Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Не американская трагедия

Не американская трагедия

Читать отрывок

Не американская трагедия

Длина:
459 страниц
4 часа
Издатель:
Издано:
Feb 1, 2021
ISBN:
9785041798512
Формат:
Книга

Описание

Анатолий Мерзлов представляет на ваш суд не совсем обычный роман. Сюжет построен на общении внука журналиста со своим дедом. Тема органично, от рассказа к рассказу, складывается в единую Эпопею. Автор раскрывает отрезок времени от начала Великой Отечественной войны до нашего времени.

Книга не стандартна построением сюжетной линии, и привлечет читателя изысканного, думающего, того, что ищет и находит не просто красивый текст, но и глубокий смысл, дающий пищу для размышлений.

Издатель:
Издано:
Feb 1, 2021
ISBN:
9785041798512
Формат:
Книга


Связано с Не американская трагедия

Похожие Книги

Предварительный просмотр книги

Не американская трагедия - Мерзлов Анатолий Александрович

2019

Мерзлов Анатолий Александрович

Родился не по своей воле в солнечном Батуми – душе и сердцу ближе берёзово-рябиновый край. Дом, где родился, где прошло детство и юношество, стоял на самом берегу Чёрного моря. Это морской прибой с рождения шептал мне тайны своих глубин. Романтическое начало, возможно, и зародилось на этих откровениях. Море стало естественным толчком к будущей профессии. Хотел выучиться на штурмана, стать капитаном, но так распорядилась судьба. После перенесённой очень странной болезни обязательное в период обучения лазание по вантам парусного барка предложило единственный шанс остаться в плеяде моряков – поступить на судомеханическое отделение. После окончания мореходного училища в качестве судового механика дальнего плавания обогнул несколько раз земной шар. Военные конфликты, в которые прямо или косвенно был вовлечён Советский Союз, не обошли стороной: узнал вкус войны во Вьетнаме, участвовал в событиях на Кубе и на Ближнем Востоке.

Работа в плодовом совхозе, окончание Высшей школы управления сельского хозяйства стали следствием тоски по земле в долгих странствиях по Мировому океану. После развала совхоза, в перестроечный период, оживилось юношеское увлечение – разведение декоративных рыбок и животных. На этом поприще начал предпринимательство.

В 90-е годы почувствовал моральное право для публичных суждений и самовыражения. В начале нулевых издательство «Советская Кубань» выпустило в свет первые и самые дорогие мне книги: «Платановая аллея», «Здравствуй, Геленджик», «Счастливчик», «На пути в никуда», «Эта страсть навсегда». Позже, в геленджикском издательстве – «Код доступности», «35-й день осени». Членство в геленджикском отделении при Союзе писателей Кубани, знакомство с прекрасным поэтом В. Рудковским усилило вектор творческого начала. В поисках совершенства пополнил ряды Интернационального Союза писателей. В серии «Современники и классики» выпущен сборник повестей и рассказов «России ивовая ржавь», роман «Русское счастье». Литературный альманах «Российский колокол» регулярно печатает подборку моих произведений.

Дипломант литературных конкурсов А. И. Куприна, А. Н. Толстого, Жюля Верна, музыкально-поэтического конкурса в Ялте «ЯЛОС-2017» в номинации «Проза». А в душе ещё так много невысказанного и, надеюсь, остро нужного будущим поколениям! Моя основная цель – способствовать сохранению лучших отечественных традиций. Россия – моя Родина! Россия – моя любовь! Россия – мой вдохновитель! Россия – моя боль! Россия – для меня всё!

Не американская трагедия

Лишь русская трагедия оставляет место для оптимизма.

Автор

После окончания гуманитарного университета я вернулся в родные места. К счастью, нет, скорее к несчастью, работа по специальности нашлась довольно быстро. Искал её сам, без протекции. Простите, такой уж праведностью наградила природа. В течение какой-то недели обосновался в районной газетёнке с громким названием «Новая Заря». Взяли собкором с испытательным сроком пока на полставки. После первого острого материала, к которому подошёл с полной самоотдачей: изучил досконально, с фамилиями, фактами, свидетельствами – в самом начале притирки к месту открылось для меня ужасное: газета служила карманным придатком местного теневого олигарха. Качеством поданного мной материала, в озвученной устной рецензии, главный редактор удовлетворилась, печатать же в чистом виде без «лёгкой корректировки», как она выразилась, наотрез отказалась, хотя я и включил весь арсенал разумных доводов. Аргументы, непонятной мне природы, объяснялись сложившейся в газете, оказывается, задолго до моего появления некоей нейтральной этикой поведения. Назавтра я ужаснулся: с раскрученными мной фактами сделали классический «пшик» – истина исказилась до низости обобщённых «одобрямс-столбцов». Острота темы разбавлялась «водичкой», а с мнимыми личностями она теряла всякий законченный смысл. Я не преминул выразить мнение на месте, прямо в лицо редактору – сказал всё, что мне представлялось очевидным. Присовокупил мутную воду, в которой газета пытается поймать скользкую рыбку. Редактор осталась спокойна до цинизма: перед собой она видела не более чем расшалившегося дилетанта. После ухмылки, не выдержав такого откровенного издевательства, шлёпнул в негодовании об стол ладонью. Это случилось перед женщиной. Повинюсь: то был мой первый в жизни негатив при общении с женщиной вообще, а с должностным лицом в частности. Сволочи в моей следующей жизни, даже откровенные, случались, но циник в маске – никогда. И хлопать дверью, и голос повышать до срыва – не моё свойство. Но сорвался, в большей мере от неисполненных обещаний, данных мной доверившимся мне людям. Выскочил за дверь в полном бессилии от своей несостоятельности. Выходит, зря я гордился хорошим курсом школы профессора Анненского. О подобных казусах – отрыве школы от реальности, на факультативах, в моменты дружеского общения, вопросы не поднимались. По-видимому, меня готовили к участию в прогрессе общества, уже достигшего совершенства. Спас от самоедства мой сильный тыл – им был мой дед. Сегодня я с полной уверенностью могу сказать о нём: мой Мудрый дед. Внешне – не классика: не аксакал с седой бородой, но вполне себе мечта внука – моложавый, спортивного покроя, остроум-дед. Не сразу и не сиюминутно, как хотелось в тот момент, смог пообщаться с ним. Говорили много: и на возникшую злобу дня, и о прошлых недоразумениях в текущей действительности. В общении дед открылся мне на целую будущую книгу.

О летней резиденции деда знали самые близкие ему люди, к коим причислился с некоторых пор и я. Он расквартировался в отрогах Кавказского хребта, на Маркотхском перевале, в шалаше. Последние три года дед уходил от цивилизации на всё лето оздоровляться духом и телом.

Оказавшись на перепутье, обозначенном на схеме, издал условный звук, имитирующий крик древесной квакуши – почти следом услышал призывный ответный. Повёл глазами: не без труда, повыше на склоне, у приземистого дубка, увидел почти слившуюся со стволом фигуру. Помахивая рукой, дед указывал мне пути подхода.

Трудно сегодня найти, здесь, в плотно населённом юге, не изгаженные Великодержавным присутствием лесные угодья. А всё же ищите! Благодаря нашим необъятным просторам, к счастью нашего поколения, кое-где они сохранились. Оглянитесь с пристрастием, отыщите ту заветную даль, устремитесь к ней, и вы не разочаруетесь.

Жёсткая щетина терновника не позволяет напрямую срезать склон поляны – проход есть далеко в обход, надо миновать большую поляну и другую, поменьше, где в удушающем объятии паутины застыли сеянцы деревьев. На ней, как в удручающей декорации, поникли угнетённые ясеньки, с виду переставшие ждать возможности спасения из клейкого плена. Но эта возможность остаётся, ибо горы продолжают ласкать взор зеленью живого леса. Недолго томиться им в жёсткой кольчуге – придут холодные северные ветра – уснут они скоро, и вместе с пожухшей листвой первые же порывы холодного ветра унесут в неизвестность разорванные путы, зло, поиграв ими в назидание за насилие – закидают палой листвой. Весна первым теплым дуновением разбудит в молодых побегах замершую жизнь. Проснутся деревца в свободном обновлённом просторе, продолжая борьбу за существование в новом качестве бойких подростков, не допуская гениев зла к своей быстро набирающей силу кроне. И так из года в год, всё выше и выше к солнцу, всё больше становясь недосягаемыми для расставленной у их основания сети мракобесия. Всё на Земле подвержено законам природы. Непреложность этих законов кровной меткой сопутствует всему живущему на Земле, не исчерпываясь единственной формой биологической жизни. Даже с наступившей безысходностью она перевоплощается в сложные химические соединения, продолжая оставаться элементом природы.

Залысина горной высотки, обдуваемая всеми ветрами: южным – несущим слёзы, северным – охлаждающим горячее сердце, восточным – таящим загадку, и западным – дарящим надежду, – дала правильный ориентир. Высотка в этой отдалённости могла бы отпечататься в сознании прекрасным пейзажем – на самом деле явила собой яркую миниатюру пагубного хозяйственного воздействия. Не растущая здесь трава, да умирающий мшаник – стали тем следствием, когда не в силах помочь один, даже очень высокий, разум.

– Поздравляю тебя, дед, с моим первым провалом, – наболевшее, от чего поспешил освободиться даже не поздоровавшись.

– Что так, не прошёл репортаж?! – с лёту парировал дед. – А ведь увлекательно написано /дед читал материал/ – главное, остро, и в самый глаз. Твой не замусоренный бытовой шелухой мозг легко нашёл несоответствия с логикой: «Двигаемся медленно, ходим в видимости главного, зато покой обеспечен».

Ты, я хотел сказать тебе раньше, слишком рано и опрометчиво вспомнил в репортаже рыбу, что извечно гниёт с головы. Всё у тебя есть, всё правильно, каждый подпишется под выставленными фактами. Беда в другом: зелен ты – в том весь казус! Куда тягаться тебе с мощными дядьками, связанными круговой порукой? Никто из них, даже при своих разногласиях, не сдаст один другого. Это, брат, затенённое образование на теле нашего общества – ворон ворону глаз не выклюет. Тяжело жить в России, противопоставляя себя, одиночку, групповому сговору. Кто захочет тебя поддержать – того не услышат, ибо слывет он «писакой» – бьётся-не добьётся правды в инстанциях. Кто мог бы реально помочь, перегорел в безысходных истериках – нашёл тот свою нишу и залёг от безнадёги на дно. Садись, мой милый, выпей свежего отвара зверобоя продырявленного – тонизирует лучше всякого заморского чая.

Дед передал мне кружку с красивым янтарным напитком. Я вдохнул аромат.

– Пахнуло в нос чарующим тимьяном? Пошла тонизация? Пей, пей на здоровье! Может, кушать будешь? Гречка с тушёнкой, духмяная, приправленная лучком и дымком?

– А зря, – расстроился дед моим отказом. – Первые неумелые шажочки – и сразу потеря аппетита?! Не боец пока!.. Осмотрись красотами, отдышись, войди, как говорят на флоте, в режим стабильного хода. Ты, я уверен, приехал не просто заполучить моё сочувствие? Помнится, намекал на что-то нестандартное, большое, настоящее?

А я похлебаю за компашку с тобой чудодейственную смесь из отвара трав – тебе моя горечь не понравится. Намешаю и будем общаться. Без подготовки трудно вступить – сердце заходится от желания высказать всё и сразу, на одном дыхании.

Дед сделал несколько глотков, удовлетворился оказанным действием и, возвысив голос, неожиданно торжественно произнёс:

– Родину, как и мать, не выбирают! Для глубокого понимания всей подноготной нашей истории надобно от истоков рыть, аккуратно, до последнего броска в отвал, не создавая огрехов личностям. На эмоциях, с плеча, нельзя – революции по-русски мы помним…

Готов такое слушать? А в каком из стилей ты как журналист преподашь мой материал на суд людской – определишься сам. Учился ты у «зубров», а всё ж будь индивидуален, понятен без купюр всякому, кто захочет вникнуть в твои писания. Не погнушайся прослушать фрагменты генеалогии нашего рода. Без их целостного построения, от фундамента под крышу, не прочувствовать тебе связи времён.

– Скучноват ты… Задумался что-то. До анализа далеко, многие возможности откроются тебе сегодня, – сказал дед, допивая последний глоток из объёмной, в оспинах сколов, эмалированной кружки. – Красотища-то какая!..

Он цепко впился взглядом в одинокий разлапистый ясень. Тут же резво вскочил, схватил сухую ветвь и замахал ею над головой, сопровождая криком: «А ну, пошёл, каналья!» Я сразу не сообразил, а когда с верхушки ясеня сорвался ястреб, всё понял – дед спасал чью-то повисшую на волоске жизнь.

– Удод на трухлявый дубок повадился кормиться – наблюдаю за красавцем несколько дней. За ним, бестия, затаился… Теперь спокоен: нет на нас греха за равнодушие, – с удовлетворением выдохнул дед, устраиваясь удобнее на импровизированном седалище из брёвен. – Готов двигаться по спирали родственной генеалогии?

Взгляд деда рассеялся – он ушёл в себя.

Часть 1. Колдунья

Изнемог я от недуга своего,

Как же сердце от желаний не устало

До сих пор!

Уже в первые дни той страшной истребительной войны большая семья Морозовых потеряла сразу трёх членов семьи.

Отца – главу семейства, сорокалетнего Денисыча, совсем не старого ещё, набирающего мужскую стать мастера хлебопекарного комбината, призвали в день объявления войны. Он простился накоротке с женой, недавно миниатюрной, юркой, как соседская игривая козочка, Маняшей, теперь, извините – Марьей Ивановной, с детьми – тремя сыновьями и тремя дочерьми. На третий день ожесточённых боев попал в окружение и канул в вечность. Возможно, старый служака, командир регулярного воинского подразделения, куда спешно примкнул с пополнением вчерашний хлебопёк, не успел в суматохе отступления толком познакомиться с новичками, а, скорее, сам сгинул в той ужасной мясорубке с печальным списком имён в планшетке на боку, не успев отписать похоронки – всё покрылось мраком времени. Был несколько дней назад человек – уважаемый, нужный всем, и не стало его, как будто и не было совсем, если бы не напоминанием тому семейство и не саднящая болью память о нём.

Хорошие дети росли у Денисыча. В семейной иерархии каждый выбрал для себя роль в предстоящей большой жизни. Если прихварывала бабушка – будущий врач, маленький Коленька, брал в руки слуховую трубочку старого эскулапа Дениса Павловича, отца Ивана Денисовича, и врачевал, уморительно правдоподобно подражая ушедшему безвременно деду. При первой же бомбёжке погибла бабушка, свекровь Марии Ивановны, младший сын Коленька и Варюша. Возможно, все трое вознеслись на небеса, чтобы встретиться там, направляя ангелов-хранителей оставшимся членам семьи – об этом остаётся лишь догадываться.

От больших городских строений: пяти школ, городской больницы, русского драмтеатра, да и всего компактного жилого массива не сохранилось живого места. Одни окраины, уцелевшие волею Бога, по ночам мерцали подслеповатыми окнами лачужек. Оставшийся без крова народ пытался вначале прибиться к просторам «хламовников» – многочисленных загородных, построенных на одном дыхании сараюшек, но, когда пришло стойкое понятие «война надолго», стал рассасываться кто куда. Преобладающая часть двинулась по пыльным дорогам на Восток, палимая жарким солнцем, поливаемая пулями с самолётов противника. Многие не дошли до места: кто не выдержал сердечной боли от увиденной крови и неоправданных потерь, а кто стал жертвой немецких безжалостных стервятников.

Марье Ивановне выпала доля старшей в нежданной баталии за жизнь, за будущее их фамилии. Вчерашняя веселушка, в тридцать восемь – превратилась из цветущей, жизнерадостной женщины в осунувшуюся, убитую горем мать. Марья Ивановна не развенчала долг, но он не ожесточил её до слепой ненависти, а лишь подменился неведомой женщине волей. Как надорванный непосильной работой конь, она самоотверженно тянула гружёную тележку, на которой совсем недавно Иван Денисович катал её с горки под дружный хохот детворы. Тележка и сделана-то была со смехом для увеселений. Ещё была свежа в сознании их безоблачная жизнь. Марья Ивановна катила тележку, вспоминая, как они с Денисычем вдвоём покатились с горки кубарем – она не удержавшись, а он, пытаясь остановить её. Любил её Ваня, с того самого дня, как увидел впервые.

Старшие дети: пятнадцатилетний Мишенька – копия папы, и тринадцатилетний Саша, не по годам серьёзный – дружно помогали Марье Ивановне. Младшие две девочки: девятилетняя Настенька опекала трёхлетнюю Фенечку, которая сидела среди нехитрого скарба на тележке, под устроенной шатром праздничной скатертью.

– Коленьке исполнилось бы сегодня пять лет, – удерживала себя от слёз Марья Ивановна.

Все двадцать дней бродяжничества она не переставала корить себя за слабость, что пошла на поводу у свекрови, не настояв уйти во время налёта в подвал. Она до последнего не верила в войну всерьёз. Хотя в соседний дом и попала тяжёлая бомба, пронзив его до подвала, и на месте осталась зияющая чёрная дыра, обрамлённая печальным рваньём берёз, от некогда красивой посадки, Марья Ивановна продолжала терзать себя виной. И кто его знает, помогло ли обращение к Богу, в ком она нашла тогда единственную поддержку, единственную силу, способную услышать и помочь – они выжили, либо что-то другое, неведомое. Марья Ивановна неумело, но страстно просила небо о главном – сохранении жизни всем оставшимся. Никто нам не сможет сказать, что возымело большую силу: чудодействие ли неба, концентрация ли её кипучей энергии или воля русской мученицы.

Отученные за годы советской власти, как правильно держать перст, многие тогда вспомнили Бога. Из сердца Марьи Ивановны стремились вылететь какие-то особые слова, какие-то невероятные по страстности заклинания, и они воплощались в шёпот, несущий её боль к небу.

Саша лишь после окончания войны отправится в Германию, да и то на службу. Марья Ивановна с семейством переможется в Ярцеве, в спрятавшейся вдали от города и магистральных путей-дорог, среди дремучего леса, деревне-поселении для инвалидов детства, на Запад от родного Смоленска. В отличие от большинства беженцев, Марья Ивановна повела своё семейство не на Восток, под защиту отступающих войск, а в противоположную сторону, к белорусской границе. О Ярцеве она окольно слышала – там давно велось самостоятельное натуральное хозяйство, ещё с мирного времени поставленное хозяйственниками на обкатанные рельсы. Приютили их на хуторке из трёх изб, в полукилометре от основного поселения. Бабушка, пустившая их на проживание, внешностью смахивала на персону Бабы-яги. По древности своей старуха помнила декабристов, отбывающих наказание у них в губернии за участие в путче против царя. В чём только держался в ней дух – время скрючило её, как любвеобильную лиану вокруг облюбованного ей дерева. По её собственным словам, дух тот держался на особом предвидении и врачевательных способностях. Великое множество сухих метёлок покоилось на множественных подвесочках повсюду под потолком почерневшей от времени лачужки, включая брёвна стен – и там затаились мешочки со снадобьями. Поговаривали: водит старуха дружбу с нечистой силой, оттого и не селился у неё до сих пор никто. Марья Ивановна чем-то угодила, приглянулась ей. Обычно ворчливая и ядовитая в общении, старуха приветила всё семейство. В три дня поставила на ноги Фенечку, давно мучающуюся животиком. С Марьей Ивановной они понимали друг друга по взгляду – словами перебрасывались редко, лишь скудными фразами по крайности.

Приближалась осень, вековой лес в этот год припозднился с зелёным нарядом. Погода баловала теплом. Только редкие жёлтые листья, вносимые вихрями ветерка в низко сидящую дверь жилища, напоминали о предстоящей смене времени года.

Канонада откатывалась на Восток и однажды пропала совсем. Дни и ночи в лесу стояла просто звенящая тишина. Затихла и основная деревня-поселение, даже ветерок не приносил оттуда ни малейшего звука. Мальчики, заготавливая дрова к предстоящей зиме, старались излишне не шуметь, да и девочки без окриков играли в неслышные игры. Природа притаилась, сочувствуя людям, словно давая им время оправиться от внезапного вихря войны.

Возможно, жизнь в лесной глуши долго бы баловала их души умиротворением, а Марья Ивановна поднялась бы выше малодоступных таинств религии. Возможно, продолжала бы углубляться в чудодейственную силу молитв, становясь глубоко верующей в тиши и безопасности, если бы господин случай не поставил бы с ног на голову их безоблачное существование. Обретающие небесную силу понятия, в том сумбурном времени, изменили их устоявшийся быт.

У немцев не было здесь интереса, стратегического значения дом инвалидов и их мирное поселение не имели. Центры партизанских образований сместились ближе к сфере своего влияния – к железнодорожным узлам и прочей инфраструктуре оккупантов. Главный интерес и тех и других сил упёрся в оршанскую железнодорожную развязку. Орудовавшие там белорусские подпольщики держались явочных квартир и небольших заимок в ближайших окрестных лесных массивах. В какой-то момент форма борьбы приняла внешне откровенное пособничество немцам. Но паровозы, выходившие из депо и станции Орша, через короткое время начали взрываться в пути следования, пуская под откос литерные немецкие составы. Много позже немцы разгадали замысел подпольщиков: взрывчатка закладывалась в бункер с углём, замаскированная под топливо, она взрывалась далеко от места, на промежуточных перегонах. Нескоро немцы вычислили подполье. С помощью провокаторов арестовали некоторых из рядового состава, вышли на руководителей. Только через месяцы узел заработал в безопасном для немцев режиме. Сохранившийся костяк подполья оперативно поменял тактику: от скрытой борьбы перешли к откровенной партизанской рельсовой войне. В противовес выделялись крупные воинские подразделения для уничтожения партизанских опорных пунктов и баз. Дислокация их изменилась – базы перебрались в соседние области, маскировались маневренные подходы. Партизаны совершали длинные рейды малыми мобильными группами и только там воплощали в жизнь дерзкие планы возмездия. Частенько теперь вблизи хутора жители поселения видели осторожных суровых людей в штатском, обвешанных оружием.

Как-то, накануне, перед вечером, в окно халупки бабушки поскреблись. Марья Ивановна вышла, и, тут же в жилище влетел «смерч». Девушка лет шестнадцати впрыгнула к ним, разбрасывая верхнюю одежду по сторонам, кинулась в ноги к возлежащей на своём топчане бабушке. Спина древней женщины распрямилась, глаза заблестели – такое в ней никто и не предполагал. Девушка самозабвенно обцеловала бабушку – всю, с головы до ног. Вихрь придыханий и возвышенных возгласов продолжался долго, после всего девушка осмотрелась вокруг и увидела посторонних, внимательно созерцающих их бурную встречу. Она потупила глаза, явно смутившись.

– Зоечка, у меня живут беженцы – они хорошие, не стесняйся их, – промямлила разомлевшая от внезапного счастья бабушка.

Опомнившись, представила молодую гостью как правнучатую племянницу. Все одобрительно закивали, один Миша смотрел на девушку особенно – он не мог оторвать от неё глаз. Находясь в возрасте обострённого романтизма, Миша залюбовался откровенно, забыв о внешних приличиях. Как заворожённый переводил взгляд с рассыпавшихся белокурых волос на голубые глаза, двумя блюдцами занявшими, казалось, половину её лица. Особенно красивой Зоя увиделась Мише в проявлении взрывной эмоции.

– Не смотри на меня так, сглазишь ещё! – усмехнулась во всеуслышание Зоя, чем заставила залиться краской его лицо, в довершение к давно пунцовевшим ушам. Опомнившись, Миша отвёл взгляд, нагнул голову и, выдав себя этим, пулей выскочил наверх.

До позднего вечера Зоя с бабушкой за ситцевым пологом шептались о чём-то. Миша с противоположного угла мог ловить её силуэт.

Утром сквозь высокие кроны деревьев сверкнуло солнце. Затянувшаяся осенняя благодать приободряла людей. Лёгкие дожди окропляли грибницу, не создавая особых неудобств, и грибы пробивались на свет божий каждой новой молодой семейкой тут же на задворках жилища. Слава Богу, не голодали – лес кормил, запасы рачительно закладывались на зиму. И пшеничка из неприкосновенных запасов выуживалась из закромов, и солонинка, правда не так часто, как хотелось, подновляла стол.

Зоя спозаранок настирала ворох бабушкиного тряпья и сейчас развешивала весь этот унылый арсенал по зацепочкам на частоколе изгороди. Миша краем глаза наблюдал за ней. Закончив, Зоя повела глазами, любуясь своим трудом – подошла к Мише, точащему оселком топор. В груди у Миши свело дыхание – он не осмеливался поднять глаза, пытаясь обыграть свои действия полным безразличием к окружающему. Даже подул на остриё топорика, чего никогда при заточке не делал. В состоянии непонятной ему новизны дыхание стало прерывистым. Как только мог он сдерживал себя, стараясь хотя бы унять бегающие глаза. В этом состоянии он не мог анализировать, не мог дать себе отчёт, почему приближение Зои парализовало его самообладание. Разве можно предположить в его возрасте, что именно так приходит первая юношеская любовь. Есть ты и она, и это две главные планеты всей вселенной – остальное фон, малозначимая звёздная россыпь. Играючи перетаптываясь, Зоя высокопарно произнесла:

– А не желает ли рыцарь составить компанию за грибами на дальнюю порубку? Может одной ходки хватить и поесть вволю, и на зиму насушить. Гляжу, ты здесь за старшего мужика? – И не дожидаясь его ответа: – Берём мешки и вперёд?

Складывающий дрова Саша дёрнулся было пойти за компанию, но назидательный тон старшего брата остановил его.

Зоя юркнула мышкой в сараюшку, выхватила из сарайного хламья перевязанные бечевой мешки, подтянула к спине котомку. Сбивая хлыстиком налитые головки семян травы, не оглядываясь, двинулась в лес. Миша заткнул за пояс отточенный, как бритва, топорик и следом, не оглядываясь, молча устремился в лес.

По дороге разговорились. Вначале говорили отвлечённо, ни о чём. Миша отвечал односложно, выдавал волнение дрожащий голос. Он продолжал, теперь близко, изучать Зою, находя её совершенством девичьей природы. Мысли его витали где-то на подлёте к Марсу. Девчонки в школе были другими, он их люто ненавидел и считал порождением зла. Библии Миша не читал – не принято было – и все его рассуждения покоились на трёх материальных китах: глупышки, страшилища, пустобрехи.

Он любил читать, и прочитал много больше своих сверстников: образ Аэлиты из романа Алексея Толстого надолго отбил у него охоту к общению с этими «завистливыми», «мелочными» порождениями.

Зоя стронула в его душе тяжёлый эксцентричный маховик, как в механизме ракеты Гусева. Маховик этот, всё ускоряясь, увлекал его в далёкую туманность Андромеды.

– Ау! Ты меня слышишь? – тронула Зоя за плечо вышедшего из контакта Мишу.

Он встрепенулся и попробовал сконцентрироваться.

– Я спрашиваю – тебе можно доверять, ты человек с волей? – дошло до него.

– Воля? – приходил в себя Миша. – Если надо, то «да»! – Возбуждаясь неожиданным вопросом, ответил он коряво.

– А пытать станут? – продолжала Зоя настойчиво.

– Даже если пригрозят…, – он показал

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Не американская трагедия

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей