Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Детеныши любви. Cборник лучших рассказов и эссе

Детеныши любви. Cборник лучших рассказов и эссе

Читать отрывок

Детеныши любви. Cборник лучших рассказов и эссе

Длина:
597 страниц
6 часов
Издатель:
Издано:
Feb 4, 2021
ISBN:
9785041750329
Формат:
Книга

Описание

Алексей Курилко — украинский актёр, писатель, драматург и радиоведущий. Лауреат Русской, Гоголевской премии, а также премии имени Максимилиана Волошина. Публиковался в международных периодических изданиях, таких как украинский журнал русскоязычных писателей «Радуга», литературный альманах «Хрещатик», «Литературная Россия», Литературный журнал литобъединения «Edita» и многих-многих других. Ведущий актер театра-студии импровизации «Чёрный квадрат», но своим истинным призванием считает литературу. Имя писателя Алексея Курилко неизвестно широкому кругу читателей может потому, что широкий круг чрезвычайно сузился в современном мире, а может потому, что Курилко не умеет продавать рекламировать себя и свои произведения.

Издатель:
Издано:
Feb 4, 2021
ISBN:
9785041750329
Формат:
Книга


Предварительный просмотр книги

Детеныши любви. Cборник лучших рассказов и эссе - Курилко Алексей

эссе)

ПОСЛЕДНИЙ ШАНС НА СЧАСТЬЕ

Она чувствовала себя куском отбивного мяса, брошенным на сковородку с кипящим маслом. Всё тело ныло и было мокрым от пота, голова трещала от малейшего движения, во рту пересохло настолько, что непослушный распухший язык при глотательных рефлексах наждачной бумагой довольно болезненно царапал нёбо.

Сейчас, ранним утром, в этой нагой женщине со спутанными волосами и мыслями, валяющейся, а не лежащей на сбитой в беспорядочную кучу постели, никто из коллег и знакомых ни за что не узнал бы директора элитного образцово-показательного лицея номер семь.

С трудом разлепив опухшие веки, Лидия Андреевна Шварц, щурясь от света, обвела спальню тоскливо-растерянным взглядом и не смогла сдержать стона. Кругом царил чудовищный бардак, описать который двумя словами почти так же тяжело, как и убрать такой бардак за две минуты.

В спальню, застегивая ширинку на мятых брюках, вошёл мужчина лет сорока.

– Валерий Петрович? – Лидия Андреевна стыдливо и неловко прикрыла наготу одеялом. – А что вы здесь делаете?

– Я писял, – ответил Валерий Петрович.

Лидия Андреевна коротко, но осторожно, дабы не злить головную боль, кивнула, словно была полностью удовлетворена таким простым ответом, однако тут же, буквально в следующее мгновение, поинтересовалась:

– А почему, позвольте узнать, вы пи… справляете нужду… у меня дома?

– А где мне её справлять? – задал в свою очередь вопрос Валерий Петрович.

– Да где хотите… К примеру… у себя дома, там… Извините, конечно…

– По-моему, это глупо – вставать, не выспавшись толком, и ехать домой, чтобы пописять…

Лидия Андреевна скривилась.

– Довольно уже! Извините, конечно… Но хватит уже повторять это мерзкое слово… – Неожиданно её лицо разгладилось от внезапного озарения. – Постойте! Вы что, хотите сказать, что мы… что вы… ночевали… вместе… э… у меня?

Его густые брови медленно поплыли вверх.

– Так ты что – ничего не помнишь?

Он удивлённо и одновременно с тем добродушно улыбнулся.

– Лида…

– Андреевна, – машинально поправила она его и попыталась вспомнить вчерашний вечер.

Вчерашний вечер тонул в размытых волнах густого тумана.

Сердце от волнения, охватившего всю её, самоубийственно билось о неприступные стенки грудной клетки…

Подташнивало.

– А ведь я же тебя предупреждал, Лидочка…

– Андреевна.

– Я тебя предупреждал, Лидочка Андреевна…

– Прекратите…

– … но тебя было не остановить вчера… Как подменили, право слово…

Слова текли вязким расплавленным свинцом и причиняли почти физическую боль как говорившему, так и слушавшей.

Она, прежде чем спросить о том, о чём обычно не спрашивают, словно черепаха, прячущаяся в середину своего панциря, сильнее и глубже запахнулась в одеяло.

– Между нами…

– Ты была прекрасна, – искренне произнёс он горячим полушёпотом. – Прекрасна и… распутна…

Его полушёпот оглушил Лидию Андреевну. Она, не зная, куда спрятать глаза, потупила взор, как провинившаяся ученица: ей было стыдно и приятно до обморока. Слово «распутна» из его уст прозвучало для её слуха настолько сексуально, что она, занимавшаяся любовью последний раз семь лет тому назад, ощутила в себе пробуждение целой гаммы всевозможных чувств – от возбуждения до смущения и обратно.

Несмотря на всё это, директриса в ней взяла верх над женщиной, и она деловым и строгим тоном объявила:

– Я не намерена терпеть ваши сомнительного характера намёки!.. Весь этот ваш невнятный бред… плод больной фантазии… В общем… Либо честно рассказывайте, что вчера произошло, либо убирайтесь из моей спальни!.. Из дома!..

Валерий Петрович осторожно присел на край дивана.

– Вчера мы отмечали юбилей лицея…

– Это я помню…

– Ты слегка перебрала…

– Вообще-то, я не пью… – вяло и грустно пробормотала она.

– Я проводил тебя до такси. Таксист тебе чем-то не понравился, и ты попросила не оставлять тебя с ним. По дороге, в такси, ты… извини за подробность… Как сказать… Тебя стошнило на мой пиджак… Таксист сделал тебе замечание… Ты принялась извиняться, и тебя стошнило на таксиста… Тут уже было глупо извиняться… Оставшиеся два квартала мы шли пешком… Ты всё допытывалась, какое у тебя прозвище среди учеников… Пришлось признаться…

– И какое же?

– Не скажу, – твёрдо заявил Валерий Петрович. – Ты опять начнёшь плакать.

– С чего бы мне плакать? – удивилась Лидия Андреевна.

Валерий Петрович пожал плечами.

– Вчера плакала.

– Извините, конечно… Это было вчера… Я требую…

Он вновь пожал плечами и сказал:

– Терминатор.

Помолчали. Она спросила:

– Я настолько страшная? Или я кажусь бездушной машиной?

Его лицо размылось в её глазах из-за подступивших слёз.

– Ну, вот же… опять… Я же объяснил, что из-за фамилии… Ты Шварц…

– Я помню, – всхлипнула она. – И помню, мы закурили… Едкие такие… сигарета…

– Не совсем сигарета… Ну, то есть, не с табаком…

Она нахмурилась, слёзы мгновенно, мистическим образом, высохли.

– Где вы взяли?

– Отобрал у Онупренко. Ещё позавчера. Ну не пропадать же! Да и тебя хотелось развеселить… Прости…

Она решила оправдать его.

– Уж лучше мы, чем дети.

Он кивнул.

– Потом мы пришли. Ты попросила меня сходить за мартини. Я честно признался, что денег нет. Ты сказала, что у тебя много денег. Тебе как раз сдали деньги на бассейн для лицея. Ты сказала, что я должен купить три бутылки мартини, две бутылки шампанского и целое ведро красной икры, что ты намерена раз в жизни устроить себе праздник, что ты двадцать лет отдала этому проклятому лицею…

– О Господи! – не скрывая ужаса, прошептала Лидия Андреевна. – Мы с вами пропили бассейн?

Он успокоил её улыбкой.

– Ну что ты! Я нашёл у тебя в баре полбутылочки коньяка и бутылку сухого вина… В холодильнике были маслины и сыр… Я убедил тебя, что этого нам хватит с головой… И этого нам, Лидия, действительно хватило с головой.

– Вообще-то я не пью… – зачем-то вновь повторила Лидия.

Он поцеловал её в лоб, она смутилась.

– Что было дальше?

– Ты потребовала, чтобы я остался на ночь.

Лидия почувствовала, что краснеет.

– Просто было уже поздно.

– Я отказался.

Лидия задержала дыхание.

– Ты сказала, что это приказ. Я сказал, что мы сейчас не на работе. И тогда ты сообщала мне, что я уволен.

Наступила долгая и тягостная для Лидии Андреевны пауза. Она заставила себя нарушить тишину боязливым вопросом:

– Я уволила вас? По причине?…

Он горько усмехнулся.

– Официальная версия – превышение своих полномочий и рукоприкладство.

– Вы меня… ударили?

– Да нет же. Вчера утром я дал пощёчину Яновицкому.

– Ах, да! – Она облегчённо и открыто вздохнула. – Инцидент с Яновицким. Да! Неприятная история. Мне звонила его мать. Разговор был тяжёлый. Вы же знаете, кто его отец? Я не хотела вчера портить праздник, но… Ваше увольнение – меньшее из зол… Они уважаемые люди…

– Лида! – Валерий Петрович отстранился и посмотрел ей прямо в глаза, – Лида, при чём тут его родители?! Она – депутат, он – замминистра, а сын у них – полный и законченный мудак! Мразь! Он же издевается над нами! Я терпел, сколько мог! Но терпение лопнуло! Мало того, что он вообще никого не слушает, но он нас и за людей-то не считает! Мы для него – обслуживающий персонал. Тебе самой не противно?

Лидия Андреевна поняла, что «неприятный инцидент» имеет более серьёзные корни, чем она предполагала.

– Что там у вас случилось?

– Ничего особенного. – Он встал и начал нервно прохаживаться по спальне вдоль дивана. – Мы проходили Древний Рим, заговор против Юлия Цезаря. То, что он сидит в наушниках, я игнорирую, но тут он кладёт ноги на парту. Делаю замечание раз, другой… Сволочь. Делает вид, что не слышит меня… А класс уже хихикает… И все наслаждаются унижением учителя… Я подхожу к нему вплотную и, сдерживаясь из последних сил, говорю: «Ну ладно, тебе не стыдно передо мной, не стыдно перед своими товарищами, но вот Виталина! Ты же с ней встречаешься. Она же может увидеть, что ты всего-навсего мелкий подлый хам, а не брутальный мачо, каким хочешь показаться. Или ты, говорю, уверен, что она считает такое поведение крутым?» А он вдруг на весь класс заявляет: «А я Виталину уже не трахаю! Теперь её трахает Новиков!» Все начинают ржать. А девочка в слёзы. Я… Меня аж затрясло. Я говорю: «Встань, мразь, и выйди из класса». А он встаёт… На две головы выше меня и говорит: «Сам ты – мразь». Я потерял контроль… Я…

– Так нельзя. Они хоть испорченные, но дети…

– Сукины дети. Именно в нашем лицее. Именно потому, что элитные детишки…

– Ну не все же…

– Не все! Бывают исключения. Которые они всем скопом затаптывают. Скоты! Я не говорю, что мы были святыми. Одного учителя могли не любить, другого терпели, третьего хотя бы уважали… Всяко было… Но тут какое-то презрение ко всем нам! Мы же для них не авторитеты, мы лохи для них, лузеры со смешными зарплатами и старыми автомобилями… У него же часы на руке дороже моей машины… Что ему мои знания? Он знает, что мир вокруг крутится для таких, как он и его родители, а мы этот мир будем крутить для них… Что им история? Она ему на хрен не нужна! Что ему Цезарь, если это не салат? Что ему Наполеон, если это не коньяк? Им насрать на всё! Завтра они станут помощниками депутатов, а послезавтра депутатами, мэрами и министрами с банкирами… Что им история? Все до них были идиотами, а они умные! Они всё знают наперёд, они «шарят»! Понимаешь?

Лидия Андреевна тоже наконец-то перешла на «ты».

– Ну успокойся, не кипятись… Я не собираюсь тебя увольнять… Иди ко мне.

Он так и сделал. Она обняла его, чувствуя сразу и телесную дрожь, и душевное волнение. Он, как ребёнок, уткнулся ей в шею и, закрыв глаза, вдыхал горячий запах её тела, а она гладила его, как мать, по голове.

– Извини, конечно… Если на каждого такого Яновицкого тратить столько нервов, то извини, конечно, никаких нервов не хватит. Да, профессия у нас – врагу не пожелаешь, но надо уметь находить и в ней плюсы. Не всегда получается, по себе знаю… Я вот сама недавно была на встрече со своими одноклассниками… У всех моих подруг жизнь – обзавидуешься… У всех нормальные семьи… Муж, любовник, дети… Меня спрашивают: «А у тебя муж кто?» Я им: «Лицей мой муж». Они смеются, думают, я шучу. А дети, спрашивают, есть? Есть, – говорю. Восемьсот семьдесят девять. И все разные. Всякие бывают, Валера, Яновицкий – не первый и не последний. Я вот недавно на Фэйсбуке прочла: «Быть мальчиком – это вопрос пола, быть мужчиной – вопрос времени, быть джентльменом – вопрос выбора, а быть мудаком – для них вообще не вопрос».

Она слегка наигранно засмеялась, он из приличия улыбнулся.

– Мне вот, – продолжала она, – и в жизни мудаки попадаются часто. А ты – порядочный, добрый, хороший… но нерешительный.

– Чего это я нерешительный?

– Я ведь давно поняла, что нравлюсь вам, – Лидия Андреевна не заметила, что опять перешла на «вы». – Но не могу же я первой сделать шаг навстречу… И вот полтора года только взгляды да вздохи… Точно мы с вами из позапрошлого века. А самой-то страшно. Вот я вчера и… для храбрости… а теперь аж стыдно… И половины не помню даже…

– Ты была на высоте, – прошептал он.

Лидия Андреевна позволила себе хихикнуть.

– То есть я была сверху?

И тут же устыдилась своей шутки. Едва сдержалась, чтобы лицо руками не прикрыть.

– Зато я теперь самая счастливая женщина на свете. И пусть начало такое постыдное, скомканное, некрасивое такое… Но жизнь есть жизнь… Правда? Дальше-то у нас всё будет красиво… Ты любишь оперетту? Можем в воскресенье пойти на «Моя прекрасная леди»… Летом можем в Египет слетать. Я тебе премию выпишу. А в январе в Карпаты, дней на пять… А дети? Ведь ещё не поздно. У меня их почти девятьсот, а так хочется своих… Двух сыновей и дочку… И собаку можно завести… Извини, конечно, что я так заранее всё обговариваю…

Она остановила себя, потому что почувствовала, как он напрягся. А он, когда она замолчала, встал, подошёл к окну и, глядя на уже проснувшийся город, барабаня пальцами по стеклу, сказал:

– Боюсь, что этого всего не будет.

Лидия Андреевна вся сжалась, как будто от холода, хотя на самом деле ей аж жарко стало от предчувствия надвигающейся беды или горя.

– Я, может, чего-то не знаю о тебе? – она натянуто улыбнулась. – Я тут события тороплю, а ты, может, женат вообще…

– История с Яновицким имеет продолжение, – сказал он.

– Да плевать на этого подонка…

– Вчера я любовался тобой. На расстоянии. Подойти не решался. Думал, вот дождусь подходящей музыки. Приглашу. На танец. Но Лев Аркадьевич меня опередил. Я было расстроился и вышел за сигаретами. И когда подошёл к ларьку… ко мне трое подбежали… Один сзади. Двое били, а этот здоровый сзади держал… Честно говоря, я очень сильно испугался. И как-то так, чисто автоматически, я ударил того, который был сзади. Он упал, значит. Они меня бить перестали… и всё смотрели туда. За моей спиной… Я, значит, развернулся, а там Яновицкий… Главное, странно… Такой бугай здоровый, а голова… как перезревший арбуз… Он лежит, а глаза открытые, не мигают… И лужа крови… И так, знаешь, быстро расширяется…

– Валерочка…

– Я «скорую» вызвал… Вернулся в лицей, а ты такая счастливая… И я, как и ты, решил – не буду праздник омрачать…

– Валерочка…

– Пил втрое больше, чем ты, но не пьянел… Только старался не думать, не вспоминать… Меня, наверное, уже ищут… Но пока я здесь… с любимой моей… И век бы так… но… Счастье с несчастьем рука об руку…

Она уже и не слышала его. Всё повторяла с тоской сквозь слёзы:

– Валерочка…

А город за окном казался с виду безучастным к упущенному шансу на совместное счастье. И таил в себе ещё сотни тысяч других драм и сотни тысяч других радостей.

ВЕЧНАЯ ИСТОРИЯ

Марина и Сергей были в шаге от ссоры. Всё началось утром. Сергей сварил кофе себе и Марине. Она вышла из ванной комнаты и сообщила:

– У меня задержка.

Глоток кофе пошёл не в то горло. Сергей поперхнулся и закашлялся. Откашлявшись, он выругался и сказал:

– К твоему сведенью, пьющего даже змея не жалит.

– Просто хотела предупредить.

– О чём предупредить – о задержке?

– Ну да. Тебя ведь это тоже касается.

– Постой-постой, – Сергей сделал глубокий вдох. – Давай-ка всё обсудим. Мы проснулись. Пожелали друг другу доброго утра, и я чмокнул тебя в носик. Ты попросила кофе, а сама пошла в душ. Ничто не предвещало беды. Вдруг ты появляешься и без предупреждения объявляешь о том, что у тебя задержка. Я ничего не перепутал?

Марина улыбнулась и нахмурилась одновременно.

– Ты взволнован, – констатировала она.

– Хочешь сказать, что ты беременна?

– Вероятно.

– То есть ты не знаешь наверняка?

– Нет.

– Так чего ж ты драматизируешь?

– Драматизируешь ты. – Она взяла чашку с кофе. – И меня это удивляет. Ты ведь хотел ребёнка.

– Я не хотел, – буркнул Сергей.

– Ты же говорил, что не против детей.

– Не против, – согласился он. – Я хочу детей. Но не прямо сейчас.

– Прямо сейчас я тебе никого не рожу, но судя по твоей реакции, ты не хочешь детей в ближайшем будущем.

– Ну чего сейчас об этом говорить? Это всего лишь задержка…

– А потом об этом говорить будет поздно. Задержка достаточно давно.

– Я пойду, оденусь.

– Мне кажется, надо всё обсудить.

– Вот я оденусь, и мы обсудим. Я не могу говорить о таких вещах в одних трусах.

Сергей отправился в комнату. Надел брюки и тенниску. На самом деле он, конечно, мог обсуждать эту тему и в одних трусах. И даже без трусов. Но ему понадобился тайм-аут. Необходимо было всё обмозговать. Марина явно настроена серьёзно. А он не готов. Само собой, он не хочет детей. Вернее, хочет. Но позже. Гораздо позже. Если он так и скажет об этом Марине, то она, естественно, спросит – когда. А он не знает точного ответа на этот вопрос.

Разве он созрел для роли отца семейства? Ему всего двадцать пять. Ей столько же. Но у девушек всё как… не у людей. Марина полагает, что уже пора. Но она ещё учится, получает второе высшее. Работает он, и они едва сводят концы с концами. Квартиру снимают, машину взяли в кредит… Она-то об этом не думает. Она, наверное, беспокоится, что он не хочет детей вообще, в принципе. Надо её успокоить, думал Сергей. Сказать, что хочу. Но если окажется, что она беременна, то она ему это «хочу» припомнит.

Марина вошла в комнату.

– Я никак не возьму в толк, если ты не хочешь детей…

– Да хочу я детей, – прервал он её на полуфразе, – но не в самом ближайшем будущем!

Марина присела на диван.

– Вот я и говорю, – кивнула она, – если ты не хочешь детей в ближайшем будущем, то почему мы не предохраняемся?

– Это у тебя надо спросить, – парировал Сергей.

– А не у тебя?

– Я не люблю делать это в презервативе.

Она усмехнулась:

– Если делать ЭТО без презерватива, то могут быть дети.

– Давай без сарказма.

– Без сарказма и без презерватива – я всегда делаю, как ты хочешь.

– Марина, – он присел рядом с ней, – ты же не ребёнок, ты могла предохраняться сама. Есть же специальные таблетки.

– Если б ты сказал, я бы предохранялась сама. Но ты говорил, что не против того, что у нас будет ребёнок.

– Ну что ты заладила: говорил-говорил!.. – Он вскочил и начал прохаживаться по комнате из угла в угол, насколько позволяла мебель. – Мало ли что я говорил! Я же не думал, что так получится.

– Но именно так обычно и получается, когда тётя и дядя делают ЭТО…

– Прекрати! Я думал, ты этот процесс контролируешь.

– В каком смысле?

– Но ведь есть у вас определённые дни, когда риск залететь очень высокий, а есть когда…

– Да, у нас есть дни, но ты говорил…

– Только не надо говорить мне о том, что я говорил! Это уже не смешно!

– А я и не смеялась.

– А надо бы! Потому что это смешно! Мы спорим ни о чём. Сперва надо выяснить – беременна ты или нет. Если нет, то и обсуждать нечего!

– А если да?

– Вот тогда и будем обсуждать!

На этом разговор был окончен. Хотя оба понимали – вместо точки поставлено всего лишь многоточие…

Сергей поспешно собрался и, впервые за три года не поцеловав перед уходом Марину, отправился на работу.

В офисе на первом же перекуре Сергей поделился проблемой с Лисовским. Они были не просто коллегами, они дружили (даже мечтали создать музыкальную рок-группу под названием «Офисный планктон».) К мнению Лисовского можно и полезно было прислушаться. Ведь тот, будучи не намного старше Сергея, имел огромную семью, но при этом оставался неукротимым ловеласом. То есть, посоветовавшись с одним лишь Виктором Лисовским, Сергей мог ознакомиться как с мнением свободолюбивого бабника, так и с мнением многодетного отца семейства.

Выслушав Сергея, Виктор сказал:

– Это вечная история, старичок. Не ты первый и не ты последний. Проблема стара как мир и как эта фраза. Она хочет гнезда и птенцов, а он хочет порхать и петь. Правда, в моём случае всё было наоборот. Танька рожать не хотела. А я мечтал о сыне. Сейчас она вынашивает пятого. Вошла во вкус. А я теперь даже бросить её не могу. Во-первых, я люблю моих спиногрызов, старшего говнюка – особенно, а во-вторых, я не потяну алименты. Но если Танька не остановится, мы сойдём с ума. Меня, конечно, радует, что в старости я смогу сколотить из своих сыновей полную футбольную команду…

Виктор вдруг прервал свой монолог на полуслове, помолчал и резко переменил тему.

– Отчего ты игнорируешь презервативы, старичок?

Сергей стал оправдываться:

– Я думал… Вообще-то я всегда… Просто с моей мы уже давно… А с малознакомыми я всегда…

– У тебя разве бывают бабы на стороне?

– Нет! За три года лишь однажды. Летом. Я ездил к родителям в Николаев. И там была Анжела… Моя одноклассница… Первая любовь и всё такое…

– Мне это знакомо. Вы слегка выпили – и нахлынули воспоминания…

Сергей презрительно фыркнул:

– Слегка… Да я был в повидло!

– Презерватив использовал?

– Конечно! Аж два раза! – Сергей неожиданно сконфузился. – И оба раза он порвался.

– Старик, – отчеканил Лисовский, – ты явно стремишься стать отцом.

– Да ну тебя, – отмахнулся Сергей. – Я с тобой серьёзно говорю…

Во время следующего перекура Виктор предложил:

– А что если тебе составить список? Список всех «за» и «против». Американцы постоянно там делают!

– Список за и против?

– Берёшь листок бумаги. Чертишь посредине линию. Слева плюсы, справа минусы.

Сергей помахал перед лицом рукой, пытаясь чуть разогнать сигаретный дым, чтобы получше рассмотреть лицо Виктора.

– Ты прикалываешься? – спросил он его. – На фига мне этот долбаный список?

Лисовский пояснил:

– Во-первых, ты сам определяешься – хочешь ты ребёнка или нет. Определившись окончательно, ты ознакомишь со списком Нину…

– Марину.

– Тем более! Ознакомишь её со списком. Она увидит, что твоё решение глубоко осмысленно, глубоко и всесторонне. Не последнее влияние окажет твоя мужская логика. Или пусть в противовес твоя Мария…

– Марина!

– …составит свой список. Список Марины.

– Это идиотизм, – сказал Сергей. – Я просил совета…

– Ты получил его, старичок.

– Меня интересовало твоё мнение…

– Но я не объективен. У меня уже есть дети…

– То есть ты за?

– Нет, я против. Но только потому, что у меня их слишком много. Вот если бы у меня был всего лишь один говнюк… Хотя нет! Один говнюк – уже много. Особенно в первое время. И особенно по ночам!

Сергей устало вздохнул и вдавил окурок в пепельницу.

Обеденный перерыв они употребили на составление списка.

– Давай, – начал Виктор. – Какие за?

– Никаких, – твёрдо ответил Сергей.

– Не торопись. Подумай.

– Ну хорошо. Этого хочет Марина.

– Записываем. Раз. Что ещё?

– Ну… продолжение рода… как бы…

– Точно. Два.

– Родители будут довольны… наверное… Внуки и всё такое…

– Прекрасно. Что ещё?

– Вроде всё.

Виктор закатил глаза, подумал…

– Ещё, – напомнил он, – за каждого спиногрыза государство даёт бабло.

– Нет, – возразил Сергей, – этот пункт вписывать не надо.

– Хорошо, тогда так. Когда тёлка требует уйти от жены к ней, ты всегда можешь сказать: «Прости, я не могу позволить, чтобы малой рос без отца».

В конце концов худо-бедно, но список был составлен. Шесть – за, шесть – против. Сергей был подавлен.

Но по дороге домой он решил, что будет решительно против рождения ребёнка и выскажет – чётко и аргументированно – категорическое «нет». Или… Наоборот! Он скажет, что согласен. Ради неё. Нет, ради них. Или…

Однако дома его ждал сюрприз. Он не успел переступить порог, как Марина, едва сдерживая слёзы, сообщила, что он может теперь понапрасну не беспокоиться: тест показал, что она не беременна.

Сергей бросился её успокаивать. И лишь только он начал произносить слова успокоения, Марина разрыдалась.

– Я хотела ребёнка, – призналась она.

– Знаю, – шептал Сергей, обнимая её. – Я тоже. Ты не поверишь, если бы тест был положительным, я бы не был против.

– Правда?

– Да. Я весь день думал об этом. Взвешивал. Конечно, навалились бы всякие трудности, но мы уже взрослые люди… Я был бы рад… Особенно если бы родился мальчик.

В эту минуту он почувствовал, что не лжёт. Он искренне поверил сам себе, своим словам… Да, он хотел бы сына. Почему нет?

– Ладно, – сказала Марина, отстранившись и утирая слёзы. – Что ты хочешь на ужин?

– Всё, что ты приготовишь.

Пока Марина занималась приготовлением ужина, Сергей переоделся в домашнее.

Настроение было приподнятое. Жизнь не только наладилась, она улучшилась. Так всегда кажется после небольших бытовых потрясений, особенно если они устранились сами по себе, без каких-то видимых последствий.

Зазвонил мобильный телефон. Сергей глянул на дисплей – номер был незнакомый.

– Да, – ответил он на звонок.

– Здравствуй, Сергей…

Голос был женским и показался знакомым.

– Это Анжела, – сообщил голос. – Не знаю, правильно ли я делаю, что звоню тебе, но мне кажется, ты должен знать… У тебя есть сын. Или, если захочешь, у нас…

В комнату вошла Марина и, улыбаясь, игриво спросила:

– А хочешь, мы сегодня устроим романтический ужин?

Сверхчеловеческим усилием воли Сергей растянул губы в улыбку.

НЕ КИНОШНАЯ ЛЮБОВЬ

1

– Да наливай, не спи! И пей… Шо ты её греешь? Ну, не хош – не пей, я тя заставлять не собираюсь… Плесни, гаврю! И рассказуй! Усё выгружай, шо там у тя на душе! Рассказуй усё как есть! Там же, я чую, любовная драма и комедия у тя разыгралась… Скажешь, не? Молчишь? Вот то-то… Я давно просёк! Мине можешь не заливать… Знаю тя как облупленнава, на моих же глазах рос… Вы ж для миня усе как рОдные… А то и ближе рОдных, потому шо рОдные уже даже не пишут и не звОнют. А к се не позовут – они ж миня сисняюца… Да ты нальёшь мине уже или де?! Слава те Господи! Наконец-то очнулся! А то я сарю, ты вроде как и не здесь. Пора те, Дым, поведать мине усё от начала, как грит-ца, и до конца. Ферштейн?

2

Ни один самый талантливый писатель не способен составить достойную конкуренцию своими выдуманными рассказами, тщательно сконструированными или же вдохновенно изложенными на скорую руку, тем странным, а порой невероятным трогательным историям, которые порой случаются в реальной жизни с самыми обыкновенными и мало кому интересными людьми. Вот вам одна из таких реальных историй, я её не выдумал, а всего лишь перенёс на бумагу почти в таком же виде, в каком услышал от одного из главных участников этой жизненной и, стало быть, слегка абсурдной трагикомедии.

Дело было на исходе прошлого века, в самом конце девяностых годов. (Страшная эпоха для одних, но интересная для других. Лично для меня – страшно-интересная.) Звали её Люсей, а не как теперь – Людмилой Андреевной, и было ей девятнадцать лет. Она училась на педагогическом и едва сводила концы с концами, поскольку время было тяжёлое, студентам платили мизерную стипендию (да и ту периодически задерживали), которой едва хватало на квартплату. А на руках у неё была семилетняя сестра Варя, и приходилось Люсе подрабатывать корректором в маленькой редакции паршивой скандальной газетёнки желтоватого оттенка, рассказывающей со своих страниц о знаменитостях всякие грязные и фривольные сплетни, а то и откровенную ложь. (Когда какая-нибудь оскорблённая звезда, не зная, куда истратить лишние деньги, подавала на газетёнку в суд за клевету, редакция тут же меняла название газеты и адрес офиса и продолжала «творить» в том же духе.) Люсе было неприятно, стыдно даже рассказывать знакомым о своём сотрудничестве с таким дешёвым органом печати, но деньги, пусть и небольшие, существенно помогали содержать себя и сестру и потихоньку расплачиваться с долгами, сделанными после того, как она похоронила мать, всего на полгода пережившую любимого мужа, знаменитого в советское время учёного-микробиолога, академика Томского. Полжизни академик Томский, положивший все силы на алтарь науки, провёл, изучая и борясь со всякого рода бактериями, а умер от банального гриппа. После развала Советского Союза выше любой науки стала наука выживать, а также наука приспосабливаться к новым экономическим отношениям, чья теория была на первый взгляд простой и бесхитростной: купи подешевле, желательно не за свои, за чужие деньги, продай подороже. Некогда высокая зарплата академика не успевала за бешеным ростом цен. Никогда нигде не работавшая Люсина мама, всю себя посвятившая заботам о трёх детях: старшей Люсеньке, младшей Вареньке и самом беспомощном – муже Андрюшеньке, была вынуждена пойти в посудомойки ресторана «Сайгон», открытого в помещении бывшей детской библиотеки, пока Томский пребывал в депрессии после того, как был переведён на заслуженный отдых, а по сути, отправлен домой за ненадобностью. Страна переживала глобальные перемены. Микробиология претендовала на слишком большую долю тающего на глазах государственного бюджета. Государству было выгоднее не замечать микробиологию в упор, а частные коммерческие предприятия даже с помощью микроскопа не могли разглядеть, какие большие доходы или хотя бы маленькую финансовую прибыль могла бы принести им микробиология.

Государственная дача и автомобиль ушли в область предания. Сбережения съели внезапный дефолт и медленно, но верно растущая инфляция. Томские распродали вначале мамины украшения, затем столовые сервизы и кухонную утварь, а когда дело дошло до папиной библиотеки, академик Томский слёг с нервным переутомлением. Два месяца больничного режима и скромного рациона превратили его, пятидесятишестилетнего мужчину, в глубокого худого седого старика. Вернувшись из больницы поздней осенью, академик Томский подхватил грипп и спустя две недели умер. За ним мужественно – как для хрупкой женщины – пережив два инфаркта, последовала верная и любящая супруга.

Впрочем, к главной истории всё вышесказанное имеет лишь отдалённое, косвенное отношение. Мой рассказ о Люсиной любви, случившейся тогда, когда сама Люся находилась в шаге от суицидальных мыслей. Обычно таких мыслей она не допускала только из-за ответственности перед младшей сестрой. Та училась во втором классе. Люся утром отводила Варю в школу и спешила, не выспавшись толком, на пары, затем в редакцию, домой же приезжала к восьми, когда сестрёнка после продлёнки ждала её под дверью уже часа полтора-два (у них от входной двери остался всего один ключ, лишние копейки на создание дубликата никак не откладывались, и тогда откладывалась на неопределённое время идея сделать дубликат, который Варя – хоть на шею вешай тот ключ на веревочку, бесполезно – всё равно умудрилась бы скоро посеять). Быстро сварганив ужин, накормив сестру и уложив её спать, Люся успевала написать несколько горьких строк в дневник – многолетняя привычка, затем падала на диван, а то, бывало, засыпала в отцовском кресле прямо за письменным столом, чтобы утром, залив в себя две-три чашки крепкого кофе, принять душ и, разделив остатки ужина между Варей и кошкой Лилит, снова нестись по привычному кругу.

«Я красиво гарцую, – писала она в дневнике, – гордо и благородно, стройная и породистая, в позолоченной узде, в побитом молью плюмаже, по кругу, как цирковая лошадь, и если у этого цирка есть зрители, они готовы любоваться моей лёгкостью и грацией, не догадываясь о том, что не останавливаюсь я только потому, что боюсь, потеряв инерцию, упасть и более уже не подняться. Загнанных лошадей, как мы знаем, пристреливают, не правда ли? Так вот, в нашем цирке моё поведение ни у кого никакого сочувствия не вызовет, только оживит программу своей неожиданностью. Зрители будут жадно наслаждаться моим падением и безуспешными попытками встать. И никто не пристрелит меня из жалости. Патроны и те предназначены для тех, кто стоит на рынке хоть сколько-нибудь, а у меня ничего нет. Только эта трёхкомнатная камера пыток, и даже на неё уже облизываются жуликоватые дельцы и проходимцы. Я не могу её продать. Отец бы мне этого не простил. Он любил эту квартиру. Мне кажется, что он и мама… Не пойму – боюсь или надеюсь… Он и мама всё ещё здесь, с нами. Если мы переедем в однокомнатную, а сюда переедут какие-то жлобы из новых русских, то они, мои милые родители, умрут вторично. Да и школа Вареньки здесь, и друзья её… Я потерплю. Мне бы только диплом получить, а там найду хорошую работу…

Люсенька, кого ты пытаешься обмануть? Преподаватель русского языка и литературы – какая хорошая работа тебя ждёт?

Есть ещё молодость и красота…

Люся, ты уже этим готова торговать?

Нет, я не о том совсем. Вон Дуднев в люди выбился, бизнесмен, с криминалом вроде бы не связан… Любит меня по прежнему…

Но ведь ты, Люся, его тоже «по-прежнему» не любишь?

Да при чём тут любовь? Размечталась! Он меня сводил на концерт, потом в ресторан, всё допытывался, какое вино я предпочитаю, а я незаметно в сумку бросала еду для Вареньки! Он, дурак, в машине с поцелуями лезет, а я только и думаю, чтобы он своими лапами стрелку не пустил на моих последних чёрных колготках!

Да ты просто его не любишь!

Да ну при чём тут любовь?!

А вот не любишь – и всё!

А вот и не всё! Он к себе зовёт – не иду, но не потому, что не люблю его (хотя и не люблю тоже), а оттого что у меня нижнее бельё в двух местах заштопано. Нет, это стыдно! Вот и вся любовь…

Зато потом ходила бы в шелках, мехах и бриллиантах.

Ой, Люся, не тревожь мне душу глупыми мыслями, ложись уже спать, а то завтра себя винить станешь…»

3

Так вот она и жила-жила-поживала. Квартиру разменивать, чтобы продать большую часть, не торопилась, всё отговаривала себя, надеялась на чудо. Неизвестно, на какое чудо. Может, в лотерею выиграет. (Она изредка покупала билет, за что потом себя сильно корила.) Может, просто найдёт целый чемодан денег – в одном фильме двум малолетним оболтусам так повезло. А может, мамин брат из Америки приедет, чтобы забрать их к себе. Правда, мама была не уверена, что он именно в Америке, она даже не была уверена в том, что он жив, так как от него двадцать лет ни слуху ни духу… В общем, чуда какого-то ждала, а какого именно, точно не знала… Наверняка тянула время перед неизбежным решением продать квартиру. А может, думала, сдать комнату какой-нибудь приезжей? Такой же студентке, как и она, только приезжей.

И терпеть незнакомого человека в доме?

Так ведь приятную, хорошую, порядочную девушку надо найти…

Но если попадётся хорошая, то они наверняка подружатся? А как с подруги деньги брать? А главное – чужой человек в доме. Сейчас такое по телевизору рассказывают – ужас…

Люся постепенно готовила себя к неизбежным переменам и ужасно этих перемен не хотела, боялась их…

4

Люся, как когда-то отец, была и сама на грани нервного срыва. Классная руководительница Вари в третий раз – письменно, через дневник Вари – требовала срочно сдать деньги на ремонт класса! Занять было не у кого. Пора было принимать какое-то решение. Брать квартиранта или подыскивать вариант с продажей и переездом в более скромную квартиру в другом районе, подальше от центра города.

Душевно она себя более-менее подготовила к вынужденной необходимости грядущих перемен, но неожиданно для себя как-то раз с удивлением заметила, что жизнь её постепенно начала улучшаться. Приводя однажды в воскресенье в порядок отцовский архив – давно уже собиралась, – обнаружила среди писем стодолларовую купюру. Отец в жизни не прятал от семьи деньги. Всё до копейки всегда отдавал матери. Либо мать их сюда в отцовский ящик сунула и забыла, либо купюра тут хранилась в виде сувенира со времён заграничных командировок отца. Правда, он рассказывал – что-то такое Люся смутно помнила – будто валюту выдавали в строго ограниченном количестве, и вся она обычно уходила на сувениры, подарки для мамы и детские игрушки для неё, Люсеньки… На купюре стоял год 1979-й. Год её рождения. Вероятно, это совпадение было не случайно. В тот год он точно ездил в Канаду… Интересно, в Канаде своя валюта или американские доллары?… Хотя доллары нынче всюду. Ходят везде. Вот теперь и у нас тоже…

Эти сто долларов пришлись весьма кстати. Люся отдала остаток долга, купила мешок картошки, заплатила за электричество… Оставшаяся сумма предназначалась классной руководительнице Вари. Но та отказалась брать у Люси деньги. Сказала, что только на днях услыхала от кого-то из родительского комитета об их семейной трагедии. Требовать деньги на ремонт класса она будет только у тех родителей, что смогут оплатить его безболезненно: у Рыбальченко, вон, папа – банкир, у Вдобишовой родители из-за границы не вылезают – пусть платят. А Варе она, наоборот, уже выбила бесплатные обеды в школе как ребёнку из неполноценной, то есть неполной семьи.

Люся обрадовалась, хотя и немного огорчилась, что теперь Варю начнут считать девочкой из «неполноценной семьи». Слова «малообеспеченная семья» Люсе тоже не нравились. Как-то неприятно резало слух. Словно они люди второго сорта, неполноценная семья, получается, они неполноценные люди, ущербные

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Детеныши любви. Cборник лучших рассказов и эссе

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей