Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Гостеприимство матрицы. Философия, биомедицина, культура

Гостеприимство матрицы. Философия, биомедицина, культура

Читать отрывок

Гостеприимство матрицы. Философия, биомедицина, культура

Длина:
540 страниц
4 часа
Издатель:
Издано:
Feb 4, 2021
ISBN:
9785042362880
Формат:
Книга

Описание

В книге пересматриваются философские обоснования проблем биотехнологии и новых репродуктивных практик. Автор показывает, какие смысловые доминанты определяли и продолжают определять характер и направление исследований в иммунологии и эмбриологии; подвергает критике наследие прежних гендерно-нормативных и политических установок в современных научных теориях. Как случилось, что материнское участие оказалось вытеснено в науках о деторождении и было понято как яйцерождение по типу куриных инкубаторов? Почему в 1960-х годах в основание эмбриологии были положены теории о милитантных, а не о гостеприимных отношениях эмбриона и матери, почему доминировала гипотеза об отвержении плода материнской иммунной системой и борьбой эмбриона с матерью за выживание?

Ирина Аристархова училась на философском и социологическом факультетах МГУ, в университете Варвик в Англии (1995), диссертацию (1999) защитила в Институте социологии РАН в Москве. Преподавала в Пенсильванском университете, в Национальном университете Сингапура. Сейчас преподает в Мичиганском университете.

Издатель:
Издано:
Feb 4, 2021
ISBN:
9785042362880
Формат:
Книга


Связано с Гостеприимство матрицы. Философия, биомедицина, культура

Похожие Книги

Похожие статьи

Предварительный просмотр книги

Гостеприимство матрицы. Философия, биомедицина, культура - Аристархова Ирина Л.

2017

Алла Митрофанова. Биотехнологии, материнство и мужская беременность

Эпистемологическая и технологическая критика эктогенеза с позиции феминизма

О книге и авторе

Книга Ирины Аристарховой «Гостеприимство матрицы» рассматривает конфликтные проблемы биотехнологии, новых репродуктивных практик, сексуальной и гендерной идентичности. Это научный феминистский анализ биотехнологий, главным образом репродуктивных технологий. Ирина показывает связь концептуального каркаса эмбриологии, иммунологии, эктогенеза[1] с эпистемологическими и политическими установками, доминировавшими в ту или иную эпоху, и задает рамку для новых подходов. Исследовательский метод Ирины Аристарховой – не апология биотехнологического прогресса и не его «гуманистическая критика», а поиск иной постановки вопроса, которая все еще требует деконструкции «самоочевидных» представлений и построения другого понятийного и смыслового подхода. Концептуальная логика книги строится на философском анализе базовых метафизических понятий матрица и гостеприимство. Ирина Аристархова показывает, как различные смысловые доминанты определяли и продолжают определять характер и направление исследований в иммунологии и эмбриологии. Словарь этих научных дисциплин ранее уже был охарактеризован Донной Харауей как милитаристский и империалистический. Ирина Аристархова отслеживает наследие прежних гендерно-нормативных и политических установок в современных научных теориях. Как случилось, что в науках о деторождении материнское участие оказалось вытеснено и рассматривалось как яйцерождение по типу куриных инкубаторов? Почему в 1960-х годах в основание эмбриологии были положены теории о милитантных, а не о гостеприимных отношениях эмбриона и матери, почему доминировала гипотеза об отвержении плода материнской иммунной системой и о борьбе эмбриона с матерью за выживание? Завершает книгу глава, рассматривающая современные теории эктогенеза, медицинские практики и художественные проекты мужской беременности.

Ирина Аристархова училась на факультуте социологии в МГУ, затем в университете Варвик в Англии (1995), диссертацию защитила в Институте социологии РАН (1999) в Москве. Преподавала в Пенсильванском университете, в Национальном университете Сингапура. Сейчас преподает в Мичиганском университете. Участвовала в киберфеминистском движении 90-х, сотрудничала с киберфемин-клубом в Петербурге, публиковала статьи в журнале «Радек». Была инициатором и редактором перевода на русский язык значимой для феминистской философии книги «Этика полового различия» (2005) Люс Иригарей. В 2002 году вместе с Кейт Уалдинг, Марией Фернандес начала дискуссию о пересечениях киберфеминиз-ма, новых технологий, постколониализма и глобализации. В фокусе ее исследований отношения между технологией, эстетикой, политикой, сексуальностью. Ирина Аристархова была редактором специального выпуска Leonardo Electronic Alma-nac (Vol. 11. № 11, 2003). Исследовательский метод Ирины можно отнести к традиции феминистской критической эпистемологии, которая изучает влияние гендерных установок на постановку научных задач и на концептуальную разметку знания и, соответственно, социальных практик и ценностных подходов[2].

Гендерные революции и «гендерная паника»

Я попробую кратко описать контекст и эпистемологическую ситуацию анализируемых в книге новых репродуктивных технологий. Почему сексуальность вызывает конфликты смысла, революционные преобразования, панику утраты оснований и новые репрессивные практики контроля? Эта ситуация требует перепродумывания и анализа с позиции заинтересованной стороны, то есть феминистского анализа, который все более оказывается вовлечен в биотехнологическую тематику. Современные биотехнологии задают не только практические вопросы, но и ломают привычную и устоявшуюся систему оснований знания. Биотехнология, как пограничная современная научная область, связана с научным, философским и политическим переопределением, казалось бы, очевидных и незыблемых оппозиций природы и технологии. Постановка под вопрос бинарной модели не возникла вдруг по желанию нескольких феминисток, она вызвана ломкой традиционного описания мира, когда природа и тела считались неизменными и самовоспроизводимыми, а техника должна была совершать победу над природой. В основе этой метафизической модели феминистская эпистемология находит гендерную дифференциацию, в которой «женское» – природа и тела лишались права голоса, понимались как неисчерпаемый эксплуатируемый ресурс, женские практики обесценивались, в то время как «мужское» полагалось публичным, политическим, культурным, техническим. Поэтому «мужскому» дóлжно было возделывать «женское», как гончар возделывал глину, а женскому предписывалось быть «природной», то есть «доброй» самовоспроизводящейся сущностью. Этот, уходящий в античность метафизический гетеросексуальный подход, был закреплен в правовых и повседневных нормах культуры, в которых сексуальное различие обеспечивалось символическим порядком и привычным укладом отношений.

Но с тех пор как в начале ХХ века метафизика утратила самоочевидность обоснования, пошатнулась и гендерная дуальность картины мира. В начале ХХ века критика метафизики показала, что мыслимая и воспринимаемая форма реальности не имеет предельной истины, не обоснована природно и не продиктована богом, а меняется в истории и в различных культурах в зависимости от установок знания, логики операциональных связей. Тогда обнаружилось, что представления о жизненном мире даны в форме исторических эпистем, или концептуальных диспозиций, в которых знание конструирует свою конкретную, локальную реальность. Можно сказать и иначе, прежде чем мы начинаем разрабатывать свою реальность, у нас уже есть эпистемологическое и политическое наследство в виде границ допустимого смысла и «правил доступа». Границы допустимого смысла в классическом знании были установлены как базовые различения биоса и технэ, природы и культуры, и как гендерные роли. Эти «правила доступа» принимаются как самоочевидные и естественные, что мешает заметить изменившиеся обстоятельства и поставить новые вопросы. Для того чтобы заметить ограничения такой «самоочевидности» и переосмыслить «правила доступа», нужны специальные процедуры деконструкции[3], эпистемологического, гендерного или психоаналитического анализа.

Политическая и культурная история переописания гендерно-бинарной метафизической картины мира в ХХ веке полна революционными событиями, в которых традиционные женские и мужские роли переопределяются и пересекаются, обмениваются специфическими практиками. И это вызывает тревогу утраты привычных оснований и провоцирует «гендерную панику»[4] с последующим сопротивлением в виде политик фундаментализма. Так, пресловутый «половой вопрос» оказывается в центре политических трансформаций со второй половины XIX века и может быть представлен как болезненное переизобретение политик равенства, в которых «молчаливая женская природа» оборачивается острой политической борьбой за социальные права. Гендерная нормативность была взорвана революцией 1917 года с последующим движением за новый быт, новую женщину, равный брак, равный доступ к образованию, популярностью женского спорта. Это были политики радикального стирания бинарных гендерных ролей, которым Вильгельм Райх после поездки в СССР в 1929 году дал название сексуальной революции. В современной России феминизм часто понимается либо как «западное» либеральное движение, либо как продолжение радикального «феминистского уклона в большевизме», установившего в ранние советские годы диктат унисексуального равенства с трудовой обязанностью и государственными институтами ухода за детьми. Советский радикализм равенства с недостатком различия был болезненно воспринят многими женщинами, поскольку не только вызвал ломку традиционного гендерного уклада, но и спровоцировал двойную нагрузку, совместив общественный труд и домашнюю работу. Феминизм в России, вероятно, как ни в какой другой культуре, имеет богатый опыт политических достижений и массовых травм, с чем связано настороженное отношение к политикам стирания гендерного различия.

С утратой символической бинарности стирается мнимая незыблемость не только гендерной, но и половой дифференциации. Подобно тому, как послереволюционная культура 1920-х переизобретала социальные отношения и строила общество гендерного равенства, наше время переизобретает тела через биотехнологическое переосмысление сексуальности и репродуктивных различий. Технологический скачок 1980-х и информационная эпоха, по словам исследовательницы Зои Софулис, «пережевали и переварили» прежние эпистемологические основания. Донна Харауей в «Манифесте киборга» охарактеризовала эту ситуация как смерть не только бога, но и богини. 1980–1990-е годы породили много феминизмов: постфеминизм, киберфеминизм, квирфеминизм… У всех были общие эпистемологические основания: отказ от понимания женского как самоочевидного/природного и установка на формирование новых гендерных алгоритмов. Искусственная матка становится все более вероятной, трансгендерная практика становится обычной, «естественное предназначение женщины» понимается как совокупность родительских практик, многие из которых уже не различаются на материнские и отцовские. Биотехнологии модифицируют репродуктивные практики (искусственное оплодотворение, суррогатное материнство), таким образом переизобретая сексуальное различие, и это требует переописания прежних понятий материнства в языках науки, культуры и политики.

Вопрос со стороны предшествующего радикального феминизма состоит в том, как же теперь бороться за права женщин, если мы теряем понятие женского как сущностного и политического единства. Но опасения, что феминизм исчерпал боевой ресурс или что «женский вопрос» снят с повестки, оказались преждевременны. Феминизм, наоборот, усиливает влияние как в активистской, так и в теоретической сферах. Чем менее мы можем говорить о природной сущности женского, тем более мы замечаем культурные и политические стратегии конструирования женского в социальных практиках, в использовании женских образов, в медицинском языке описания женского/материнского. Кроме того, необходимость рационализации ранее принимаемого за природное требует деконструкции прежних метафизических установок и поиска новых эпистемологических и политических решений. В свою очередь, появление новых репродуктивных технологий вызывает обострение патриархатных установок в политике: запрет абортов, контроль женского тела, попытку восстанавливать «семейные скрепы». Этот фундаментализм основывается на автоматическом повторении прежних метафизических оснований, поскольку привычки мышления работают в режиме самоохранения – чем они слабее, тем агрессивнее. Поэтому анализ оснований мышления и их переформулирование становятся политически актуальны, они позволяют выйти из замкнутого круга повторений бинарной метафизики и актуализировать саму постановку проблемы. В России дискуссии о биотехнологии, сурогатной и эктогенетической беременности проходят либо в морализирующей публицистике, либо в узких научных кругах. Философский анализ биомедицинской этики не допущен в публичное пространство, оставляя за медицинским дискурсом последнее решение о жизни и смерти и о репродуктивных обязанностях. Медицинский научный дискурс продолжает колонизировать и обрабатывать своих граждан как природное сырье, не задаваясь вопросами этики и общественного мнения. Философское сообщество не видит этих проблем, поскольку академические институты вытесняют новые проблемные вопросы в зону маргинальности. Поэтому появление книги «Гостеприимство матрицы» на русском языке можно считать шансом для начала серьезных дискуссий и исследований.

Полемика между феминистками

Вопросы, которые ставит Ирина Аристархова, оказываются под двойным ударом со стороны критики и со стороны апологетики эктогенеза, и ей приходится полемизировать с диаметрально противоположными позициями ради защиты третьего, еще не вполне определившегося пути. Я кратко воспроизведу крайние позиции феминистского анализа эктогенеза и суррогатного материнства, с которыми полемизирует книга «Гостеприимство матрицы».

С одной стороны, предлагаемый Ириной Аристарховой анализ новых репродуктивных технологий возвращает женщине идентификацию через материнское, чего так опасался феминизм радикального равенства, но одновременно возвращает телесность и дискурсивность в табуированное женское. Да, признает Ирина, в некотором роде это отступление от политик гендерного равенства, но в сторону деконструкции фаллогоцентрической метафизики. Мы знаем, что равенство, понятое в парадигме мужского мира, без деконструкции самого этого мира приводит, например, к опыту советского государственного феминизма, отрицающего гендерное различие и тем способствующее двойной эксплуатации женщин.

С другой стороны, феминистская критика радикального различия понимает эктогенез как вторжение в область женского и как борьбу за контроль над женским телом. Но эта позиция невольно воспроизводит «естественную женскую миссию» и «природное предназначение». Таким образом, она опирается на некритическое признание женской сущности и не принимает во внимание женщин, которые работают в области этих технологий. Кроме того, проведены многочисленные исследования связи эктокорпоральной беременности с классом и расой, когда неимущие женщины эксплуатируются как утробы. Эксплуатация долгое время была невидима, поскольку перекрывалась идеологией сохранения недоношенных детей и помощью семьям с бесплодием.

С третьей стороны, эктогенетическое желание представлено в современной теории киборгианских тел. Наиболее ангажированная технологическими перспективами Сара Франклин, опираясь на концепции Харауей, пишет, что эмбрион в любом случае уже оказывается киборгом, то есть он производится как естественным, так и технологическим способом. Если мир мыслится как сети, коды и контексты, то и проблема эктогенеза может быть переописана тем же способом в отношениях матери и эмбриона. Это желание развивается из позиции признания эктогенеза как новой формы равенства: для женщин – это право выбирать способ рождения, который освобождает их от традиционной работы, для мужчин – способ уравнивания в репродуктивных правах.

Ирина Аристархова не присоединяется ни к одной из этих позиций, а предлагает продвигать те области исследований, в которых женская репродуктивная функция рассматривается как усложняющаяся биомедицинская технология, влияющая на изменение эпистемологической модели в целом. Фокус на гостеприимстве, сознательном и телесном принятии другого, сдвигает рамку традиционных эпистемологических подходов и позволят объединить позиции киборгианских исследований, обвиняемых в политическом и технологическом оппортунизме, и радикального антипатриархатного феминизма.

Матрица

Я предполагаю, что книга может вызывать конфликты интерпретаций, поэтому позволю себе в порядке дискуссии кратко изложить ее основополагающие концепты. Ирина Аристархова исследует базовые философские понятия матрица и гостеприимство и применяет их как инструменты для анализа эпистемологических оснований эмбриологии, иммунологии, биотехнологии. Она показывает, что матрица-место не абстрактно ни в своем именовании, ни в своей продуктивной работе. Это концептуальная трансформация все того же понятия, которое в течение веков было именем самки, пока не стало местом, откуда все исходит, парадоксальной пустотой откуда все появляется. Значит, есть задача реабилитации матрицы не как абстрактного принудительного, а как конкретного гостеприимного пространства, которое позволяет и обеспечивает становление. Ирина Аристархова предлагает развернутый анализ понятия матрицы в истории метафизики. Так, матрица-матка от Платона до Деррида мыслилась как место-вместилище, предпринимались постоянные усилия этически и этимологически отделить понятие матрицы от связей с материнским. Эта операция имеет свою цену в исключении реальных матерей (матрицид/матереубийство) и замещении их роли гипертрофированым отцом, то есть «отцовской схемой» антропотеологической космологии. Согласно феминистской критике Люс Иригарей, если материнское становится местом, то оно не может быть замечено, и тогда бытие принадлежит отцу согласно его желанию и закону и происходит политическая подмена материнского – властным, конкретного – абстрактным. За матрицей остается только возможность становления из бесформенного. Эта бесформенность приобретает политический смысл в гетеросексуально понятой метафизике, выводящей женское\материнское за пределы политического права. Но при этом неявно сохраняются дополнительные значения матрицы как пластичность, гостеприимство (что признается Деррида), род и дом. Ирина Аристархова видит в этой серии абстракций (феминность, гостеприимство, место, матрица) выхолащивание материнской практики и политическое вытеснение матерей. Если эти понятия вновь обретают конкретный смысл и происхождение, то матрица должна пониматься не как пустота или хаос, но как производство заботы, гостеприимства для других, коммуникации. Тогда материнское понимается не как природная сущность, а как политическая и теоретическая сфера. И это прерывает ту неопределенную бездонность (пустоту), которую европейская метафизика определила для женского/материнского. Задачу прервать нерефлексивность и тавтологию «природа – это ее природа» поставила Люс Иригарей, начав разрабатывать символизацию женского.

Ирина Аристархова отказывается видеть в матрице «уже данное» пространство и возвращает утерянный аспект порождения-кормления. Это позволяет перевести материнское из предмыслительной сферы в дискурсивное и политическое. Пространство и порождение производятся вместе, и мать неотделима от формы, вопреки метафизическому разделению материи и формы. «Материнское надо мыслить в отношении к пространству и материи, а не как пространство и материю», – говорит И. Аристархова, наделяя материнское техническим и процессуальным и тем отрицая материнское, понятое как природное «уже всегда готовое к порождению место» без индивидуации и, соответственно, без политических прав. Порождение происходит не из «ничто», не в пустом месте натурализованного женского тела, а работой конкретных матерей-субъектов. Женщина является уже готовым местом для эмбриона не более, чем мужчина или инкубатор. Вопрос должен ставиться о готовности к гостеприимству и принятию эмбриона, о выборе – взять на себя работу принятия конкретного другого. Беременность для женщин, мужчин, машин – это вопрос гостеприимства и ответственности за принятие решений.

Проблема возникает парадоксальным образом и с другой стороны несмотря на то что абстрагирование матрицы как места имеет следствием исключение матерей, никуда не исчезает идентификация женщины как матери. И это отнимает субъективность у конкретной женщины, назойливо погружая ее в темную тайну материнского. Таким образом, комплекс метафизических диспозиций со всех сторон направлен на исключение женского как политического, то есть имеющего право на собственное высказывание. И эта ситуация запускает метафору «женщина – это место» и таким образом натурализует материнство с последующим некритическим запуском эктогенетических машин (искусственной матки) и мужской беременности только как предоставление места.

Возвращение матрицы в ее конкретной материнской функции является прибавочным захватом смысла, болезненным и иррациональным для прежней модели. Возвращение конкретности материнского полемизирует с абстрактным толкованием матрицы как пространства, соотносимого с понятием «ничто». Матрица это не символическая разметка по типу большого Другого как отцовского языка, это этическое/политическое решение о принятии заботы и кормления. То есть матрица не враждебна, не избавляется от эмбриона, не угрожает хаосом, не действует как дикая неуправляемая стихия, она входит в культуру как материнское означающее, обещая сохранение и поддержку, приглашая к отношениям. Но такое основание для современной культуры вытеснено метафизикой Нового времени вместе с прежним понятием матрицы как беременной матки, то есть вместе с конкретным материнским смыслом, который постепенно был нейтрализован в абстрактном родительстве, а затем локализован в рациональном понимании культуры как запретов и долженствований согласно закону Отца. Таким образом, этические основания новоевропейского субъекта уже были предопределены рядом патриархальных метафизических установок, которые Люс Иригарей определила как фаллогоцентризм. Для феминистской критики матрица становится альтернативой отцовскому символическому пространству. При этом этический смысл матрицы как враждебной переопределяется как гостеприимный.

Гостеприимство

Ирина Аристархова исследует понятие гостеприимства в европейской философии. Эта идея присутствует в теории Канта как основополагающая для этики, но в ней гостеприимство устанавливается только в том случае, когда гость ведет себя по правилам дома, то есть подобающим образом. Критика Левинаса и Деррида отмечает, что в этом случае закрепляется властная роль хозяина – собственника дома, гость остается в положении зависимости. Но И. Аристархова делает еще один шаг: дом – это не собственность в смысле вещи, это место, где сам хозяин пользуется гостеприимством. Характерно, что это место обоими авторами рассматривается как создаваемое некой «феминностью». Непроизвольно Деррида и Левинас переоткрывают гостеприимство через метафизику сексуального различия. При этом у этих авторов, по мнению Ирины, «феминное» сводится к абстрактному женскому, где нет реальных матерей, но есть отец-хозяин. Таким образом, женское становится метафизическим пределом, дающим место символическим фигурам отцовства. Главное в этой диспозиции то, что место не может и не должно себя знать. А в случае если оно попадает в видимость, ввиду нехватки языка тонет в вязкой эмпиричности и потому вновь принуждается к молчанию. Это гостеприимство феминности без признания и выгоды дает символическое основание фаллогоцентризму. Сила метафизического вытеснения такова, что женское исчезло даже из науки о рождении. В лучшем случае оно представлено пассивной уступчивой феминностью, у которой нет ни языка, ни мыслей, ни притязаний, ни собственного, ни собственности. И если в культуре, которая измеряется через собственность, ты не имеешь собственности, то ты не можешь ничего отдать, а тогда феминность и не может быть гостеприимной. По мнению Ирины, такая интерпретация отражает матрицид и некритически повторяется в научных концептах вражды матери и эмбриона, иммунного отвержения плода, бешенства матки и т. д.

Через феминистское перепрочтение абстрактному понятию матрицы удается вернуться к конкретным матерям. Вместе с этим появляется возможность переинтерпретации матрицы как враждебной и сулящей страдание и насилие к практикам заботы, кормления и гостеприимства.

Пересоздание матери как эпистемологическая проблема и научная цель

Когда медицинская техника пытается пересоздать мать, обнаруживается вся сложность ее гостеприимства по отношению к эмбриону. Первые инкубаторы, как проясняет исторический экскурс в книге, понимали матку и эмбриона по модели куриного инкубатора, живорождение понималось как яйцеродность. Поэтому первые инкубаторы XIX века были мало способны к поддержанию жизни. Но тем не менее матка стала интерпретироваться как инкубатор. И это составило основание веры в «научное материнство», в понятиях которого эмбрион должен быть надежно защищен от стихийности природы, от дурных привычек и инфекций матери. Понимая мать как стихийную враждебную природу хаоса, которую возделывает отец и доктор – именно он защищает форму от неразумной разрушающей стихийности, – мы легко переходим к законам о запрещении абортов и курения для женщин. В признанных культурных метафорах и образах по-прежнему доминирует яйцеродность и враждебность матки, фильм «Матрица» дает яркий пример. Метафора яйцевого рождения еще более ставит под подозрение сотрудничество матери и эмбриона, множественность поддерживающих связей и саму возможность гостеприимства матрицы. Гостеприимство связано с постоянным принятием, уходом, кормлением, что в моделях инкубатора не способно быть распознанным. А связь между яйцом и инкубатором принимается как самоочевидная и не ставится под вопрос. Она приравнивает мать к излишнему техническому устройству или понимает ее как упрощенное устройство контейнера. Успешное разведение кур в инкубаторах, своего рода эктогенетической протомодели, стало основанием для медицинских теорий эктогенеза. Вопрос о том, является ли матка внешним по отношению к эмбриону, из этой перспективы не может быть поставлен. Вопрос аналогии был бы возможен в случае появления машин, порождающих сами яйца, поскольку человеческий эмбрион не имеет однозначной сепарации от матери, подобно скорлупе. Вопросы живорождения оказываются сверхсложными, а их описание в современных теориях – это смесь чудес и случайностей, интимности и темной интенсивности взаимодействий.

Современные технологии постепенно сталкиваются с необходимостью моделировать маточную среду, плацентарный обмен/плацентарный барьер, и это заставляет их отказываться от модели инкубатора. Возрождение эктогенетических исследований[5] в 1980-е годы японским ученым Йошинори Кувабари изменило характер исследований, теперь они ориентированы на эктогенез коз, овец, мышей, то есть живорожденных эмбрионов. Использовалась вентиляция легких, фильтр для отходов, но большинство зародышей погибали от обездвиженности и множества неизвестных причин, притом что они извлекались путем кесарева сечения не на самых ранних стадиях развития. Новая медицинская технология пытается «растянуть» возраст выживания эмбриона в искусственной среде. Другое направление пытается «затянуть» пребывание зародышевой ткани в пробирке до имплантации в матку. Но в любом случае здесь в первую очередь встают проблемы не вместилища, а ухода, сопровождения, гостеприимства.

Мужская беременность

Ирина Аристархова задается вопросом: является ли мужская беременность следствием эктогенетического желания или это другое желание, является ли оно новым и зависимым от биотехнологий, или оно имеет антропологические истоки. В этом смысле интересен сделанный в книге пересмотр обычая кувад, или, в других терминах, «симпатической беременности» или «фантомной беременности» мужчин, характеризующихся ростом живота, грудными молочными выделениями. Первые описания кувад, обычая, когда мужчина проживает беременность вместе с женщиной, испытывая дискомфорт и боли роженицы, характеризуют этот обычай как архаическую патологию примитивных обществ и неустойчивую сексуальную идентификацию в противовес нормальному европейскому культурному мужчине. В психоаналитических исследованиях, начиная с 1970-х годов, кувады рассматриваются как бессознательное желание контроля репродуктивной власти женщин, смешанное со страхом кастрации. Таким образом, феминистские и психоаналитические исследования перестали вытеснять «ненормальность» обычая в архаические общества и показали, что кувады связаны также и с современной культурой. Но Ирина Аристархова настаивает на том, что последняя интерпретация по-прежнему сохраняет понятие «нормальности» европейской мужской идентичности, рассматривая мужскую идентификацию с материнством как пограничную и бессознательную. А что, если это и есть «антропологическая норма», а не индивидуальная психосоматическая патология современного мужчины?

Если нет нормативного разделения на дикаря и современного западного отца, то ничто не мешает интерпретировать кувады как метафору мужской беременности. Но здесь возникает новая опасность: если это становится метафорой рождения, то женский вклад опять вытесняется. Но может ли новое рассмотрение кувад как ответственного отцовства привнести потенциал понимания материнства через гостеприимство как ожидание, приглашение? Кувады иначе высвечивают этические практики материнства, и это сказывается на постепенном изменении норм маскулинности и отцовства. В последней главе И. Аристархова анализирует перформанс и медиаисследование мнений о мужской беременности, сделанные нью-йоркскими художниками Ли Мингвеем и Вирджилом Вонгом в 2006 году. Выбранный ими стиль «медицинского реализма» убедил и подготовил людей к достоверности такой перспективы. Но художникам пришлось столкнуться с традиционной юмористической интерпретацией мужской беременности и с пониманием мужского тела как временного места-инкубатора. При этом Ли продолжал настаивать, что проект изменил его представление о жизни, он стал способен ощущать эмпатию к матери и сестре. Во всех своих работах Ли развивает именно практику гостеприимства, в известном проекте он бесстрашно приглашал любого провести у него вечер и ночь на условиях гостя. Художник говорил, что чаще всего приходили поговорить, иногда с бутылкой вина, иногда – просто поужинать и выспаться. Ли Мингвей определяет свое творчество как «социальный концептуализм» и считает, что так понятое творчество может изменять отношения между людьми.

Итак, остается ли возможность в современной полемике позиций вернуть в понимание беременности конкретных матерей и переосмыслить практику материнства? Это возможно не иначе как через изменение понимания беременности как «пустого места» на понимание беременности – конкретному принятию заботы и множественных сложных связей между эмбрионом и тем, кто (не что) дает рождение, какими практиками труда и риска это рождение обеспечивается. Тогда материнство из «натурализованной» обязанности женщин может стать доступной для мужчин технологией. Гостеприимство не принудительное свойство феминности, без которого остальным позволено обходиться, это вопрос этики, политики и личной позиции. Но такое понимание гостеприимства изменяет и метафизическую диспозицию, которая теперь вынуждена принять конкретную личность и согласие тех, кто ранее вытеснялись как фон и неразличимость. Возвращение матерей меняет этические и метафизические доминанты (правила игры), оно помогает принимать, не считаясь с риском, тех, кто еще не идентифицирован (другого). В вопросе о мужской беременности важно отойти от фаллогоцентрического понимания беременности как места-контейнера. Тогда мужская беременность не должна пониматься как поиск места, куда мужчина может положить эмбрион. Важно вернуть утраченные компоненты: заботу и кормление. В любом случае место найдется, если оно будет следствием практики заботы или гостеприимства.

В Петербурге книгу «Гостеприимство матрицы» Ирина Аристархова представляла на семинаре «феминистской среды» на выставке «Линзы гендера» в 2013 году[6]. В процессе перевода книга обсуждалась в разных сообществах и наконец обрела иллюстратора Анну Терешкину. Для Анны эта работа походила на выращивание образов из текста, личного опыта и разных видов художественных техник и приемов. Иллюстрации получились личностными и интеллектуальными, в них соединены самоирония и феминистский активизм. Первоначально они готовились как заставки к главам, но затем переросли в две отдельные серии, которые Ирина Аристархова предложила включить в книгу, создав таким образом диалог между образами и текстом.

Гостеприимство матрицы

Введение

Книга представляет собой систематическое исследование философских, биомедицинских и культурных концепций матрицы в их отношении с понятием гостеприимства. На протяжении веков мыслителей завораживал процесс рождения, вопросы о том, как мы появляемся на свет, откуда мы и как был создан мир. Большинство мифологических, космологических и религиозных повествований начинаются с той или иной версии возникновения, истории о сотворении мира и живых существ. Западная культура не является исключением, даже если мифологические, научные и метафизические аспекты этих историй оказались в ней смешаны. Как отметил в 1931 году эмбриолог и выдающийся историк науки Джозеф Нидэм,

вряд ли можно счесть совпадением то, что столь многие выдающиеся эмбриологи прошлого имели большую склонность к философскому мышлению. Естественно было бы процитировать Аристотеля, но также это относится и к Уильяму Гарвею, чьи книги о возникновении наполнены размышлениями о причинности, и Эрнсту фон Бэру, Эрнсту Геккелю, Вильгельму Ру, Хансу Дриша, Д’Арси Томпсону и Дж. В. Дженкинсону. На самом деле это не удивительно, учитывая что среди всех странностей в биологии наиболее поразительной является трансмутация внутри развивающегося яйца, когда на третьей неделе белок и желток уступают место животному с

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Гостеприимство матрицы. Философия, биомедицина, культура

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей