Наслаждайтесь миллионами электронных книг, аудиокниг, журналов и других видов контента

Только $11.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Дочь Роксоланы (Doch' Roksolany)

Дочь Роксоланы (Doch' Roksolany)

Читать отрывок

Дочь Роксоланы (Doch' Roksolany)

Длина:
451 страница
4 часа
Издатель:
Издано:
5 окт. 2017 г.
ISBN:
9789661479707
Формат:
Книга

Описание

Великолепный век Османской империи.

Во дворце султана Сулеймана верили: если рождается двойня, то второй ребенок — дитя шайтана. Когда у Роксоланы родились две девочки, Сулейман узнал только об одной — Михримах. Вторая — Орыся — стала сокровенной тайной Хюррем. Михримах и Орыся были лучшими подругами и часто менялись одеждой. Только невероятная удача спасала их от разоблачения.

Однажды, пробравшись в темницу дворца, они познакомились с пленниками: польским шляхтичем и казаком. Только с ними девушки могли говорить на языке, которому обучила их мать, и мечтать о любви.

Но судьба неумолима. Михримах должна стать женой Рустема-паши. Сестры решают устроить пленникам побег и покинуть дворец вместе с ними, но...

***

Velikolepnyj vek Osmanskoj imperii.

Vo dvorce sultana Sulejmana verili: esli rozhdaetsja dvojnja, to vtoroj rebenok — ditja shajtana. Kogda u Roksolany rodilis' dve devochki, Sulejman uznal tol'ko ob odnoj — Mihrimah. Vtoraja — Orysja — stala sokrovennoj tajnoj Hjurrem. Mihrimah i Orysja byli luchshimi podrugami i chasto menjalis' odezhdoj. Tol'ko neverojatnaja udacha spasala ih ot razoblachenija.

Odnazhdy, probravshis' v temnicu dvorca, oni poznakomilis' s plennikami: pol'skim shljahtichem i kazakom. Tol'ko s nimi devushki mogli govorit' na jazyke, kotoromu obuchila ih mat', i mechtat' o ljubvi.

No sud'ba neumolima. Mihrimah dolzhna stat' zhenoj Rustema-pashi. Sestry reshajut ustroit' plennikam pobeg i pokinut' dvorec vmeste s nimi, no...

Издатель:
Издано:
5 окт. 2017 г.
ISBN:
9789661479707
Формат:
Книга


Предварительный просмотр книги

Дочь Роксоланы (Doch' Roksolany) - Эмине (Jemine) Хелваджи (Helvadzhi)

света…

Эмине Хелваджи

Дочь Роксоланы

Роман

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2014

© Григорий Панченко, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2014

ISBN 978-966-14-7970-7 (epub)

Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства

Электронная версия создана по изданию:

Османська імперія, ХVI століття. За мусульманськими повір’ями народження двійні — поганий знак, і друга дитина — дитя шайтана. Тому султан дізнався тільки про одну з дочок, а маленька Орися стала таємницею чарівної Роксолани. Сестри росли в палаці й часто мінялися ролями, дивом уникаючи викриття. Якось вони знайшли в покинутій вежі бранців — молодих і пригожих Тараса та Єжи. Уперше в житті дівчата закохалися і, щоб бути разом з обранцями, організували втечу. Але в призначений час тільки одна з них знайшла сили кинути все й піти за коханим на край світу…

Хелваджи Э.

Х36 Дочь Роксоланы : роман / Эмине Хелваджи. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб Клуб семейного досуга», 2014. — 352 с.

ISBN 978-966-14-7656-0 (Украина)

ISBN 978-5-9910-3004-5 (Россия)

Османская империя, ХVI век. По мусульманским поверьям рождение двойни — плохой знак, и второй ребенок — дитя шайтана. Поэтому султан узнал только об одной из дочерей, а маленькая Орыся стала сокровенной тайной прекрасной Роксоланы. Сестры росли во дворце и часто менялись ролями, чудом избегая разоблачения. Однажды они обнаружили в заброшенной башне пленников — молодых и пригожих Тараса и Ежи. Впервые в жизни девушки влюбились и, чтобы быть вместе с любимыми, решили организовать побег. Но в назначенный час только одна из сестер оказалась способна бросить все и пойти за любимым на край света…

УДК 821.161.2

ББК 84.4УКР-РОС

Дизайн и иллюстрация на обложке Наталии Коноплич

Время прокаженного. Пролог

— …Ты вот все твердишь: свобода, свобода… Но если даже нам повезет — уж не знаю как, — дальше-то что? Что делать будешь с ней, со свободой? Опять на вольные хлеба, на коня да в степь, под звездное небо? И опять плен? Если голову не сложишь, конечно. И если туркам еще нужны такие пленные, как мы с тобой…

Ежи невольно рассмеялся. В свете последних событий его слова звучали двусмысленно. Но Тарас не обиделся, он вообще был отходчив и нрава веселого, этакий живчик: душа нараспашку и последняя рубаха нищему. За что и любили, и уважали его. В том числе Ежи.

Да ведь им друг с другом иначе нельзя. Тем, кто волей судьбы оказался в одной темнице, нужно ладить.

Тарас задумался. Притих. Ежи не мешал товарищу размышлять о вещах не сиюминутных. Это, как говорил ксендз, «всегда способствует осознанию своего предназначения». Еще он говорил, что через такое проходят очень многие и, как правило, именно в молодости. А зрелому мужу, мол, и надобности в том нет. Каким слепит его молодость, таким и останется.

Может, и так… Вот он, Ежи Ковынский, шляхтич с девизом и гербом (на лазоревом поле — летящая утка), смолоду грамоте и языкам обучился, знает толк и в воинском искусстве, и в мореходном — такие везде пригодятся, всегда себя найдут, а как же.

Если только насущную заботу решить удастся. Вырваться на свободу, в ту самую ковыльную степь, под то самое звездное небо. Вырваться из темницы. Всего-то навсего.

Темница… Этого Ежи с отрочества страшился, даже когда был уверен, что вообще ничего не боится. Но тогда он был уверен во многом, потом не подтвердившемся. Например, в том, что любая тюрьма представляет собой подземелье.

Ну а им с Тарасом выпала доля делить не под-, а надземелье: верхнее помещение в башне. Даже не такое уж темное. Потому что к нему примыкало сразу пять бойниц, на все стороны.

Особые это были штуки — бойницы для лучников. Ежи только языком цокал, сравнивая эту роскошь с той, по здешним меркам, тесной стыдобищей, которая была в отцовском замке.

Одно только утешение: не османы гололобые эту башню строили, а византийцы. Хотя и схизматы, но все же братья-христиане. А Тарасу так вообще полные единоверцы… кажется.

Каждая из бойниц — клиновидно сходящаяся кнаружи ниша, по-настоящему большая, хоть спи в ней. В ее широкой части можно стоять, не доставая до потолка рукой, — чтоб с запасом не чиркнул по нему верхний рог большого лука, поднятого при стрельбе на уровень плеча. Прорезь на внешнюю сторону — пол чуть скошен, вниз направлен — тоже почти ростовая. Но это в высоту. А в ширину…

М-да… Никак через нее не вылезть.

И не разобрать там каменную кладку, даже будь какой инструмент: бойница изнутри большими плитами выложена.

А даже если бы удалось разобрать. Как он сам только что сказал Тарасу: «Дальше-то что?» С башни головой вниз? Или ползти по отвесной стене, как муха?

Охрана, может, и не заметит: она вся при входе, внизу. Побега через проемы бойниц, похоже, стражники не опасаются вовсе: их дело — внутреннюю лестницу и коридоры с воротами сторожить.

Ну так ведь и вправду же не просочиться сквозь щель в камне, не слезть с башни без веревки…

Ежи опустился на колени и прильнул к щели лицом.

Миг спустя снаружи в эту же щель сунулось еще одно лицо. Они даже соприкоснулись носом и губами, как если бы поцеловаться вздумали.

Трудно сказать, кто из них был ошарашен больше. Ежи с невольным возгласом отшатнулся назад. Тот, кто вскарабкался по стене башни с наружной стороны, тоже вскрикнул высоким мальчишеским голосом и отпрянул от бойницы, чуть не сорвавшись при этом. Как-то сумел удержаться: цепок был и легок телом, а еще, наверное, с той стороны камень давал больше опоры, чем можно было предположить.

Взволнованно зашептал что-то. Сам с собой говорит? Да нет, их, получается, двое. Голоса у обоих одинаковые, подростковые.

Шепчутся они, похоже… Ежи, опомнившись, прислушался повнимательнее. Нет, совершенно точно: мальчишки, неведомо как забравшиеся на башню, говорили между собой не по-турецки.

— Тихо. Не спугни, — ровным голосом произнес Тарас. Он, оказывается, сидел в соседней бойнице, тоже придвинувшись к самой щели. И вдруг, сложив ладони рупором, заговорил: — А здоровы будьте, девоньки. Лезьте к нам поближе. Не бойтесь, не съедим.

Снаружи озадаченно примолкли.

— Девоньки? — изумленно прошептал Ежи.

Тарас только улыбнулся.

— Да уж будь уверен, латинская ты грамота. Я в семье, чтоб ты знал, единственный парень, остальные — девки, пять их. Мне ли перепутать хоть в лицо, хоть по голосу девчонку и хлопца…

I. Пардовый крап

1. Кисмет

Воистину, благословен, трижды и четырежды благословен дворец великого султана! Аллах распростер над ним свою милостивую длань, оберегая от бед и невзгод. Говорят, птицы, пролетая над покоями султана, поют от счастья, а облака громоздятся великолепными минаретами, с которых ангелы денно и нощно славят Аллаха.

Без происков шайтана, конечно, не обходится нигде и никак. Если бы султан стал морем, шайтан, несомненно, постарался бы отравить в нем рыбу. Но Аллах бережет султана, да будет он жить сто лет, еще сто лет, сто тысяч лет!

Хотя прежний дворец, как ни крути, сгорел.

Бостанджи-баши Гюрхан растерянно поскреб затылок и сплюнул, отгоняя ненужные, зряшные мысли. Ну, сгорел, кто ж ему запретит-то? Разве только Аллах… Хотя вот он, прямо скажем, мог бы и подсуетиться. Потому что в новом дворце жить, конечно, здорово, он трижды и четырежды благословен, но… Есть вещи, о которых даже думать стыдно. Например, о том, что он, начальник дворцовой гвардии Гюрхан, до сих пор толком понять не может, где заканчивается подотчетная ему территория и начинается то, что запретно для любого правоверного, — султанский гарем.

Вот и сейчас забрел по недомыслию куда не следовало. Хорошо, что возник перед ним, точно ифрит[1] из старой лампы, один из евнухов-семивиров[2], посмотрел со значением… Конечно, пришлось уходить. Карту надо составить, добротную, хорошую карту, и обозначить там все входы и выходы на ту территорию, где власть дворцовой стражи заканчивается, а начинается совсем другое…

Евнух, удостоверившись, что бостанджи-баши нашел нужную дорогу в этом зыбком мире и шайтан уже не увлечет его на одну из многочисленных тропок греха, вернулся к своим товарищам. Будет о чем рассказать, попивая кофе и смакуя последние сплетни.

Всему свое место и время под солнцем. Цветам — распускаться и умирать, птицам — петь, вить гнезда и выводить птенцов, а евнухам — расслабляться во внутреннем дворике, пить кофе и обсуждать то, что само просится на язык, умалчивая о том, что следует хранить запечатанным в глубине сердца. Впрочем, степень откровенности, равно как и способы умолчания, каждый здесь всегда выбирал для себя сам.

Обычно выбирал правильно. Ошибавшиеся в султанском гареме надолго не задерживались.

Евнуха звали Гюльбарге, и служил он здесь уже восьмой год. Восхождения Хюррем не застал, но оно и к лучшему. Говорили, что тогда гарем лихорадило и лучшие астрологи не могли рассчитать судьбы живущих в тени, отбрасываемой великими женщинами — валиде Айше Хафсой-султан, Махидевран-султан и роксоланкой, стремительно рвущейся к титулу хасеки. Вспоминали случившееся в Изразцовом павильоне — когда со смехом, когда с тайным трепетом. Но всегда — с великим почтением к Хюррем-хасеки. Что бы ни думали, как бы ни относились к султанше в сердце своем, вслух надлежало говорить то, что надлежало, и не отступать от надлежащего даже на десятую часть стамбульского локтя[3].

Внутренний дворик, излюбленное место для праздного времяпровождения свободных от службы евнухов, был невелик: не больше полусотни шагов в каждую сторону, да еще фонтан с бассейном, где плавали золотые рыбки, место занимает. Некоторые говорили, что в Изразцовом павильоне евнухи могли расположиться куда вольготнее, но ведь известно, что там, где нас нет, халва слаще, наложницы красивее, а хозяева куда щедрее. Словом, верить сплетням Гюльбарге не спешил. Его все устраивало — и кадки с пальмами, и покрытые голубыми изразцами колонны, поддерживающие галерею на втором этаже, и умиротворяющий плеск фонтана…

Сейчас во внутреннем дворике было мало народу — дюжина белых евнухов да трое чернокожих. Один из них, многопочтенный Кара, неторопливо рассказывал, затянувшись несколько раз ароматным дымом из наргиле:

— На свете столько ленивых людей, сколько волосков у наложниц султана на головах, а может, и больше. Но никто из них не может сравниться с ленивым пашой, о котором я поведу нынче рассказ.

Сразу несколько человек с разных сторон назвали имя. Кара, ухмыльнувшись, отрицательно покачал головой и продолжил:

— Братья этого паши умерли, и родители берегли его от горячего и от холодного. А он сидел и ничего не делал, только ел, спал и толстел. Родители нашли ему жену, но наследниками паша обзавестись так и не удосужился — ведь ленивый человек ленив во всем.

Слушатели понимающе расхохотались.

В уголке возле пальмы азартно спорили трое евнухов. Долетали лишь обрывки разговора:

— Восемнадцать служанок на винный погреб? Не многовато?

— Да в самый раз! Великий султан… двадцатипятилетней выдержки…

— А где я возьму…

— Тебя за руку подвести?

Чуть в стороне евнух-сандала, уже пожилой, с седыми висками, сердито говорил молодому семивиру, который, судя по виду, был из вчерашних учеников:

— Высеки ее. Послушай меня, мальчик, высеки без пощады, но чтобы не попортить кожу, сам понимаешь. А то она подведет и тебя, и меня. Сама умрет и нас подведет.

Гюльбарге привычно насторожился и приготовился слушать, но сандала закончил разговор, развернулся и ушел, бормоча под нос нелестные эпитеты в адрес собеседника. Тот, впрочем, тоже поторопился покинуть дворик.

— …И вот однажды жена паши, доведенная до отчаяния его леностью, выхватила из печи пылающее полено и как…

Дворик жил своей привычной жизнью. Жужжала невесть как залетевшая сюда из сада пчела. Бегали, тайком смахивая пот со лба, молоденькие ученики евнухов — парнишки, чье имя заменялось названием какого-нибудь цветка. Большего они пока что не заслуживали. Самого Гюльбарге в свое время звали Маргариткой, хотя наставник часто бурчал: «Тебя бы Чертополохом наречь!» Наставник говорил это всем своим подопечным, так что обижаться было глупо. Впрочем, ученику вообще глупо обижаться, что бы ему ни говорили и что бы с ним ни делали. Мальчишки разносили кофе и курительные смеси для наргиле, время от времени шепотом передавали кому-нибудь сообщения или совали в руки записки. Обычная суета, такая здесь была каждый день.

Евнухи постарше спорили о том, что лучше замедляет рост волос — кашица из куркумы или сок незрелых грецких орехов. Чернявого зазнайку, решившего порекомендовать сок незрелого винограда, высмеяли, хотя он, конечно, был прав. Рассказывали о глупой наложнице, хранившей отвар дурмана для удаления волос на лице и забывшей о том, что он ядовит: «И вот однажды…» Рыжий Серхат поведал о том, как заболел на днях кущи-баши, чиновник, ответственный за пробу султанских блюд, и его ученик чуть не уронил отведанное блюдо с носилок, а красное сукно, которым следовало закрыть носилки, прежде чем запечатать их сургучом и унести с кухни, оказалось не совсем чистым. Переполох, соответственно, поднялся немалый, и, пока разобрались, едва не опоздали с подачей обеда.

— А ведь тогда вместо пахлавы на носилках лежала бы чья-то голова, — угрюмо заметил рябой Тургай, и все согласились — да, лежала бы, и даже можно предугадать, чья именно.

Дела у ленивого паши, о котором рассказывал почтеннейший Кара, тем временем шли на лад. Вынужденный слезть с мягких подушек, избитый и несчастный, паша продемонстрировал недюжинный ум и умение вовремя подать падишаху нужный совет. Ну а поскольку паша всячески избегал лишних движений и жена уже готова была подать на развод, пришлось придумывать что-то с зачатием наследника. Тут слушатели уже вытирали слезы от хохота, потому что умудренный опытом Кара, три десятка лет прослуживший в гареме, мастерски описывал проблемы, возникающие в любовных утехах у толстяков, не привыкших к трудам, пускай даже и постельным. История о запутавшихся в руках, ногах, языках и простынях героях рассказа ненадолго отвлекла Гюльбарге от наблюдения за остальными евнухами. Обернулся он на возмущенный вопль:

— Сколько, ты говоришь, просит этот сын плешивого верблюда и шелудивой ослицы, которая родила его в свои собственные нечистоты и бросила там подыхать, а он с помощью Иблиса выжил?

— Видно, дорого просит, — прервав печальную историю о любовных неудачах паши, сквозь смех проговорил Кара.

Горбоносый Дауд, известный невероятной прижимистостью, обратил на чернокожего великана взгляд огромных темных глаз и еще горестнее воскликнул:

— Дорого? Клянусь Аллахом, слово «дорого», почтенный Кара, меркнет перед запрашиваемой ценой, как разум обычного человека становится ничтожным перед величием Пророка, мир ему! Дорого, ха! Скаредность кровожадных гулей, столетиями копящих сокровища, меркнет перед жадностью стамбульских купцов! Вы представляете?.. Нет, вы не представляете, сколько они хотят за шелковый тюрбан!

— И сколько же? — пряча усмешку в уголках губ, спросил Кара.

Дауд сказал.

— Хм… и впрямь дороговато. — Черный евнух вздохнул и махнул рукой. — Ладно, слушай. Пойдешь в квартал портных, там поищешь лавку безногого Али. Тебе укажут, если вежливо спросишь. Пусть он достанет тебе тюрбан. Он мне должен, я представил его дело нужному человеку.

— Благодарю, почтеннейший! Да пребудет с тобой благословение Аллаха!

Дауд поклонился, умело скрывая досаду. Теперь должником Кары становился не портной, а он сам, и все окружающие это прекрасно понимали. Но отвергнуть щедрый подарок, не рассорившись с набирающим влияние чернокожим евнухом, было невозможно.

Кара благожелательно кивнул и снова продолжил рассказ о попавшем в неприятности паше. В конце концов жена паши сходила к чернокнижнику-магрибцу[4], который продал ей зелье для похудения, и долгожданное зачатие наследника состоялось, а там и паша вошел во вкус… О противостоянии счастливого супруга и магрибца, пожелавшего в качестве оплаты старшего сына, Гюльбарге слушать уже не стал. Наверняка у колдуна найдется хорошенькая дочка или у супруги — умная сестричка. В общем, женщины помогут выкрутиться, как обычно.

Вот что интересно: многоуважаемый Кара рассказывает все это просто забавы ради или метит в какого-нибудь конкретного человечка? Припоминает в сказочной форме былые прегрешения, например… Сам Гюльбарге в старшие евнухи не лез, довольствовался своим местом и не жаждал иного, но жить в гареме, не разбираясь в бесконечной подковерной борьбе за власть и влияние, было так же невозможно, как взмыть в небеса без крыльев или взгромоздить на себя верблюда и целый день таскать его на закорках. Звезда Кары шла вверх, к зениту, и об этом знали все: друзья, враги… да просто все. В том числе…

Взгляд Гюльбарге метнулся к фонтану и дальше — туда, где мирно сидел, попивая кофе и изредка затягиваясь ароматным дымом, узкоглазый евнух, до сих пор не вступавший ни с кем в разговоры, да и вообще никак себя не проявлявший.

Наставник султанской дочери Михримах, почтеннейший Доку-ага. Тот, с кем хотели бы посоветоваться многие, да только вот он дает советы далеко не всем.

***

Нугами расслаблялся. Сознательно, неторопливо заставляя каждую мышцу своего тела отдохнуть, стать мягкой и безвольной, пропустить через себя жар, исходящий от нагретых камней дворика, энергию смеющихся людей… пусть они и не совсем полноценные люди — так ведь и он сам теперь не вполне мужчина, так что сойдет.

В этой стране он провел уже полтора десятка лет и все чаще думал о себе не как о Нугами, самурае и сыне самурая, а как о наставнике по имени Доку-ага, доверенном лице султанши Хюррем, примере для подражания будущим янычарам… Была в этом воля Аматэрасу[5] или здешнего Аллаха — он не знал. Прошлое приходило все реже, в горячечных снах, и сны эти Доку-ага не любил. Они означали, что его телом завладела какая-нибудь болезнь.

Таким, как он стал, он стал в бою, а значит, стыдиться нечего, но тогда, два с лишним десятка лет назад, стыд овладел всем его существом, смутив разум, заставив бросить все. Понял ли его даймё[6], принял ли его решение, Нугами не знал, как и не имел представления о судьбе своей семьи. Он бросил их всех, отправившись в скитания, отчаянно желая только одного — обрести себя. Это было. Это в прошлом, но было. Не стоит отрекаться от ошибок, которые совершил, ведь они делают тебя во сто крат мудрее.

Став ронином[7], он перепробовал многое. В основном охранял экспедиции в дальние страны. Искал лекарство, чудодейственное снадобье, заклинание или амулет, позволяющий вернуть утраченное. Конечно, не нашел. Разве кто-либо когда-либо сумел приставить назад руку или ногу? Так чем эта травма отличается от других? Жаль, что понимание пришло слишком поздно, но хорошо, что вообще пришло. Можно жить и уважать себя, прозревшего после нескольких лет душевной слепоты.

К берегам Чосон Нугами привели в равной степени глупость и жадность. Он знал про вако, безжалостных пиратов, грабящих торговые корабли в этих местах. Знал также, что в основном они — его соплеменники, бывшие самураи, как и он сам, а потому надеялся договориться с ними. Может, и договорился бы, но вместо вако корабль на подходе к Чосону подстерегала другая напасть — шторм.

Сколько их носило по волнам, Нугами толком не помнил. Помнил лишь, как дрались за воду и он лично сбросил за борт троих озверевших матросов. А потом, несколькими днями спустя, он лежал на палубе, глядя в небо, не в силах поднять руку и взяться за катану, а над ним спорили и что-то пытались доказать друг другу смуглые малайцы. С этими пиратами договориться Нугами никак бы не сумел. Он и не пытался.

Так потомок гордого самурайского рода стал пленником.

Здесь, в султанате, на все превратности судьбы принято говорить «кисмет». Злой рок или добрый — неважно, это твоя доля, так начертал Аллах, смирись и прими его выбор с достоинством. Что бы ни случилось, молись и доверяй Аллаху, тогда получишь награду в загробной жизни. Смирись.

Тогда молодой Нугами смиряться не умел.

Его научили.

Из пиратов вышли великолепные наставники для гордеца, жаждавшего свести наконец счеты с жизнью. Но самоубийство — непозволительная роскошь для раба, и малайцы обладали бесчисленными способами доказать это слишком строптивым пленникам.

Забудь о гордости. Забудь о чести. О достоинстве, вере в себя и еще сотне слов, когда-то значивших слишком много, а теперь бессмысленных и пустых.

О днях, проведенных в плену, нынешний Доку-ага вспоминать не любил. Хотя науку усвоил. Но остатки самурайской гордости, выпестованной с рождения, протестовали каждый раз, когда в памяти всплывали те «уроки».

Новый хозяин специфические навыки раба заприметил сразу же. Освобождать от цепей не спешил, искал общий язык. А когда пленник худо-бедно заговорил по-персидски, предложил особые условия. Нугами согласился — и стал охранником караванов. Вскоре он уже ориентировался в обычаях арабов, как в родной чайной церемонии. А дальше был Истанбул, где за воина-евнуха из далеких земель купцу предложили слишком хорошую цену…

И была Хюррем. Женщина, которой можно было служить. Которой стоило служить. Ронин вновь обрел господина, пускай даже это оказалась госпожа. Император здешних мест, называемый султаном, выбрал достойную супругу. Но, как и на родине, императорский дворец представлял перепутавшийся клубок змей, и женщине, которой Нугами принес присягу, требовалась помощь.

Что ж, мир изменился, как изменился и сам Нугами. Но, изменившись, мир снова стал правильным. И это было хорошо.

***

— Доку-ага! Почтеннейший Доку-ага!

Вернуться обратно из воспоминаний в реальность, во дворик, где неспешно болтали евнухи, оказалось делом одного мгновения. Паша из байки Кары уже успел сразиться с магрибцем и завладеть его имуществом и двумя женами — уж больно охоч стал до этого дела. Вот интересно, неужели все неполноценные стремятся восполнить упущенные возможности, постоянно болтая о плотских утехах, или только Кара таков? Хотя сам Доку-ага порой неделями не вспоминает о женщинах, занятый обучением будущих янычаров, сам султан решил, что в охране гарема способности столь одаренного воина пропадают зря, и назначил его на более высокую должность. С другой стороны, байки о женщинах здесь не редкость… Что ж, видимо, некоторым это нужно, а некоторым нет. Как обычно.

— Вам послание, почтеннейший! От Хюррем-хасеки!

Ученик евнуха топтался рядом с Доку-агой, выпучив от усердия глаза. Такого не увидишь на далекой, почти забытой родине. Здешние люди куда более открыты, хотя дворцовый этикет худо-бедно вгоняет их пылкость в рамки. Но читать их легко, пожалуй, куда легче, чем Коран…

— Говори.

— Хюррем-хасеки ожидает вас в покоях своей дочери, луноликой Михримах!

В такое время? Что ей там делать?

— Госпожа хасеки лично передала тебе это послание? — спокойно осведомился Доку-ага.

Мальчишка замотал головой:

— Нет, почтеннейший. Я передаю слова госпожи Михримах.

— Я понял. Ступай.

Мальчишка заторопился прочь, и это было хорошо, потому что не следует ученикам видеть легкую улыбку, промелькнувшую на лице Доку-аги, которого за глаза называли «ледяным» (а когда твердо были уверены, что он не слышит, — «ожившим камнем с ушами»). Любят все-таки местные ввернуть куда ни попадя красивое словцо! Кстати, надо будет как-нибудь лениво поинтересоваться, почему прицепились именно к ушам? Видал Доку-ага здесь и куда более лопоухих.

Итак, его девочка хочет видеть старого наставника. По-прежнему хочет видеть. По-прежнему ждет.

Иногда нужна самая малость, чтобы сердце забилось сильнее. Чтобы предназначение властно начало указывать тебе путь.

Это судьба.

Кисмет.

2. Двойное зеркало

— …А юные девицы из хороших семей у них зачесывают волосы вот так. — Басак-ханум показала сначала на себе, но обе девочки захихикали (уж больно она не походила на «юную девицу из хорошей семьи», тем паче венецианской), а потом, улыбнувшись, на каждой из них — поочередно. — Две заколки вот тут, по одной на боковые пряди, еще пара сверху, и все это накрывается волосяной сеткой из тонких цепочек.

— Золотых?

— В по-настоящему хороших семьях — обязательно. И с диадемой, тоже чеканного золота. Камнями ее украшать — дурной вкус считается, тут нужен жемчуг. И вокруг тройного пучка на затылке — тоже жемчужная нить. Такая. Или вот такая.

Женщина вздохнула.

— Ну, няня, жемчуга-то у нас больше, чем у всех этих юных венецианок вместе! — утешила ее та девочка, над которой она сейчас трудилась. — И золота тоже. Мы ведь из самой хорошей семьи!

Они снова хихикнули и, лишь мимолетно бросив взгляд в зеркало, начали вертеться друг перед другом — им так было куда привычнее. Придирчиво осматривали новые прически, трогая, поправляя каждую прядь, бурно споря по поводу того, хорошо ли она лежит и какой жемчуг тут смотрится лучше — искристый кивилцим или розовый пембе.

Няня и кормилица украдкой переглянулись.

— А есть и другие прически, еще красивее, — заговорила Басак-ханум, может быть, чуть торопливее, чем обычно, — вот, посмотрите, как раз к вашим кудряшкам.

Она быстро перелистала книгу и распахнула ее на странице с изображением стройной светлоликой девушки с длинными белокуро-рыжеватыми локонами, волнами ниспадающими до плеч.

— Да ну ее, няня, такие у нас все носят, — отмахнулась одна из девочек, — и служанки Гюльфем-хатун, и старшая банщица, хотя она-то с такими локонами на заросшую верблюдицу похожа. — Девочка прыснула. — А вот тот зачес, что ты нам сделала, это да… Как он, говоришь, называется?

— Делла Франческа, — чуть помедлив, ответила няня. — А второй — ди Креди. По имени той, которая под венец шла с таким вот волосяным убранством. Была это внучатая племянница дожа… вот уже и забыла, какого именно. Да и ее-то имя помню лишь по прическе.

На сей раз обе девочки засмеялись одновременно. Они вообще были хохотушки.

— Няня! Ты… ты такое носила? Может, у тебя и локоны тогда светлые были?

— Отчего же нет, — сейчас в голосе женщины звучала легкая грусть, — очень даже были. И кожа молочного цвета, как на этом вот рисунке. Для этого особые шляпы есть. Поля широкие, чтобы лицо в густой тени, а верх открыт: волосы пропусти сквозь него, потом служанка их тебе волной по спине рассыплет, расчешет черепаховым гребнем… И сиди себе на балконе, позволяй солнцу их выбеливать. Основное занятие для юницы из хорошей семьи. Чтоб когда под венец идти, твои локоны если не льняного цвета были, то хотя бы пшеничного. Зря, что ли, думаете, меня «Басак» прозвали?

Девочки промолчали, явно растерявшись. Такое с ними бывало

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Дочь Роксоланы (Doch' Roksolany)

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей