух, ваше сиятельство… особа! — проговорив эти слова, князь Полянский засмеялся желчным, злобным смехом.

— Что же, такова, видно, их фортуна.

— Полно, господин офицер, какая тут фортуна… По-твоему фортуна в люди выводит?

— А то кто же?

— Как будто не знаешь, не ведаешь?

— И то не знаю, ваше сиятельство.

— Ну, ну, оставим про то говорить. Не наш воз, не нам его и везти… Скажи мне лучше, надолго ли ты в Москву прибыл? — уже совершенно спокойным голосом спросил князь Полянский у своего гостя.

— Это зависит от того, ваше сиятельство, как я устрою свои дела.

— Ты приехал хлопотать о вводе тебя в наследство после твоего дяди, так?

— Тут хлопот не много… У меня есть другое дело, ваше сиятельство.

— Другое? Какое же?

— До времени о том не могу сказать…

— Стало быть, тайна… Или, сказать по-новому, по-теперешнему, секрет?

— До времени — секрет.

— И мне сказать нельзя?

— Нельзя ваше сиятельство, только теперь, а через несколько дней вы узнаете.

— Потерпим, господин офицер… Ну, расскажи, пожалуйста, что нового у вас, в Питере? Ведь я больше пяти лет с тобою не видался; скажи, что императрица Екатерина Алексеевна? Ведь, кажется, ты был свидетелем совершившегося переворота? — спросил князь Полянский у офицера Серебрякова.

— Я даже в том принимал некоторое участие, ваше сиятельство, — не без гордости ответил молодой гвардеец.

— Вот как, с чем тебя, господин офицер, и поздравляю, я этого не знал. Расскажи, любопытно послушать.

— Ах, ваше сиятельство, я никогда не забуду ту ночь, в которую случился переворот; в то время я был только еще портупей-юнкер. Почти вся гвардия собрана была на площади против Зимнего дворца, а конная гвардия стояла против дома графа Брюса, фронтом ко дворцу. Тишина могильная. Мы знали, зачем нас собрали, и в безмолвии ожидали появления среди нас императрицы; все взоры устремлены были на двери дворца; вот оне отворились, по лестнице быстро спускалась императрица, за ней братья — богатыри Орловы, Неплюев, Панин, граф Шереметев и другие вельможи. К крыльцу подают оседланную лошадь. На государыне, поверх ее платья, надет был мундир Преображенского полка. Как величественно-прекрасна была императрица в этом мундире, на коне, с обнаженною шпагою в руках! — с увлечением громко проговорил Сергей Серебряков, прерывая свой рассказ.

— Не увлекайтесь и не отставайте от нити своего рассказа, — наставительным тоном добавил князь.

— Ах, ваше сиятельство, если бы вы были свидетелем того, что видел я.

— Что же бы было? Я благодарю судьбу, что меня в то время не было в Питере. — Однако, господин офицер, продолжайте свой рассказ.

— Государыня выезжает к войску. Григорий и Алексей Орловы идут подле стремени государыни, остальные вельможи остались на подъезде дворца. Войска, увидя государыню, грянули «ура!», государыня кланяется с своей приветливой, чарующей улыбкой. Она что-то громко говорит, но что именно, я не мог расслышать. В ответ на царицыны слова опять слышится «ура!». Государыня заметила, что у нее на шпаге не было темляка. И темляк был поднесен императрице портупей-юнкером Потемкиным.

— Который теперь состоит в генеральском чине и находится в большом фаворе. Так я говорю? — с улыбкой промолвил старый князь Полянский, обращаясь к своему гостю.

— Стало быть, вы слышали, ваше сиятельство, про этот случай?

— Про то, чем и как Григорий Потемкин в люди вышел, слышал. Он пойдет далеко. У Потемкина есть догадка, есть ум. А с умом и догадкой можно дело делать…

— Вы желаете, ваше сиятельство, чтобы я продолжал свой рассказ?

— О чем? О «Петербургском действе»? Нет, голубчик, не надо, не трудись… довольно и того, что мне сказал… Я устал и пойду отдохнуть… Ты побудешь у нас или уедешь?

— Если позволите…

— Оставайся пить чай… я ведь природный русак, люблю русские обычаи, поэтому пойду всхрапнуть после обеда часок-другой, а там и за чай примемся… Подожди меня у княжны Натальи… Надеюсь, с ней тебе не будет скучно? Я сам сдам тебя ей с рук на руки, — проговорив эти слова, князь ударил в ладоши.

Этим князь имел обыкновение звать камердинера, который постоянно должен был дежурить у дверей кабинета.

— Что приказать изволите, ваше сиятельство? — низко кланяясь, спросил вошедший в княжеский кабинет камердинер; это был высокий, худой, чисто выбритый старик с седою головой, в шитой золотом ливрее. Звали камердинера Григорий Наумович, он был душою и телом предан своему господину, которому служил не один десяток лет.

— Попроси ко мне княжну Наталью Платоновну.

— Слушаю, ваше сиятельство, — старик камердинер исчез.

Скоро в кабинет отца вошла или скорее впорхнула княжна Наталья.

Это была семнадцатилетняя красавица в полном смысле слова: стройная, высокая, с глубокими большими глазами; пушистые черные брови резко выделялись на матово-бледном лице княжны; вся фигура ее представляла какую-то античную красоту.

— Вы звали меня, папа? — спросила тихо у отца Княжна, бросая украдкой взгляд на молодого и красивого гвардейца.

— Да, да… Наташа, препоручаю тебе нашего гостя, развлекай его и занимай… Постарайся, чтобы он не скучал… А я пойду соснуть.

— Постараюсь, папа, — слегка улыбаясь, ответила отцу княжна и, обращаясь к офицеру Серебрякову, добавила:

— Пойдемте, Сергей Дмитриевич, на мою половину.

— Наташа, смотри же, занимай гостя, ведь он питерец… не поднял бы нас с тобою на смех…

— Ваше сиятельство, что вы изволите говорить? — с легким упреком воскликнул Сергей Серебряков.

— Шучу, шучу… Ведь ты мне, господин офицер, не чужой… С твоим отцом мы большими приятелями считались… и хороший был человек твой отец, пошли Бог ему царство небесное, правдивый, честный… теперь таких людей днем с огнем не отыщешь… другое время, другие нравы, другие люди.

IV

Князь Платон Алексеевич Полянский жил давно уже в Москве в своем огромном, что твой дворец, доме на Знаменке; к его дому примыкал тенистый сад с парком.

Широко и привольно жили в Москве старые родовитые бояре, имея одних дворовых по нескольку сот, из этих дворовых были у них музыканты, актеры, певчие и балет.

А какие балы и пирушки устраивали эти бары: заграничные дорогие вина лились рекой, а какие яства подавали… Любили поесть и попить баре давно прошедшего времени.

Князь Платон Алексеевич жил как-то особняком: ни балов, ни пирушек он не устраивал; сам почти никуда не выезжал и к себе никого не принимал. Называли его — кто «спесивым», а кто «скупердяем-гордецом».

Князь Полянский, ведя замкнутую жизнь, давно уже был не у дел.

Он занимал видное положение при дворе в царствование Анны Ивановны и умел ладить с немцами, хотя в душе и ненавидел их.

Когда на престол вступила державная дочь Великого Петра Елизавета Петровна, князь Платон Алексеевич удержался и при новой государыне, но только ненадолго. Он не сошелся с Разумовским.

Старый, родовитый князь считал его себе неровней, и чуть не в глаза упрекал Разумовского его происхождением, смеялся над ним, называя его «голосистым певчим».

Также князь Полянский не поладил с другими приближенными особами государыни; благодаря этому князь Платон Алексеевич попал в немилость, ему нечего было больше делать при дворе.

Князю Полянскому не преминули дать понять, что он тут лишний.

И вот волей-неволей пришлось ему покинуть не только двор, но даже и Петербург. Князь продал в Питере свой дом и переселился в Москву, благо у него был родовой «угол», как называл старый князь свой роскошный дом на Знаменке.

Нрав у князя Полянского был прямой, говорить правду-матку он не боялся; не любил кривить душою, не умел льстить, благодаря этому он не ужился при дворе.

К Москве, к московскому обычаю ему привыкать было нечего, Москву он любил; здесь князь считал себя дома.

— И сколько ни жил я в Питере, все думал, что в гостях нахожусь, право… Москва мне родной город; здесь у меня свой угол… а Питер мне не по нраву пришелся, да и я не по нраву Питеру, — так часто со смехом говорил князь Платон Алексеевич своим приятелям, которых и в Москве у него было не много.

Недолюбливали князя Полянского и в Москве; слишком спесив и надменен казался князь. Еще не любили его за то, что он замкнуто жил, не любил вести хлеб-соль.

Дворовых у князя Полянского было множество и делать им было нечего. Лакеев, поваров и горничных девок, а также кучеров считали десятками, и все они слонялись без дела из угла в угол.

Неплохо жилось дворовым; да и вообще князь Платон Алексеевич не притеснял крестьян, которых у него была не одна тысяча. Управляющим и приказчикам своим он воли не давал и доверия большого не оказывал. Живя в Москве, он, князь, исключительно посвятил себя хозяйству и с управляющих и приказчиков требовал во всем аккуратного отчета, и горе тому, у кого отчет был неверен: в каждой копейке подай отчет.

Князь Полянский хоть и не был скуп, но все же знал счет деньгам и на ветер их не бросал, как делали другие.

«Кто не убережет рубля, тот не стоит и копейки», — эти слова, сказанные Великим Петром, князь Платон Алексеевич хорошо запомнил и любил их повторять.

Кроме дочери Наташи у князя Полянского жила его родная сестра девица-вековушка, княжна Ирина Алексеевна, она была моложе брата только на пять лет.

Ирина Алексеевна хоть и считалась старой девой, но не была ворчунья, а умна, добра, снисходительна, не любила сплетен, пересудов и без ума любила свою хорошенькую племянницу Наташу.

Да и нельзя было не любить такую девушку, с незлобливым, чистым сердцем.

Княжна Наташа со всеми была добра, ласкова и снисходительна, особенно добра была она с дворовыми, а также с другими людьми, ниже ее поставленными.

Дворовые просто чуть не боготворили княжну, называли ее не иначе, как «святой».

На князя Платона Алексеевича временами находили вспышки гнева, тогда от его гнева страдал и правый, и виноватый — всем доставалось… В эту пору к князю никто не приступайся, всех он гнал от себя; только одна княжна Наташа умела своею лаской благотворно действовать на отца, умела его успокоить… До того князь Полянский гневный, грозно кричавший на весь дом, вдруг утихал и успокаивался… Нежные ласки дочери так на него действовали…

А как любил, как лелеял князь Платон Алексеевич свою дочь! Он, кажется, и жил только для нее одной.

Тем же платила и княжна-Красавица своему отцу.

V

Княжна Наташа провела Сергея Дмитриевича Серебрякова на свою половину, которая состояла из нескольких роскошно отделанных и не менее роскошно обставленных комнат.

С Наташей жила ее тетка, княжна Ирина Алексеевна, бывшая фрейлина императрицы Анны Ивановны.

— Ну, Сергей Дмитриевич, хоть папа и велел мне вас занимать, но я, право, не умею и не знаю, боюсь, вам со мною будет скучно, — с милой улыбкой проговорила Наташа.

— Что вы говорите, княжна, с вами разве может быть скучно?

— Но я ведь совсем не умею занимать…

— И не надо, княжна.

— Так вы меня занимайте, рассказывайте что-нибудь… Гость будет занимать хозяйку, — княжна весело засмеялась.

— Княжна, мне с вами надо поговорить, — после некоторого молчания тихо промолвил гвардеец Серебряков.

— Что же, говорите, рада вас слушать…

— Я еду в армию, на Дунай.

— Как! Вы едете? — меняясь в лице, быстро переспросила Наташа у молодого гвардейца.

— Да, я получил назначение… и приехал к вам в Москву больше затем, чтобы с вами проститься.

— Разве необходимо вам ехать? Ведь война прекращена.

— Но все же, княжна, мне ехать необходимо… Того требует мой долг… Наши войска еще находятся на Дунае.

— Если необходимо, поезжайте, — тихо проговорила княжна, печально опуская свою чудную головку.

— Княжна, мне не хотелось бы уехать от вас так, чужим, посторонним… Вы, вы, княжна, понимаете, что я говорю.

— Нет, Сергей Дмитриевич, к сожалению, не понимаю!..

— Видите ли, княжна… я… я, право не знаю, как сказать?.. Я… я опасаюсь…

— Чего вы опасаетесь? — поднимая на офицера Серебрякова свои красивые лучистые глаза, спросила у него Наташа.

