Наслаждайтесь миллионами электронных книг, аудиокниг, журналов и других видов контента

Только $11.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Преферанс на Москалевке

Преферанс на Москалевке

Читать отрывок

Преферанс на Москалевке

Длина:
493 страницы
5 часов
Издано:
7 июл. 2020 г.
ISBN:
9789660389328
Формат:
Книга

Описание

Харьков, роковой 1940-й год. Мир уже захлебывается войной, уже пришли похоронки с финской, и все убедительнее звучат слухи о том, что приговор «10 лет исправительно-трудовых лагерей без права переписки и передач» означает расстрел.

Но Город не вправе впадать в «неумное уныние». «Лес рубят – щепки летят», - оправдывают страну освобожденные после разоблачения ежовщины пострадавшие. «Это ошибка! Не сдавай билеты в цирк, я к вечеру вернусь!» - бросают на прощание родным вновь задерживаемые. Кинотеатры переполнены, клубы представляют гастролирующих артистов, из распахнутых окон доносятся обрывки стихов и джазовых мелодий, газеты восхваляют грандиозные соцрекорды и годовщину заключения с Германией пакта о ненападении…

О том, что все это – пир во время чумы, догадываются лишь единицы. Среди них невольно оказывается и заделавшийся в прожженные газетчики Владимир Морской, вынужденно участвующий в расследовании жестокого двойного убийства.
Издано:
7 июл. 2020 г.
ISBN:
9789660389328
Формат:
Книга

Об авторе


Предварительный просмотр книги

Преферанс на Москалевке - Ирина Потанина

убийства.

Ирина Потанина

Преферанс на Москалевке

Автор благодарит читателя за понимание, что в художественной книге наряду с реальными событиями могут встречаться и вымышленные сцены

На исходе сентября 1940 года в Харькове внезапно воцарилась сухая, теплая и сказочная осень.

Потряхивая огненными шевелюрами, деревья щедро осыпали тротуар хрустящей листвой, но и сами при этом оставались нарядными. Упрямое солнце, разрезая сбившиеся в стаи облака, гуляло по окнам, бликуя и вызывая всеобщее ликование.

Никто не скучал. Театры собирали аншлаги. Украшенные громадными рекламными конструкциями грузовики передвижных касс кинотеатров ходили по три рейса в день. Клубы сотрясались от выступлений и митингов. Домашние вечеринки оглашались уже не обсуждаемым в газетах джазом и временно ненаказуемыми запрещенными разговорами.

Даже тот, кто всегда считал праздные развлечения пагубными для трудового народа, не мог сейчас устоять перед окружающей красотой и выходил во двор. Ну понятно, исключительно, чтобы присоединиться к ежедневным спонтанным политминуткам, проводимым ответственными соседями. Каждый находил свой личный повод для радости:Годовщина освобождения польских тружеников из-под гнета буржуйского панства?Ура! Пусть пролетарии всех стран объединятся!; Очередной безвинно арестованный в разгар ежовщины сосед вернулся в жизнь и восстановлен в должности?Ура! Да здравствует политика пересмотра дел, проводимая нынешним наркомом НКВД справедливым товарищем Берией!; Для наращивания мощи третьей пятилетки введен указ об увеличении рабочего дня и уголовном наказании за прогулы и самовольную смену места работы?Ура! Очистим наши ряды от летунов и уклонистов, не думающих о важности промышленного роста страны, окруженной враждебными капиталистами!

В эту прекрасную погоду любая новость — будь то вести о гастролях столичных звезд или статья о новом достижении ударницы-доярки — воспринималась как личный праздник. Словно предчувствуя скорую катастрофу, город делал все, чтобы жители могли сполна насладиться последними месяцами нормальной мирной жизни.

Глава 1.

Чудовище в тылу Народного Образования

— И попрошу не выражаться! Мы все-таки при исполнении!

В ответ раздалась новая порция мата, из которой, впрочем, вполне можно было выудить суть: разговариваем, мол, как умеем, и нечего тебе, чужаку, нам делать замечания. Препираться дальше было бессмысленно.

Старший помощник уполномоченного Харьковского УГРО Николай Горленко находился в городской комендатуре и запоздало пытался понять, какого черта здесь делает. Вот что значит встретить ненужного человека в ненужном месте! Хотя на самом деле и человек был нужным, и место такое, что не отвертишься.

Вышло так, что еще утром, находясь по делам угрозыска в управлении НКВД, Коля встретил своего давнего знакомого — сержанта Доценко. Проще говоря, дядю Доцю — бывшего соседа, который по сей день жил в том доме, в котором рос когда-то Николай. Кроме того, дядя Доця долгое время работал в угрозыске и не раз выручал Колю на оперативных заданиях. Переведясь в управление, он, кстати, от помощи бывшим коллегам тоже не отказывался: несмотря на усердную борьбу с врагами государственного строя иногда соглашался поучаствовать и в поимке обычных уголовников. Поэтому отказать товарищу Доценко Коля никак не мог. Тем более и просьба-то была пустяшная: подменить до конца дежурства.

— Прошли те времена, когда на задержание можно было двух первых попавшихся милиционеров отправлять, — сокрушался дядя Доця. — По новым правилам, будь они неладны, действовать нужно строго по инструкции: непременно для всякого ареста подавай тройку подкованных оперов. И обязательно, чтобы во главе со старшим по званию. Вот и сидим с ребятами как неродные — ни выпить, ни закусить, — на срочное задание, если что, идти готовы. — Доця скрестил руки на груди, озвучивая уже не просьбу даже, а мольбу: — Подмени меня, Малой, тьфу... в смысле товарищ Горленко! Отсиди за меня тут эти оставшиеся четыре часа, а я тебя больше при людях никогда Малым не назову, а? Мне позарез нужно сейчас смыться. Я завтра своим рапорт настрочу, тебя еще и по головке погладят — за поддержку сотрудничества отделов, а? Да не боись, арестовывать обычно по ночам отправляют, никто вас сейчас дергать не будет. Просто нужно посидеть немножко в управлении. Побыть в наличии, так сказать. А?

Что было делать? Коля согласился. Перезвонил начальству (Игнат Павлович у Николая был человеком понимающим и мягким), почти даже честно объяснил ситуацию. Ну, мол, «сержант Доценко отбывает на секретное задание и нуждается в замене, искать кого-то долго, я же уже здесь, и мы-то помним, как он обычно нам тут помогает...» Все вроде бы сложилось, только вдруг выяснилось, что по части «никто дергать не будет» — дядя Доця ошибался. Пришлось идти в соседний подъезд в комендатуру, забирать документы и двух дяди-Доциных ребят, манерой поведения больше походящих на матерых уголовников, чем на «подкованных оперов», да выдвигаться на задание: немедленно доставить адвоката Воскресенского во внутреннюю тюрьму НКВД.

Оперá (первый — пониже и поувесистей, второй — худой и бледный, как студент) внезапному отсутствию Доценко, мягко говоря, не обрадовались. Впрочем, как и необходимости куда-то идти. Смотрели на Колю так, будто он нарочно выдумал задание, дабы не дать им спокойно резаться в карты. С некоторых пор, аккурат как в свободное от работы время снова начал заниматься литературой, Коля отчего-то стал не мил младшим по званию незнакомцам. Прямо хоть комедию пиши! Раньше Николай везде, где появлялся, тут же становился своим «в доску» и находил подход к любым ушам, теперь же — ни-ни-ни. Хотя ведь внешне ничего не изменилось. Все тот же высоченный блондин в штатском с не по-служебному длинным вьющимся чубом и грубым, чуть выдающимся вперед подбородком. Игнат Павлович, шутя, советовал «убрать из глаз налет идиотизма», Коля не обижался, всерьез не воспринимал, но, если честно, при знакомстве с новыми коллегами и впрямь старался смотреть в сторону. Не помогало.

Сейчас, например, когда Горленко решил поторопить старавшихся доиграть партию в карты оперов, те принялись дерзить. В ответ на это Коля начал призывать их к дисциплине. Похоже, тщетно. Не тумаками же их подгонять, честное слово?

— Ладно, как знаете, — великодушно простил всех он, вспомнив, что до конца дежурства остался всего час, и дальше иметь дело с этими сомнительными личностями уже не придется. — Наш адрес: переулок Народного образования, 16. Объект: Воскресенский Александр Степанович, 1870 года рождения. Маршрут пеший. Дойдем по Чернышевского, потом свернем налево.

— А нам какое дело? — удивился первый опер и в стиле, которому позавидовал бы самый виртуозный абсурдист, добавил: — Куда скажешь, туда и пойдем.

— Так он и говорит, — вступился второй опер, и Коля благодарно ему кивнул.

На улицу вышли молча. Зажмурились от яркости окружающих красок, вдохнули полной грудью и, не в силах сдержать улыбки, переглянулись.

— А тут ох... э-э ничего! — сказал второй, в том смысле, что, в целом и неплохо было выйти, наконец, из душного, сырого помещения. Коля подметил, что он нарочно сдержал крепкое словцо, чтобы не раздражать. Хоть личность сотрудника угрозыска в штатском была операм не по душе, но со статусом — «вышел на замену Доценко» — совсем не считаться они, похоже, не могли. И то славно. Взаимопонимание в коллективе явно налаживалось.

— Полсек погодь! — попросил первый опер, кивнув на угол дома, построенного вместо снесенной еще в 1930 году Мироносицкой церкви. — Там на углу бабки семки продают. Шугануть надо.

Коле ничего не оставалось, кроме как ждать. Он, кстати, всегда и сам удивлялся, что гражданки ведут недозволенную частную торговлю прямо под носом у НКВД, да еще и возле дома, где получали квартиры половина начальников управления. Дом этот заселили совсем недавно, а строить начали в 1934-м, когда столицу перевели из Харькова в Киев и стало окончательно ясно, что денег на громадный театр массового действа, который собирались воздвигнуть на этом месте, больше не дадут. Даже до Коли, хотя он, в общем-то, сплетнями не интересовался, доходили слухи о страшных склоках, связанных с распределением квартир в этом доме. Вообще-то жильем все желающие были обеспечены, но близость к работе для многих играла значительную роль. Не говоря уже о фантастических подвалах: здание стояло на фундаменте из артистических гримерных и просторных подсобных помещений — единственной части театра, которую успели достроить.

— Порядок! — Оперá вернулись с пакетиком семечек каждый.

— Люблю этих бабулек. Ты им: торговля запрещена! А они всегда: ах! Ох! Переполошатся, раскаются, угостят... Ни разу еще от них с пустыми руками не ушел, — подмигнул тот, что повыше. — Пугать их — одно удовольствие...

— А защищать от воров — другое, — парировал Коля, не слишком-то надеясь на понимание. Он собирался было рассказать, что такая торговка — легкая добыча для преступников. В милицию она не пойдет, потому как сама тоже нарушает... И хотя бы поэтому, чтобы не создавать раздолье для воров, стоит разгонять такие незаконные торговые площадки... Хотел сказать, а потом глянул на притихших торговок и промолчал. Кто знает, что толкает их на улицы.

В конце концов, вон, Колина мама, хоть и на пенсии уже, но все равно подрабатывает домашним пошивом. И, что кривить душой, хоть Коля со Светой утверждают, мол, они — двое взрослых 30-летних советских служащих — способны наполнить семейный бюджет, мамина прибавка никогда не бывает лишней. Особенно сейчас, когда маленький Володя стал часто болеть и нуждается в витаминах, а Света как ни бьется с поисками подработки, не может найти ничего подходящего.

Да! В отличие от всех людей на свете, Николай был женат на Свете. То есть на самой лучшей женщине в мире, которая в момент нехватки средств не пилит мужа, а ищет дополнительные заработки и искренне просит пожилую свекровь не волноваться и хоть немного отдохнуть.

Может, и эти бабульки с семечками так же упрямо не хотят сидеть сложа руки, чтобы иметь возможность баловать пятилетнего часто хворающего внука фруктами.

Подумав про возраст, Николай тут же вспомнил, чтÓ не понравилось ему в предстоящем задержании.

— Назад, выходит, тоже пешком пойдем, — озвучил он свои мысли. — Могли бы выделить «воронок».

— Ишь, чего захотел! — хмыкнул первый опер. — На близкие расстояния не положено. Да и с дальними нас колесами особо не балуют. Сам покумекай! Врагов народа много больше, чем машин. — Коля понимающе кивнул, а опер покровительственно подмигнул: — Да ты не дрейфь! Ты ж сам читал, объект — старик совсем. Не сбежит. Тем паче, мне его фамилие знакомо. Сидел уже у нас, а значит, понимает, что на рожон не стоит лезть...

Вообще-то Коля беспокоился не о сопротивлении задерживаемого (уж с чем, с чем, а с этим работа в угрозыске справляться научила), а о том, что человеку в возрасте, возможно, будет тяжело идти пешком. Но объясняться снова счел излишним.

— Не скажи! — внезапно погрустнев, проговорил второй опер. — Старик старику рознь. Помнишь, как тогда на Клочковской было? Как раз, когда мы с Доцей дежурили. До сих пор жуть берет.

— Ну ты сравнил! — расхохотался первый. — Тот был стреляный воробей, именитый чекист. К тому же к нам еще не попадавший. Да и по возрасту — какой он старик? Полтинника ему, кажись, еще не было. Постой! — Рассказчик резко посерьезнел. — А ты чего сейчас про это вспомнил? Ты тоже, что ль, маляву получил? Тебе письмо подбросили? — Дождавшись от собеседника сдержанного кивка, он побледнел. — И я. Вот так х... веселье, правда? И знаешь, что я думаю? А Доця неспроста, выходит, с дежурства-то слинял. Он тоже получил письмо и испугался...

— Заинтриговали! — не выдержал Коля. — Ребята, о чем речь?

— А я скажу! — Первому явно нравилось быть в центре внимания. — То, правда, давний случай. В 38-м нас вот этой же компашкой — только замест тебя, ясное дело, был Доця — внезапно обязали ехать на задержание одной партийной шишки. Ну, нам не впервой, дело плевое. Пришли, навели шмон, покуражились, как полагается, чтоб враг народа сразу понял, что шутки кончились. А он возьми да выкинь финт! Достал гранату и кричит: «Вы меня знаете. Всех подорву!» — Крепыш, почувствовав в Коле благодарного слушателя, сделал театральную паузу и грозно пошевелил бровями, изображая описываемого злодея: — Ну что сказать... Мы знать его не знали, но кричал он с такой безумной мордой, что у меня вся жизнь перед глазами пролетела. Тут, слава партии, наш Доця не растерялся и говорит: «Идемте-ка, орлы, отсюда. Мне вами рисковать не дозволялось. Вернемся утром с подмогой, а пока — пусть проспится да одумается». Здравое решение, что ни говори! И потому, что этот крендель явно был не в себе, и потому, что у нас на такие случаи даже инструкций никаких не было. Это ж кому придет в голову сопротивляться НКВД? Вернемся с подмогой и инструкциями — тогда пойдет, как родной. Куда он от нас денется?

— Но делся ведь, — тонким голоском перебил второй.

— Куда? — оторопело спросил Коля, представляя уже, как позабавит этой неслыханной историей друзей.

— Да никуда, — буркнул в ответ крепыш. — Остался цел и невредим, как и не было ничего. К утру всех, кто к приказу об его, значит, задержании руку приложил, уже арестовали. Непростой оказался кренделек: позвонил куда следует, шухеру навел, доказал свою невиновность и вредителей, которые его подставить хотели, под суд отдал. А мы что? — Теперь он то ли жаловался Коле, то ли подбадривал напарника. — Мы люди подневольные. Ну да, вели себя не слишком... хм... аккуратно, но он же должен понимать, что мы не со зла, а по долгу службы. Короче, — это говорилось уже явно для Коли, — перед тем, как мы ушли, он нам пообещал, что каждого достанет. Дескать, это правило номер один: кто его задел, тому, хоть что твори, несдобровать. Но вот уже два года истекло, а мы пока что вроде на свободе. Я так думаю, что он нас посчитал за мелких сошек и забыл давно.

— А как же письмо? Точнее письма? — Второй тоже решил, что скрывать ему нечего, и пояснил для Коли: — Сегодня я письмо с угрозой получил. Готовься, мол, пробило твое время. Я, конечно, все понимаю: кто угодно такое написать мог, но вообще-то это впервые со мной. И чует мое сердце — это тот, с гранатой. Тем более, внизу была приписка, мол, пришла пора вспомнить о правиле номер один. А мы ж как раз должны были дежурить тем же составом, что тогда при задержании на Клочковской. А Доця вдруг сбежал... А ты еще, Аркаша, говоришь, что тоже такое письмишко получил...

— Получил. Такое же — слово в слово! — мрачно подтвердил крепыш, но тут же взял себя в руки: — Да ладно! За что нас брать? Мы ж просто честные служаки...

— Ладно, служаки! — Коля понял, что такие разговоры могут далеко завести. — Потом с вашими письмами разберемся. Угрозы — это как раз по моей части. Лучше б, конечно, что-то реальное сделал, а так дело возбуждать не из-за чего. Но для обычного добровольного расследования и письмо сгодится. Мне, честно говоря, прям любопытно, что могло испугать нашего доблестного сержанта Доценко. Но то потом. Сначала давайте все же задание выполним. Так что вперед!

— Э! — через минуту подал голос первый опер, кивая на домовую табличку, — мы не туда идем. Ты говорил, по Чернышевского идти, а это — Чернышевская.

— Ты что, неместный? — улыбнулся Коля.

— Сам ты деревня! — Крепыш воспринял Колины слова по-своему и обиделся за друга. — Он поместнее тебя будет. И родился в Харькове, и вырос.

— Да! — подтвердил первый опер. — И знаю, что улица Чернышевского у нас перетекает в улицу Чернышевскую. Потому и говорю: не та тут улица.

— А тебя не смущает, что таблички с названием «Чернышевская» встречаются хаотично в разных местах улицы? То-то! Ладно, про это тоже потом. Напомните, расскажу. А сейчас — нам в этот переулок, — Коля все продолжал улыбаться. Хотя мысленно он уже корил себя за грубость. Опер вполне мог не знать, что эту улицу в суматохе переименований умудрились оставить с двумя названиями. Изначально она именовалась Чернышевской — в честь буржуя Чернышева, имевшего на ней самый большой дом. Советская власть, ясное дело, такому посвящению не обрадовалась и переименовала улицу в честь писателя Чернышевского. При этом многие ведомства существенной разницы не ощутили и переименование в своих каталогах не провели. Да и таблички поменяли далеко не на всех домах. Так и вышло, что Чернышевского и Чернышевская — одна и та же улица. Все это Коля знал от своего хорошего друга Владимира Морского, который не только занимал ответственный пост в редакции самой популярной городской газеты, но и на добровольных началах вел активную деятельность в обществе краеведов-любителей. Если б не он, Коля не только не знал бы ничего про название улиц, но и, возможно, вообще никогда не заинтересовался бы историей родного города. Как ни крути Морской умел заинтересовать.

«Морской!» — От этой мысли Коля даже по лбу себя хлопнул, спохватившись, что не сообщил жене о том, что опоздает на званый вечер, устраиваемый сегодня у друга дома в честь какого-то важного гостя. Света уже наверняка была там и, может, даже волновалась — куда же запропастился ее муж. Хотя она, конечно, понимала, что служба Коли подразумевает внезапные задержки на работе. Когда другие сокрушались по поводу введения восьмичасового рабочего дня и семидневной рабочей недели, жена с надеждой спросила Колю: — Быть может, это и вас касается? Может, у вас теперь будет в воскресенье официальный выходной и больше не надо будет дежурить по ночам? У нас в библиотеке сказали, что закон один для всех. — И тут же сама себя поправила: — Ну да, сказала глупость, извини. Есть те, для кого закон создан, и те, кто стоит на его страже. У последних и до увеличения количества трудочасов рабочее время превышало все нормы, а уж теперь...

Коля решил, что как только будет минутка, обязательно позвонит соседям Морского по лестничной площадке — тем недавно дали личный телефон. Они благоволили к Коле из-за его места службы, потому наверняка согласились бы зайти к Морскому, позвать Свету и предупредить, что муж опаздывает, но постарается освободиться поскорее.

— Чего стоим? — Раздумья Николая прервал крепыш Аркаша — троица уже зашла в единственный подъезд ветхого одноэтажного домишки. — Вот вроде бы звонок. «Воскресенский, звонить три раза». Во дела! Такой большой домяра, а всего четыре семьи живет? Эх, избаловался народ! Не помнит, как надо заселяться. Забыл, что уплотнение — мать учения!..

Крепыш захохотал над собственным остроумием, а Николай отбросил лишние мысли и, стараясь быть строгим, но деликатным, уверенно нажал на кнопку звонка.

* * *

— Вы к старику? — не отрываясь от мытья пола, спросила дородная гражданка в рейтузах и завязанной узлом под сердцем кофте. Пахнýло сыростью и несвежими тряпками.

— Ну да... — Коля смущенно отвел глаза.

— А он не принимает! — Гражданка с победоносным видом провела вдоль порога мокрую полоску шваброй и... решительно захлопнула дверь.

— Смешно, — растерянно пожал плечами Коля. — Вот и гадай теперь: она решила, будто я — посетитель адвоката или что алкоголик, и ее «не принимает» подразумевает совсем другой смысл, — саданул он ребром ладони по шее, объясняя мысль.

Спутники Коли даже не улыбнулись.

— Чему вас только учат в этом угрозыске, — сердито пробубнил крепыш и нажал на звонок так уверенно, что сразу стало ясно: в подъезде представитель власти.

Никто не открывал, но когда крепыш уже начал примеряться к тому, как лучше вышибить дверь, из коридора послышались шаги и постукивание — похоже, тростью.

До встречи с этим стариком Николай считал, что слово «импозантный» устарело и не имеет никакого отношения к советским гражданам. Ан нет — адвокату Воскресенскому оно вполне соответствовало. Старик был величав, всклокочен, преисполнен чувства собственного достоинства и, кажется, разгневан.

— Опять? — спросил он, сверкнув ледяным взглядом из-под седых бровей. Ни старое, протертое до дыр пальто, ни кусок коряги вместо трости, ни клочьями торчащие в разные стороны седые брови не сказывались на общем ощущении: Колю сверлил полным упрека взглядом настоящий аристократ.

— Не опять, а снова, — нарочито грубо заявил крепыш Аркаша, обойдя Горленко и без приглашения направившись в глубь коридора. — Которая каморка тут твоя, старик? Ща все посмотрим. С вещами на выход...

«Старик» не удостоил взглядом говорящего и продолжал смотреть на Колю. Внезапно тот увидел, что морщинистый лоб Воскресенского истыкан дырами, как птицы поклевали, а два его пальца, опирающиеся на корягу-трость, неестественно изогнуты, будто неправильно срослись после перелома.

Словно пытаясь защититься, Коля достал папку с бумагами. Адвокат махнул рукой, мол, что с вас взять, и пошел в комнату следом за уже орудовавшими там операми. Крепыш зачем-то выдвигал ящики стола и комода, вываливая содержимое на пол.

— Для обыска вы обязаны пригласить понятых, — сказал Воскресенский, замерев на пороге. — Я адвокат и знаю, что говорю. Спасибо, конечно, что не среди ночи, как привыкли, но элементарные правила тоже соблюдать должно...

— Что поделаешь, — Коля не выдержал и принялся оправдываться: — Мы люди подневольные. Сказано доставить гражданина такого-то, вот и пришли. Про обыск речь не идет. — Горленко протянул руку и буквально за шиворот оттащил крепыша от письменного стола, кажется, служащего также местом для ужина. — И, кстати, про ночь — это тоже зря. Вы адвокат вроде, должны бы понимать... Мы знали, что вызываемый товарищ дома, поэтому сейчас и пошли. Но человека более активного днем можно не застать, потому наши люди вынуждены...

— Что за дела? — гаркнул крепыш, перебивая Колю. — Что мы перед ним тут стелемся? Какой он адвокат? Обычный враг народа, судимый и...

— И оправданный, между прочим! Выпущенный на свободу с восстановлением в правах! — Старик тоже повысил голос, а потом вдруг сник. — Хотя ваш подчиненный неожиданно для самого себя прав. До 1930-го я был адвокат, а потом, как частную практику отменили, собрали нас в консультации и превратили адвоката в госчиновника с окладом от государства — так уже всё. Сама идея профессии уничтожена.

— О! — радостно хмыкнул Аркаша и подмигнул Коле: — Видал, что делается? А ты с ним как с человеком! Да за такие разговорчики вообще не понятно, как его выпустили...

— Это не просто разговорчики! — вспыхнул Воскресенский. — Я и доклады на соответствующую тему подготовил. Я больше сорока лет в адвокатуре, меня послушают. Я лейтенанта Шмидта вместе с адвокатом Александровым защищал, я... — Он махнул рукой, мол, что вам объяснять, и принялся менять одно старое пальто на другое, бубня себе под нос: — Прошли те времена, когда такие, как вы, бесчинствовали. Слыхали про амнистию? А про личную ответственность тех, кто выполнял незаконные приказы? А?

— Давайте уже на выход? — Молчавший до сих пор напарник крепыша Аркаши явно считал сцену затянувшейся. Вообще-то Коля был с ним солидарен.

— А там кто? — Аркаша, явно больше с целью подчеркнуть собственную вседозволенность, чем из практических соображений, толкнул дверь в дальнюю комнату. И тут же отлетел назад. Натурально оторвался от земли и истошно заорал, переворачиваясь в воздухе.

Одновременно с этим раздался страшный грохот и звук бьющегося стекла. Под потолком что-то затрещало.

— Ложись! — сорвавшись на писк, крикнул помощник крепыша и плюхнулся на пол.

Второй взрыв раздался из печки совсем рядом с уже держащим в руках небольшой чемодан Воскресенским. Действуя совершенно автоматически, Коля прыгнул вперед, повалил старика на пол и заслонил своим телом от разлетающегося из печи горящего хлама.

Прежде чем потерять сознание, Горленко увидел, как из дальней комнаты неуклюже выползает громадное чудовище в летной шапке с хоботом и пустыми нечеловечески выпученными глазами...

Глава 2. Пророк в чужом отечестве

Свету Горленко Ларочка увидела из троллейбуса, но пока пробиралась сквозь толпу к окошку, стучать по стеклу было уже бессмысленно. Оставалось лишь глупо помахать рукой в пространство и мысленно поздороваться. Невысокая, крепкая и, как всегда, какая-то светящаяся Светлана уверенным шагом поднималась по улице Карла Либкнехта. Задумчиво глядя вдаль, она радостно улыбалась. Несмотря на нелепые очки (участковая врач предписала Свете носить их для профилактики, так как у работников библиотек рано портилось зрение) и разметавшиеся в беспорядке по плечам белые локоны (Света недавно срезала косы и никак не могла научиться приводить новую прическу в порядок), выглядела жена Коли Горленко просто замечательно. Может, потому что была счастливой, может, из-за покачивающейся в такт ходьбе модной полудлинной плиссированной юбки. По крайней мере, так утверждала Ларочкина мама, которая выписывала журнал «Модели сезона» и отлично разбиралась в красоте, но скорее всего, потому что Ларочка знала Свету с Колей с раннего детства и по привычке их идеализировала. В любом случае Ларочка расстроилась, что не идет со Светой рядом. С ней уж точно было бы интересней, чем с этими глупыми одноклассницами.

— Ты не дослушала! — Валюша-Большая поднажала и, растолкав народ вокруг Ларочки, снова оказалась рядом. Валюшу-Маленькую она при этом тащила за руку, словно собачку за поводок. — Ларис, мы тебе ведь рассказываем, а ты убежала! И вот, собрался товарищ гипнотизер дать стрекача, как ты сейчас, а мы — за ним! Кричим, мол, мы — ученицы старших классов школы № 36 — хотим ваше письменное пожелание на афише для всей нашей комсомольской ячейки! Кругом паника, пожарная машина уже едет, а мы не растерялись. И знаешь, что он нам написал? «Самым целеустремленным»! Каково? — Валюша-Большая полезла за пазуху и достала свернутый в трубочку трофей, хотя афиша с легкостью разместилась бы там и в развернутом состоянии.

— Но про войну все равно интереснее. Как думаешь, Ларис, это правда? — Валюша-Маленькая тоже не отставала и принялась, в который уже раз, рассказывать подробности мистической встречи с гастролирующим артистом-гипнотизером Вольфом Мессингом.

Обе Валюши только что побывали на его выступлении. Обе — как активистки и отличницы, по проходкам от комсомола. И, вот смешно, вместо того, чтобы искать огрехи и готовить доклад о фокусничестве и обмане публики, обе пребывали в совершеннейшем восторге. И от того, что товарищ Мессинг, оказывается, умел читать мысли (вызывал первого попавшегося зрителя, просил писать какое-то действие на листочке, а потом думать о написанном, после чего брал подопытного за руку и в точности выполнял предписание), и от того, что артист «околдовал» весь зал, создав иллюзию дождя, и публика в панике принялась прикрывать руками и сумочками головы, и, главное, от того, что, выйдя после выступления на улицу, Мессинг спокойно общался с людьми, делал предсказания и отвечал на вопросы. — И во-о-от, представляешь, — никак не могла успокоиться Валюша-Маленькая, — кто-то из толпы возьми да спроси: «Как думаете, товарищ гипнотизер, у нас будет война?» Все вокруг ахнули, дыхание затаили и пошевелиться боятся. А товарищ Мессинг грустно так говорит: «Будет. Увы. Страшная и кровопролитная». И тут, словно в подтверждение его слов, совсем рядом что-то ка-а-ак бабахнет! Настоящие взрывы! В соседнем доме стекла повылетали. Народ с криками врассыпную, а она, — Валюша-Маленькая с гордостью показала на Валюшу-Большую, — ну, то есть мы... за пожеланием для школы ринулись, ничего не испугавшись.

Не в силах больше все это слушать, Лариса демонстративно закрыла уши руками. Ехать с подружками до конечной в Парк культуры и отдыха им. Горького уже не хотелось. Ни чтобы покормить белок в кедровой роще, ни чтобы посмотреть на парашютную вышку, ни даже чтобы, как планировалось, показать девчатам сквозь дыру в заборе недостроенное здание вокзала Детской железной дороги, о скором запуске которой трубили все газеты, хотя работяги-строители даже кладку кирпичей еще не завершили. Пусть девочки сами смотрят все, причем уже после открытия. В конце концов тот красивенький паровоз, который Ларисе

Первый паровоз Малой Железной дороги. 

Газета «Красное знамя», 5 сентября 1940 года,  фото Е. Сутырина

приглянулся, когда отец пришел писать о нем репортаж, сквозь дыру все равно не увидишь, а сама стройка ничем диковинным не отличалась.

— Эй, — обеспокоилась Валюша-Большая, с трудом отводя Ларины руки от ушей, — тебе снова плохо, да? Прости!

— Ты не волнуйся! — подключилась Валюша-Маленькая. — Мы подготовленные! Мы, если что, всех врагов одной левой! И за всех угнетаемых отомстим...

Лариса глубоко вдохнула и мысленно посчитала до пяти. Вообще-то Валюши были хорошими. И совсем неглупыми. Просто этот бесконечно повторяющийся рассказ про гипнотизера сводил ее с ума. Во-первых, потому что нельзя одновременно учиться в образцовой советской школе, быть активистками комсомола и верить во всякую белиберду вроде телепатии. Во-вторых, потому что разговоры о войне — это настоящее кощунство. И ведь совсем недавно все вместе в летнем лагере праздновали 23 августа — годовщину подписания договора о ненападении между СССР и Германией. Обсуждали, как это здорово, что страна стоит в стороне от войны, которая раздирает буржуазный мир, и какой молодец товарищ Сталин, что заставил поганку-Гитлера нас бояться и подписать клятву о ненападении. И тут же — стоит какому-нибудь иностранному шарлатану назваться предсказателем и говорить о войне, так верим ему и даже кулаки уже потираем, мол, наконец будет повод проявить себя, и мы им всем покажем... Тьфу!

В отличие от многих других, что такое война, семья Ларисы знала не понаслышке. Родная тетя Ларочки — Соня, когда-то первая городская красавица и умница, славившаяся своим

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Преферанс на Москалевке

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей