Наслаждайтесь миллионами электронных книг, аудиокниг, журналов и других видов контента в бесплатной пробной версии

Только $11.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Собор Парижской Богоматери
Собор Парижской Богоматери
Собор Парижской Богоматери
Электронная книга905 страниц16 часов

Собор Парижской Богоматери

Рейтинг: 0 из 5 звезд

()

Читать отрывок

Об этой электронной книге

Перед Вами — иллюстрированное издание романа «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго, выдающегося французского творца 19 века. Первый исторический роман на французском языке «Собор Парижской Богоматери» — это трогательное, жестокое и трагичное повествование о средневековых нравах. В своей книге Гюго главным героем сделал готический парижский собор, чем привлек внимание общественности и помог ему остаться невредимым, ведь в то время Собор Парижской Богоматери собирались снести, либо модернизировать. Образы юной цыганки Эсмеральды и горбуна Квазимодо запомнились не только читателям Гюго, но и многочисленным ценителям мюзиклов и кинофильмов, созданным по мотивам книги. Мировую славу Виктору Гюго также принесли произведения «Отверженные», «Труженики моря», «Ган Исландец», «Последний день приговорённого к смерти», «Девяносто третий год» и др.
ЯзыкРусский
Дата выпуска30 янв. 2017 г.
ISBN9783961640171
Собор Парижской Богоматери
Читать отрывок

Связано с Собор Парижской Богоматери

Похожие электронные книги

Похожие статьи

Отзывы о Собор Парижской Богоматери

Рейтинг: 0 из 5 звезд
0 оценок

0 оценок0 отзывов

Ваше мнение?

Нажмите, чтобы оценить

Отзыв должен содержать не менее 10 слов

    Предварительный просмотр книги

    Собор Парижской Богоматери - Виктор Гюго

    др.

    Предисловие

    Несколько лет тому назад, посещая собор Парижской Богоматери, или, вернее сказать, шаря в нем, автор этой книги наткнулся в одном из самых темных углов одной из его башен на вырезанное на стене слово:

    Αναγκη.[1]

    Эти греческие буквы, почерневшие от времени и довольно глубоко высеченные в стене, готический характер, приданный их форме, как бы для того, чтобы обозначить, что написала их рука из средних веков, а в особенности мрачный и роковой смысл, заключавшийся в них, — сильно поразили автора. Он спрашивал сам себя, он старался отгадать, какая скорбящая душа не пожелала покинуть этот мир, не оставив этого клейма несчастия или преступления на стене старинной церкви.

    С тех пор стена эта выскоблена или выбелена (наверное, не знаю), и надпись эта исчезла; ибо в течение двух последних столетий вошло в обычай непочтительно относиться к памятникам старины; желая подновить их, их портят и снаружи, и изнутри. Священник замазывает их, архитектор стирает их, а затем является чернь, которая совсем их разрушает.

    Итак, кроме мимолетного воспоминания, которое посвящает этому таинственному слову, высеченному в мрачной башне собора Парижской Богоматери, автор этой книги, от этого слова ничего не осталось, не осталось никаких следов того неизвестного предопределения, которое так меланхолически резюмировалось в нем. Человек, начертавший это слово на этой стене, уже исчез несколько столетий тому назад из среды людей; слово это, в свою очередь, исчезло с церковной стены, быть может, и самая церковь вскоре исчезнет с лица земли.

    Это-то слово и подало автору мысль написать эту книгу.

    Февраль 1831.

    Предисловие ко второму изданию (1832 г.)

    Ошибочно сообщено было, будто это издание будет дополнено несколькими новыми главами, вернее было бы сказать — «неизданными». Если под словом «новое» разуметь «впоследствии написанное», то главы, включенные в это издание, не могут считаться «новыми». Они написаны одновременно с остальным сочинением, они относятся к тому же времени и являются результатом той же мысли; они всегда составляли одну из составных частей рукописи «Собора Парижской Богоматери». Автор даже не в состоянии представить себе, каким образом можно бы делать позднейшие приставки к подобного рода сочинению. Тут произвол автора не может играть никакой роли. По его мнению, роман рождается как будто сам собою, со всеми своими главами, драма — со всеми своими сценами. Ошибочно было бы предполагать, будто в частях, из которых слагается целое, тот таинственный микрокосм, который вы называете романом или драмою, — найдется место произволу. Прививка или припайка немыслима в такого рода сочинениях, которые сразу должны вылиться в определенную форму и оставаться навсегда в этой форме. Раз вы сделали дело, — не думайте подправлять его. Раз книга выпущена в свет, раз ребенок испустит первый свой крик, раз определено, мужского ли он пола, или женского, — он должен оставаться таким, каким он есть, и ни отец, ни мать уже не в состоянии изменить его, он уже принадлежит воздуху и солнцу, и его следует оставить жить или умереть таким, каков он есть. Ваша книга не удалась вам — тем хуже; от того, что вы прибавите к ней несколько глав, она не станет лучше. Она не полна — следовало пополнить ее раньше, в то время, когда вы еще обдумывали ее. Дерево у вас выросло корявым — уж вам не выпрямить его. Роман ваш оказался худосочным, неспособным к жизни — вы не вдохнете в него жизнь, прибавив к нему ту или другую главу.

    Автор придает особенное значение тому, чтобы публика знала, что прибавленные главы не написаны вновь для нового издания. Если же они не были напечатаны в первом издании, то это произошло по весьма простой причине. В то время, когда «Собор Парижской Богоматери» печатался в первый раз, прибавляемые теперь три главы просто куда-то затерялись. Приходилось или написать их вновь, или обойтись без них. Автор в то время полагал, что две из этих глав, которые могли иметь какое-нибудь значение по своему объему, касались преимущественно вопросов исторических и художественных, ни мало не отзываясь на сущности романа, что публика даже вовсе не заметит их отсутствия и что только он, автор, будет посвящен в тайну этого пробела. Поэтому он решился обойтись без них. И, наконец, чтобы быть вполне откровенным, он должен сознаться, что его просто одолела лень, и что он не захотел вновь написать трех потерянных глав; ему, кажется, легче было бы написать новый роман.

    Ныне эти главы отыскались, и он пользуется случаем, чтобы вставить их на их место. Таким образом, ныне труд его появляется цельным, таким, как он задумал и написал его; хорошим или плохим, прочным или скоропреходящим — это другой вопрос, но, словом, таким, каким он хотел создать его.

    Правда, эти отыскавшиеся главы, по всей вероятности, будут иметь мало цены в глазах тех, очень здравомыслящих, впрочем, людей, которые искали в «Соборе Парижской Богоматери» только романа, только драмы. Но, быть может, нашлись и такие читатели, которые обратили внимание на философские и эстетические мысли, скрывающиеся в этой книге, которым, читая «Собор Парижской Богоматери», желательно было видеть в этой книге, под формой романа, нечто большее, чем роман, и проследить — да простят мне эти несколько самонадеянные выражения — систему историка и цель художника в творении поэта. Вот для этих-то людей прибавленные к настоящему изданию главы пополнят «Собор Парижской Богоматери», если только допустить, что книга стоит того, чтобы быть пополненной.

    Автор высказывает в одной из этих глав глубоко вкоренившееся в нем, к сожалению, и зрело обдуманное мнение о современном упадке архитектуры и о почти неизбежной, по его мнению, близкой кончине этой царицы искусств. Но, вместе с тем, он считает нужным заявить здесь, что он от души желал бы, чтобы будущее не оправдало его взглядов. Ему известно, что искусство во всех его видах может ожидать всего от новых поколений, зародыши гения которых начинают уже пробиваться. Зерно лежит уже в борозде, жатва, без сомнения, будет обильная. Он только опасается, — и читатель увидит из второго тома этого издания почему, — как бы жизненные соки не исчезли уже из старой почвы архитектуры, которая в течение стольких веков была наилучшей почвой искусства.

    Однако, в настоящее время молодые художники выказывают столько жизни, силы и, так сказать, предопределения, что из наших архитектурных школ, несмотря на недостатки профессоров их, помимо желания последних и даже вопреки им, выходят даровитые ученики; совершенно обратное явление тому, которое представлял собою тот гончар, о котором говорит Гораций, который, желая сформовать амфору, делал кухонные горшки. Колесо катится и оставляет после себя колею.

    Но, во всяком случае, какова бы ни была будущность зодчества, каким бы образом наши молодые архитекторы ни разрешили со временем вопроса об их искусстве, в ожидании новых зданий сохраним старые. Постараемся, по возможности, внушить народу любовь к зодчеству. Автор прямо объявляет, что это — одна из целей его книги, даже более — одна из главных целей его жизни. Настоящий труд его, быть может, содействовал отчасти истинному пониманию средневекового искусства, этого чудного искусства, до сих пор незнакомого многим, и, что еще хуже, отрицаемого многими. Но автор очень далек от мысли — считать довершенной ту задачу, которую он добровольно поставил себе. Он уже не раз имел случай поднимать голос в пользу нашей старинной архитектуры; он уже указывал на многие разрушения, профанации, искажения. Он поставил себе целью как можно чаще возвращаться к этому предмету, и он будет возвращаться к нему. Он выкажет столько же неутомимости в защите наших исторических зданий, сколько выказывают наши школьные и академические иконоборцы в посягательствах на них. Ему больно видеть, в какие руки попала средневековая архитектура, и каким образом современные пачкуны обращаются с остатками этого великого искусства. Мы все, люди образованные, остающиеся безмолвными зрителями этой профанации, просто должны краснеть от стыда. И при этом автор разумеет не только то, что творится в провинции, но и то, что делается в Париже, у наших дверей, под нашими окнами, в большом образованном городе, в средоточии мысли, печати, слова. Он не может удержаться от того, чтобы, в заключение этой заметки, не указать на некоторые из тех проявлений вандализма, которые ежедневно проектируются, обсуждаются, начинаются, продолжаются и завершаются на наших глазах, на глазах парижских художников, на глазах критики, которую этот избыток смелости просто приводит в недоумение. Недавно снесено старинное здание архиепископского дворца, — здание довольно безвкусное, и поэтому большой беды в этом нет; но вместе с этим зданием снесен и епископский дворец, редкий остаток зодчества XIV-го века, чего, впрочем, архитектор, заведовавший сломкой, и не разобрал. Вместе с плевелами он вырвал и колос — что ему до этого за дело! Теперь толкуют о предстоящем срытии чудной Венсенской часовни, с тем, чтобы употребить добытый этим путем камень на возведение какого-то укрепления, в котором Домениль[2], однако, вовсе не нуждался. Между тем как с большими издержками реставрируют и восстановляют Бурбонский дворец, эту лачугу, равноденственным ветрам позволяют беспрепятственно разбивать одно за другим великолепные стекла св. часовни. Уже несколько дней, как старинная башня св. Якова, что в Мясниках, окружена лесами, и не подлежит сомнению, что в скором времени за нее примется лом. Нашелся какой-то архитектор, не задумавшийся построить жалкий, белый домишко между почтенными башнями здания судебных установлений. Другой не постыдился испортить почтенное здание, с тремя колокольнями, Сен-Жерменского аббатства. Я ни мало не сомневаюсь в том, что найдется третий, который вызовется снести колокольню исторической Оксеррской церкви. Все эти господа считают себя архитекторами, получают деньги от префектуры или от частных лиц, носят зеленые фраки и причиняют истинному искусству все то зло, которое только может причинить ему ложное искусство. В то время, когда мы пишем эти строки, один из них примостился к Тюильрийскому дворцу, беспощадно проводит рубцы строителю его, Филиберу Делорму, поперек лица. Просто позорно видеть, с каким нахальством тяжелая архитектура этого господина обращается с одним из самых изящных фасадов эпохи возрождения.

    Париж, 20 октября, 1832.

    Часть I

    Книга первая

    I. Большой зал

    Ровно триста сорок восемь лет, шесть месяцев и девятнадцать дней тому назад парижане проснулись под звуки колоколов, трезвонивших во всю как в Старом городе, так и в Новом и в Университетском кварталах.

    В истории, однако, не сохранилось никаких особенных воспоминаний относительно дня 6 января 1482 г. Не было ничего выдающегося в том событии, которое в это утро так рано привело в движение языки колоколов и парижских граждан. Ни пикардцы, ни бургундцы не шли на приступ к городу, по улицам не проходила процессия с чудотворной ракой, школьники не взбунтовались в своем училище, «наш грозный король»[3] не возвращался в город, даже не предстояло интересной казни воров или воровок перед зданием суда. Равным образом не ожидалось прибытия, столь чистого в пятнадцатом веке, какого-нибудь посольства в красивых одеждах и с перьями на шляпах. Не далее, как за два дня перед тем, последняя подобного рода кавалькада, фландрские послы, которым поручено было вести переговоры о предполагаемом браке Маргариты Фландрской с дофином Франции, торжественно прибыла в Париж, к великой досаде кардинала Бурбонского, которому, в угоду королю, пришлось оказать любезный прием этой неотесанной ораве фламандских бургомистров и угощать их в своем Бурбонском дворце разными высоконравственными и шуточными театральными пьесами, между тем, как проливной дождь портил великолепные ковры, которыми по этому торжественному случаю был расцвечен его дворец.

    То, что взволновало 6 января 1482 года всю парижскую чернь, было, по словам летописца Жана из Труа, двойное торжество, с незапамятных времен соединенное вместе — праздник волхвов и шутов. В этот день должны были произойти посадка майского дерева в Бракской часовне и сожжение смоляных бочек на Гревской площади, а также представлены мистерии в здании суда. Наконец, глашатаи парижского городского головы, одетые в фиолетовые камлотовые кафтаны, с большими белыми крестами на груди, оповестили об этом, при трубных звуках, по всем парижским площадям и перекресткам.

    Итак, толпы парижских граждан и гражданок, заперев свои дома и лавки, с раннего утра направлялись к одному из трех указанных пунктов; всякий сделал свой выбор — кто в пользу майского дерева, кто в пользу иллюминации, кто в пользу мистерии. Нужно заметить, в похвалу здравому смыслу парижских зевак даже того времени, что наиболее значительная часть этой толпы направлялась или к месту иллюминации, что было совершенно по сезону, или на представление мистерии, которое должно было произойти в закрытом и вытопленном помещении, между тем, как бедное майское дерево мерзло под январским небом почти в одиночестве на кладбище Бракской часовни. Особенно значителен был прилив публики в коридорах суда, так как известно было, что прибывшие за два дня перед тем фландрские послы собирались присутствовать при представлении мистерии и при выборе папы шутов, который также должен был произойти в большом зале суда.

    Нелегко было проникнуть в тот день в этот большой зал, считавшийся, однако, в то время самым обширным из всех существовавших на свете крытых помещений. (Правда, что тогда Соваль еще не измерил большого зала Монтаржисского замка). Площадь перед зданием суда, запруженная народом, казалась тем, которые смотрели на нее из окон, морем, в которое пять или шесть улиц, выходивших на нее, вливали ежеминутно все новые и новые волны народа. Эти волны, постоянно увеличивавшиеся, ударялись о выдающиеся углы зданий, как о мысы, выдвигающиеся в море. В середине высокого, готического[4] фасада здания суда, большая лестница, по которой непрерывно подвигались вверх и вниз толпы народа, разделявшиеся на главной площадке на два рукава, — большая лестница, говорю я, струилась беспрерывно на площадь, как фонтан в бассейн. Крики, смех, топот тысяч ног производили странный шум, который так и стоял в воздухе. От времени до времени шум и крики усиливались, толпа отливала от большой лестницы, сталкивалась с новыми народными волнами, бурлила: происходило это тогда, когда ружейный приклад стрелка или лошадь жандарма префектуры сдерживали слишком сильный натиск толпы. Как видит читатель, предания доброго старого времени сохранились и до наших дней, переходя только от ведомства превота к ведомству коннетабля, от ведомства коннетабля к ведомству городского маршала, а от последнего — к современной парижской жандармерии.

    Во всех дверях, окнах, слуховых окнах, на крышах — виднелись тысячи добрых, спокойных и честных мещанских лиц, глазевших на большое здание, на толпу, и совершенно довольных этим, ибо в Париже никогда не было недостатка в людях, довольствующихся ролью зрителей и способных в течение целых часов глазеть на стену, за которою что-то происходит.

    Если бы нам, людям XIX века, можно было вполне перенестись мысленно в среду парижан XV века, войти вместе с ними, среди всевозможных толчков, пинков и давки, в огромную залу суда, в которой была такая теснота 6 января 1482 года, то нам представилось бы интересное и красивое зрелище, и мы увидели бы вокруг себя такие старые вещи, что они показались бы нам совершенно новыми. Если читатель ничего против того не имеет, то мы постараемся представить ему приблизительно то впечатление, которое он испытал бы вместе с нами, переступая порог этого большого зала вместе с этой толпой, одетой во всевозможные средневековые костюмы, мужские и женские.

    Сначала мы не испытали бы ничего, кроме шума в ушах и пестроты в глазах. Затем мы различили бы над нашими головами стрельчатый свод, украшенный вырезанными из дерева фигурами, выкрашенный синей краской и усеянный золотыми лилиями, а под ногами нашими — пол, выложенный плитами черного и белого мрамора. В нескольких шагах от нас — большая колонна, затем другая, третья; всего, во всю длину залы, семь колонн, поддерживавших в средине ее пяты двойного свода. Вокруг первых четырех колонн примостились лавочки торговцев, наполненные разными побрякушками; вокруг последних трех — дубовые скамейки, вытертые нижним платьем истцов и мантиями прокуроров. Вокруг всего зала, вдоль стен, в простенках, между колоннами, бесконечная вереница всех королей Франции, начиная с Фарамонда: и короли-лентяи, с опущенными в землю глазами и свесившимися руками, и храбрые, воинственные короли, со смело поднятыми кверху головами и руками. Затем в высоких, стрельчатых окнах разноцветные стекла, у выходов из залы широкие двери, с богатой и искусной резьбой; и, наконец, все это — своды, колонны, стены, наличники, обшивки, двери, статуи — великолепно расписанное синим цветом и золотом, хотя и поблекшее в то время, о котором мы говорим, а 65 лет спустя, в 1549 году, когда дю-Брейль видел собор, уже совершенно исчезавшее под толстым слоем пыли и паутины.

    Пусть же читатель представит себе эту громадную, продолговатую залу, освещенную белесоватым светом январского солнца, наполненную пестрой и шумной толпой, дефилирующею вдоль стен и кружащеюся вокруг семи колонн, — и он составит себе некоторое, хотя и смутное, понятие о целом картины, которой мы постараемся набросать здесь некоторые подробности.

    Несомненно, что если бы Равальяк не убил Генриха IV, то документы, относящиеся к этому процессу, не попали бы в здание суда, не оказалось бы сообщников, для которых важно было истребить эти документы, — значит, не нашлось бы и поджигателей, которым, за неимением других средств, пришлось для уничтожения документов сжечь канцелярию суда, а для того, чтобы сжечь канцелярию, — сжечь все здание суда, — словом, не было бы пожара 1618 года; старое здание стояло бы еще со своей старинной большой залой, я имел бы право сказать читателю: «ступайте, посмотрите на нее», и мы оба были бы избавлены от необходимости: я — подробно описывать ее, а он — читать это описание; а это еще раз доказывает справедливость старой, но, тем не менее, вечно-новой истины, что великие причины ведут иногда к малым последствиям.

    Весьма возможно, впрочем, и то, что, во-первых, у Равальяка вовсе не было сообщников, и что, во-вторых, если они и были, то все же они были ни при чем в пожаре 1618 года, тем более что для объяснения последнего существуют еще два другие, весьма правдоподобные предположения: во-первых, большая яркая звезда, в один фут ширины, в один локоть вышины, которая, как уверяют, упала на здание суда в ночь на 7 марта; во-вторых, следующее четырехстишье Теофиля:

    Не на шутку вышло дело:

    Правосудие в Париже,

    Пряностей наевшись много,

    Обожгло себе все нёбо.[5]

    Словом, на котором ни остановиться из этих трех толкований — уголовном, метеорологическом или поэтическом — причин сожжения в 1648 году здания парижского суда, все же остается тот печальный факт, что здание это сгорело. Ныне, благодаря этой катастрофе, благодаря, в особенности, разновременным реставрациям, окончательно истребившим то, что пощадило пламя, — ныне почти ничего не осталось от этого древнего обиталища французских королей, от этого старшего брата Лувра, считавшегося уже столь старым во времена Филиппа Красивого, что и тогда в нем хотели видеть остаток великолепных зданий, сооруженных королем Робертом и описанных Гельгальдом. Почти все исчезло. Что сталось с комнатой канцелярии, в которой когда-то Людовик Святой отпраздновал свое бракосочетание? — с садом, в котором он творил суд, облеченный в камлотовый камзол, в сермяжный, безрукавный балахон и в черный суконный плащ, лежа на ковре, вместе с Жуанвилем, последующим своим историком? Что сталось с покоем императора Сигизмунда, или с покоями Карла IV, или Иоанна Безземельного? Где та лестница, с которой Карл VI провозгласил свой эдикт о помиловании, или та плита, на которой Марсель, в присутствии дофина, удушил Роберта Клермонского и маршала Шампаня? Где двери, в которых были разорваны буллы папы Бенедикта и из которых те, которые принесли их, были выведены на посмешище всему Парижу в шутовских мантиях и митрах? Где большой зал, с его позолотой, лазурью, стрелами свода, статуями, колоннами, наконец, с его громадным сводом, покрытым скульптурою? Где золотая комната, где стоявший на коленях у входа каменный лев, с опущенною вниз головою и с поджатым хвостом, — эмблема, как и у трона Соломонова, преклонения силы перед законом? Где прекрасные двери, красивые оконные стекла? Где искусной работы дверные ручки, доставившие столько труда Бискорнетту, и изящная столярная работа дю-Ганси? Что сделало время, что сделали люди из всех этих произведений искусства? Что нам дали вместо всего этого, вместо всей этой галльской истории, всего этого готического искусства? По части искусства — тяжелые, низкие своды г. Броссе, этого неумелого строителя главного входа церкви св. Жервезы, а по части истории — нелепые и нескладные россказни каких-то гг. Патрю[6].

    Впрочем, мимо! Возвратимся в большой зал прежнего, старого судебного здания.

    Оба конца этого громадного параллелограмма были заняты: один — знаменитым мраморным столом, столь длинным, широким и толстым, что, как выражаются старинные инвентари, в стиле, способном возбудить аппетит любого Гаргантуа, «никогда не было другого подобного ломтя мрамора в мире»; а другой — часовня, в которой Людовик XI велел поместить скульптурное изображение свое, на коленях перед Богородицей, и куда он велел также перенести, ни мало не заботясь о том, что останутся две пустых ниши в длинном ряду королей Франции, статуи Карла Великого и Людовика Святого, предполагая, очевидно, что эти два святые, как бывшие короли Франции, пользуются особым кредитом на небе. Эта часовня, еще совершенно новая в ту эпоху, к которой относится наш рассказ, сооруженная не более как за шесть лет перед тем, отличалась той изящной и нежной архитектурой, чудесной скульптурной работой и тонкой резьбой, которые свойственны концу готической эры и являются в несколько видоизмененном виде в XVI столетии, в волшебных и фантастических произведениях эпохи возрождения. Небольшая ажурная розетка над главным входом отличалась особенною изящностью и грациозностью; она походила на кружевную звездочку.

    В средине залы, против главного входа, была воздвигнута эстрада, обитая золотой парчой, в которую вел особый, незаметный с первого взгляда для глаза, вход; она предназначалась для фландрских послов и для других знатных лиц, приглашенных на представление мистерии.

    Представление это, согласно обычаю, должно было произойти на вышеупомянутом громадном столе, который и был приурочен для этого с самого утра. На роскошной мраморной доске, исцарапанной каблуками судебных писцов, была поставлена довольно большая деревянная будка, с плоской крышей, которая, будучи видна со всех сторон, собственно и должна была служить сценой, между тем, как внутренность будки, прикрытая занавесами, служила гардеробной для действующих лиц. Лестница, весьма наивно приставленная снаружи, поддерживала сообщение между сценой и гардеробной, и по ее крупным ступенькам должны были и подниматься, и спускаться действующие лица. Таким образом, всякое, самым неожиданным образом, появляющееся на сцене, действующее лицо должно было сперва подняться на глазах всей публики по этой лестнице, что, разумеется, уничтожало всякую иллюзию неожиданности. Невинный ребяческий возраст театрального искусства!

    Четыре пристава суда, неизбежные охранители порядка, как в праздничные дни, так и при казнях, стояли по четырем углам мраморного стола.

    Представление должно было начаться ровно в полдень, — час несколько поздний по тогдашнему времени, но нельзя было иначе: фландрские посланники не могли прибыть раньше. А между тем, толпа ждала уже с раннего утра. Немалое число любопытных с самого рассвета стояло на морозе перед большой лестницей, пока двери еще не отпирались; иные утверждали даже, будто прождали всю ночь, чтоб иметь возможность попасть первым. Толпа росла с каждой минутой и, подобно реке, выходящей из русла своего, начинала подниматься вдоль стен, скопляться вокруг колонн, пробираться на карнизы, на выступы стен, на подоконники, на малейшие приступочки, на цоколи статуй. Немудрено, что усталость, нетерпение, неудобство занятого положения, некоторая распущенность, дозволенная, по мнению многих, в этот день всяческих дурачеств, ссоры, возникавшие здесь и там по поводу пинка или толчка, придали, еще гораздо ранее чем прибыли посланники, резкий и бранчивый оттенок восклицаниям, раздававшимся из среды этой сдавленной, запертой в относительно узкое пространство, толпы. Слышалось немало жалоб и проклятий по адресу невежливых фламандцев, городского головы, кардинала Бурбонского, главного судьи, Маргариты Австрийской, полицейских с их палками, парижского епископа, наконец, против мороза, жары, колонн, статуй, затворенных дверей, отворенных окон. Все это доставляло немалое удовольствие ватагам школьников и уличных мальчишек, которые еще более подзадоривали и поддразнивали недовольных и, так сказать, доводили их до остервенения своими булавочными уколами.

    Несколько этих сорванцов, продавив оконную раму, храбро уселись на подоконник и кидали оттуда свои взоры и свои насмешки то внутрь залы, то на улицу, дразня и толпившуюся в зале, и толпившуюся на площади народную массу. Их зубоскальство, их веселая жестикуляция, их громкий смех, замечания, которыми они обменивались с одного конца залы до другого, ясно показывали, что на этих молодых писцов не распространялись нетерпение и усталость, овладевшие остальными присутствующими, и что они умели, для собственного своего удовольствия, сделать себе из того, что происходило на глазах их, особого рода зрелище, дававшее им возможность терпеливо дожидаться настоящего зрелища.

    — Ах, Боже мой! Это вы, Иоанн Фролло де-Молендино! — закричал один из них какому-то белокурому чертенку, с хорошеньким, но злым личиком, уцепившемуся за арабески капители. — Недаром вас называют Жан дю-Муленом, ибо ноги и руки ваши очень похожи на крылья ветряной мельницы. — Давно ли вы здесь?

    — Черт их побери! — ответил Жан Фролло, — вот уже добрых четыре часа, и я надеюсь, что они зачтутся мне в чистилище. Словом сказать, я еще застал здесь, в часовне, раннюю обедню и слышал, как певчие короля сицилийского пели «достойную».

    — А ведь хорошие певчие! — заметил первый, — и голоса их тоньше девичьего волоса. Но, по моему, следовало бы, прежде чем заказывать обедню св. Иоанну, предварительно справиться, приятно ли будет св. Иоанну слушать латинские псалмы, распеваемые провансальским акцентом.

    — Так ради этих сицилийских певчих и была отслужена здесь ранняя обедня? — вмешалась в разговор, какая-то старуха, стоявшая внизу, возле окна. — Ну, на что это похоже! Тысяча парижских ливров за одну обедню! А ради этого отдают на откуп продажу морской рыбы на парижском рынке и разоряют бедных людей!

    — Молчать, старуха! — вставил свое слово какой-то толстый и важный человек, стоявший подле торговки и затыкавший себе нос, — нельзя было не заказать обедни. Неужели, по вашему, королю опять было заболеть!

    — Молодец, господин Жиль Лекорню, главный поставщик мехов для двора его величества! — воскликнул школяр, уцепившийся за капитель.

    Ватага школьников расхохоталась и стала дразнить несчастного придворного меховщика:

    — Лекорню! Жиль Лекорню! Козел рогатый[7]!

    — Ну, что там такое! — продолжал школяр. — Чего они гогочут! Ну да, это достопочтенный Жиль Лекорню, брат Жана Лекорню, пристава королевского дворца, сын Матье Лекорню, главного привратника Венсенского парка! Все они — добрые парижские граждане, все они — примерные отцы семейств.

    Хохот возобновился пуще прежнего. Толстый меховщик, не отвечая ни слова, старался укрыться от направленных на него со всех сторон взоров; но тщетно он пыхтел и отдувался: всякое усилие его высвободиться из толпы только крепче всаживало в нее, точно клин, его апоплексическую фигуру, его раскрасневшееся от досады и злобы лицо. Наконец, к нему на выручку подоспел один из его соседей, такой же приземистый и толстый, как и он.

    — Что за подлость! Школьники осмеливаются так насмехаться над почтенным гражданином! В мое время их здорово отстегали бы за это прутьями!

    — Эге! Ого! Кто это там запел эту песню? — завопила орава мальчишек. — Кто эта каркающая ворона?

    — А! я знаю его! — сказал один из них. — Это Андре Мюнье, один из четырех присяжных книгопродавцев университета.

    — Всех хороших вещей бывает по четыре в университете, — воскликнул третий: — четыре корпорации, четыре факультета, четыре праздника, четыре прокуратора, четыре декана, четыре книгопродавца!

    — Ну, так им нужно показать и четырех чертей! — закричал Жан Фролло.

    — Мюнье, мы сожжем твои книги!

    — Мюнье, мы прибьем твоего лакея!

    — Мюнье, мы станем щипать твою жену, толстуху Удард! — Которая так весела и так свежа, что ее можно бы принять за вдову.

    — Ах, черт побери! — бормотал себе под нос Андре Мюнье.

    — Замолчи, Андре Мюнье, — воскликнул Жан, все еще цепляясь за свою капитель: — или я свалюсь тебе на голову!

    Толстяк Андре поднял глаза кверху, как бы измерил высоту колонны и прикинул тяжесть мальчугана, помножил эту тяжесть на квадрат скорости, — и замолчал.

    Жан, за которым осталось поле сражения, продолжал торжествующим голосом:

    — Ей-Богу я это сделаю, хотя я и брат архидиакона!

    — Хороши наши университетские, нечего сказать! — продолжала приставать молодежь. — Ничего не сделали для такого дня! В городе — посадка майского дерева и иллюминация; здесь — мистерия и фландрские послы; а в университете — ничего!

    — Однако, на площади Мобер хватило бы места… — заметил один из писцов, усевшихся на столе возле окошка.

    — Долой ректора, деканов и прокураторов! — воскликнул Жан.

    — Нужно будет устроить сегодня вечером иллюминацию из книг г. Мюнье… — заметил другой.

    — И из конторок канцеляристов!

    — И из жезлов педелей!

    — И из плевальниц профессоров!

    — И из конторок попечителей!

    — И из баллотировочных ящиков!

    — И из ректорских кресел!

    — Долой! — закричал Жан, стараясь басить, — долой г. Андре, канцеляристов, швейцаров! Долой богословов, медиков и юристов! долой ректора, деканов и профессоров!

    — Это черт знает что такое! — ворчал Мюнье, затыкая себе уши.

    — А вот, кстати, и ректор проходит по площади! — воскликнул один из сидевших на окне.

    Все мигом повернулись в ту сторону.

    — Неужели это взаправду наш уважаемый ректор Тибо? — спросил Жан Фролло де-Мулен, который, уцепившись за одну из внутренних колонн, не мог видеть того, что происходило на улице.

    — Да, да, это он, это ректор, г. Тибо! — ответили все другие.

    И действительно, это были ректор и все прочие должностные лица университета, отправлявшиеся процессией навстречу посольству и переходившие в это все время через площадь. Школьники, столпившись у окна, приветствовали их насмешками и ироническими рукоплесканиями. Больше всего насмешек досталось на долю ректора, шедшего во главе процессии.

    — Здравствуйте, г. ректор! Эй, слышите, вам говорят — здравствуйте!

    — Каким образом он попал сюда, старый игрок! Как это он расстался со своими костями!

    — Каким он молодцом сидит на своем муле! А ведь у мула уши не так длинны, как у него!

    — Эй, здравствуйте же, г. ректор Тибо! Тибо-кормилец! Старый дурак! Старый игрок!

    — Да благословит вас Господь! Часто ли вам приходилось сделать двенадцать очков в эту ночь?

    — Что за жалкая рожа! На ней ничего не написано, кроме любви к игре в кости.

    — Куда это вы едете, Тибальдус, повернувшись спиною к университету и лицом к городу?

    — Он, без сомнения, едет отыскивать себе квартиру в улице Тиботоде! — воскликнул Жан.

    И вся орава повторила этот каламбур, громко смеясь й неистово хлопая в ладоши[8].

    — Вы отправляетесь искать квартиру в улице Тиботоде, не так ли, г. ректор, чертов игрок?

    Затем настала очередь прочих должностных лиц университета.

    — Долой педелей! Долой жезлоносцев!

    — Скажи-ка, Робен Пусспен, а кто такой вон этот?

    — Это Жильбер де-Сюили, Gilbertus de Seliaco, канцлер Отенской коллегии.

    — На тебе мой башмак, брось его ему в лицо! Тебе удобнее это сделать, чем мне.

    — Посылаем вам эти сатурнальские орешки!

    — Долой шестерых богословов с их белыми стихарями!

    — Так это богословы! А я думал, что это шесть гусей, подаренных св. Женевьевой городу.

    — Долой медиков! Долой диссертации! Долой хрии!

    — Вот тебе картуз мой, канцлер коллегии св. Женевьевы! Ты обошел меня, — Ей-Богу! Он отдал мое место в Нормандском землячестве маленькому Аксанио Фальзаспада, принадлежащему к Буржскому землячеству, только потому, что тот итальянец.

    — Что за подлость! — воскликнули школяры. — Долой канцлера коллегии св. Женевьевы!

    — Эй, вы! Иоаким Ладебор! Люи Дагюйль! Ламбер Гоктемон!

    — Черт бы побрал попечителя германских студентов.

    — И каноников св. часовни с их серыми, меховыми облачениями!

    — Эй, вы! Магистры изящных искусств! Сколько прелестных красных и черных шапок!

    — А недурной-таки хвост подобрал себе ректоре!

    — Точно венецианский дож, отправляющийся обручаться с морем!

    — Послушай, Жан, ведь это каноники церкви св. Женевьевы?

    — Долой каноников!

    — Г. аббат Шоар! Г. доктор Клод Шоар! Кого вы ищете? Не Марию ли Жиффард?

    — Вы можете найти ее в улице Гламиньи!

    — Хорошими делами она там занимается! Не желаете ли получить от нее щелчок по носу?

    — Ребята, вон Симон Сангвен, депутат от Пикардии! А позади него жена его.

    — Молодец, Симон! Здравствуйте, г. депутат! Покойной ночи, г-жа депутатка!

    — Экие счастливцы! Им все это видно! — проговорил со вздохом Жан дю-Мулен, все еще цепляясь за арабески своей капители.

    Тем временем присяжный книгопродавец университета, Андре Мюнье, говорил, наклонившись к уху придворного поставщика, Жиля Лекорню:

    — Просто последние времена настали, сударь! Можно ли было так распустить школьников! Это все последствия проклятых изобретений нашего столетия. Вся эта артиллерия, бомбарды, серпентоны, а в особенности это книгопечатание — эта новая, занесенная к нам из Германии моровая язва! Извольте-ка теперь торговать, рукописями! Просто, говорю вам, настал конец свету!

    — Да, да… — подтвердил меховщик. — Возьмите хотя бы и то, что бархат совершенно вытесняет меха.

    В эту минуту пробило двенадцать часов, и отовсюду раздалось: — Ааа!!! — Школьники замолчали. Поднялась суета, все задвигались и засуетились, стали сморкаться и откашливаться. Всякий старался встать поудобнее, выпрямиться, подняться на носки. Затем водворилась всеобщая тишина; все шеи вытянулись, все рты разинулись, все взоры обратились к большому мраморному столу. Но на нем ничего не появлялось, и по углам его по-прежнему торчали только четыре пристава неподвижные, как мраморные статуи. Тогда все взоры обратились к эстраде, предназначенной для фландрских послов; но ведущая к ней дверь оставалась закрытой, а эстрада — пустой. Вся эта толпа с раннего утра дожидалась трех вещей: полудня, фландрских послов и мистерии, и только полдень явился вовремя.

    Терпение толпы начинало истощаться. Однако, она прождала еще минуту, две, три, пять минут, четверть часа: эстрада все еще пустовала, представление все еще не начиналось. Нетерпение стало сменяться злобой. Здесь и там стали раздаваться сердитые слова, правда, пока произносимые еще вполголоса. Начинайте, начинайте! — слышалось кое-где. Волнение росло, буря, хотя еще и не разразилась, но слышалась в воздухе, над головами этой тысячной толпы. Жан дю-Мулен первый бросил искру в бочку пороха.

    — Начинайте мистерию и к черту фламандцев! — закричал он во всю глотку, обвиваясь змеей вокруг своей капители.

    — Начинайте мистерию! — повторила толпа, захлопав в ладоши: — и ко всем чертям фламандцев!

    — Подавайте нам сейчас же мистерию! — продолжал школяр: — или мы повесим главного судью, в видах развлечения и назидания!

    — Дельно сказано! — повторила ему толпа: — и начнем дело вешания с приставов!

    Громкие крики были ответом на это предложение. Бедняги-пристава побледнели и беспомощно глядели вокруг себя. Зрители ринулись к ним, и жидкая перегородка, отделявшая их от зрителей, начала уже трещать и поддаваться под напором толпы.

    — Налегай, налегай! — раздавалось со всех сторон.

    Наступила критическая минута. Но в это самое мгновение занавес, закрывавший гардеробную, которую мы описали выше, приподнялся и из-за него показалась какая-то фигура, один вид которой остановил толпу и, точно по мановению волшебного жезла, превратил ярость ее в любопытство.

    — Тише! тише! — раздалось со всех сторон.

    Появившаяся столь неожиданно фигура, дрожа всем телом и, очевидно, сильно взволнованная, подошла, отвешивая низкие поклоны, похожие скорей на приседания, к краю мраморного стола. Тем временем водворилась некоторая тишина, и слышен был только неопределенный гул — неизбежный спутник всякой многочисленной толпы.

    — Господа-граждане и госпожи-гражданки! — заговорило выползшее из-за занавеса лицо, — нам предстоит честь продекламировать и представить, в присутствии его высокопреосвященства, г. кардинала, прекрасную, нравоучительную пьесу, озаглавленную: «Премудрый суд Пресвятой Девы Марии». Я имею честь изображать в этой пьесе Юпитера. Его высокопреосвященство сопровождает в настоящее время достопочтенное посольство г. австрийского герцога, которое задержала немного приветственная речь, произносимая г. ректором университета у ворот Боде. Как только явится высокопреосвященный, мы тотчас же начнем.

    Вмешательство в дело Юпитера оказалось как нельзя более кстати, иначе четырем приставам пришлось бы плохо. Не мы имели счастье выдумать эту совершенно правдивую историю, и поэтому мы не обязаны отвечать за нее перед критикой; против нас нельзя обратить классического изречения: «нечего впутывать, в дело богов». Впрочем, костюм бога Юпитера был очень красив, что также не, мало способствовало успокоению публики, привлекши ее внимание в эту сторону. Юпитер был одет в кольчугу, обтянутую черным бархатом, с позолоченными гвоздями, а на голове у него была корона из сусального золота; и если бы не румяна и небольшая борода, закрывавшая более половины его лица, если бы не палка, обтянутая золоченой бумагой, усыпанной блестками и мишурой, которую он держал в руке и в которой опытный глаз легко узнал бы молнию, если бы не его ноги телесного цвета, обвитые лентами на греческий манер, — то он мог по отношению к экипировке и к внешнему виду своему, выдержать сравнение с бретонцем из отряда герцога Беррийского.

    II. Пьер Гренгуар

    Однако пока он говорил, благоприятное впечатление, произведенное на толпу первым его появлением и его костюмом, стало мало-помалу рассеиваться; а когда он закончил свою речь следующими неудачными словами: «Как только прибудет его высокопреосвященство, мы тотчас же начнем», — крики и вопли толпы заглушили его голос.

    — Начинайте сейчас! Мистерию! Сейчас подавайте нам мистерию! — вопил народ, и из этого шума и гвалта выделялся особенно отчетливо, точно маленькая флейта в большом военном оркестре, пронзительный голос Жана дю-Мулена:

    — Начинайте сейчас! — орал школяр.

    — Прочь Юпитера! Прочь кардинала Бурбона! — вопили Робен Пусспен и другие писцы, взобравшиеся на подоконник.

    — Начинайте тотчас же представление, немедленно, без проволочки! — вторила толпа. — К черту и комедианта, и кардинала!

    Бедный Юпитер, растерянный, побледневший под густым слоем румян, выронил из рук свою молнию, снял свою корону и принялся кланяться, дрожа всем телом и бормоча:

    — Его высокопреосвященство… послы… принцесса Маргарита…

    Он не знал, что и говорить; он просто боялся, чтобы его не повесили. И действительно, положение его было незавидное: станешь ждать — его повесит толпа, не станешь ждать — его велит повесить кардинал. Словом, куда ни повернись — все виселица!

    К счастью для него, к нему на выручку явился благодетель, снявший с него всякую ответственность.

    Какой-то человек, стоявший по эту сторону загородки, между последней и большим мраморным столом, которого до сих пор никто не заметил, так как вся его долговязая и худощавая фигура была скрыта от взоров зрителей колонной, к которой он прислонился, — какой-то человек, высокого роста, худой, бледный, белокурый, еще молодой, хотя лоб и щеки его были покрыты морщинами, с сверкающими глазами и улыбающимся ртом, одетый в черный, саржевый, потертый камзол, подошел к столу и сделал знак рукой комедианту; но тот, совершенно растерянный, не заметил его. Новоприбывший сделал шаг вперед и окликнул его:

    — Юпитер, а любезный Юпитер!

    Но тот ничего не слышал.

    Наконец, выйдя из терпения, высокий блондин крикнул ему в самое ухо:

    — Мишель Жиборн!

    — Кто меня кличет? — спросил Юпитер, как бы очнувшись от глубокого сна.

    — Я! — ответил субъект, облеченный в черный камзол.

    — Ну, что там такое? — спросил Юпитер.

    — Начинайте сейчас же! — продолжал тот. — Исполните желание публики. Я беру на себя умилостивить г. судью, который, в свою очередь, умилостивит г. кардинала.

    Юпитер вздохнул свободнее.

    — Гг. граждане! — закричал он во всю глотку, стараясь перекричать все еще бурлившую толпу; — мы сейчас начинаем!

    — Браво, Юпитер! Рукоплещите, граждане! — закричали школяры, и толпа вторила им.

    Раздались оглушительные рукоплескания, и Юпитер давно уже убрался за занавеску, между тем как зал дрожал еще от рукоплесканий.

    Тем временем неизвестная личность, которая, точно по волшебству, превратила «бурю в мертвый штиль», как говорит наш дорогой старик, Корнель скромно удалился опять за колонну и, по всей вероятности, остался бы там стоять неподвижным, немым и всех невидимым, если бы его не извлекли оттуда молодые женщины, которые, находясь в первом ряду зрителей, заметили его беседу с Мишелем Жиборном — Юпитером.

    — Батюшка! — окликнула его одна из них, показывая ему знаком, чтоб он приблизился.

    — Да замолчи же, Лиенарда! — обратилась к ней ее соседка, хорошенькая, свеженькая и расфранченная по-праздничному женщина. — Разве ты не видишь, что это не духовное лицо, а светское? Значит, его следует называть не «батюшка», а «господин».

    — Господин! — окликнула его Лиенарда.

    — Что вам угодно, барышни? — спросил незнакомец, поспешно подходя к загородке.

    — Ничего… — ответила Лиенарда, сконфузившись.

    — Вон она, соседка моя, Жискетта Ла-Женсьен, хотела что-то сказать вам.

    — Что ты выдумываешь? — произнесла та, покраснев в свою очередь. — Лиенарда назвала вас батюшкой, а я только сказала ей, что к вам следует обращаться со словом «господин».

    И обе молодые девушки потупили глаза. Собеседник их, который, очевидно, был не-прочь вступить с ними в разговор, глядел на них и улыбался.

    — Итак, вы, барышни, ничего не имеете сказать мне.

    — Нет, нет, ничего… — ответила Жискетта.

    — Ничего! — повторила Лиенарда.

    Высокий, белокурый молодой человек уже повернулся было, чтоб уйти, но тут обеим молодым девушкам стало жаль отпустить его, не вступив с ним в разговор.

    — Господин, — затараторила Жискетта, со стремительностью прорвавшейся плотины или решившейся на отчаянный крик женщины, — вам, значит, знаком тот солдат, который будет играть роль Богородицы в мистерии?

    — Вы желаете сказать — роль Юпитера? — переспросил неизвестный.

    — Ну, да, да, — Юпитера! — сказала Лиенарда, — она сболтнула зря… Так вам знаком Юпитер?

    — Мишель Жиборн? — ответил неизвестный. — Как же, сударыня, знаком.

    — А славная у него борода! — продолжала Лиенарда.

    — А красиво будет то, что они станут представлять? — робко спросила Жискетта.

    — Очень красиво, сударыня! — ответил неизвестный без малейшего колебания.

    — А что же именно они представят? — снова вставила свое слово Лиенарда.

    — Они представят нравоучительную пьесу: «Премудрый суд Пресвятой Девы Марии», сударыня.

    — А! вот как! — сказала Лиенарда.

    Снова наступило молчание. Неизвестный прервал его:

    — Это совершенно новая пьеса, которая еще ни разу не была представлена.

    — Значит, это не та же самая, — заметила Жискетта, — которую представляли два года тому назад, в день прибытия г. легата, и в которой три красивые девушки изображали…

    — Сирен, — подсказала ей Лиенарда.

    И притом совершенно голых… — добавил молодой человек.

    Лиенарда стыдливо опустила глаза; Жискетта, взглянув на нее, последовала ее примеру.

    — Да, то было занятное представление! — продолжал молодой человек, улыбнувшись. — Нынешняя же пьеса сочинена нарочно для принцессы Фландрской.

    — А будут петь пастушеские песни? — спросила Жискетта.

    — Что вы, что вы! — сказал незнакомец, — это в мистерии-то! Не нужно смешивать различного вида театральных ь представлений. Вот если б это был фарс — ну, другое дело.

    — А жаль… — заметила Жискетта. — В тот раз представляли возле фонтана каких-то диких мужчин и женщин, которые боролись между собою и образовывали различные группы, распевая при этом пастушеские и любовные песни.

    — То, что прилично для легата, — довольно сухо ответил незнакомец, — неприлично для принцессы.

    — А возле них, продолжала Лиенарда, — музыканты играли на разных инструментах.

    — А для публики, — перебила ее Жискетта, — были устроены три фонтана, из которых били вино, мед и молоко, и всякий мог пить, что хотел.

    — А недалеко оттуда, возле церкви Троицы, — продолжала Лиенарда, — представлялись страсти Христовы в лицах, но без речей.

    — Да, да, помню! — воскликнула Жискетта. — Христос на кресте посредине, а два разбойника по бокам.

    Тут девушки, воодушевившись при воспоминании о прибытии легата, стали говорить обе вместе.

    — А еще дальше, у ворот Маляров, было несколько лиц в богатых костюмах.

    — А у фонтана св. Иннокентия охотник преследовал лань, и собаки лаяли, трубили в трубы!

    — А около боен показывались эшафоты, которые были возведены в Диеппской Бастилии.

    — Да, и как только легат проехал, — помнишь, Жискетта? — у всех англичан поотрезали головы!

    — А около ворот Шатлэ тоже было много очень нарядных особ!

    — И на Меняльном мосту также, к тому же все перила его были обиты сукном!

    — А когда легат проехал, на мосту выпустили из клеток более двух сот дюжин разного рода птиц. Как это было красиво, Лиенарда!

    — Ну, а сегодня будет еще покрасивее! — перебил расходившихся женщин собеседник их, которому, по-видимому, наконец, надоела их болтовня.

    — Так вы обещаете нам, что эта мистерия будет хороша? — спросила Жискетта.

    — Без сомнения! — ответил он, и затем прибавил с некоторою напыщенностью: — Сударыня, я — автор ее.

    — Неужели? — воскликнули девушки в один голос, даже разинули рты от удивления.

    — Верно, верно! — ответил поэт с некоторой чванливостью, — мы поставили мистерию вдвоем: Жан Маршань поставил будку и, словом, сделал всю плотническую работу, а я сочинил пьесу. Мое имя — Пьер Гренгуар.

    Автор «Сида» не мог бы произнести с большей гордостью: «Я — Пьер Корнель».

    Читатели наши могли заметить, что должно было пройти уже не мало времени с той минуты, когда злосчастный Юпитер убрался за свой занавес, и до тех пор, когда автор новой мистерии таким неожиданным разоблачением поразил наивных Жискетту и Лиенарду. Странное дело, — вся эта толпа, еще за несколько минут столь бурливая, спокойно и терпеливо ждала исполнения данного ей комедиантом обещания. Это еще раз доказывает справедливость той старой, но вечно новой истины, что лучшее средство для того, чтобы заставить публику терпеливо ждать, — это уверить ее, что сейчас начнется.

    Однако школяр Жан не дремал.

    — Эй, вы! — вдруг закричал он среди всеобщего спокойного ожидания, сменившего прежние проявления нетерпения: — Юпитер, и как вас там всех, чертовы фигляры! Что вы насмехаетесь над нами, что ли? Начинайте же, или мы снова начнем!

    Этот возглас, по-видимому, подействовал. Из-под помоста раздались звуки музыки; занавес приподнялся, и из-за него вышли четыре особы, с размалеванными и нарумяненными лицами, влезли по крутой, приставленной к помосту, лестнице и, взобравшись на него, выстроились в ряд перед публикой и отвесили ей по низкому поклону. Затем музыка смолкла, и началось представление мистерии.

    Четыре действующих лица, удостоившись, в благодарность за свои поклоны, громких рукоплесканий, начали разыгрывать, среди благоговейного молчания, пролог, от которого мы с удовольствием избавим читателей наших. К тому же, — как оно, впрочем, случается и в наши дни, — публику пока занимали более костюмы актеров, чем то, что они говорили, и она была права. Они все четверо были одеты в мантии, наполовину розовые, наполовину белые, отличавшиеся между собою только достоинством материи: одна была бархатная, другая — шелковая, третья — шерстяная, четвертая — полотняная. Один из актеров держал в правой руке шпагу, другой — два золотых ключа, третий — весы, четвертый — заступ; а для того, чтобы помочь тугому воображению, которое по этим атрибутам не сумело бы угадать, что они обозначают, на подоле бархатной мантии было вышито большими черными буквами: я — дворянство; на шелковой мантии: я — церковь, на шерстяной: я — торговля, а на полотняной: я — труд. Мантии духовенства и рабочего были короче остальных двух, и изображавшие их лица имели на головах береты, а мантии дворянства и купечества были длиннее и на головах актеров были шапки.

    Не трудно было понять из виршей пролога, что торговля состоит в браке с трудом, а церковь — с дворянством, и что обе пары сообща владели великолепным золотым дельфином, который они решили присудить самой красивой женщине в мире. И вот они бродят по миру, разыскивая эту красавицу, и, отвергнув уже царицу Голконды, царевну Трапезунтскую, дочь татарского хана, и пр. и пр., они прибыли для отдыха в Париж, где они и принялись угощать почтенную публику различными сентенциями, правилами, софизмами, определениями, притчами, побасенками, при чем они в карман за словом не лезли. Все это, по-видимому, очень нравилось публике.

    Однако, во всей этой толпе, на которую, как из рога изобилия сыпались аллегории и метафоры, не было человека, который прислушивался и присматривался бы к словам и движениям актеров с большим вниманием, с большим замиранием сердца, с более вытянутой шеей и более пристальным взором, чем автор, поэт, тот самый Пьер Гренгуар, который за минуту перед тем не мог удержаться от удовольствия назвать свое имя обеим молодым девушкам. Он возвратился от них на прежнее свое место, за колонну, и оттуда смотрел, наслаждался, захлебывался. Одобрительные рукоплескания, которыми встречено было начало его пролога, звучали еще в его ушах, и он с каким-то восторгом слушал, как мысли его, одна за другою, выходя из уст актера, разливались по обширной аудитории. Почтенный Пьер Гренгуар!

    Как нам ни прискорбно это высказать, но Гренгуар вскоре был выведен из своего восторженного состояния. Едва поднес он к губам своим эту опьяняющую чашу радости и торжества, как в нее не замедлила упасть капля горечи.

    Какой-то оборванный нищий, который, будучи затерт толпой, не мог собирать подаяний, и который, по всей вероятности, не нашел также достаточного для себя за то вознаграждения в карманах своих соседей, вздумал забраться на какой-нибудь видный пункт, с которого он мог бы привлечь к себе и взоры, и милостыню. Поэтому он ухитрился вскарабкаться во время произнесения пролога, по столбам назначенной для почетных гостей, эстрады, до карниза, возвышавшегося над нею балдахина, и уселся там, стараясь тронуть сердобольных зрителей своим жалобным видом и отвратительной язвой, которую он им показывал, не произнося, впрочем, ни единого слова. Покуда он молчал, представление пролога шло своим чередом и, по всей вероятности, не случилось бы никакого крупного беспорядка, если бы, по несчастью, школяр Жан с своей вышки не усмотрел нищего и его кривляний. Молодой повеса расхохотался, как сумасшедший, и, ни мало не беспокоясь о том, что он прерывает представление и отвлекает от него всеобщее внимание, громко закричал:

    — Посмотрите-ка, этот калека просит милостыню!

    Если кому приходилось когда-либо бросить камень в лягушечье болото или выпалить из ружья в стаю ворон, то он может представить себе, какое впечатление произвели эти слова на жадно следившую за представлением публику. Актеры остановились, и все головы разом обратились к нищему, который не только ни мало не смутился этим, но, напротив, счел это обстоятельство весьма удобным случаем, чтобы обратить на себя внимание. Он прищурил глаза и стал повторять жалобным голосом:

    — Подайте милостыню, ради Христа!

    — Ах, черт возьми! — воскликнул Жан, — да ведь это Клопен Трульефу! Эй, приятель, — закричал он ему, — значит, язва твоя мешала тебе на ноге, что ты перенес ее на руку!

    И с этими словами он, с ловкостью обезьяны, бросил небольшую белую булку прямо в засаленную войлочную шляпу, которую нищий держал в своей больной руке. Тот, не моргнув глазами, принял и милостыню, и насмешку, и продолжал тем же жалобным голосом:

    — Подайте милостыню, Христа ради!

    Этот эпизодик отвлек внимание значительной части публики от сцены, и многие из зрителей, с Робеном Пусспеном и другими писцами во главе, принялись весело рукоплескать этому оригинальному, импровизированному, среди пролога, дуэту, исполненному школяром своим крикливым и нищим, своим гнусавым голосом.

    Гренгуар выходил из себя. Оправившись несколько от первого своего изумления, он принялся кричать актерам:

    — Да продолжайте же, черт возьми, продолжайте же! — неудостаивая даже презрительного взгляда виновников перерыва.

    В это самое время он почувствовал, что кто-то дергает его за полу его сюртука; он обернулся с недовольным видом, и ему пришлось сделать над собою некоторое усилие, чтоб улыбнуться. Это оказалось, однако, необходимым, ибо он увидел перед собою Жискетту, которая, протянув свою хорошенькую ручку сквозь решетку загородки, обращала этим способом на себя его внимание.

    — Господин, — спросила она, — что, они будут еще продолжать?

    — Без сомнения… — ответил Гренгуар, которого несколько покоробил этот вопрос.

    — В таком случае, господин, — продолжала она: не будете ли вы столь добры объяснить мне…

    — Что они будут говорить? — прервал ее Гренгуар.

    А вот сами услышите.

    — Нет, не то, — промолвила Жискетта, — а то, что они до сих пор говорили.

    Гренгуар привскочил, точно кто-нибудь дотронулся пальцем до его раны.

    — Глупая и тупая девчонка!.. — пробормотал он сквозь зубы.

    И, начиная с этой минуты, Жискетта окончательно упала в его глазах.

    Между тем, актеры послушались настояний автора, а публика, заметив, что они снова заговорили, опять принялась слушать их, при чем, однако, вследствие этого неожиданного разрыва пьесы на две части, она

    Нравится краткая версия?
    Страница 1 из 1