— Опасаюсь отказа, княжна…

— Вы хотите у меня что-то просить?

— Да, княжна, хочу…

— Что же?

— Взаимности…

— Какой, я не понимаю…

— Я… я вас люблю, княжна, люблю сердечно, горячо, — тихо, с волнением проговорил Серебряков.

— Вот что… Я… я не знала…

— О княжна, я был безмерно счастлив, если бы мог или бы смел рассчитывать хоть на малейшую взаимность…

Наташа задумчиво молчала.

— Вы молчите, княжна, вы не хотите удостоить меня ответом?

— Мой ответ, Сергей Дмитриевич, вам готов… Не стану скрывать, я тоже люблю вас, — твердым голосом и нисколько не смущаясь, проговорила Наташа.

— Возможно ли, княжна, вы… вы меня любите? — не сказал, а воскликнул молодой офицер голосом, полным счастья.

— Да, люблю…

— О, какое счастье! Какое блаженство!..

— Постойте радоваться, Сергей Дмитрич, мы любим друг друга — это правда, но о свадьбе нашей теперь не может быть и речи… папа никогда не согласиться назвать вас своим зятем.

— Почему же? Я… я хоть и не богат, но имею положение…

— Этого недостаточно.

— Что же еще нужно, княжна? — меняясь в лице, упавшим голосом спросил бедняга Серебряков.

— Разве вам незнакомы предрассудки моего отца?.. Чтобы быть моим мужем, надо быть титулованным… Графом, князем или иметь старинный барский род…

— Вот что… я… я не знал.

— Как это ни печально, но я должна была вам сказать, предупредить вас.

— Княжна Наталья Платоновна, я безмерно счастлив тем, что вы меня любите. Я молод, буду служить, поеду на Дунай, отличусь там… Благодаря мужеству и храбрости, которые у меня есть, я заставлю о себе говорить, получу награду и тогда… и тогда, наверное, князь Платон Алексеевич не пойдет против нашего счастья, — уже голосом совершенно спокойным проговорил Серебряков.

— Я буду вас ждать… Даю слово, что с другим под венец я не пойду, в том вот вам моя рука-порука, — проговорив эти слова, княжна-красавица протянула счастливому Серебрякову свою маленькую, как бы изваянную из мрамора, ручку, которую он стал страстно целовать. Влюбленные не заметили, как вошла старая княжна Ирина Алексеевна.

— Что это значит? — строго спросила она, увидя офицера, с таким жаром целовавшего руку у ее племянницы.

— Ах, тетя, милая, рекомендую: это мой жених, — счастливым голосом ответила ей Наташа, показывая на Серебрякова.

— Сергей Дмитрич твой жених? Что ты говоришь, Натали?

— Да, да, тетя, он мой жених… я дала ему слово…

— Возможно ли?… И мой брат, князь Платон Алексеевич, дал на то свое согласие?

— Нет, тетя… С папой мы еще про то ничего не говорили.

— Натали, что с тобой? Я тебя не узнаю… Как же ты решилась на такое дело без согласия отца? Я просто ушам своим не верю!.. Всему вы виной, милостивый государь… Это ваше влияние! — строго проговорила Ирина Алексеевна, обращаясь к Серебрякову.

— Тетя, выслушай меня…

— Нечего мне слушать, я пойду к брату и все ему расскажу…

— Тетя, да выслушай же меня, — со слезами проговорила Наташа.

— Ну, хорошо… Я готова тебя выслушать. Только, Наташа, успокойся, пожалуйста. Ты знаешь, я не могу видеть твоих слез.

Теперь в голосе старой княжны слышался не гнев, а просьба.

Она так любила свою хорошенькую племянницу, что ни в чем не могла ей отказать. Когда княжна Наташа была еще маленькой, стоит ей бывало только заплакать, как все ее желания, капризы моментально исполнялись теткой.

— Тетя, милая, я не стану от вас скрывать, Сергей Дмитриевич объяснился со мною. Мы, тетя, любим друг друга, и дали слово принадлежать друг другу. Просить папу о нашей свадьбе теперь нечего, он ни за что не согласится, мы решили выждать время. Мой милый жених едет на Дунай, он храбрый, отважный и скоро дослужится до большого чина, тогда он приедет к нам, прославленный своим геройством и верной службой, и тогда…

— Наташа, ты и твой жених, какие еще вы дети, право!.. Мечтатели… На вас нельзя сердиться. Милые, вы далеко загадываете. Мечтайте, мечтайте и будьте счастливы, — снисходительно проговорила княжна Ирина Алексеевна.

— Я твердо уверена, тетя, что наши мечты сбудутся и Сергей Дмитриевич приедет полковником.

— Вот как, даже уверена… Это мило… Но ты забыла, милая крошка, что твой папа никогда не согласится на этот неравный брак. Вы не обижайтесь, пожалуйста, молодой человек, на мои слова.

— Тетя, и вы! — с упреком воскликнула княжна Наташа, слова тетки ее обидели.

— Да, да, Наташа, я говорю правду. Если бы даже и осуществились ваши мечты, то я и тогда назову этот брак неравным.

— Что вы говорите?

— Что чувствую, мой друг. Хотите сердитесь на меня, хотите нет, ваша воля.

— Тетя, по крайней мере вы ничего не скажете папе?..

— Ни рассказчицей, а тем более сплетницей я никогда не была, — сухо проговорив эти слова, княжна Ирина Алексеевна села к столу на кресло, вынула из ридикюля свое вязанье и принялась за работу.

Она решила не оставлять одних влюбленных.

Старая княжна мешала беседе Наташе и ее возлюбленному.

Скоро княжеский камердинер, старик Григорий Наумович, показался в дверях и почтительно проговорил, обращаясь к княжнам и Сергею Дмитриевичу.

— Его сиятельство, князь Платон Алексеевич, изволил встать и просят вас чай кушать.

VI

Князь Платон Алексеевич Полянский служил раньше в военной службе, отличался храбростью и скоро дослужился до больших чинов. Начал он свою службу еще при Петре Великом; участвовал во многих походах. Государь-труженик любил и ценил верную службу князя Полянского и жаловал его чинами, орденами и вотчинами.

В начале своей службы князь Платон Алексеевич подружился с одним небогатым офицером — дворянином Дмитрием Ивановичем Серебряковым.

Дружба между ними была самая тесная, чуть не родственная.

На службе князю Полянскому, как говорится, «повезло», он уж был полковником, а приятель его Дмитрий Серебряков находился в то время только в офицерских чинах и очутился в подчиненных у князя Полянского, своего приятеля.

Сделавшись начальником, князь не переменил своего отношения к Серебрякову; во фронте он был его начальник, подчас даже требовательный, а в частной жизни опять становился искренним его приятелем.

Князь Полянский, дослужившись до полного генеральского чина, стал заботиться о своем приятеле, представлял его к чинам; с помощью князя Дмитрий Серебряков произведен был в полковники; ему дали полк, но недолго Серебрякову пришлось служить в этом чине; он как-то зимой, на смотру сильно простудился и, прохворав недели две, скончался, оставив жену и десятилетнего сына Сергея на волю Божию и на милость царскую.

По смерти Серебрякова князь не оставлял своим вниманием и его семью; выхлопотал вдове Серебряковой солидное пособие, а маленького Сережу, сына своего приятеля, определил в корпус.

Вдова Серебрякова уехала в свою подмосковную усадьбу и стала хозяйствовать.

Несмотря на свои молодые годы, замуж она не пошла вторично, а занялась воспитанием сына.

Сергей Серебряков, окончив с успехом образование, выпущен из корпуса подпрапорщиком и, прослужив некоторое время в полку, был произведен в офицеры и, благодаря своей молодцеватости и росту, скоро был переведен в Петербург в гвардию.

Взяв продолжительный отпуск, Сергей Серебряков поспешил к своей матери порадовать ее.

Но недолго бедной вдове пришлось пожить с любимым сыном: как-то осенью, заготовляя на зиму разные овощи и соленья, оступилась с лестницы и упала в погреб, получила сотрясение мозга, отчего и умерла, не приходя в сознание.

Только что произведенный гвардейский офицер Серебряков остался теперь на белом свете одиноким; оплакав непритворными слезами свою мать и сдав управление усадьбой старику приказчику, своему бывшему крепостному, Сергей Дмитриевич уехал в Москву — в то время его полк находился в Москве.

Молодой офицер стал часто бывать в доме князя Полянского, почитая князя чуть не благодетелем, каким он был его умершему отцу, а также и себе.

В то время княжне Наташе было только лет четырнадцать, но и тогда она блистала своей красотой.

Князь Платон Алексеевич радушно принимал сына своего умершего приятеля, смотрел на него не как на чужого, а как на близкого человека.

Началась война с турками, и гвардейский полк, где служил Серебряков, выступил из Москвы на юг, к нашей границе, но в войне с турками не участвовал.

По прошествии трех лет Дмитрий Серебряков, проездом в Петербург, прожил в Москве недели две-три…

Всякий день бывал он в доме князя Полянского; самого Платона Алексеевича в то время в Москве не было, он поехал ревизовать свои многочисленные вотчины и усадьбы.

Серебрякова принимали в доме князя как близкого человека, почти как родственника.

Княжне Наталье Платоновне было тогда семнадцать лет.

Редкая красота княжны совсем очаровала молодого офицера; он влюбился в нее со всею страстью молодого сердца…

Но мог ли он, бедный, почти безродный офицер, рассчитывать на взаимность красавицы аристократки, и притом с огромным приданым.

Серебряков волей-неволей таил свою любовь в сердце.

Быть в княжеском доме, любоваться красотою княжны Натальи Платоновны — стало насущной потребностью, его блаженством.

Княжна обходилась с Серебряковым более чем ласково, по-родственному.

Несмотря на то, что не было старого князя дома, Серебрякова принимали всякий раз, как он приходил: его оставляли «запросто» обедать; старая княжна Ирина Алексеевна и княжна Наташа совершали с ним прогулки, катались за город.

Время летело как вихрь; и пришла пора Сергею Дмитриевичу ехать в Петербург; срок его краткого отпуска давно уже окончился.

Молодому гвардейцу пришлось проститься с дорогим ему княжеским домом и с княжной Натальей Платоновной. Не легко было ему это сделать.

Долг, служба призывали его в Петербург.

Серебряков уехал.

Более года прожил он в Петербурге, подыскивая случай хоть ненадолго побывать в Москве.

«Хоть бы одним глазком пришлось мне еще взглянуть на княжну, одним бы словцом с ней перемолвиться», — таково было желание влюбленного Серебрякова.

Случай быть в Москве скоро ему представился.

У Дмитрия Серебрякова умер старик дядя, родной брат его отцу, можайский помещик, и оставил ему порядочную усадьбу.

Имея такой предлог, Серебряков взял отпуск и, заняв на дорогу денег у банкира Сутерланда, поспешил в Москву; не столько тянуло его туда наследство, сколько хотелось ему увидеть княжну Наташу.

Сергей Серебряков получил командировку на Дунай, к фельдмаршалу Румянцеву-Задунайскому в штат назначался он. Поэтому Серебряков недолго пробыл в Москве и, устроив наскоро свое дело о наследстве, он с неизменным денщиком Степаном поехал в главную квартиру нашей армии.

Прежде Степан был крепостным дворовым старика Серебрякова, а потом стал служить Сергею Серебрякову, который при производстве в офицеры взял Степана с собою в качестве денщика и камердинера.

Радостным и веселым ехал в армию гвардеец Серебряков: горячо им любимая княжна Наташа дала ему слово быть его женою; он надеялся на то счастие, которое ждет его впоследствии.

«Я завоюю то счастие… Княжна будет моей женой, может, и нескоро, а все же будет… Она дала слово и не изменит ему… И старый князь поборет свою спесь и назовет меня своим зятем» — таким радужным мечтам предавался Сергей Серебряков дорогою на Дунай, сидя в дорожной повозке.

VII

Несмотря на раннее зимнее утро, императрица Екатерина Алексеевна уже встала и сидела за письменной работой в своем кабинете.

Утро было морозное, и государыня сама затопила камин, не желая беспокоить слуг.

Несколько свечей, горевших на столе, освещали как императрицу, так и ее кабинет.

На государыне надет был гарнитурный шлафрок, легкая флеровая накидка на голове.

Государыня писала и, кажется, была очень увлечена своей работой; ее перо быстро скользило по бумаге… Временем она останавливалась, тщательно прочитывала написанное и опять принималась за свою работу.

Императрица Екатерина Алексеевна очень любила писать и часто произносила такие слова:

— Я люблю писать; по-моему, нельзя прожить целый день, не написав ни строчки. Результатом ее письменной работы были целые тома ее переписки; множество критических и беллетристических, драматических произведений на русском, французском и немецком языках.

Неутомимость к труду у императрицы Екатерины Алексеевны была изумительная: между многочисленными государственными делами она находила время писать всевозможные драматические произведения и вести большую переписку с известными энциклопедистами и философами.

Тепло, уютно в большом кабинете государыни, устроенном с таким изящным комфортом и разумностью.

Всякий, кто имел счастие входить в этот кабинет, чувствовал присутствие изящной женской руки, которая так умело и так тонко распоряжалась устройством своей комнаты, местом мысли и труда. Три изящных шкапа, наполненных книгами в роскошных переплетах, украшенных императорскими гербами, составляли библиотеку государыни. Любимые ею авторы были преимущественно философы, энциклопедисты и критики: Монтескье, Вольтер, Скюдери и другие мыслители и философы наполняли библиотеку императрицы. Далее шли книги, большею частью справочные, по всем отраслям знания.

Близ письменного стола, за которым занималась государыня, стояла искусной работы этажерка с настольными книгами, приготовленными для занятий дня; рядом с этажеркой находился особый небольшой столик с альбомами, таблицами, с географическими картами и рисунками и разными выписками; между ними красовались хронологические таблицы русской истории.

Государыня у письменного стола сидела в креслах, в ногах у государыни по мягкому пушистому ковру лежал мех от ангорской козы, здесь же, в ногах государыни, на бархатной подушке, спала маленькая английская собачка Том.

Вот императрица окончила свою работу, встала из-за стола и подошла к окну, выходившему на Дворцовую площадь.

Она подняла тяжелую портьеру и стала смотреть в окно. Было почти светло, и трудящийся Петербург проснулся.

Как величественна и прекрасна была императрица Екатерина Алексеевна. Как выразительны и прекрасны были ее глаза и необыкновенно чарующая улыбка.

Все писатели, хроникеры, частные лица в записках, письмах, преданиях говорят о необыкновенной выразительности глаз императрицы Екатерины и о необыкновенной подвижности ее улыбки. Когда она хотела кого обласкать, то светло-голубые глаза ее обдавали каким-то светом особой мягкости, особой доброты и производили чарующее впечатление; обаяние улыбки в это время было изумительно. Она как бы сияла от нежности, от сочувствия, от любви ко всему окружающему. За то, когда она хотела выразить чувства противоположные, когда ее охватывала досада, гнев, ненависть, то ее глаза как-то темнели, начинали отсвечивать сталью, получали какую-то непонятную неподвижность и из-под нахмуренных бровей императрицы смотрели так, что никто не выдерживал ее взгляда и долго не забывал его тот, кому случалось его вызвать. Недаром Петр III говорил, что боится глядеть в глаза своей жене, и он был справедлив. Взгляда ненависти Екатерины можно было бояться и его нельзя было забыть. Равным образом и ее улыбку. При чувстве неудовольствия ее нижняя челюсть подавалась несколько вперед и придавала выражению ее лица такую жестокость, такое тяжелое упорство, вызывающее даже легкое дрожание ее верхней губы, которые не забывались никогда.

Вот такое-то почти неудовольствие изобразилось на лице государыни, когда вошедший камердинер почтительно доложил ей о Потемкине.

— Так рано?

— Смею доложить, ваше величество, что генерал Потемкин давно уже изволил прибыть во дворец.

— Ну, пусть войдет.

Красивый, статный Потемкин молодцевато вошел в кабинет императрицы и, преклонив колено, тихо промолвил:

— Простите, ваше величество!

— Простить? Да разве вы, генерал, передо мною в чем провинились? — холодно промолвила государыня.

— Провинился, ваше величество!

— В чем?

— Не знаю, государыня.

— Кто же будет знать?

— Вы, государыня.

— Я плохо что-то вас понимаю, генерал. Я никакой вины за вами не знаю.

— Дозвольте сказать вам, государыня, все то, что есть у меня на сердце, — каким-то особенным голосом проговорил Потемкин, опускаясь опять на колена.

— Говорите, я вас слушаю, только, пожалуйста, без коленопреклонений.

— Матушка-царица! Дозволь твоему покорному рабу правду говорить.

— Не только дозволяю, но требую, генерал! Говорите, я вас слушаю.

— Я самый несчастный человек на свете, государыня.

— Вы? Чем же?

— Тем, ваше величество, что вы гневаться на меня изволите.

— Кто вам сказал?

— Никто, государыня, но я вижу сам, чувствую. Я не вижу того благоволения, которым вы прежде дарили своего раба, верного и по гроб вам преданного. Вы не дарите меня тою чарующею улыбкою, которою так часто вы дарили прежде. Я чувствую, что в чем-то провинился пред вашим величеством, но в чем, того не знаю. Я давно хотел пасть к ногам вашим и вымолить прощение, — с пафосом проговорил Потемкин.

— Вот что? Повторяю вам, что никакой вины на вас я не имею. А что касается до моей улыбки, не видя которой вы, по вашим словам, приходите чуть не в отчаяние, отвечу вам так: я не ребенок, у которого красивой игрушкой можно вызвать довольную улыбку на лице.

При этих словах у императрицы появилась улыбка, но только не та чарующая, которая заставляла благоговеть и преклоняться, а улыбка неудовольствия, жестокая, вызывающая легкое дрожание ее верхней губы.

Потемкину хорошо известно было значение такой улыбки.

«Все, все пропало! — подумал он, бледнея как смерть.

— Еще чего-нибудь вы не имеете сказать мне, генерал?

— Смею просить, ваше величество…

— О чем?

— Милостиво даровать мне какое-нибудь назначение: или в пограничную армию, или в какую-либо губернию, — дрожащим голосом проговорил Потемкин и хотел было опять опуститься на колена, но государыня движением руки не допустила того.

— Вот что, вы просите назначения? Петербург, видно, вам наскучил. Хорошо, хорошо, я подумаю. Назначение вы получите.

В голосе императрицы слышалось неудовольствие.

— Ваше величество…

— Довольно, генерал. Кажется, вы все сказали.

Государыня дала понять Потемкину, что аудиенция кончена.

VIII

Как ошеломленный вернулся Григорий Александрович Потемкин в свою роскошно отделанную квартиру, которую занимал он невдалеке от дворца, на Невском проспекте.

Войдя в свой кабинет, он чуть не со стоном промолвил:

— Прощай, все прощай! Всему конец. Я в опале! Безумец! А я думал, мечтал о звезде своего счастья. Увы! Звезда эта поблекла преждевременно. И кто тому причиной? Кто? И что тому причиной? Красавец, богатырь, князь, он стал поперек моей дороги, он отнял мое счастье! Он заставляет меня теперь отказаться от того счастья, к которому я так давно стремился! Что же мне делать? Уйти, оставить все и на веки похоронить себя в какой-нибудь глуши? Нет, нет. Не бывать этому. Своего счастья никому не уступлю. Я хочу славы, я хочу могущества и этого я достигну во что бы то ни стало. Прочь все преграды! Я ни перед чем не остановлюсь. Я достигну цели, достигну!

— Ваше превосходительство! — приотворяя немного дверь в кабинет, робко проговорил камердинер князя Потемкина.

— Что тебе надо? Как ты смеешь лезть, когда тебя не спрашивают! — вскакивая с дивана, грозно крикнул генерал Потемкин.

— Какой-то незнакомый господин просит дозволения видеть ваше превосходительство.

— Кто такой? Что ему надо? Дурак! Я тебе сказал: не принимать!

— Я докладывал, но меня не слушают.

— Что же он нахрапом, что ли, ко мне лезет?

— Почти что нахрапом, ваше превосходительство! Никакого резона не принимает. Я говорю: генерал никого не изволит принимать, а он говорит: не твое дело, пошел доложи, меня примут.

— И я говорил правду. Ведь ты меня, Гриша, примешь? Старого товарища, однокашника? — громким голосом проговорил какой-то странный незнакомец, быстро входя в кабинет Потемкина.

Потемкин был удивлен неожиданным появлением своего старого товарища по университету, Михаила Волкова, которого он узнал с первого взгляда, несмотря на то, что более десяти лет его не видал.

— Что ты на меня таращишь глаза? Обнимай старого товарища!

— Постой… постой, — холодно было заговорил Потемкин.

— Что стоять! Я сяду, я устал. Эй, скобленое рыло! Добрую чарку вина и кусок мяса: я чертовски проголодался, — удобно располагаясь на диване, громко проговорил вошедший, обращаясь к камердинеру Потемкина, который от удивления стоял с раскрытым ртом.

— Постойте, говорю вам, государь мой! Кто вам дал право распоряжаться моими людьми?

— Простите, ваше превосходительство, ваше высокопревосходительство! Я думаю, Мишка Волков имеет на это некоторое право, — насмешливо кланяясь Потемкину, проговорил вошедший. — Эх, брат, Григорий Александрович! Не хорошо забывать старых друзей! Может, ты меня не узнал? — добавил он.

— Нет, я вас узнал, государь мой.

— А если узнал, то к чему это «государь мой»? А ты чего тут торчишь, скобленое рыло? Брысь! — топнув ногой, комически крикнул Михаил Волков.

Дворецкий Потемкина моментально исчез.

На странном госте Потемкина была надета не менее и странная одежда.

На нем был надет не то казакин, не то суконный кафтан какого-то странного покроя, полупольский, полурусский, с нашитыми спереди снурами; полы и подол, а также рукава были обложены мерлушкой. Широчайшие шаровары впрятаны в огромные сапоги. В руках он мял меховую шапку или скорее какой-то шлык.

Собою он был богатырь-детина, рослый, плечистый, с круглым, отекшим и красным от частых возлияний Бахусу лицом и с таким же носом.

Серые глаза его, окаймленные широкою бровью, были хитры и проницательны. Вечно насмешливая и полупрезрительная улыбка не сходила с толстых и мясистых губ.

До черных лохматых волос и бороды, кажется, давным-давно не касались ни щетка, ни гребенка.

— Мне желательно знать, что вам угодно и зачем вы ко мне пришли? — не скрывая своего неудовольствия, хмуро проговорил Потемкин.

— Мне угодно первое: выпить и закусить, второе — посмотреть на тебя, а в третьих — занять у тебя денег, виноват: у вас, ваше превосходительство.

— Скажите, давно вы с ума сошли?

— Слушай, Григорий, если ты таким тоном будешь со мною разговаривать, то, клянусь, я тебя поколочу!

— Выйдите вон!

— Что такое?

— Вон, говорю вам!

— Ох, Григорий, не шути! Быть тебе битому! — вставая с дивана и выпрямляясь во весь свой огромный рост, полунасмешливо, полусерьезно проговорил Волков.

— Я позову людей.

— Зови! Пусть посмотрят люди, как я тебя «дубасить» буду.

— Это черт знает, что такое!

— Не петушись, Потемкин! Садись и слушай.

— Не слушать я тебя буду, а пошлю за полицией.

— Ой-ой, как страшно! Ох, Григорий, не дури! Садись и слушай. Садись, говорят тебе.

При этих словах Михайло Волков в охапку схватил Потемкина, не посадил, а бросил его на диван, и сам сел с ним рядом.

— Сиди смирно и слушай.

Волей-неволей пришлось Григорию Александровичу покориться, потому что тяжелая лапа «приятеля» крепко держала его за руки.

— Что тебе надо? — чуть не упавшим голосом спросил у него Потемкин.

— Я уже сказал тебе, вина, закуски и денег.

— Ни того, ни другого, ни третьего ты не получишь.

— Получу, Григорий, получу, ваше превосходительство! Сам ты будешь меня угощать, сам и денег мне давать, да еще спрашивать, довольно ли?

— Едва ли когда ты этого дождешься!

— Да и ждать нечего, сейчас все будет.

— Посмотрим.

— Смотри и слушай, какое слово тебе я молвлю.

— Какое?

— А вот слушай. Появился у тебя, Григорий свет Александрович, лютый ворог, который поперек твоей счастливой дороги стал. Загородил он тебе, сердечный друг, дорогу так, что ни тпру, ни ну: сворачивай назад! Сиречь: шел ты путем-дорогой и повстречался с силою богатырем могучим, и во веки веков тебе одному не спихнуть, Григорьюшка, с той дороги того богатыря могучего. А хочется тебе убрать его, да силенки не хватает! — быстро посматривая на Потемкина, насмешливо проговорил Волков. — И про то ты, Григорий Александрович, забыл, что где силой не возьмешь, можно взять умом да хитростью, да еще деньгами, — добавил он, не спуская своего проницательного взгляда.

— Как, Михайло, ты знаешь? — как-то глухо воскликнул Потемкин.

— Знаю, ваше превосходительство, все знаю: ведь я всезнайка. Чай, помнишь, такой кличкой обзывали меня товарищи, когда мы с тобой набирались уму-разуму в нашей alma mater?

— Ты знаешь, что князь…

— Договаривай! Князь Петр Михайлович Голицын — твой непримиримый враг. Я это хорошо знаю и тебе очень хочется отделаться от него, т. е. спихнуть его с дороги, да то лихо, что князь-то богатырь, орел! Ну, где тебе с ним сладить?

— Как ты узнал? Как мог проникнуть в тайник моей души?

— Колдун я, читать умею даже то, что в твоей душе написано.

— Я никому ни слова не говорил, я ни с кем не делился тем, что у меня есть на сердце. Как же ты узнал? Как проник в глубину моей души?

— Про то, приятель, после. Теперь скажи: крепко хочется тебе убрать князька с дороги?

— Что спрашиваешь?

— А если я спрашиваю, то ты ответ держи.

— Кажись, ничего бы не пожалел, — чуть не про себя, тихо проговорил Потемкин.

— Да уж, брат, за такое дело денег жалеть нечего. На твоем месте я или кто другой также ничего бы не пожалели. Говори, сколько дашь?

— Да ты, Михайло, что?

— Я — ничего. Спрашиваю: сколько дашь мне за работу?

— За какую работу? — притворно удивляясь, воскликнул Потемкин.

— А ты, ваше превосходительство, не ломайся! Не играй со мной «комед», говори сразу, сколько дашь?

— А ты скажи, Михайло, как выполнишь, как задумал убрать князя с моей дороги?

— Тебе не все ли равно?

— Ну, нет, не все равно. Убийства я не хочу, не желаю.

— Да ты что же, ваше превосходительство, за разбойника, что ли, меня принимаешь, за подкупленного злодея? За это надо бы тебя отдубасить, ну, да черт с тобой! Прикажи подать вина и закуски: я голоден, как тысяча чертей. За чарою зелена-вина мы с тобой, ваше превосходительство, и поговорим и пообсудим, как нам князька к рукам прибрать.

— Сейчас, сейчас. Подай вина и закусок! — приотворяя дверь, приказал камердинеру Потемкин.

IX

Неожиданный гость Потемкина, Михаил Волков, происходил из дворянского захудалого рода. Его отец, неслужилый дворянин, оставил ему порядочное состояние, которое он прокутил и промотал в самое короткое время.

Знакомство Потемкина с Волковым началось с университетской скамьи.

Потемкин, как известно, ходил на лекции в только что основанный (в июле 1755 г.) Иваном Ивановичем Шеваловым московский университет.

Там он познакомился или, скорее, подружился с Михаилом Волковым, разбитным парнем, веселым говоруном.

В то время отец Волкова присылал сыну на содержание в Москву порядочную сумму денег.

А между тем Потемкин, получая скудные средства от своих воспитателей, часто бедствовал.

Отец Потемкина, отставной подполковник Александр Васильевич, давно уже умер, мать — тоже, и в воспитании молодого Григория Потемкина принял участие родственник его по матери — генерал-поручик Загряжский.

Приятели Григорий Потемкин и Михаил Волков занимались науками довольно лениво и плохо, проводили больше времени в писании смешных сатир и эпиграмм на своих профессоров и на начальство. За невнимание и нерадение к наукам Потемкина и его приятеля Волкова поставили на степень последних студентов и наконец в 1760 г. обоих выключили из университета.

Карьера будущего «великолепного князя Тавриды», «наперстянка северной Минервы», баловня судьбы и счастья, казалась совсем испорченной, разбитой, и Григорию Потемкину одно оставалось, отдаться своему призванию — поступить в монахи.

Мысль эту он давно лелеял и делился ею с своим приятелем, Мишей Волковым.

— Пойду в монахи, буду непременно архиереем.

— Не мели пустого, Гришуха… Ну, какой ты монах? У тебя глаза и лицо не монашеские; с таким рылом в калачный ряд не ходят! — возразил ему Волков.

— Не архиереем, так важным министром буду.

— Еще кем не хочешь ли быть? Ведь ишь, что выдумал — министром!

— И буду, непременно буду!..

— В ту пору, Гришуха, как ты будешь министром, не забудь меня, многогрешного Михайлу.

— Зачем забывать… Ты, приятель, теперь меня из нужды выручаешь, а в ту пору я тебя стану выручать. Долг платежом красен.

— Никак, Гришуха, ты и на самом деле надеешься быть министром? — насмешливо удивляясь, воскликнул Волков.

— Всенепременно буду! — с полной уверенностью отвечает Потемкин.

— А следует, Гришка, за это тебя поколотить.

— За что?

— Не мели пустого… Тебе ли быть министром?

— И буду.

— Молчи, не то побью!

— Не министром, так архиереем.

— Молчи, Гришка, бить буду!

Первое время по выходе из университета у Волкова водились еще деньги, присланные ему из деревни отцом, и Потемкин жил на полном содержании своего приятеля. Потом Потемкин, бросив мысль о монашестве, простился с Волковым, уехал в Петербург и поступил на военную службу.

Вскоре началась война. Григорий Потемкин уехал в действующую армию и быстро пошел в гору. А его приятель, Михаил Волков, остался в Москве без всякого занятия; впрочем, у него было занятие — проживать деньги. Отец Волкова, дряхлый старик, звал сына в деревню управлять хозяйством, но он не поехал.

«Чего я не видал в деревне? Жить в глуши слуга покорный; мне и в Москве не плохо, только ты, батька, не задерживай, высылай почаще да побольше денег», — такими словами ответил в письме старику отцу Волков.

Скоро отец его умер, и Михайло, как единственный наследник, получил все движимое и недвижимое имущество после отца, что отец копил годами, то сын проживал днями.

Немного прошло времени, как у Михайлы от тысяч остались одни сотни, а от сотен одни рубли.

Богатая, доходная деревня продана и прожита.

И Михайло, очутившись без денег, на деревенской кляче, поехал в Питер искать счастья.

Своего приятеля Гришу Потемкина он давно потерял из виду и в течение многих лет с ним не переписывался и не знал, что с Потемкиным и где он находится.

В Питере Волков не застал Потемкина и пробыл там немного. Этот город ему пришелся не по нраву. Он уехал в Киев, но и там не ужился, и снова приехал в Петербург, промышляя средства к жизни разными «темными делами», обманывая и обыгрывая простачков.

Знакомство водил он с такими же людьми, как и он сам, не брезговал вести дружбу и с камердинерами важных министров, а также и с придворными лакеями.

От них узнавал Волков важные новости, что делается у министров и у придворных вельмож, а также и в самом дворце.

До Волкова стали доходить слухи, что его бывший приятель Григорий Потемкин обратил на себя внимание императрицы, находился уже в генеральских чинах.

— Ах, пес!.. Ну, Гришка! Да он и в самом деле, может, будет министром!.. Каков!.. А все же к нему на поклон я не пойду и выпрашивать помощи не стану, — так думал Волков про своего товарища по университету.

Но когда безденежье стало его порядочно донимать и жить ему положительно было нечем и не на что — тогда его стало тянуть к Потемкину.

К тому же до Волкова дошли слухи, что князь Петр Михайлович Голицын перешел дорогу Потемкину… Потемкина стали забывать…

Князь-богатырь стал входить в фавор.

— Вот и случай мне представился… Теперь я пойду к Гришке Потемкину и предложу ему свои услуги убрать с его дороги князя Голицына… И за сие трудное дело сдеру с Потемкина здоровый куш… Ради презренного металла теперь я ни перед чем не остановлюсь!.. На все пойду… Голод не свой брат, заставит делать то, чего и не хочешь…

И вот к генералу Потемкину, как снег на голову, свалился его старый приятель Михайло Волков.

X

— У меня с князьком свои расчеты есть, давнишние! — залпом осушив несколько чарок вина и набив рот закускою, проговорил Михаил Волков, обращаясь к Григорию Александровичу Потемкину.

— У тебя? Счеты с князем? — удивился тот.

— Да. Чему дивуешься?

— Странно.

— И ничего нет странного.

— Какие же у тебя с ним счеты?

— Думаю, что для тебя это, ваше превосходительство, все равно, и знать тебе нечего.

— Верно. Я в том не имею никакой нужды. Но только ты мне должен сказать, каким родом ты можешь освободить меня от ненавистного князя, или, как ты говоришь, убрать его с дороги? — пристально посматривая на Волкова, спросил у него Потемкин.

— Я думаю, тебе все равно, как бы я ни убрал.

— Ну нет. Ты должен сказать!

— Даже «должен»? Вот как! А если я не скажу?

— Тогда я посоветую тебе убраться от меня.

— Вперед давай сторгуемся, мой старый приятель, ваше превосходительство. Ведь дешево я не возьму.

— А я дорого не дам.

— Ну это ты врешь, ваше превосходительство.

— Послушай, Волков! Перемени свой тон, мне это не по нраву.

— Скажите, какие нежности! А помнишь былое время в Москве, когда у тебя в карманах посвистывало. Кажись, в ту пору мой тон тебе по нраву приходился, а больше того мои деньги.

— Никак ты попрекать меня задумал? Все, что я взял у тебя, я с лихвою готов отдать, — хмуря брови, проговорил Потемкин.

— Потрудитесь, ваше превосходительство, я сильно обнищал. Судьба переменчива. Когда-то я был чуть не Крез, а ты голяк, в теперь вышло наоборот.

— Сколько тебе?

— Странный вопрос. Давай больше.

— Сто будет?

— До большей получки хватит.

— А ты надеешься на большую получку, Волков?

— Надеюсь, ваше превосходительство.

— С кого же ты ее получишь?

— Слушай, Григорий! Оставь, говорю, со мною комедию ломать. Говори, что дашь, что заплатишь, и князька я уберу с твой дороги.

— Пять тысяч. Довольно?

— Дешево покупаешь, ваше превосходительство. Пятьдесят тысяч и меньше ни копейки.

— Да ты с ума сошел! У меня таких денег никогда и не бывает.

— Поройся, может и больше найдешь.

— Ты, Волков, дело говори. Таких денег я тебе не дам.

— И не надо. Пожалеешь десятки тысяч, упустишь миллионы.

— А если я тебе дам, что ты просишь, ты избавишь меня навсегда от моего ворога? — кладя руку на плечо Волкова, тихо спросил у него Потемкин.

— Навсегда. На веки вечные.

— Как, каким способом, ты мне скажешь?

— Отчего не сказать, скажу, когда сторгуемся.

— Может, ты думаешь князя на дуэль вызвать?

— Это князя-то, Петра Михайловича, на дуэль? Ну нет, ваше превосходительство, мне жизнь моя еще не надоела. В стрельбе князь не уступит самому Вильгельму Теллю, а шпагой владеет даже лучше его, в десяти местах насквозь меня проденет. С князем Голицыным на дуэль выйти, надо наперед себе отходную прочитать.

— Если не на дуэль, то как же?

— Вперед сторгуемся, а там скажу.

Долго еще промотавшийся дворянин Михайло Волков находился в гостях у Потемкина и, запершись в кабинете с хозяином, имел совещание.

И с веселым лицом, и с полным карманом денег, оставил квартиру будущего всесильного вельможи.

XI

Спустя дня три после описанного в предыдущей главе, весь Петербург был страшно поражен известием, что князь богатырь, Петр Михайлович Голицын, убит на дуэли каким-то мелкопоместным, никому неведомым дворянином, Михаилом Волковым, и что секундантом со стороны князя был не кто иной, как молодой генерал Потемкин.

Это известие произвело сильное впечатление на императрицу Екатерину Алексеевну.

Вся полиция была поставлена на ноги, чтобы отыскать дуэлиста, убийцу князя Голицына, но его, как видно, и след простыл, потому что сколько его ни искали, нигде не могли найти.

Государыня потребовала Потемкина для объяснения относительно дуэли, в которой он был секундантом.

Бледный как смерть переступил Григорий Александрович кабинет императрицы.

Строгим, проницательным взглядом встретила его государыня.

— Не думала я, генерал, что вы станете нарушителем моих постановлений, — значительно проговорила она.

— Простите… простите, всемилостивейшая монархиня, — опускаясь на колени, дрожащим голосом промолвил Потемкин.

— Разве вам не известно было постановление мое о дуэлях?

— Известно, государыня.

— И вы знаемо нарушили это постановление?

— Я… я не смел бы думать, не посмел бы нарушить вашу волю, если

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Золотой век

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей