Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Семидольный человек. Опыт историософии

Семидольный человек. Опыт историософии

Читать отрывок

Семидольный человек. Опыт историософии

Длина:
288 страниц
2 часа
Издатель:
Издано:
Feb 5, 2021
ISBN:
9785042704482
Формат:
Книга

Описание

В мире уж почти не осталось тех, кто не слышал бы о нашей, так сказать, "многослойности". Человека дробили и на четыре оболочки, и на пять тонких тел, и на семь никому неведомых субстанций. И самое интересное во всём этом дроблении - это то, что тенденция эта всё никак не смолкает. От эзотерики, традиция деления сместилась к психологии, а от той, простёрлась во все соседствующие с ней дисциплины, в том числе в философию и историю. Этот историософский очерк обязывается дать не столь новое, как отряхнуть от пыли старое; прогнать наболевшую забывчивость о достижениях наших предков и возвысить ту до вершин актуальности и востребованности. Словом, "Семидольный человек" - это ещё одна попытка раздробить человека на семеричную телесность, но при этом, соединяя в себе наработки всех прошлых веков, от чего, если читатель захочет приступить к изучению истории философии, психологии, религии и т. п., данное произведение станет для него настоящей находкой и кладезем знаний.

Издатель:
Издано:
Feb 5, 2021
ISBN:
9785042704482
Формат:
Книга

Об авторе


Связано с Семидольный человек. Опыт историософии

Похожие Книги

Похожие статьи

Предварительный просмотр книги

Семидольный человек. Опыт историософии - Walker Dominum Haston

чёрствости.

О том, что внутри нас

Мы точно грезим и полагаем, будто все существующее должно неизбежно находиться в каком-нибудь месте и занимать какое-нибудь пространство, а то, что не находится ни на земле, ни на небе, то будто и не существует[6].

Основа кареевской историософии только способ достижения цели. Это орудие, которому предстоит поразить цель – общественное сознание. Но без «пули» не удастся обратить на себя внимание и общество сочтёт пистолет игрушкой. Сердцевиной или же «снарядом» становится основа уже из другой книги «Двойная спираль истории: историософия проектизма» К. Кантора. Мои мысли родственны идеям Кантора, говорившем об историософии как о выразителе «Абсолютного Духа – субстанциональном предмете историософского анализа». Платформа историко-философского анализа есть некая традиция. Кантор обозначает её «парадигмальным проектом Истории» или «социокультурным паттерном». Все народы с их спецификой, проецирующейся на почву каждой индивидуальности этнически принадлежащей тому или иному диапазону вызываются от воздействия субстанционального двигателя, но неизвестно где именно располагающегося и от этого строятся догадки о существовании таких зон как ноосфера и коллективное бессознательное – областей, что выражают собой устойчивую структуру, ответственную за развитие человека, а вместе с ней и культуры.

Найдя это самое «парадигмальное ядро» А. Панарин говорит о значимости историософии как о «социально-проективной деятельности», направленной на поиск «безличных механизмов мировой эволюции (прогресса)»[7]. В основу ложится поиск какого-то универсального истока для всей объективной реальности, какого-то архетипа или первоначала.

Идея монистического развития в разные времена имела разные образы. Немецкая философия отталкивалась от трансцендентного («вещи-в-себе» Канта, Абсолютного Духа и Разума Гегеля, воли Шопенгауэра и Э. Гартмана); позитивизм видел в истоке исторического движения социоморфный подтекст (общественное производство и социальные формации К. Маркса, общественные отношения Фейербаха); после открытия Дарвина антропологическая традиция наконец-то стала заявлять о себе, но без Homo Holistic как такового, а с преобладанием его отдельных черт (психика, скрытые желания и потребности). Суть центровки на самом деле никогда не смещалась. Основа всегда находилась в пределах человека, просто в разные моменты задействовались разные стороны, определённые предпочтения и склонности, будь то связанное с техническим или социальным прогрессом. Какую бы интерпретацию не принял первообраз, стоит ему родиться, он тут же становится частью истории. Так что, будь то логическая парадигма (логисфема) или идея по выявлению объект-субъектных отношений (эпистема), они всё равно часть единого хода истории. Этим любая парадигма, независимо от её назначения обозначается историософемой.

Человек – это прообраз всех парадигм и идейностей. Проект, какую-то модель развития или новую историософему ни в коем разе не стоит отводить от вождя антропоцентризма. Всем им следует обитать в человеке как универсальным сущностям. С этой точки зрения, мои работы можно воздвигнуть под ореол поисков универсальности. Все вышеперечисленные авторы интуитивно чувствовали наступление новой вехи среди классических течений философии. Поры бы уже идти не «Назад к вещам!» как призывал Гуссерль; нужно ступить на тропу обработки материала актуального здесь и сейчас – в настоящем, а не застрявшего в прошлом. Прогноз истории немыслим без какого-то прогнозирования в человеке. Но какая часть нашей природы ещё слабо освещена, чему нужно вручить мегафон, чтобы неведомое нам смогло громко заявить о себе? Обобщая всё вышесказанное, этим неизведанным оказывается внутреннее пространство человеческой мысли.

Субъективное семантическое пространство – это операциональная модель представления категориальной структуры индивидуального сознания в виде математического пространства, координатные оси которого соответствуют имплицитно присущим индивиду основаниям категоризации, а значения некоторой содержательной области задаются как координатные точки или вектора, размещённые в этом пространстве[8].

В статье В. Ф. Петренко я готов расписаться под каждым словом. Суть зиждется на обосновании человеческой мысли в образе модели определённого вида. В психологии такие модели возводились при анализе памяти, деля её на кратковременную, долговременную и т. д. Схожим принципом обладает семантический дискурс, где в поле зрения скрыт некий перечень знаков, скрывающий не одно значение, а, как правило, условие для новой группировки означаемых, т. е. сведение последних в новую категорию. Знания только тогда и усваиваются, когда память, словно уже по протоптанной тропке проводит данные в заранее подготовленную область. Субъективное семантическое пространство – это некоторого рода гардеробный шкаф. Вы не будете складывать в него продукты, мусор или прочую мебель. Гардероб был сделан для размещения в нём одежды, т. к. мастер ещё на стадии планировки видел, где будут вешалки, где крючки и т. д. То же и с внутренним полем, которое адаптирует то или иное знание в соответствии с его атрибутикой под определённый вектор, точку или уровень, в зависимости от образа семантической модели. Платон хорошо это высказал на примере про лошадей[9], где сущность предмета, в данном случае, «лошадность», нельзя увидеть без заранее предрасположенного к её усмотрению взгляда.

Принимается, что для каждой ситуации есть своё семантическое пространство и в зависимости от поставленной задачи, когнитивная структура будет либо усложнённой (для решения математических алгоритмов), либо упрощённой (для бытовых и обыденных дел). Философия универсальна, от чего и модель обосновывается одна – универсальная для всех. Это семантическое пространство есть современная интерпретация универсалия, каковым в истории обозначался посредник между идеальным и материальным. Таковым посредником, «парадигмальным проектом» нарекается основа всей книги – семидольная модель человека, которую необходимо воспринимать символически и никак иначе.

О символе и аллегории

Что делает универсалий универсалием? Если вещь имеет одну цель для обозначения, то она менее универсальна чем способная быть адаптивной ко множеству явлений. Многозначность предмета отражает его символическую натуру. Именно в символике покоится смысл универсализма, когда интерпретация не единична, а обладает множественной выборкой.

Символизация и аллегоризация – два основных приёма, по которым проходило историческое развитие представлений метафизической телесности. Символ – это вечно ускользающее, никогда не достижимое и таящее в себе образ. Аллегория – это понятие, ужатая версия образа, более поверхностная форма, но которая в связке с другими аллегориями приближает нас к символу. Символ – это прародитель аллегории и чем больше изошедших понятий будет сведено к единству, тем быстрее мысль снова подберётся к очередному образу, чтобы тот снова отошёл в тень, предоставив новую порцию аллегорической понятийности.

Таково моё понимание символического и аллегорического. Корить меня за такое представление не стоит, т. к. до XVIII в. разделение символа и аллегории вовсе не подлежало рассмотрению. С приходом «Бури и натиска» пришла литература Гёте, который первым задался вопросом о соотношении двух определений с целью получения точного и ясного ответа. Периоды вселенского аллегоризма и метафизического символизма средневековья только краем задевали остроугольную проблематику. Данте был уже ближе к точному определению того, что есть символ, а что аллегория, но также проходит эту тему довольно поверхностно. Гёте, напротив, поставил перед собой задачу разъяснить особенность восприятия символа и аллегории[10]. «Аллегорическое отличается от символического тем, что последнее обозначает косвенно, а первое прямо», написано в «О предметах изобразительного искусства». Итак, аллегория, оно же понятие, бьёт указательно и конкретно, когда как первое остаётся абстрактным и своего рода прапонятием.

Символ есть прообраз аллегории и будучи никогда не явленным, он ассоциируется с истинно трансцендентным, всегда потенциальным и лишь подразумевающимся. Влечение к этой сокровенности выходит получением подачек – понятий, как попыток выразить улетучивающуюся истину. История только и двигалась манящими символами, их расщеплением, повторным связыванием и очередным расколачиванием на какое-то множество. К примеру, чувствуя в природе всё увиливающую тайну, мы воплотили её в богах и мифах, как бы раскроив трудно прочитываемый символ на аллегорические образы. Уже создав пантеон, божественную иерархию, аллегоризация вновь заменяется символом – общим для всего первоначалом. Им становится натуралистическое мировоззрение основывающееся на стихийных элементалях. Вода стала единично отобранным понятием (аллегорией), но в сочетании с тремя остальными, получался новый образ (символ) – предпочтительность абстрактного и более отвлечённого (числа, атомы). Решив синтезировать эти частности, новой общностью пришёл уклон в сторону этических и идеалистических учений. Чехарда символов и аллегорий идёт от самой античности вплоть до наших дней и это будет нашим доверенным на всём историсофском пути.

Символ – это пародия на духа-беглеца, не существующего в чистом виде и проклятого постоянно скрываться в каком-то предмете. Ощущая рядом с собой человеческое домогательство, этот хитрый сгусток пневмы «перебегает» в следующий предмет, а нас, горе-сыщиков оставляет с пустышкой. Нам же, негодуя от вновь упущенной истины не остаётся ничего другого, кроме как клюнуть на следующую приманку и продолжить искать совращающую трансцендентность.

О семидольном человеке

Вернёмся же теперь к доминанте всего произведения. Семидольная модель человека – это попытка обоснования нового универсалия. Гёте тоже искал универсалий – прообраз или даже первообраз всего сущего. Был он удовлетворён своей находкой или же всё продолжал грезить уловом посущественней, но достоянием его раскопок стал «первичный феномен»[11]. В связке с гётевским пониманием символа и аллегории указывается, что сущность первичного феномена в символе, т. е. прапонятии для будущих аллегорий, строящихся вокруг символического явления.

Достаточно универсальное явление всегда предстаёт символом и возводит на свою орбиту производные аллегории. Так «Пространство» и «протяжённость» – это символы, рождающие понятия, вроде «право», «лево», «верх», «низ»; «вкус» дал повод к появлению «горького», «солёного», «кислого», «сладкого».

Э. Бенвенист считает символ – всеобщим словарём, содержание которого можно истолковывать как надязыковыми формами (сопричастными к символу знаками), так и подязыковыми[12]. Последнее есть то же толкование знаками, но залегающих куда глубже семантики привычных высказываний. Это уровень, идущий куда дальше привычных языковых форм и более отдалённые знаки уже будут не аллегориями, а следующими символами (См. изображение, где на каждом из уровней символ, вокруг каждого, как на орбите аллегории).

Суть семиуровневой модели в поиске нового символа, который потенциально способен находиться в этой самой структуре, но покоящийся на, как выразился Бенвенист, «подязыковых» уровнях. Сейчас это могут быть спокойно используемые понятия и моя задача – показать, что природа их не аллегорична, а символична. Развивая внутреннее, внешнее тоже не заставит себя долго ждать. Семиуровневый универсалий на то и смеет так называться, ибо объемлет собою все прочие символы, возникавшие когда-либо в истории. На анализе же прошлых символов определится то, каким критериям отвечала вещь, от чего ей начинали предписывать чин универсальности. Будь то «внутренний словарь» Бенвениста или «первофеномен» Гёте – они образовывались в разных обстоятельствах, но цель преследовали всегда одну, это поиск новой символики, уводящей всё дальше от уже известного и обустроенного понятийным ореолом.

* * *

Приступая к нашему историософскому анализу, хочется ещё раз огласить вспомогательный инструментарий. Сперва прощупыванием номологических и исторических связей, мы отберём концептологическую основу какого-то периода; далее, по поиску аллегорий и символов опознаем образ универсалия, свойственный той или иной эпохе, который одновременно ещё окажется и определённым уровнем развития внутреннего поля, соответствующего одной из «долек» нашего семиэтажного Homo Sapiens; так семь временных промежутков окажут милость явить семь универсальных сущностей, среди которых я постараюсь выразить главную тенденцию, связывающую их всех в единое целое, тем самым, указав на тот единственный универсалий, нуждающийся в поддержке.

1-ый уровень бытия. Времена до 7-ми мудрецов Греции

Первыми протрубившими о пробуждении Эллады были витийства Гомера. Эпос отца древнегреческой литературы начинает психологически смотреть на человека и его место во вселенной, но прежде, чем понять принадлежность последнего, сперва стоило усвоить саму структуру мироздания. В этом грекам помогли мифы. Гомеровская космогония берёт начало от водного источника[13], впоследствии разродившегося на всем известный божественный пантеон во главе с Зевсом. Под тенями небесных правителей роятся те, кого называют людьми и условно, выделим в фольклоре Гомера три типа человека: простой люд, полубоги и человек разума. Эту типологию соотнесём с тремя компонентами человеческой природы: псюхе, тюмос и ноос. Первый вид – миряне – не нуждается в каком-то пояснении, т. к. это те же статисты и фон во всякой истории; их природе соответствует псюхе – низший духовный элемент. Вторыми идут лица переднего плана и недалеко ушедших на арьерсцену: Ахилл, Геракл Лакедемон – они наполовину боги, наполовину люди и в их распоряжение отходит тюмос – умение направлять и контролировать свою волю. До третьей формы человечества, условно названной «человеком разума» гомеровское творчество не добирается, оно обрывается на последнем элементе – разуме или ноосе (позднее, нусе). Отсюда и ключевая мысль гомеровской антропогонии – всеми тремя элементами – псюхе, тюмосом и ноосом – владеют лишь боги, человек же достоен обладать первыми двумя. Слово разума – это достояние того, кто свободен от божественного покрова, от светоносных мантий богов и их исполненных преосвященства риз; для Гомера, такая личность – persona non grata, ибо история творится первым и вторым типом, когда как третий пока ещё только ориентир, к которому продолжает пробиваться Беотия с её дидактическим эпосом Пиндара, Эпаминдона и Гесиода.

Влияние «Илиады» и «Одиссеи» не прекращало воздействовать на менталитет Греции, но значимость их угасала. Аристократизм, которым были наделены герои гомеровских текстов стал утрачивать стабильность, монархизм стал пронизывать скептицизм со стороны знати, не обладавшей родовым допуском к правлению, а сыскавшей признание своей власти в достатке имущества. От этого последовало обоснование демократической системы выбора, где порой, избранный общиной становился тираном и злоупотреблял властью во вред той же общественности, проголосовавшей за него. Эти факторы деморализовывали героический эпос и обновление эпической поэзии видилось в адаптации текстов под актуальные нужды общества. На момент восхождения беотической литературы востребованным был нравственный уклон.

Социальное неравенство, расслоение общественности могли и вовсе отставить мифологическое созерцание, однако был предпринят более хитрый ход. Божества и их нравственные черты отвернулись от героической настроенности и направились в сторону теперь уже не бравости, а справедливости и толерантности. Этим отличился эпос Гесиода в произведении «Теогония». Теогонический процесс начинается с первородного хаоса[14] и заканчивается сильнейшим из божественного пантеона – Зевсом. Если гомеровская литература отражала мужество, непоколебимость и незнание страха, то последняя ступень гесиодовой теогонии наделяется характером справедливым, знающим во всём меру и не чурающимся труда. Героический подвиг – это не страшиться проделывать одно и то же, каким бы обыденным и насущным это занятие не казалось. Речь идёт о самой просто трудовой деятельности и обеспечении себя благами первой нужды. Если благоразумный житель полиса научится преодолевать тоску от выполнения однотипных действий и обнаружить в рабочем труде истину, то никакая социальная несправедливость не сумеет поработить человека с подобным нравственным укладом.

Дидактический эпос Гесиода можно выразить всего одной цитатой, которая так же является и кредо автора:

«Если трудиться ты любишь, то будешь гораздо милее

Вечным богам, как и людям: бездельники всякому мерзки».

(Труды и дни, ст. 308–310; пер. В. В. Вересаева).

В «Трудах и днях» создаётся задел для будущей апологии таких добродетелей как умеренность, мудрость, терпение, толерантное отношения к ближнему, каким бы тираноподобным тот не оказался. Это перечень в сочетании с героической нравственностью персонажей Гомера в виде мужества, доблести и отваги раскроется уже в эллинский период у стоиков, а пока удалённость от стоицизма отзывается наполовину рациональным, наполовину религиозно-мифологическим отношением к поступкам безнравственного люда. Рациональная сторона сказывается тем,

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Семидольный человек. Опыт историософии

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей