Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Кавалер умученных Жизелей (сборник)

Кавалер умученных Жизелей (сборник)

Читать отрывок

Кавалер умученных Жизелей (сборник)

Длина:
767 страниц
7 часов
Издатель:
Издано:
Jan 28, 2021
ISBN:
9785457917897
Формат:
Книга

Описание

Новую книгу уже хорошо известного российскому читателю автора составили лучшие произведения, снискавшие интерес многих читателей и отмеченные литературной критикой («Роман для Абрамовича», «В срок яблоко спадает спелое», «Раздвигая руками дым»), а также новые произведения. Открывает книгу роман «Кавалер умученных Жизелей» – о парадоксах творчества, о времени, о нравах и тайнах русского балета.

Издатель:
Издано:
Jan 28, 2021
ISBN:
9785457917897
Формат:
Книга

Об авторе


Связано с Кавалер умученных Жизелей (сборник)

Похожие Книги

Предварительный просмотр книги

Кавалер умученных Жизелей (сборник) - Козлофф Павел

2015

Предисловие

Пишет, как рисует…

Начну с неожиданной ассоциации.

У меня в детстве, – как, впрочем, думаю, в детстве у многих, – было много грубости, но было много и красоты. «Идет, как пишет. А пишет, как рисует», – говорили наши пацаны об одной из наших одноклассниц. Звали ее Алла. Она занималась художественной гимнастикой. По походке ее можно было узнать издалека. Как сейчас помню: стоим с одноклассниками у окна в коридоре третьего этажа и смотрим, как Алла идет через школьный плац.

Никто так не ходил. Отличная осанка, гордо поднятая голова, каждый шаг отчеканен – она на любую провинциальную улочку выходила, словно на спортивную арену. И в каждом ее шаге был внутренний ритм. Она шла очень красиво. Она вообще была красивой девушкой. Но красивых девушек было много. Красивых девушек много, когда тебе четырнадцать лет. Но так, как Алла, не ходил никто. Позднее мне приходилось видеть многих девушек, занимавшихся художественной гимнастикой, но они так ходили только на соревнованиях. В жизни они ходили обычно, как все. И только Алла шла по жизни, словно по спортивной арене, словно на нее смотрят тысячи глаз. И ведь часто так и было. Тогда ведь не только мы смотрели, как она идет в школу – на других этажах к другим окнам припадали мальчишки из других классов. «Идет, как пишет. А пишет, как рисует», – говорили наши пацаны.

Эту фразу я всегда вспоминаю, когда читаю прозу Павла Козлова. Так не пишет никто. Да, наверное, у каждого прозаика – своя литературная походка. Кто-то бредет, не разбирая дороги, кто-то ползет, кто-то чешет с курьерской скоростью, кто-то ковыляет вразвалку, кто-то вообще прихрамывает. У прозы Павла Козлова – отличная осанка и четкий внутренний ритм. Он пишет так, как артист балета выходит на сцену. И, между прочим, аналогия эта не случайна: он окончил Академию хореографии, был солистом балета, «работал в США в труппе „Колорадо-балет" как педагог и балетмейстер». Уверен, вот эту способность выражать внутренний ритм через внешние проявления Павел Козлов перенес в прозу из балета. Ну, и конечно, это непреодолимое желание и несомненное умение быть непохожим ни на кого.

Проза Павла Козлова – это, в первую очередь, ритм и яркая индивидуальность. Прежнее издание его, наверное, самого известного произведения «Роман для Абрамовича» ошарашивало читателя с самых первых строк. «Глеб по утрам все узнавал из интернета, в то время пока опытный шофер выруливал могучий „Мерседес" с размеренною плавностью движенья. Взгляд пробегал по свежим новостям, как вдруг застопорился на внезапной строчке…»

Что это? Проза? Но сквозь бытовые прозаические строчки проступает неумолимый ритм. Ага. Да-да. Пятистопный ямб. Хоть без рифмы. Это ритмизованная проза. Такая бывает. Не поэма, но – роман в стихах. На память приходит, конечно, «Евгений Онегин». Да-да – привет Александру Сергеевичу. Он ведь тоже был большим шутником. Значит и шутку Козлова оценил бы непременно.

В новом издании «Роман для Абрамовича» выходит в абсолютно новой редакции. Он заметно переработан и записан не в строчку, а в столбик, как стихи. Видимо, чтобы не вызывать у читателей когнитивный диссонанс. Сравните:

Обычно Глеб копался в интернете,

В то время пока опытный шофер

Выруливал могучий «Мерседес»

С размеренною плавностью движенья.

Тем утром он скользил по новостям,

И в ужасе застыл на странной строчке.

И еще одна особенность прозы Павла Козлова – тематика ее произведений. Он пишет о красивых людях и красивых чувствах. Очень часто его герои – это люди искусства. Очень часто главная тема его произведений – это тема любви. «Виола Бовт была звездой, балетной примой в музыкальном театре Станиславского, когда русский балет заслуженно считался лучшим в мире». Или еще: «Максим Валуев в молодости танцевал в балете. Потом писал „Психею", интригующую книгу о юной балерине, любимой ученице мсье Дидло, и о незримых нитях, связующих искусство и безжалостную смерть». Или еще: «В Москве, на улице Большая Дмитровка, есть здание с неброским, строгим и внушительным фасадом. Здесь знаменитый музыкальный театр. Открылся он под руководством Станиславского и Немировича-Данченко, потом стал «имени» великих мастеров. Кто постоянно ходит в оперу, на все балетные спектакли, с любовью называют его «Стасик». Красиво? Да, красиво! И написано красиво, и – о красивых людях.

Павел Козлов не боится пренебрежительной фразы «Сделайте нам красиво». И не стесняется «делать красиво». В окружающем мире и так слишком много уродливого, чтобы его еще и переносить в художественную прозу.

И, наконец, третья особенность большинства произведений Павла Козлова – это внутренняя интеллигентная улыбка, которая проступает сквозь все его строчки. И если ритм его строк невольно чувствует каждый, то для того, чтобы почувствовать эту улыбку, нужна особенная настройка. Комическое имеет много различных форм; Павлу Козлову ближе всего ирония. Да-да. Ирония – это юмор интеллигентов, юмор, если хотите, эстетов, юмор людей, обладающих высоким художественным вкусом. Да, Павел Козлов – интеллигент, да, эстет, да, он обладает хорошим вкусом. И куда все это девать? Ну, конечно, только в прозу. Так он и поступает.

Андрей Щербак-Жуков

Пришлось признать, что наступила осень.

Не та, что ненавистна непогодой,

А трогательно грустная пора,

Когда душа не верит в увяданье,

А время начинает брать свое.

Все празднично еще в прощаньи лета,

Но падает пожухлая листва.

И в редкой в эти дни орбите солнца

Не видно уже прежней высоты.

(Из бурлеска «Роман для Абрамовича)

Кавалер умученных Жизелей

/ Фрагменты из романа /

Превратности судьбы

И никто никогда не узнает

О безумной, предсмертной борьбе

И о том, где теперь отдыхает

Тот корабль, что стремился к тебе.

Николай Гумилев

Валуев в молодости танцевал в балете. Потом писал «Психею», интригующую книгу о юной балерине, любимой ученице мсье Дидло, и о незримых нитях, связующих искусство и безжалостную смерть. И дальше изучает он истории людей, не отвлекаясь от излюбленной им темы, и оставаясь верным кавалером у божественных избранниц, знаменитых балерин, которых поселил в свои романы.

Ведь лишь теперь подобна сказке жизнь у самых романтических артистов, летающих по сцене принцами, героями, порхающих сильфидами и эльфами, страдающих Жизелями, манящих, но таких недосягаемых в пленительной стихии танца.

Они имеют гарантированный срок, чтоб завораживать и царствовать в балете. Отпущено на это двадцать лет. Потом уже не надо вылетать из-за кулис, а можно прямиком, через служебный вход, отправиться на творческую пенсию.

А раньше в каждом театре было множество несчастий и трагедий.

Наш сочинитель приподнял пласты над миром девятнадцатого века, когда романтика добавила пуанты и без того воздушным существам, необычайным, звездным балеринам.

Загадочно глядят они с портретов, мелькают между строчками стихов, засушены в страничках биографий. Но, надо взять архивы, изучать, разворошить, выискивать подробности их жизней. Писать все без прикрас – о вероломствах, о превратностях судьбы, безжалостной к особо одаренным.

Максим нашел бесценный материал в объемистых тетрадках своей бабушки.

Полина Львовна, очень милая старушка, когда-то танцевала в Мариинском. В мужья попался умный адвокат. Однажды, сидя вечером в гостиной, она вдруг вспомнила о странных обстоятельствах кончины бедной Лиды Ивановой, «королевы элеваций». Супруг внимательно, серьезно её выслушал, потом решил детально разобраться. На следующий вечер выдал версию.

Немало было долгих вечеров, рассказанных, распутанных историй. Полине Львовне нравилось записывать. И называть свои записки: «Сказки бабушки Полины».

По сути, это были разработки таинственных, необъяснимых случаев из жизни балерин, проделанные дедушкой – юристом.

Валуев сразу мог представить серию романов. Последним в серии он замышлял роман о чудной Лидии, несчастной Ивановой, чья странная, трагическая смерть так всколыхнула Петербург в двадцатом веке после революции. В стихотворении, что написал в день её гибели печальный Михаил Кузмин, особо выделены строки:

А грезилась волшебная страна,

Фонтаны скрипок, серебристый тюль,

И не гадала милая весна,

Что встретить ей не суждено июль.

Максим в архиве видел на портрете Лидии её рукою сделанную надпись: «Мне хотелось бы, иногда, быть одним из тех звуков, которые создавал Чайковский, чтобы, прозвучав мягко и грустно, раствориться в вечерней мгле».

Жизнь улыбалась этой юной балерине. В России было имя и признание, в ближайших планах зарубежное турне с возможным сроком навсегда. Как мог возникнуть в романтической истории какой-то «перегревшийся мотор», и пароход, наехавший на лодку? Официально Иванова просто утонула. Откуда тогда пуля в голове? Болтали о романе со спецом из ГПУ, говаривали, будто два «орла» из тех же органов хотели балерину изнасиловать. Ходила даже «версия Спесивцевой», чьи «аттитюды целомудренны», «батманы добродетельны», а взгляды, как испанские кинжалы.

И не случайно у Максима была четкая цепочка – великое искусство, жизнь и смерть. Он даже полагал, что связь с искусством, подобна в чем-то шарфу Айседоры, а смерть уже вращает колесо.

Однажды он был сам на волосок от гибели. Тем летом, на гастролях в Будапеште. Когда готовились представить «Эсмеральду» на острове Маргит, на обустроенной сценической площадке. Там, из специально углубленной ямы, особенно звучал оркестр.

Шла монтировка декораций, воздвигли театральный Нотр-Дам, а рядом проходила разводная репетиция к вечернему спектаклю. На сцене в сложном танце было человек пятнадцать, когда на них обрушился собор. Все разлетелись врассыпную, один Валуев вдруг застыл на авансцене. Он импульсивно отшатнулся, и грохнулся в провал между пюпитрами.

Мозг обошелся легким сотрясением, на сломанную ногу наложили гипс. Гастроли шли к концу, оставшиеся дни Максим полеживал в отеле. Тогда в нем и оформилось желание писать.

Сначала он был взбудоражен и мучительно ломал свою ушибленную голову, какие были предпосылки, чтоб обрушился собор, и за какие прегрешения как будто бы специально на него. Потом подумал, а зачем об этом знать? К художнику, будь воля Божья, подробности всегда приходят свыше.

Ведь сколько было озарений и прозрений, когда писал о гениальной Машеньке Даниловой, у ног которой был весь Петербург и император Александр Первый. И книга, как известно, получилась.

А в «Сказках бабушки Полины» гибель Лиды Ивановой буквально, что разложена по полочкам. Лишь надо призадуматься, представить Петербург, двадцатый век, двадцать четвертый год.

Появится потом начало книги. Возможно, это будет так:

Первый вопрос, когда в Париже встретили Георгия Баланчивадзе с его балетной группой, конечно, был об Ивановой.

– Я накануне вечером поставил для неё миниатюру на «Грустный вальс» Сибелиуса, – печально, горько начал Баланчин. – Как будто бы предчувствие, потому что в этом танце она борется со смертью. Все на прыжках, на бесподобной её элевации. Ей сделали распущенные волосы, она надела алый, пламенеющий хитон. На следующий вечер должен быть концерт в Измайловском саду. Через неделю заграница, нам дали выездные визы. Как в день концерта можно ехать на прогулку по реке? С малознакомыми людьми?

Взглянул на всех с недоумением, и досказал:

– Она и плавать не умела.

Амур и Смерть

– Paul! – закричала графиня из-за ширмов, – пришли мне, какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

– Как это, grand’maman?

– То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

– Таких романов нынче нет.

А. С. Пушкин

Закончились балетный класс, урок вокала, репетиции, разъехались до вечера артисты, помощник режиссера закрывал балетный офис, когда пришло в театр грустное известие, что Костя Пастухов, два года, как отправленный на пенсию, скончался. Не просто умер, а трагически погиб. Как рассказали – это был несчастный случай, но без достаточных конкретных обстоятельств, так как свидетелей найти не удалось. Хотя произошло все светлым днем в жилом районе очень близко от метро. А похороны будут послезавтра. В отделе кадров отыскали фотографию, снабдили её траурною рамкой, и на доске для объявлений появился некролог.

В тот день давали «Пиковую даму». Балет отъехал на гастроли, отрядив для танцев в операх лишь горсточку артистов, которых выбрала Ирина Одаховская, балетная звезда, недавно завершившая карьеру. Ей предложили репетировать, с кем только ни захочет, чтоб только удержать её в театре. Не из-за опыта, большого мастерства. Все знали: у неё есть третий глаз для истинного взгляда на искусство, на этот возвышающий обман. И удалась ей режиссерская работа, когда один артист кордебалета, с кем Ире захотелось танцевать, в её руках едва ли стал не гениален. Но это было только раз и по любви.

Теперь Ирине, распрощавшейся со сценой, хотелось самолично делать звезд. Ей вправду удавалось видеть многое, сокрытое от заурядных глаз. К примеру – в неуклюжей Умалатовой, в природе удлиненных ее линий, Ирине виделась возможная Жизель; а эта пара – Гризадубова с Урицким: ведь было очевидно – если с ними поработать, то здорово станцуют «Дон Кихот». Бесспорно, что и Чуркин перспективен, с его заоблачною техникой, огромным темпераментом, горящими бездонными глазами. Сегодня вечером у Чуркина дебют: они с Земфирой Умалатовой выходят на балу второго акта в забавном па-де-де «Амур и Смерть». Ирина с ними поработала, и знала – получилось хорошо. Но подошел в конце прогона к ней Плецкявичус, прославленный клипмейкер, приглашенный режиссер, решивший «Пиковую» в собственной трактовке.

– Согласен, что Амур акселерат, не пупсик устаревший с самострелом, а квинтэссенция эротики, разящая кругом всех наповал. Но почему, скажите, смерть так беззаботна? В ней должен быть безжалостный и ждущий всех конец.

У Одаховской была четкая позиция, которую не стоило труда обосновать.

– Я, Роминус, танцую от другого. Вам разве не сказал никто, что смерти нет вообще? Что люди верят в смерть лишь потому, что их так учат и приравнивают жизнь к функционированью разных всяких органов. Мне мой кузен давно уже открыл, что смерть не завершенье нашей жизни, а точка перехода в мир иной. Возьмите физику с бесчисленным количеством Вселенных, где в каждой мириады ситуаций и людей. Ведь все, что с нами в будущем случится, уже случилось, или где-то происходит, и то, что называют словом смерть, не может в принципе никак существовать. Жизнь человека – многолетнее растение, и возвращается всегда, чтоб снова зацвести в мультивселенной.

– Но это же вразрез с моей концепцией?

– Да, бросьте вы, какой уж тут разрез! У вас конкретно: Лиза в лодке по Фонтанке, замучилась, а «Германа все нет»; и из под купола спускаются на сцену на канатах – и старая графиня, и повеса Сен-Жермен, и бедный Герман, и спускают вслед бесстрастного крупье, (я верно понимаю?) как судьбу. И это здорово, так кеглей по графине, когда звучит, что ваша карта бита.

– Тогда зачем на смерти кости, как скелет? А пупсику скажите: пусть хотя бы грудь побреет. Не очень, прямо скажем, эстетично.

Тут Одаховская припомнила Ахматову, считавшую, что «Пиковая дама» – загадочная очень повесть Пушкина. И, сколько бы ни бились с этой заданной загадкой, то, все-таки, вовек не разрешат.

* * *

«Какие хлопья, мошкара к оконной раме», – так думала Ирина этим утром, любуясь на февральский снегопад, и радуясь, что снег не таял сразу, а покрывал унылый серый двор и делал его чистым и нарядным. Лапландия, и Вечность, мальчик Кай. Она вдруг вспомнила троюродного брата, ученого по квантовой механике, который рассказал ей о теории, что время нереально, и движется лишь в нашем представлении. Как можно было с ним не согласиться? Ведь в случае, что время лишь условность, то возраст и подавно ерунда. В семнадцать ей казались стариками и старухами, чьи годы близки к цифре пятьдесят. Теперь же, в свои сорок девять лет, пусть не могла она ни прыгать, как когда-то, ни бешено вертеться в фуэте, но кто сказал бы, что она не молода? Не важно, что пришлось уйти со сцены. Играть комедии и драмы в частной жизни интересней.

А утро, между прочим, продолжалось. Задумчиво, не расставаясь с кофе, прошла она в уютную столовую к любимой маме на портрете над камином. К той юной девушке, что стала её мамой, когда портрет уже валялся на шкафу. На полотне модель читала, художник в это время рисовал. И оба были молоды, красивы, влюблены. Художник эмигрировал в Париж, у мамы родилась её Ирина. Художник сделал на портрете подпись: Wanted![1] А мама приписала: Never more[2].

Мать у Ирины занималась филологией, и девочка взрослела в мире книг. Все стихотворные размеры Ира знала, хранила в памяти стихи, отрывки прозы, и часто, с изощренною иронией, скрывала свои мысли за цитатой.

Ещё в младенчестве открылся в ней талант. От сказок, что рассказывала бабушка, в ней что-то моментально изменялось. Она казалась отрешенной, взгляд мутнел, ребенка становилось не узнать. Ее спросили, что же с нею происходит.

– Мне бабушка поведала, какая Айога, вот я и представляю вам, какая.

Ириша тщательно вытягивала шею, таращила глаза, и всё искала, где ей лучше отразиться. С такою гордостью был задран подбородок, что, знавшие в чем дело, умилялись. Не удивительно, что выросла актрисой.

В балет она попала за компанию, когда Максима, её друга по песочнице, надумали отдать в хореографию, а он брыкался и твердил, что без Ирины никуда он не пойдет. Ирину взяли, хоть и было двести девочек на место. Так и учились в одном классе, Ирина Одаховская и детский её друг Максим Валуев. Ей прочили карьеру, он же был красив, породист, и к тому же – замечательный партнер. Как позабыть об их «Элегии» Массне на выпускном!

Последним летом перед театром они ездили в любимый Коктебель. Там, на скале Хамелеон, в час сумерек почти совсем лиловой, Ирина, может, несколько сурово, сказала, что интимных отношений у них в будущем не будет никогда. Макс видел, как Ирина изменилось, буравила глазами Кара-Даг, как будто там она читала эти горькие жестокие слова:

– Прошлись с тобой, Максимка, мы по всем урокам жизни. И мне не нужен пусть предельной даже сказочности принц, настолько я люблю свою свободу. Конечно, невозможно без романов, быть может, даже связей по расчету. Но ты мне будешь не чужой, а мой двоюродный троюродный кузен.

Максиму было больно, но Ирина оказалась непреклонна. Вниманием своим она его не обделила, напротив, даже вздумала развить в нем интеллект, открыв ему излюбленный свой мир литературы. И он смирился, зачитался, начитался до того, что даже начал пробовать писать. Ирина помнила одно стихотворение, Валуев педагогу написал на юбилей.

Дни рожденья – житейские вехи,

Дни рожденья – смотрины трудов.

Сколько в нашем танцующем цехе

У Петрунина учеников.

Каждый хочет поздравить, и вправе,

Благодарный обилен язык.

На основе классических правил,

Каждый в танце чего-то достиг.

Под учительским бдительным взглядом,

Мы всегда неустанно растем.

С каждым туром и каждым глиссадом,

Совершенствуясь в танце своем.

Пусть звенят поздравления звуки,

Будет труппа сегодня пьяна.

Да, в надежные, верные руки

Свои ноги вручила она!

Она тогда подбодрила поэта: «Твоим стихам настанет свой черед».

* * *

Ирина стала балериной уникальной, Максим же подвизался, как солист второго плана. Когда ей нужен был фактуристый партнер, без танцев, большей частью для поддержек, как хан Гирей в «Бахчисарайском», то Одаховская просила, чтобы это был Валуев.

Когда Максим женился – она искренне, с любовью поздравляла, и очень была рада за него. Оттанцевав же двадцать лет, Максим отправился на пенсию, чтоб выехать в Америку к родителям жены, и там он, наконец-то, выбрал время для писания романа.

Она же танцевала еще долгих десять лет, и выступила в нескольких премьерах, на радость публике, которая считала, что у любимой балерины это новый бурный взлет, а не растянутый закат, обставленный с роскошной царской помпой. Когда же она все-таки ушла, все сожалели, что рассталась Одаховская со сценой, как будто, находясь в расцвете сил. Она не сомневалась – много лучше будет так, чем ползать жалким зрелищем по сцене.

Вот так и отработали Ирина и Валуев в одном театре. Максим был для Ирины, будто добрый и не очень дальний родственник. Лишь раз в нем пробудилась вдруг чудовищная ревность, когда он убедился, что Ирина в самом деле влюблена.

* * *

Каминный «Мозер»[3] сдвинул стрелки ко второму пополудни. Звонил мобильник, но сегодня с Арцыбашевой, подругой, метко прозванной «последние известия», Ирина не хотела говорить: ей ни к чему все эти новости и сплетни, подумать есть о чем и без того. Внезапно вспомнился вчерашний мальчик Чуркин – забавно, что он так в неё влюблен. Потом мысль перекинулась к Валуеву, писавшему, что скоро он приедет. А в два пятнадцать ей Валуев позвонил.

– Ты можешь не поверить, я в Москве.

– Давно ли? – Ира вяло удивилась.

– Сегодня рано утром прилетел. Что нового хорошего в театре?

– Я дома, и откуда же мне знать. А вечером придется быть на «Пиковой».

– Готовься, что тебя там ждет сюрприз.

* * *

В семь Одаховская была уже в театре. Те из артистов, кто был занят в первом акте, давно все находились за кулисами; другие, в костюмерных и гримерных, готовились к большой картине бала. В балетном зале в полном гриме занималась Умалатова.

– Не перегрейся, – подсказала ей Ирина. – На сцену после первого звонка.

И, не спеша, она пошла в балетный офис. По ходу, у доски для объявлений, застыла Вяльцева, солистка в «Интермедии пастушки». Она заметила Ирину, когда та уже почти что подошла. И, встретившись глазами, прошептала: Дядя Костя!

Ирина глянула и сразу обомлела. Ведь ту же карточку она хранила дома, ей Костя сам когда-то подарил. Но, этот некролог, и эта рамка? Нелепица. Мой миленький дружок.

Мелькнули в памяти Ирины те гастроли, когда она, уже звезда и знаменитость, отказывалась верить, что Господь ей даровал такую светлую любовь. Возник мгновенно рядом Костик тех времен, доверчивый, её влюбленный мальчик. Вернулись, будто, годы их любви. И Рихард Штраус[4], его страстный «Дон Жуан». Ирина сделала условие – станцует донну Анну, но выберет, с кем будет танцевать. Когда узнали, что партнером будет Костя, все думали – она сошла с ума. А уж потом заговорили – «третий глаз».

«Я Дон Гуан, и я тебя люблю»[5]. Любезный пастушок. Зачем ты умер?

Навязчиво стал петь её мобильник. Валуев сразу же спросил:

– Теперь ты знаешь?

– О Костике? И ты звонил, ты знал?

– Я, собственно, для этого приехал. Несчастный этот случай – это я.

Воистину – тяжелый темный бред.

Максим был в «Дон Жуане» Командором. И уверяет, что явился, как возмездье.

Ирина чувствовала – что-то тут не так. Она прервала разговор и посмотрела на мобильник. Да, номер у Валуева его, но только это их, американский. В Москве с него звонить никак нельзя, поскольку у нас разные частоты. Хотя, возможно, техника дошла.

Ирина тут же позвонила Арцыбашевой.

– Все грустно, – поделилась с ней подруга. – На вскрытии – обширнейший инфаркт. Всему виною белая горячка.

– Delirium?[6] Но Костя ведь не пил.

– С тобой. Но сколько лет, как вы расстались? У Константина, как обычно, был запой. Три дня закончился, но Костя был, буквально, не в себе. Сегодня же он просто обезумел. Из дома вырвался, где бегал – неизвестно. Прохожие нашли его в снегу.

– А ты Валуеву звонила?

– Как и всем. Ответила жена, дала Максима.

– Так ты ему в Нью-Йорк, на городской?

– Он только у меня один записан.

У Одаховской, наконец-то, все сложилось. Она, буквально, что была поражена: Максим в Америке, и это так он шутит. Хороший черный юмор был Ирине по душе. Однако в шутке у Максима был скорей идиотизм, к тому же отвратительный и злобный. Додумался, когда и с чем шутить. Недаром никогда не обольщалась.

Зря шутите со мной, Максим Петрович. Но я, пожалуй, тоже пошучу.

Она проверила – мобильник отключен. И поняла по обстановке, что уже идет антракт. Пришла на сцену – Умалатова и Чуркин разминались. Сказала им: ни пуха, ни пера. Они оттанцевали – ей понравилось. Конечно, есть ещё, над чем работать. Хор выступил: «Пришел конец мученьям». Балетные теперь вступили в коду. Какой у Чуркина бризе дэсю-дэсу[7].

Акт кончился, она была свободна. Но уходить пока Ирина не спешила. Она вернулась к Константину – попрощаться. Он с фотографии смотрел глаза в глаза. Ирина вспомнила, что спел недавно хор.

Мобильник же запел, когда включила. И Одаховская сказала:

– Да, Максим. Плохие новости, но это я чуть позже. Я о твоих романах, милый друг. Твой главный недостаток – хлипкий стержень, твои сюжеты не годятся никуда.

Теперь о Косте. Макс Валуев написал:

Наверно, вьюга виновата,

Она напала, как монгол.

Нас снег окутывал, как вата,

Нас ветер, как зерно, молол.

Он на щеке слезину выжег.

Но знаешь, умереть в пургу,

Куда почетнее, чем выжить,

В своей берлоге на боку.

Сегодня, ты же знаешь, навалило столько снега. И Костю положили в эту снежную постель. Я буду так о нем и вспоминать.

О главном – ты нигде не наследил. По следствию, пока, несчастный случай. Но мне мой родственник, он некро-офтальмолог, рассказал, что есть сейчас такие экспертизы: по глазу у покойного легко определить, что видел он, конкретно, перед смертью. Как у разбитого мобильника по симке. Когда же Косте экспертизу эту сделают, боюсь, тобой займется Интерпол. Ты больше никогда мне не звони, иначе выйдут на тебя через меня.

Тут трубка закричала: «Он же спился». Но Одаховская уже теперь спешила. Надела она шубу, появилась на крыльце, мобильник свой забросила в сугроб.

Напротив выхода стояли две машины. Поближе – её «Volvo» и водитель. Подальше был суровый «BMW», и рядом с ним Амур Игнатий Чуркин.

Ирина подошла к машине Чуркина, и бросила: «Поехали кататься».

Как говорил великий Хармс:

«Послушайте, друзья! Нельзя же в самом деле передо мной так преклоняться. Я такой же, как и вы все, только лучше».

Роман для Абрамовича

Криминальная драма. Бурлеск (от итал. burla – шутка).

«Не презирай младого самозванца;

В нём доблести таятся, может быть….»

А. С. Пушкин «Борис Годунов».

Обычно Глеб копался в интернете,

В то время пока опытный шофер

Выруливал могучий «Мерседес»

С размеренною плавностью движенья.

Тем утром он скользил по новостям,

И в ужасе застыл на странной строчке.

«Глазам не верю. Как это она?

Нет, Ольга Ведунова, вот – на пляже.

Все в панике. Компания друзей.

Четыре СМИ, надежные обычно.

Аркадий же, как будто болен был,

Его уже лечили больше года».

Конечно, Ведуновы – общий круг.

Не скажешь, будто семьями дружили.

Они на раутах порой пересеклись.

И там о чем угодно говорили,

Ценя такие светские беседы,

За истинно широкий кругозор.

Их бизнес был в различных областях.

Что множило все области охвата,

Как частных, так и всяких общих тем.

А главное, что были адекватны.

И в бизнесе не гадили другим.

Супруга Ведунова, эта Ольга,

Всегда с ним находилась неразлучно.

Но ей хватало такта и ума,

Быть рядом, но на грани приближенья,

И попусту ему не докучать.

Её пленила царственность Наины.

Им нравилось болтать по телефону,

Выкраивая в день хотя бы час,

Не с тем, чтоб осуждать всех и порочить —

Они делились взглядами на жизнь,

Как это ни звучит высокопарно.

А год назад пошли такие слухи,

Что, мол, Аркадий бедный умирает,

Врачи диагностировали рак.

И, правда, если кто-то мельком видел,

Все сказывали: «безнадёжно плох.

И высох, как больной анорексией».

Тут Ольга повезла его в Израиль,

В Швейцарию лечиться повезла.

Оттуда он явился в лучшем виде,

Хоть был, как при болезни, очень худ.

Из глаз совсем исчезла обреченность,

Готовился приняться за дела.

А Ольга, видит Бог, была здорова.

Что дернуло их ехать на Бали?

Да просто за компанию с друзьями.

Аркадий был не в тягость никому,

А Ольга от всего оберегала.

На следующий день обратный рейс.

И Ольга умерла вчера на пляже.

Впоследствии, на вскрытии в Москве,

Сказали, что не выдержало сердце.

Хотя и непонятно – почему.

Скорбящий муж держался молодцом.

Застыл у гроба в самом изголовье,

С подруги не спуская верных глаз.

И, может быть, и слышал он слова:

«Аркадия спасла, себя сгубила».

Но, как к тому отнесся – неизвестно.

Поскольку он ни с кем не говорил.

На похороны съехался весь свет.

Не горе всех тогда объединило:

Стремительность внезапного ухода

Особенно всех сильно потрясла.

И многие такую кальку смерти

Невольно примеряли на себя.

«Не время было Ольге умирать»,

Наина загрустила о подруге.

«Ты видел, и Васильев тоже там».

«Так он как раз с Аркадием возился.

И как же Ведунову дальше жить»?

Но вычислить развитие сюжета

Не стоило особого труда.

Недуг дремал, но с горем обострился.

О химии – какая может речь?

А, значит, и Израиль бесполезен.

В Швейцарии один известный врач,

Уверенно лечил богатых русских.

Немало к нему ездило людей.

И дамы часто хором говорили:

«Волшебный, дорогой Артём Семёныч».

Кудесники, увы, не могут всё.

Но, право же, не с горьким сожаленьем

Окончил жизнь Аркадий Ведунов.

В последний час на Родину приехал.

Возможно, чтобы всех благословить,

Сходя в могилу рядом с милой Ольгой.

Скончался в полном здравии ума.

Все средства он в своей последней воле

Доверенному фонду отписал,

Чтоб скрашивали жизни неимущим.

* * *

Вернулись Глеб с Наиной с похорон,

В заботах что-то переворошили,

И скоро наступило время спать.

Глеб только растянулся, как заснул.

Наина тоже было задремала,

Как вздрогнула. Застыла напряженно,

Чтоб выяснить, откуда вдруг испуг.

И выяснила – надо бить тревогу.

– Да что же ты, проснешься, наконец, —

В волнении затеребила мужа.

– Чудовищно. Послушай, что за жуть. —

Ночь скрыла всё глубокой темнотой.

Согнала тучи, вымарала звёзды.

И ветер женским голосом стонал,

На долгих и щемящих душу нотах.

– О, Господи, – пришёл в сознанье Глеб.

– Да кто же это женщину так мучит? —

– И рядом, – вдруг Наина поняла,

– Наталья Балк, там что-то происходит. —

– Звони им, – Глеб уже негодовал

На вопли, на жену, на бестолковость.

– Родители в Испании давно,

А дочки я не знаю телефона.

Пошли Валеру, чтобы посмотрел. —

– Да, что куда кого-то посылать? —

Я сам схожу и захвачу шофёра.

В полицию как здесь у нас звонить? —

– Не местным же, попробуйте 02.

Придумают, кого сюда направить. —

Супруги впопыхах спустились в холл.

Дом Балков был направо, за углом,

И это был бесспорный адрес криков.

А сбоку у калитки был звонок.

Внезапная раздавшаяся трель

Сумела угодить на миг затишья

И, видимо, встревожила кого,

Минуты шли, а крики перестали.

И вдруг, в окне второго этажа

Внезапно обозначилась фигура,

Но снизу непонятно было – кто?

Фигура тихим голосом спросила:

– Что нужно вам? – последовал вопрос,

Как будто к ней рвались и разбудили.

Хотя сама кричала, может быть.

Да, кто там их соседей, впрочем, знает?

Глеб сразу же спросил по существу:

– Кого у вас там кто-то убивает?

Мы только что звонили в МЧС.

Наина вскрикнула: «Наташа, это ты?»

Начав манипулировать с окном,

В намерении полностью захлопнуть

Фигура взвыла: «Я….» – и замолчала.

Потом обескуражила вконец,

«Мне здорово», и створки затворила.

Усталые ревнители покоя,

Несолоно отправились домой.

А ночь уже забрезжила рассветом,

Шаги звучали болью тишины.

– Вот дура, ничего не объясняет.

В милицию бы надо написать. —

Глеб злобствовал, что скоро надо в город.

– Как будто только мы и этот дом. —

– Мы – рядом, и открытое окно,

От этого мы так и всполошились. —

Наина загасила инцидент,

Но думала вправлять мозги мерзавке.

– Так вы, как и уславливались, в семь? —

Валера уточнил во избежание.

Глеб буркнул: «Едем в восемь», и ушел,

Обняв, чтоб успокоиться, Наину.

У той же вовсе не было тревог —

Она разобралась в ночном безумьи.

* * *

У Уховых высокий бельэтаж

Был спрятан в эбонитовых фигурах,

Почетно охраняющих альков.

А замысел решить всё в арт-деко,

В конечном счете недозавершили,

И это было тоже ничего.

Здесь все дышало отдыхом и негой,

А также было можно наблюдать.

Но быть в засаде – нудное занятье.

«И чёрт с ней, как увижу, так узнает,

Как ночью нам покоя не давать.

И, всё-таки, кто с нею бултыхался?»,

Наина было двинулась уйти,

Когда подъезд у Балков отворился.

Наташа, лет семнадцать, минус-плюс,

На выходе смотрелась, как подросток,

Без краски, и одета в сарафан.

И только белизна тепличной кожи,

Да черные круги её глазниц

Грозили ишемической болезнью.

Но уж Наина знала, отчего,

Бледна Наталья, скована в походке.

За нею следом вышел кавалер.

Нельзя сказать, чтобы особо броский.

Но было что-то в этом удальце,

Чтоб взгляду загореться интересом.

По виду и не скажешь сколько лет,

Примерно двадцать пять, не больше будет.

Короткая прическа головы,

И волосы смотрелись жесткой шерстью,

Имея рыжий, тусклым золотом окрас.

Наверное, они пошли б кудрями,

Когда бы их ни стригли так нещадно.

Высокий лоб был сужен от висков.

Лицо хранило мощную небритость,

Но четко – на границе с бородой.

Хоть нос и был немного удлинен,

Но с прочими чертами гармоничен.

В глаза, с разрезом древним ассирийским,

Вкрапились чудом серые зрачки.

Наина разглядела всё детально,

Когда случайно пару догнала.

Их улица в конце впадала в площадь.

Не площадь, а развязку для машин.

Там скучились лотки и магазины,

И было там приличное кафе.

Тем утром вовсе не было народа.

Наталья с парнем двинулись туда.

Наина же всегда любила кофе.

Присев за стол, раскинувшись на кресле,

Наталья уловила женский взгляд.

И поздоровалась, пытаясь вспомнить имя.

– Ну, как твои, Наташа, отдыхают?

Наина без затей произнесла.

– Им нравится. А вы что не у моря? —

Наталья глянула, чем дышит её друг.

Тот пристально разглядывал Наину,

Сощурив глаз и чуть скривив губу.

Сел в кресло и к Наталье обратился.

– Давай же, пригласи свою подругу.

Вы, может, к нам присядете на чай? —

– Конечно, если я не буду в тягость.

Послушаю, чем дышит молодежь.

Я близкая Наташина соседка.

– Знакомься Рома, мы и впрямь соседи,

И девушка не знала, как назвать.

– Наташенька не часто здесь бывает.

Не помнит, что меня зовут Наина. —

У девушки в глазах она прочла —

Наташа хочет отчество услышать.

Но Рома ей не дал заговорить.

– Какое счастье, что меня зовут Роман,

А не Руслан, как в опере у Глинки.

И нет причины опасаться вас,

Как в сказке: «по велению Наины». —

– Меня назвали так от слова nine.

Прабабушка, так вышло, англичанка. —

– А мой прадед в Бразилии живет, —

Сказала неожиданно Наталья.

– Вернее, не живет, а умер там.

А прежде он был мэром в Петрограде. —

Тут Рома им сказал, не пряча взгляд:

– Тогда и я подробнее представлюсь. —

Он даже вырос, сидя за столом.

– Мой дядя занимался раньше нефтью.

Теперь политик, в Лондоне живёт. —

Под занавес официальной части

К ним юноша пришёл принять заказ.

Наина разрешилась очень быстро.

– Я кофе, а ребята что хотят, —

Официант почтительнейше слушал.

– А мне, пожалуй, фрукты, чёрный чай,

И торта я бы скушала кусочек. —

– А я бы, не пугайтесь, съел быка.

Яичницу, два тоста, много сыра.

Ещё, пожалуй, кофе с молоком.

Наина поднялась: «Я на минутку»,

И скрылась где-то в омутах кафе.

– Зачем ты пригласил зануду эту, —

Наталья тут же стала верещать,

– Я толком-то и знать её не знаю.

Лишь то, что рядом с нами ихний дом.

Они нам этой ночью и звонили. —

– Тем более должны поговорить.

Тебя, ей богу, вовсе не убудет,

А в ней заметен явный интерес.

И вовсе не зануда, тоже скажешь.

Я вижу в ней глубокий острый ум. —

– Поэтому слюною весь исходишь.

При мне бы хоть других не раздевал. —

– Мне кажется, тебя не обделили, —

Роман прикрыл глаза, как отдыхал.

Наталья испугалась – будет ссора.

А вышло так, как будто ничего.

«Ведь я его практически не знаю.

Но так хочу – не ровен час спугнуть».

И внутренне решила – будь что будет.

«Зануда» уже двигалась по залу.

Продумано – явилась, не спеша,

И выплыла заливом барной стойки,

Размножив лик в витринах берегов.

Наталья мельком глянула на Рому,

Он выход, несомненно, оценил.

– Простите, но я тоже вас покину.

Наину встретив, так сказал Роман,

И будто в три прыжка исчез из зала.

– А кто, скажи мне, Рома у тебя? —

Наина обронила равнодушно.

– Его все называют Абрамович,

Но только он просил не говорить. —

– Какой-такой? Какой-нибудь племянник? —

– Не знаю я. Спросите у него. —

– А что ты ночью так, скажи, звучала? —

При взгляде на сидящую Наталью,

Наине вдруг внезапно в ум пришло,

Сравненье с тёмной панночкой из «Вия»,

Которую взнуздал тот хлопчик Брут.

Простоволосая, с кругами под глазами,

На голом теле легкий сарафан,

Она ждала, когда придет избранник.

– Откуда знать, что быть такое может. —

Наталья вслух озвучивала мысль.

Но тут же осеклась: – Вы извините.

Безумие – распахивать окно.

У нас везде стоят стеклопакеты. —

– Что, чувства так твои разбушевались? —

– Он был неистов, как Виссарион,

Который из истории известен. —

– Какой ещё такой Виссарион?

Откуда вдруг такой герой – любовник? —

Наине вспомнился из школьных лет Белинский.

Наталья вышла, только Рома сел за стол.

Наине бросилось в глаза, как парень жилист,

И мощь покрытых рыжим пухом рук.

– Роман, ведь я могу так обращаться?

Скажите, вы живете тут у нас? —

Они впервые встретились глазами,

И оба твердо выдержали взгляд.

– Сегодня – здесь, а завтра – где я нужен.

Но свой себе ещё не создал дом. —

– Едва ли я могу задать вопросы,

Но что-нибудь хочу узнать про вас. —

– Я – бездарь. По призванию – коллектор.

А есть желанье – мы поговорим. —

Но лишь вернулась томная Наталья,

Наина заспешила уходить.

– Наташа, ты зашла бы по-соседски.

Как выберетесь, ты и кавалер. —

– Не знаю я. Вот разве по-простому?

Но хлопотно – у вас семья, и муж. —

– Глеб в Ригу уезжает послезавтра.

Подумайте. Не станем назначать. —

И двинулась, как будто на прогулке.

Та парочка смотрела ей во след,

И Рома теребил свой подбородок.

* * *

Что вслед они смотрели – не случайно.

Бывало, на неё смотрел весь свет,

Когда плела сквозь подиум походку.

Во всех глазах читалось: «Хороша!!!»

И Глеб тогда решил: «Моею будет».

А он своих решений не менял.

* * *

Наина, как вернулась из кафе,

К компьютеру прошла, как рьяный блогер.

Ей нравилось, что думала – писать.

На этот раз пошли воспоминанья.

«Наина девочкой приехала в Москву,

Как только в школе выдали дипломы.

В буквальном смысле, этот документ

Был пропуском на полную свободу.

Она держала парочку подруг,

Компанию для поступления в ВУЗЫ.

Но это было нужно для родных,

Считалось, что учиться будут вместе.

Отец её не вышел провожать,

А мать, пустив слезу, перекрестила.

В столице поступила в РУДН,

На факультет гуманитарно-социальный.

Не с тем, чтобы впоследствии ей стать

Ученым по истории России.

А просто, по велению души.

Ей нравились серьёзные названья

Того, что предстояло изучать.

Чтоб бросить мимоходом в разговоре:

«Я знаю Русь дорюриковских лет».

Приезжих поселяли в общежитье,

Снимая боль искать в Москве жильё.

Вообще, была двоюродная тётя,

Расплывчатая мамина родня.

Но тетушка племянницу из Томска

Позвать для встречи долгом не сочла,

И больше ей Наина не звонила.

Была она приметною девицей,

В буквальном смысле – кровью с молоком.

Она гордилась русою косою,

Но, кто бы знал, как тяготилась ею

В кругу своих остриженных подруг.

Но, видимо, такой уж уродилась,

Свой образ не рядила под стандарт.

Отец, как уезжала, был уверен —

Пропащая, отрезанный ломоть.

Мать думала – настырная дочурка.

Не сломишь, всё по-своему решит.

Наину в самом деле не сломили,

Но так её умело закрутили,

Не Рюриком пришлось ей заниматься,

А собственной историей своей.

Анжела с Кубы, Цзой Чуа – вьетнамка

Вселились в общежитье рядом с ней.

Улыбчивая, яркая кубинка,

С неброской долей негритянских черт,

Звала себя – «весёлая креолка»,

И, было очевидно – почему.

Компактная вьетнамка Цзой Чуа

С отточенной восточной красотою,

Для важности смотрела сквозь очки.

Она себе казалась Йоко Оно.

И был любовник, русский гитарист.

Нельзя сказать, чтоб девушки дружили,

Но их соседство тягость не несло.

Друг Чуа захотел придти с друзьями,

Взять девушек куда-то посидеть.

Вьетнамка очень сильно приглашала:

«Увидите, что парни хоть куда».

По-русски она складно говорила,

Почти что не сюсюкала совсем.

Анжела русский только изучала,

И, право, ей давалось нелегко:

«Нам пробовать на встречу с кабальеро.

Замучила тристеза, как тут – грусть».

Итак, рок-гитарист пришел с друзьями,

Когда условились, под вечер в институт.

Он сам себе лепил богемный образ,

По плечи волосы, и в свитере, в джинсах.

Друзья его, особенно Владимир,

Пришли, как деловые господа.

Владимир, так и есть, он был продюсер,

А третий стал Анжелы кавалер.

Наина волосы пучком большим стянула,

Как где-то, у какой-то из актрис,

А строгий деловой костюм английский,

Ей так и не пришлось переодеть —

Ребята сразу с лекций их забрали.

– Ты будто бы из офиса и в офис, —

Владимир улыбался на губах,

Но взгляд был изучающе серьезен,

– Не все так строго ходят в институт. —

Наина поняла, что нужно правду.

– Я, нечего скрывать, провинциалка,

Приехала в Москву, чтоб жизнь узнать. —

– Вы это так с достоинством сказали,

Я сразу много понял про тебя. —

За столиком попарно раскололись,

Беседовали четко тет-а-тет.

– Но – имя ваше странное – Наина. —

– Прабабка наказала так назвать. —

– Ты знаешь, ты мне нравишься ужасно.

Я правду говорю, а не кадрюсь.

Ведь, если б приставал, послала сразу? —

Наина на продюсера взглянула,

И он ей показался ничего.

Одет без новомодных наворотов,

Причесан, без разболтанных манер.

А он же продолжал крепить фундамент.

– Наина, я работаю в программе,

Для зимнего показа новых мод

Известнейших российских модельеров.

Ответственен за кадровый вопрос.

Короче говоря – подбор моделей.

И ты, свой

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Кавалер умученных Жизелей (сборник)

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей