Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Пути кураторства

Пути кураторства

Читать отрывок

Пути кураторства

Длина:
247 страниц
1 час
Издатель:
Издано:
Jun 15, 2016
ISBN:
9785911032913
Формат:
Книга

Описание

Ханс Ульрих Обрист (род. 1968), один из наиболее влиятельных кураторов в современном арт-мире, прослеживает в серии очерков, балансирующих на грани между критическим эссе и мемуарным фрагментом, эволюцию своих взглядов и практики. Живые свидетельства общения автора с другими кураторами и художниками сочетаются в ней с проницательными размышлениями о судьбах современного искусства.
Издатель:
Издано:
Jun 15, 2016
ISBN:
9785911032913
Формат:
Книга


Связано с Пути кураторства

Похожие Книги

Похожие статьи

Предварительный просмотр книги

Пути кураторства - Ханс Ульрих Обрист

(1946–2012)

Пролог: ход вещей

Швейцария – страна закрытая. Без выхода к морю, в окружении Альп, это место знаменито своей обособленностью: между швейцарцами и окружающими их народами есть барьер. В то же время Швейцария – перекресток, располагающийся в сердце континента. Пожалуй, эти факты в некоторой степени объясняют, отчего здесь появилось столько кураторов. Швейцарская культура разом и полиглот, который изъясняется на языках трех стран-соседей, и тот, кто держится особняком, не принимая новые веяния без разбора. Есть тут фундаментальная общность с кураторской деятельностью, преимущественно в простом объединении культур, в сближении между собой их элементов: задача кураторства в том, чтобы создавать связи, позволять различиям соприкасаться. Можно сказать, это попытка перекрестного опыления культур, особая картография, прокладывающая новые маршруты по городам, нациям или миру.

Покидая Швейцарию в 1970 году, писатель Пауль Низон оставил ей на прощание томик критики явления, которое определил как «дискурс ограниченности»: консерватизм, застой, нехватка столичного бриколажа и смешения. Низон обвинил страну в опасной самодостаточности. По его мнению, в Швейцарии красота только для богатых, а роскошь прячется за ложной скромностью. Таков его портрет страны, в которой я появился на свет в 1968 году. Однако, если подумать, сами эти условия способны создать импульс для их преодоления, как случилось и с самим Низоном. Возможности зачастую порождаются ограничениями, а неудовлетворительные условия пробуждают в воображении образ будущих перемен. Вслед за Низоном я однажды покинул страну, чтобы расширить свой кругозор. Между тем, оглядываясь на свою швейцарскую юность, я обнаруживаю, что практически все интересы, темы и увлечения, определившие мой путь, возникли в давнишних встречах с местами и людьми: с музеями, библиотеками, выставками, кураторами, поэтами, драматургами и, главное, художниками.

В 1985 году, шестнадцатилетним, я оказался на выставке Петера Фишли и Давида Вайса в базельском Кунстхалле и был глубоко потрясен. А несколько недель спустя случайно наткнулся на их книгу «Вдруг все стало ясно» («Plötzlich diese Übersicht»). В ней были фотографии множества сделанных вручную необожженных глиняных скульптур, представленных в очень несхожих и зачастую до смешного вычурных подборках: одного размера мышь и слон из глины под названиями «Большое» и «Маленькое», две грустные фигуры в плащах, озаглавленные «Strangers in the Night, Exchanging Glances», японский сад камней, в шутку представленный как три глиняных комка. Работы изображали как благостные, так и отчетливо печальные сюжеты одинаково беспристрастно. Они свидетельствовали о стремлении изучить, очертить, учесть как можно больше человеческих сценариев, и при этом в максимальном приближении. Я рассматривал их ежедневно. Через несколько месяцев я набрался смелости позвонить в мастерскую Фишли и Вайса в Цюрихе и напроситься к ним в гости. Они ответили, что будут мне рады.

В то время художники работали над проектом, которому суждено было стать их визитной карточкой, – над фильмом «Ход вещей», в котором самые обыкновенные вещи и механизмы крутятся, переворачиваются, загораются, разрушаются или, напротив, запускают цепную реакцию чудесных причин и следствий. Физические и химические процессы создают иллюзию, будто вещи таинственным образом избавились от контроля человека: так, с присущими им хулиганским остроумием и страстью к экспериментам, Фишли и Вайс изобразили хаос и энтропию. «Ход вещей» замечательно передает удовольствие художников от процесса создания искусства: разделения и объединения объектов, поиска баланса и вместе с тем допущения свободного падения.

На каждом сюжетном повороте фильма зрителя обуревают сомнения в возможности продолжения событий, которые тем не менее продолжаются, хотя многое говорит о том, что передача энергии невозможна. В итоге всякий раз возникает ощущение, что разрушение и хаос неизбежны, но именно сбои и исключения из правил не позволяют системе остановиться. Этот фильм – путешествие, в ходе которого заурядные вещи становятся решающими гирьками на весах и толкают действие дальше; путешествие без начала и конца, без четко очерченной цели. События в нем нелокализуемы, пройденные расстояния – неопределенны. «Ход вещей» – это путь откуда-то куда-то, путешествие, превращающееся, по формуле Поля Вирильо, в ожидание прибытия, которого все нет и нет.

В то же время Фишли и Вайс начали другой проект, «Видимый мир», работа над которым растянулась на четырнадцать лет. Это три тысячи маленьких фотоснимков, уложенных в специально сконструированную двадцатисемиметровую витрину с подсветкой. Частички нашего коллективного видимого мира собраны в огромную коллекцию деталей повседневности. Изображения со всех концов света, во всем многообразии природных и застроенных ландшафтов – мест и не-мест, в которых разворачивается современная жизнь: от джунглей, садов, пустынь, гор и пляжей до мегаполисов, офисов, квартир, аэропортов, достопримечательностей вроде Эйфелевой башни или моста Золотые Ворота, минуя все, что только есть между тем и другим. Каждый найдет в этой работе свой мир: буддист – буддизм, фермер – сельское хозяйство, часто летающий – самолеты. Но увидеть целиком «Видимый мир», как и мир вообще, нельзя: он не допускает полной видимости.

Художникам всегда нравилось задавать вопросы, часто неразрешимые. В тот год, когда мы познакомились, они придумали еще и «Вопросительные горшки» – громадные посудины с вопросами, написанными на стенках. Почти двадцать лет спустя, на Венецианской биеннале 2003 года, появились еще одни «Вопросы» – тысячи жизненно важных вопросов, написанных от руки и спроецированных на стены. В книге того же года «Найдет ли меня счастье?» пустяковые и серьезные вопросы сменяли друг друга чередой, смешивая банальность и мудрость.

Неутомимые, неизменно удивлявшие и не стремившиеся оказаться в центре внимания (их интервью – редкость), Фишли и Вайс были штатными изобретателями современного искусства. В своих фотографиях, фильмах, скульптурах, книгах и инсталляциях они документировали обычные объекты, освобождая их от привычных функций и связывая неустойчивыми взаимоотношениями. Многие работы дуэта – в числе самых ярких, памятных и человечных за последние три десятка лет. Фредрик Джеймисон как-то заметил, что наше постмодернистское время ознаменовалось «угасанием аффекта», потерей искренности и подлинности, которые без остатка вытеснила ирония. Но Фишли и Вайс показывали, что ирония и искренность друг без друга невозможны, что на самом деле искреннее иронии ничего нет.

Первое посещение их мастерской стало для меня озарением. Там я появился на свет: решил, что хочу курировать выставки, хотя и так чуть ли не всю юность разглядывал произведения искусства, музеи и экспозиции. Фишли и Вайс, мастера задавать вопросы, с ходу спросили меня, что еще я видел и что думаю об увиденном, так что я начал развивать критическое мышление, способность объяснять и оправдывать свое восприятие искусства – вести диалог. Благодаря невероятному разнообразию их работ я стал мыслить более масштабно. Своим творчеством они расширили мое определение искусства – и таково, пожалуй, лучшее определение искусства вообще: оно расширяет определения. Их открытость и разожженный ими во мне интерес запустили цепную реакцию, которая длится до сих пор.

Кроме того, они рассказали мне о других художниках, с которыми я должен был познакомиться. Через месяц после визита к Фишли и Вайсу я побывал в студии немецкого художника Ханса-Петера Фельдмана. Он использует как материал самые обычные и заезженные информационные носители, вроде обыденной прессы и домашних фотоальбомов, комбинируя их в загадочных ансамблях и сериях объектов, балансирующих на грани концептуализма и поп-арта. Как и многое в концептуалистской традиции, его произведения серийны и репетитивны, они перерабатывают информационные отходы и пользуются ими как своим сюжетом. Повторение и различие – вот основные нити его искусства, сосредоточенного на пересечении в нашем обществе непрестанного производства и потребления, на остром конфликте новизны и устаревания. И еще Фельдман – один из ключевых практиков современного бук-арта, один из тех, кто способствовал признанию книги художника в качестве актуальной художественной формы.

Многие проекты Фельдмана представляют собой коллекции фотографий, что кажется мне еще одним примером стремления современных художников заново определить в нынешней расколотой ситуации смысловую полноту. Особенно показательная в этом отношении работа Фельдмана «Сто лет» составляет из ста одной черно-белой фотографии полную картину развития человечества. На всех этих кадрах запечатлены разные люди, каждый в кругу своей семьи или друзей. На первой фотографии – восьмимесячный малыш, родившийся в 1999 году, на второй – годовалый, на третьей – двухлетний и т. д. Завершает серию изображение столетней женщины. Творчество Фельдмана напоминает нам, что любопытство и коллекционирование являются основным воодушевляющим импульсом для каждого.

Теперь самое время обратиться к моей первой встрече с художником. В моем загородном детстве единственным крупным городом для меня был Цюрих. Я ездил туда раз в месяц с родителями, и однажды – мне было тогда одиннадцать лет – мое внимание привлек один уличный продавец цветов и картин на роскошной Банхофштрассе. Его звали Ханс Крюзи. Родом из Санкт-Галлена, как и я, он регулярно приезжал в Цюрих, еще не заинтересовав в то время какой-либо музей или галерею. Он непрерывно работал, заполняя бумагу, холсты, блокноты – что бы ему ни попалось под руку – бесконечным рисованием. Крюзи рано стал сиротой и был, в общем, одиночкой. Он вырос на ферме приемных родителей, а с какого-то момента жил сам по себе, в Санкт-Галлене или где-то еще. Перебивался случайными заработками и в конце концов занялся ежедневной торговлей цветами в Цюрихе, на Банхофштрассе, среди банков и бутиков. В середине семидесятых он начал продавать, помимо цветов, маленькие картины, размером с открытку, с пасторальными сценками и животными. Благодаря уличным выставкам Крюзи заметили галеристы. Подростком я посетил несколько его выставок и захотел узнать о необычном художнике побольше. Связаться с ним было непросто, но в конце концов я попал к нему в мастерскую.

Посещение Крюзи стало для меня необыкновенным опытом. Его студия была забита десятками тысяч рисунков, набросков, этюдов и трафаретов – преимущественно с коровами. Есть в швейцарском немецком слово Alpaufzug, обозначающее традиционную церемонию возвращения скота в Альпы на летние пастбища. Крюзи написал этих Alpaufzug множество. Он использовал малярную краску, фломастеры и аэрозоли для больших композиций на бумаге или картоне. Помимо коров там были фермерские домики, горы и сборища кошек, кроликов и птиц – настоящий зверинец. Крюзи всегда имел под рукой десятки трафаретов, с помощью которых он мог в два счета сделать новую работу на клочке бумаги. Затем он подписывал ее, обозначая себя как Kunstmaler, художник-живописец, а также указывал дату и свой адрес. Позже адрес сменился изображением коровки, но дата присутствовала всегда, словно его творение, подобно письму, несло в себе дневную частичку жизненного опыта автора. Как я теперь понимаю, концептуалисты используют трафареты похожим образом – как проводник серийности, повторения и различия.

Одержимость Крюзи рисованием привела его к изобретению «коровомашин» («Cow Machines»), как он называл эти, в сущности, кинематографические версии Alpaufzug. Понятно, что невозможно показать на картине Alpaufzug в процессе, когда сотни коров одновременно взбираются в гору. Поэтому в какой-то момент Крюзи просто решил оживить свои рисунки. Он сделал коробку, внутри которой находился свиток с нарисованными коровами, намотанный на палку, чьи концы торчали из коробки по бокам, как рукоятки. Вращая свиток с их помощью, через окошко в коробке можно было наблюдать настоящий коровий марафон: Крюзи мог демонстрировать его у себя в мастерской часами. Как и большинство его работ, эти «коровомашины» затрагивали тему серийности. В них часто изображалось одно и то же животное с возникающими по ходу различиями: например, сначала желтая корова с зелеными ногами, а потом такая же по форме, но в других цветах. Конечно, здесь заметна и связь Крюзи с кинематографом. Как мне позднее сказал поэт Чеслав Милош, в XX веке кино повлияло на все: и на поэзию, и на литературу, и на архитектуру. Да и сам Крюзи всегда говорил, что фильмы и телевидение значительно повлияли на его живопись.

Из-за его одержимости документированием всего было в Крюзи и что-то уорхоловское. Сколько было у него в мастерской старых камер и магнитофонов! Он без конца записывал голоса птиц, да и коров не только рисовал: сотни часов их мычания имелись у него на магнитной ленте. В конце концов его работа составила полную картину коровьего времени за определенный период. Не знаю, что сталось с этой звуковой документацией, но в нынешнем искусстве подобная практика в ходу. Еще Крюзи любил колокола, потому что по их звучанию можно было составить карту города, и сделал записи всех колоколов Санкт-Галлена. Его мастерская давала вам опыт единого, нерасклассифицированного искусства. Он был не из тех, кто рисует, потом пишет, потом занимается звуком, потом архитектурой. В мастерской Крюзи включались разом все органы чувств, все искусства.

С Алигьеро Боэтти

В 1986 году во время учебной поездки в Рим я решил сам по себе наведаться к одному из героев Фишли и Вайса – к Алигьеро Боэтти. В тот момент он разрабатывал идеи, связанные с картами и картографией. Карты снизошли на него в 1971 году, и с тех пор он посвятил себя длительному и трудоемкому проекту создания вышитых карт мира. Он работал с вышивальщиками из Афганистана и, позднее, Пакистана, многократно посещал эти страны или вел проект дистанционно, особенно после советской оккупации

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Пути кураторства

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей