Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Фрагментация

Фрагментация

Читать отрывок

Фрагментация

Длина:
742 страницы
8 часов
Издатель:
Издано:
Feb 6, 2021
ISBN:
9785042555114
Формат:
Книга

Описание

Эта книга расскажет, как можно любить и ненавидеть. Кому-то она даст совет, как полюбить себя или того, кто предал тебя. Эта книга укрепит в вере в себя, Бога или самого дьявола. Это роман об освобождении, мистической помощи и наказании за глупость и безответственность. Но еще он расскажет о страсти, в том числе к чтению, раскрывая целительную силу книг, и об успехе. Каждый из героев книги верит в успех, и по-своему находит его. Книга не могла бы быть создана без теорем о гравитационной сингулярности, которые заставляют взглянуть на нашу вселенную под иным ракурсом.

Содержит нецензурную брань.

Издатель:
Издано:
Feb 6, 2021
ISBN:
9785042555114
Формат:
Книга

Об авторе


Связано с Фрагментация

Похожие Книги

Предварительный просмотр книги

Фрагментация - Иванов Максим

форме.

Часть первая. Бремя сущностей

Центральным вопросом все еще остается первичность в отношениях бытия и небытия. Но и это становится малозначительным, когда мы задумываемся о преодолении. Преодолеть помогает любовь. Она простирается далеко за границами этих явлений и наполняет смыслом все вокруг себя.

Эдгар

В детских сиротских учреждениях содержится много детей с различными отклонениями психического и интеллектуального развития, любого возраста и степени тяжести. Иногда хватает просто диагноза, чтобы родители сразу отказались от такого ребенка. Если, конечно, они не узнали об этом во время беременности матери и не решили сделать аборт. Но некоторые предпочитают бороться за свободу и счастье своего ребенка и жить…

Сегодня к нам приехали гости. Много красиво одетых девушек с слишком приветливыми лицами и неестественными улыбками. Я вот никак не могу понять, с каких пор наш лес стал их интересовать. Я живу не совсем в лесу. Просто наш общий дом находится далеко от нормальных людей. А мы все – очень особенные люди. Мы похожи на картинки в книге писателя с красивой фамилией Фуко. Мне разрешили посмотреть эту книгу в кабинете у нашего психиатра. Она называлась «История безумия в классическую эпоху». Знаете, книги в кабинете психиатра намного интересней, чем в нашей библиотеке. В библиотеке скоплена разная макулатура. Там есть старые приключенческие романы и желтые шуршащие газеты, сказки с выцветшими картинками и тяжелые пыльные энциклопедии с мелким шрифтом, который невозможно разобрать. Но это мало, кого волнует. Почти никто из нас читать не умеет.

Не у всех детей была такая мама, как у меня. С самого детства она возила меня к разным умным людям, которые заставляли по сто раз произносить одни и те же буквы и писать одни и те же черточки. Из этих знаков в итоге складывались буквы. В отличие от букв, написанных нормальными людьми, мои буквы часто напоминали паутинки. Слова я вообще не мог учить по буквам. Я заучивал слова по картинкам предметов и зверей. А потом появились карточки системы PECS, в них картинками обозначались сложные действия, типа того, что ты должен был в троллейбусе уступать место старушке. Господи, да я даже никогда в жизни не видел троллейбуса. Потом, немного позже, я смог подружиться с буквами. Они даже стали слушаться меня. Но я до сих пор многое не понимаю. Например, я не могу понять, почему большие животные имеют такие короткие названия (кит, слон), а маленькие, вроде насекомых, длиннющие (сколопендра или ланиоторес). Человеческий язык очень противоречив.

Мама всегда очень мной гордилась. Она часто повторяла, что из меня вырастет такой же порядочный человек, как Пабло Пинеда. Я узнал потом, что Пабло очень похож на меня в плане отклонений, и решил, что стану таким же успешным, как и он, чтобы обрадовать маму. Но потом мама пропала. На очень долго. Навсегда. Я не знаю, насколько это долго. Мне сказали, что она умерла. Но я не поверил. Когда мама пропала, в наш старый дом заявилась уйма незнакомых людей с напряженными лицами. Они сказали, что моя мама очень меня подвела, а потом они отвезли меня в «лесной дом». Я до сих пор им не верю и очень сильно жду маму. Я так переживал по этому поводу, что врачи и сиделки стали наперебой меня успокаивать. Все они хотели, чтобы я не нервничал, потому что к моему изначальному диагнозу прибавилась куча еще каких-то жутких показаний. Я вообще это несильно чувствую. Только заметил, что иногда не могу нормально держать ложку или карандаш. Ладони иногда заворачиваются сами в себя. Вот ты вроде хочешь распрямить кисть, чтобы взять что-нибудь, а она все равно остается скрученная, словно ракушка. А пальцы шевелятся, как крабовые усы. Неплохо, что ими можно хоть что-нибудь хватать. Рисовать я уже, конечно, не могу. Но зато даже в таком состоянии я могу переворачивать страницы и читать. Правда, чтением это не назовешь. Доктора ужасаются, когда я начинаю читать. Слава богу, периоды «крабовых усов» недолговечны. Когда мне становится лучше, я даже могу записывать то, что читаю. Но очень редко.

Наш дом большой и красивый. В нем много комнат, правда, небольших по размеру. И каждая из них заполнена нами. Мы все очень разные. Я, например, считаю себя самым нормальным человеком в лесу. Ведь у нас полно реальных психов. Они не то что читать – говорить не умеют. Я ума не приложу, откуда у нас в стране столько ненормальных. Не знаю, всегда ли так было. Но сейчас к нам каждую неделю поступают новенькие. Врачи говорят, что на проживание в нашем прекрасном доме выстроилась целая очередь. Семь тысяч сто пятнадцать человек. Ужас просто! Тех же, кому стало лучше, в последнее время стали переселять в большую жизнь. Меня тоже отобрали. Сказали, что мы нужны обществу, должны работать и обзавестись кучей друзей. А еще мы должны получать какие-то социальные услуги по месту жительства, вроде социальной реабилитации, будь то массаж или рейттерапия. Последнее – это когда катаешься на старой спокойной лошади по несколько километров в день, а все, и даже лошадь, считают, что это помогает. С ума можно сойти! Я уверен, что лошадь уж точно плевать хотела на все эти методики, и для нее это сущее издевательство.

Я помню, как один раз мама оставила меня в кафе напротив нашего старого дома. Она купила мне всякой всячины и убежала по делам. Спустя какое-то время ко мне подошла компания нормальных ребятишек. Они жили по соседству, и я часто мог наблюдать их замысловатые игры из окна. Мне очень хотелось с ними подружиться, и я им улыбнулся. Они засмеялись. Потом один мальчик вылил молочный коктейль мне на голову, а второй мальчик раздал остальным ребятам картошку фри, которой они стали кидаться в меня. Картошка легко прилипала к моей голове, и очень скоро я стал напоминать смешное животное со множеством игл. Один раз я прочитал в книге про этого зверя. Его звали «пфе…ежи…ой». Я не читаю слова так, как читают их обычные люди. Слова разбиваются в моей голове на буквы, разлетаются в разные стороны и переворачиваются вверх тормашками. А потом они начинают жить своей жизнью и решать сами, соединяться ли с другими словами или нет. Диковинный маленький зверек с иглами разделяется на звук, который он так любит издавать, «пфе». Это я понимаю по устройству этого зверька, а вот звук «ой» – это, собственно говоря, иголки. Потому что человек, когда уколется, всегда говорит «ой». А вот то, что находится между двумя этими звуками, это и есть сам зверек. Он сам не так важен, как звуки, которые возникают из-за него.

Сейчас вы подумали, что я совсем сумасшедший. Я лучше закончу про слова и продолжу про ребят. В общем, игра мне очень понравилась. Ребята так смеялись, что я тоже стал хохотать. В тот момент я был счастлив, абсолютно переполнен щекотливыми искорками радости. Ведь я наконец-то играл с ними. А потом в кафе ворвалась мама и всех разогнала. Она была в такой ярости, что я сам испугался. Она на всех кричала, даже на хозяина кафе. Я тогда понял, что не все игры, которые могут со мной затеять ребята, будут хорошими. Потому что хорошая игра маму так бы не расстроила. Потом мама долго ругала меня и выглядела очень смешной. Человек всегда смешно выглядит, когда старается быть сердитым с теми, кого любит. Еще мама тогда была поразительно красива. Я запомнил этот момент на всю жизнь. От негодования ее выступающие скулы заострились, от чего темно-карие глаза казались еще больше и выразительнее. Копна шикарных волос каштанового цвета, очень длинных и всегда немного вьющихся, болталась из стороны в сторону. Она раскинула свои красивые руки с тонкими запястьями и всегда налакированными ногтями и пыталась мне что-то объяснить. Но я не слушал ее. Я просто любовался.

Таких вот дурацких историй со мной было много. И после каждой из них мама на меня сильно сердилась. После того как я залез под люк в нашем дворе и просидел в темном канализационном туннеле целую ночь, она даже вызвала доктора. Я знаю, она сгоряча так поступила и очень жалела потом. Но истории со мной на этом случае не закончились. Мне становилось все хуже, хоть я и не чувствовал ничего странного . А позже я стал замечать, что после таких историй маме тоже становилось очень плохо. Она часами сидела у окна, смотрела на наш мрачный дворик с полуразрушенным сараем и вытоптанной полянкой около водяного насоса и часами не разговаривала со мной. А потом она ушла куда-то и не вернулась. Я совсем не помню тот день, когда она ушла. Густой непроницаемый туман обволакивает все события того дня, словно стараясь уберечь меня от переживаний. Когда-нибудь я узнаю, что же происходило тогда, в тот жаркий летний день, наполненный моим криком.

Улыбчивые девушки, которые сегодня к нам приехали, отбирали больных для отправки в жизнь к нормальным ребятам. Еще издалека я увидел девушку, которая беседовала со мной в прошлый раз, и обрадовался. Она была очень красивая, намного выше меня. У нее были огромные голубые глаза, которые, как мне казалось, светились добротой. Как и в прошлый раз, девушка принесла мне новые книги. Мне всегда были нужны новые книги. Из их текстов я мог складывать новые слова в истории. В этот раз девушка помимо книг принесла большую стопку анкет. Они выпирали у нее из сумки, и мне сразу стало понятно, что это анкеты. Единственным, чем с нами занимались улыбчивые девушки, были бесконечные опросы. Начиная с того, могу ли я завязать себе шнурки или приготовить суп, и так далее, вплоть до заказа кредитной карточки в отделении банка. Я был настолько подготовлен к самостоятельной жизни, что мог сделать даже это. Тем более недавно я стал совершеннолетним.

Спасибо строгим тетям. Они скрупулезно объяснили и показали, как все это делать. Целый год каждый из нас, более-менее вменяемых, должен был освоить программу «Независимая жизнь». Я закончил эту программу с отличием – мне дали в тот день две порции киселя. Когда приезжают оценщики, нас тоже всегда хорошо кормят и дают добавку, если мы ее просим. Но стоит только им уехать, все возвращается на круги своя – сто пятьдесят граммов курицы или сосиски с макаронами, два яйца на завтрак, каша вечером, еще хлеб с маслом. Никакого кетчупа и майонеза. Конфеты – только по праздникам. За нытье насчет добавки любой мог схлопотать суровый выговор или комнату для изоляции попасть. И это еще не самое плохое, что могло случиться. Многим бездомным наш рацион показался бы недостижимой благодатью. Так с укоризной нам всегда говорили воспитатели.

Я уверен, что девушка ко мне неравнодушна. Она все время улыбается. Ее круглое веснушчатое лицо испускает тонкие солнечные лучи бескорыстной симпатии. Я нравлюсь ей! Это точно. Тем более у меня интересные диагнозы и дар свыше. Девушка принесла мне новые книжки и аккуратно разложила их на столе с облупленной лакировкой. Мы сидим друг напротив друга в маленькой комнатке три на шесть метров, где я живу последние три года. Стол расположен неудобно между тремя пружинистыми кроватями. Одна из них моя, а другие – моих соседей. На столе мы обычно играем в фантики или рисуем, или просто ковыряем полировку.

Сейчас на столе лежат пять книг. Я внимательно читаю названия и имена авторов. На первой изображена тень какой-то неведомой мне птицы. Птица со смешным хохолком и длинным коричневым хвостом парит над озером, вокруг которого ровной каймой выстроился сосновый лес. Где-то вдалеке виднеется большая лужайка, посередине которой стоит высокий дом. Автора зовут Кен Кизи, а книгу – «Полет над гнездом кукушки». Девушка стучит по ней пальцем с длинным фиолетовым ногтем и говорит, что эта книжка примерно про такое же заведение, как у нас. Ей интересно, смогу ли я ее «переработать». Я перекидываю буквы на обложке и пытаюсь пошутить. Но из рта вырывается какая-то чепуха. Девушка все равно смеется. Из вежливости, скорее всего. Вторая книжка, на мой взгляд, попроще. На обложке нарисован парень с седыми волосами. Чем-то похожим на сгусток электрических искр он отсекает голову другому парню, судя по выражению лица, не очень хорошему. Автора зовут Сергей Лукьяненко, а книгу – «Лабиринт отражений». Третья книга слишком сложная. Это видно по обложке. На ней ничего не нарисовано. Лишь мелким шрифтом написано: Йозеф Шварц «Генеалогия социальной эклектики». Книги без картинок на обложке всегда очень трудно читать. Четвертую и пятую книгу я лишь разглядываю мельком. Меня отвлекает социальная работница нашего «лесного рая». Она зашла проверить, все ли у нас в порядке. Работница садится на кровать рядом с девушкой, смотрит на книги, всем своим видом показывая, что она тут хозяйка. Видно, что девушку смущает ее присутствие.

Я решаю как-то разрядить атмосферу, поворачиваюсь к работнице, смотрю на нее в упор и говорю:

– Трагиномичная габорская липа… – Я выдерживаю паузу и повторяю: – То есть трагикомичная заморская пила. Вы на нее похожи.

Социальная работница встает и переминается с ноги на ногу.

– Он сегодня с самого утра не в духе, – говорит она, – не стоит его долго оценивать.

Девушка начинает с ней спорить. Говорит что-то насчет социальной адаптивности. Я знаю, если она продолжит спорить, они поругаются и ее сюда больше не пустят. Это значит, что я не получу новые книги. Меня охватывает волнение. Я резко поднимаюсь и говорю, что возьму почитать первые три книги. Остальные пусть она принесет с собой в следующий раз. Девушка соглашается, говорит работнице, что мое анкетирование нужно по возможности скорее закончить. Работница ссылается на мою эмоциональную нестабильность. Я не спорю. Меня переполняет ненависть к ней, но я сжимаю зубы, молча забираю книги и выхожу из комнаты. Жаль, девушка не может оценить силу моей воли в тот момент. Я бы получил наивысший бал в соответствующей графе анкеты.

Прошло два часа. Я уже успел пообедать и перекинуться в картишки c Эвальдом. Он чертовски хорошо играет в «подкидного». Правда, после трех партий у него оживают фигурки на картах, и приходится сворачиваться. Я подхожу к окну и наблюдаю, как девушки-«оценщицы» собираются на поляне перед нашим лесным домом. Они что-то обсуждают перед тем, как сесть в машину. Будто не торопятся покинуть это унылое место. Моя оценщица поворачивается и смотрит на наш дом. Замечает меня в окне, улыбается и машет рукой. Я улыбаюсь ей в ответ и показываю два растопыренных пальца. «V» значит вендетта. Я смотрел когда-то фильм с таким названием.

Я всегда жду вечера. Сумерки дарят мне силы и вдохновение. Особенно, если есть новые книги. Иногда я добираюсь до книг только ночью. Потому что пока дождешься, когда заснут мои сумасшедшие соседи, кажется, что сам «двинешься». Взять, к примеру, Ивара, парня с жутко скрюченными руками и постоянной пеной на пухлых губах. Он беспрестанно крутится и теребит одеяло. К этому еще можно привыкнуть. Другое дело Аскольд, взрослый и очень странный экземпляр. Он всегда прячется в шкаф, когда я вечером включаю ночник. Чтобы его не пугать, приходится читать книги под одеялом с помощью карманного фонарика. Тем более у нас режим. После десяти свет должен быть выключен. Свет фонарика слегка пробивается из-под одеяла. Но Аскольд уже спит. Это хорошо. Если он не будет спать, то засядет в шкафу и станет громко скрипеть зубами. Их у него, правда, почти уже не осталось. Недостаток кальция. Единственный, кто мне не мешает, это Эрвин, худой сутулый парень, очень спокойный. Он никогда не спит ночью, лежит и смотрит в потолок своими грустными голубыми глазами, бездонными, как море и его горе. У него точно оно есть. Иначе невозможно быть таким грустным. Правда, какое это горе, не узнать. Эрвин не разговаривает с десяти лет.

Я немного дрожу от волнения и предвкушаю свое очередное путешествие. Потом я натягиваю одеяло на голову, кладу включенный фонарик под подбородок и сгибаю колени, чтобы образовать пространство для разложенных книг. Я кладу на каждое свое согнутое колено по книжке, а третья располагается на моем животе. Я по очереди открываю их и начинаю перелистывать страницы, выхватывая лучом фонарика разные фрагменты текста. Постепенно буквы начинают светиться и слетать с книг. Буквы то сбиваются, то разлетаются в стороны, словно маленькие оранжевые вихри, а потом снова собираются. Из них получаются новые слова. Я выхватываю буквы и совсем не задумываюсь о тексте. Листаю страницы и складываю новую историю. Ее начало и конец мне неизвестны. Об этом ведает лишь волшебный поток. Он окутывает меня приятным теплом. Проходит несколько минут или часов, и все одеяло пестрит мелким текстом. Жаль, сегодня я не могу записать его. Правую руку опять скрючило. Ничего. Я прочитаю его и запомню. Запишу потом, когда мне станет лучше.

Алекс (преступление)

Спустя пять часов, проведенных в изоляторе, Алекса наконец-то вызвали на прием к психокорректору. Он шел по длинному серому коридору, пытаясь понять, за какие грехи его арестовали. Достойные поводы никак не хотели приходить в голову. За исключением одного – он регулярно увлекался порноквестами. «Да уж, мозгоправ причины найдет, будь уверен. В Три К¹ никого еще просто так не забирали», – подумал Алекс. В свои шестнадцать он смотрел на жизнь философски и казался себе законченным неудачником.

Санитар отворил дверь и впустил Алекса в просторный кабинет. За пластиковым столом сидел приятный молодой человек в белом халате. Он смотрел в окно, будто стараясь разглядеть что-то приятное в желтой кирпичной стене напротив. Обернувшись на Алекса, он приветливо указал на стул и скользнул рукой по экрану планшета.

– Александр, вы хорошо знаете современную историю? – спросил он.

Алекс заерзал на стуле. Если честно, то по истории он никогда не блистал хорошими результатами.

– Так себе, господин доктор.

– Я бы попросил тебя рассказать все, что ты знаешь о Великой революции и программе подавления насилия?

– Ну… – Алекс попытался вспомнить скучные монологи школьного учителя. – После Четвертой мировой сильно возросла преступность. Многие люди и страны продолжали воевать. Потом… Мне кажется, в 2098 году возник Орден гуманистов. С начала они просто проповедовали милосердие. Внедряли разные зомбирующие баннеры в виртуалку, пытались колонизировать другие планеты. Но у них ничего не получилось. А потом с нами случилась страшная напасть – появились войды. То ли гуманисты их создали, то ли они появились сами по себе. Войды были веществом… – Алекс умоляюще посмотрел на доктора: – Извините, я плохо помню.

– Ничего, ты хорошо рассказываешь! – Доктор ободряюще улыбнулся. – Я тебе немного помогу. Войды были сверхъестественным явлением, неким психоэнергетическим полем, природа которого непостижима. Очевидно было лишь одно – там, где они появлялись, бесследно исчезали люди. А появлялись они там, где совершалось насилие, будь то война или уличная драка. Теперь продолжай ты!

– Хорошо, – согласился Алекс и продолжил: – Из-за этих войдов пропало очень много людей. За десятилетие население нашей планеты сократилось более, чем втрое. Исчезли все армии, преступники и полиция. Дело дошло до того, что стоило двум людям на улице сильно поругаться, как над ними появлялись облачка прозрачной ряби, и люди сразу же бесследно исчезали. Испарялись… Началась паника. Люди боялись выходить из дома. И тогда Орден гуманистов затеял революцию. Никто особо не воевал. Просто договорились об объединении всех стран в Федерацию и создании специальной программы. Как ее?.. – Алекс запнулся.

– Программа тотального ненасилия, – с энтузиазмом подхватил доктор. – Она заключалась в полном отказе от агрессии. Рукоприкладство и ругань стали строжайше запрещены. Повсеместно для взрослых были введены программы психокоррекции, детей в школе стали обучать по новой методике всеобщей толерантности, армию и полицию распустили за ненадобностью. Можно было сказать, что наконец-то человечество зажило в согласии с Нагорной проповедью. Люди стали кроткими и милосердными. Так ведь?

Алекс кивнул. Его нисколько не заражала восторженность доктора. Он знал, что вся эта кротость была напускной и держалась только на страхе перед проклятыми войдами. Не будь их угрозы, люди вновь стали бы с легкостью убивать друг друга. Но, может быть, это было бы лучше, чем продолжать жить в этом приторном фруктовом сиропе, где толерантность возведена в рамки неоспоримой догмы. Никто не мог больше никого послать, нагрубить, критично отозваться о чем-то общепринятом. Ученик должен был улыбаться в ответ учителям, родителям и прохожим. Иначе его бы обвинили в деструктивной эмоциональности. В принципе можно было нарушить установленный порядок, но за это потом клеймили на местном совете и помещали в «Три К» для дальнейшего «очищения».

Доктор почувствовал, что Алекс задумался о чем-то своем.

– Александр, благодаря стараниям всего человечества страшное явление войдов пропало. Их нет уже как лет семьдесят. Но! – Доктор воздел указательный палец к потолку. – Войды могут вернуться в любой момент. Если остальные граждане будут относиться к своим обязанностям так же безответственно, как ты, войды обязательно появятся и примутся уничтожать человечество.

– А что я такого сделал? – Алекс искренне возмутился.

– Городской сканер показал, что ты регулярно занимаешься интерактивным порно. Причем залезаешь в самые неприличные разделы. Это раз! – Доктор кинул взгляд на экран планшета. – А теперь, два. Четырнадцатого октября на центральной площади ты грубо обозвал двух целующихся трансгендеров.

– Да я им ничего такого особенного не сказал! – Алекс аж приподнялся от негодования со стула.

– Сядь, пожалуйста, а то сканер зафиксирует четвертый инцидент. Твоя фраза про «мерзких ублюдков» является умышленным правонарушением согласно Кодексу толерантности. Не важно, сказал ты ее громко или шепотом. И наконец, три! Самый вопиющий случай произошел двадцать первого декабря в твоей школе. Ты поставил своему однокласснику Владимиру подножку, из-за чего он упал и сильно ударился головой. Вместо того чтобы извиниться и помочь ему встать, ты рассмеялся. А это уже признак жестокости! – Доктор казался искренне расстроенным. – Ты, Александр, вырос жестоким и нетерпимым к людям. Куда только смотрят твои родители!

«Знали бы вы, какой он урод, мой одноклассник. Месяц назад он растворил в кислоте несколько пчел. Надо было на него настучать. Точно потянуло бы на головоломку», – Алекс тяжело вздохнул.

– Три инцидента, Александр! – Доктор округлил глаза от негодования. – По шкале агрессии они умеренно средние, но их три. Это очень серьезно. Я вынужден отправить тебя на психокоррекцию. Курс продлится две недели. Все это время ты будешь находиться здесь. Родителей твоих мы предупредим. И не волнуйся! Ничего страшного с тобой не произойдет. Несколько сеансов гипноза, терапевтические беседы и нейролептическая блокировка.

«Ну да, как же! Ничего особенного, – Алексу хотелось кричать от отчаяния, – соседского парня год назад отправили к мозгоправам. В симуляторы с ним больше не поиграешь. Собирает теперь доисторические почтовые марки. Полным идиотом стал».

Доктор продолжил:

– И запомни, завершение курса не искупит твоих прошлых грехов. Еще один инцидент, и ты будешь признан непригодным. Ты ведь знаешь последствия?

– Знаю, – тихо сказал Алекс, – головоломка.

– Вот именно. После нее ты уже будешь не Александр, а скажем Александр Второй. Как царь! – Доктор коротко хохотнул. – Тебе будет неприятна толпа, громкая музыка, секс и драки. Зато будешь идеальным членом общества, без вредных привычек. У тебя будет пониженный тестостерон и зашкаливающий кортизол. Ты будешь плакать над мелодрамами, обнимая плюшевого мишку. Ты ведь не хочешь этого?

Алекс хотелось плюнуть в интеллигентное лицо доктора. «Лучше сдохнуть, чем превратиться в такого овоща», – он стиснул зубы и отрицательно помотал головой.

– Вот и молодец. – Доктор выглядел очень довольным. – Добросовестно выполняй все указания корректоров. От этого будет зависеть успех лечения и повышение твоей толерантности. А теперь иди. Распорядок дня тебе известен. Курс начинается завтра.

Доктор кивнул на дверь. Было видно, что продолжать разговор с ним бессмысленно. Алекс поднялся и вышел. По пути в палату он думал о будущем и пришел к выводу, что «откорректированная» жизнь его не прельщает. «Что ж, – решил он, – тогда остается один выход – побег».

Санитар завел его в палату и включил свет.

– Парень, у нас отбой в полдевятого. После этого ни звука. Будешь шуметь, контузим тебя по полной. Понял?

– Понял, – ответил Алекс.

– Вот и славно. В шесть утра у нас зарядка. Полседьмого завтрак. Процедуры с девяти. – Санитар мягко прикрыл дверь.

Алекс сел на кровать и задумался. «Сбежать из Три К не так уж просто. Везде видеонаблюдение, охрана, сигнализация. Да и потом, даже если сбежишь, что дальше делать? У папы и его родственников не спрячешься. У них в первую очередь будут искать. Остается стать изгоем. Надо изменить внешность. Легко сказать! А как же сканеры. Меня на первом же вокзале сцапают. На коррекцию биометрии денег нет. Да у меня вообще нет денег». Алекс сам не заметил, как его стало клонить в сон. Вырубили свет. Он откинулся на подушки и прямо в одежде залез под одеяло. Было жутко тоскливо. Хотелось обнять маму. Хотя он этого не делал уже лет десять. Но именно сейчас очень хотелось. Она была далеко. Ушла от них с папой, когда ему было девять лет. И неизвестно куда. У них с отцом начались скандалы, и по Кодексу толерантности они обязаны были расстаться. Он до сих пор не простил ей этого. Хотя она и повела себя совершенно правильно, как законопослушная гражданка. Но она его бросила! Ничто не могло заставить его простить маму.

Глаза слипались. Алекс медленно проваливался в сон… Он увидел синее бархатное небо. Постепенно оно стало темнеть. То тут, то там поблескивали мелкие огненные искорки. Они быстро передвигались, как показалось с начала Алексу, хаотично. Но потом, зачарованно вглядываясь в их танец, он заметил, что они двигаются по определенным траекториям. Одни группы огоньков вырисовывали какие-то сложные геометрические фигуры, другие образовали все более углубляющиеся воронки. Алекс был очарован огненной феерией. Зигзаги и фигуры стали соединяться, образуя неведомые ему буквы и слова. Спустя несколько мгновений в небе заколыхались пылающие строчки непонятного текста. Алекс первый раз в жизни видел такие буквы. Но чем дольше он смотрел, тем более понятным ему становилось увиденное. Через мгновенье он смог прочитать всю фразу целиком: «Сказать, что всё есть, – то же самое, что сказать, что ничего нет. В том, что у тебя ничего нет, есть все! Всё пусто. Вот истина, которая подарит вечное убежище».

Алекс проснулся в пять часов утра. Он отчетливо помнил фразу о пустоте, которую ему подарило звездное небо. Во сне он не уловил смысла. Алекс осознал его, когда проснулся. Понял, какая сила может привести его к свободе. «Потеряв все, я обрету убежище, – повторил про себя Алекс, – на это намекал вещий сон». Потом Алекс вспомнил урок физики, на котором учитель рассказывал о том, что пустота – это природа войдов и что те, скорее всего, возникли из темной материи в далеком космосе. «Значит, мне надо вызвать войдов, чтобы спастись», – Алекс усмехнулся этой бредовой затее. Но чем дольше он думал, тем сильнее убеждался, что это единственный выход. Либо прожить жизнь улыбающимся придурком, либо вызвать эту дрянь и исчезнуть. И будь что будет. По крайней мере это интересно – проверить байки из школьных учебников. «Как же вызвать войдов? – думал Алекс. – Наверное, одним способом – агрессией. Причем раз уж эти войды не появлялись столько лет, агрессия должна быть сильной. Итак, ультраагрессия».

Алекс любил компьютерные игры такой категории. Он резко поднялся с кровати и осмотрел комнату. В ней не оказалось никаких подручных предметов. Стул и тумбочка были крепко приварены к полу. Кровать – слишком тяжелая. В коридоре раздались шаги. Пискнул чип на замке, и в палату зашел санитар. В правой руке он держал железное блюдце с пилюлями.

– Молодой человек, немного витаминов натощак. А потом на зарядку! – с напускным оптимизмом сказал он.

«Надо действовать наверняка, – решил Алекс, – иначе войды не появятся, а меня отправят в головоломку». Алекс пружинисто шагнул к санитару, вырвал из его руки блюдце и со всей силы ударил им санитара по лицу. Потом еще раз и еще раз. Санитар, прикрывая рукой разбитый нос, попытался схватить его. Алекс увернулся и ударил его ногой в пах. Тот мягко повалился на пол. Пока он корчился, Алекс подтащил санитара к кровати, с трудом приподнял ее угол и резко опустил железную ножку прямо санитару на голову. Он действовал на уровне рефлексов, как в компьютерной игре. Санитар был мишенью, бездушной жертвой. Алекс отошел к дальней стенке и с разбега прыгнул на угол кровати. Раздался хруст. Санитар не двигался. Из-под кровати растекалась красная лужица.

Спустя несколько мгновений от кровавого наваждения не осталось и следа. Алекс растерянно стоял посреди комнаты и не мог понять, как он смог такое натворить. Самым ужасным было то, что больше в комнате ничего не происходило. Войды не появились. Не было никаких признаков появления древней смертоносной субстанции – ни ветерка, ни марева. От отчаяния Алекс опустился на колени и заплакал. В палату стремительно ворвались санитары. Трое больших мужчин в белых халатах, туго затянутых на поясах. Один с ходу ударил Александра шокером по голове. Алекс вырубился, и его опутали герметичной пленкой.

Алекс пришел в сознание в незнакомом кабинете без окон. Потолок был усеян выпуклыми диодными лампами. Глаза ослепило ярким светом. Алекс немного осмотрелся. Он был крепко пристегнут пластиковыми зажимами к стальному креслу сложной конструкции. Из кресла к оголенным рукам и шее Алекса тянулось множество проводов. Где-то сбоку раздались голоса. Двое ожесточенно спорили.

– Я тебе говорю, его надо передать полиции.

– Ничего, подождут, я ему вначале такую головоломку устрою. Полным дебилом станет на всю оставшуюся жизнь. А потом пусть сидит на нарах после тотальной тетротомии. Лежит, вернее.

– Но полиция приедет с минуты на минуту…

– И что?! Скажем, начали уже. Никто прерывать не будет, это ж стопроцентный летальный исход.

– Ну так начинай!

– И начну!

Два врача склонились над Алексом. В первом он узнал своего недавнего знакомого, любителя истории. Только теперь его лицо закрывали сплошные очки с желтыми стеклами. Его улыбка наконец-то выглядела естественной, приобретя садистский оттенок. Второй врач взял один из проводов, который заканчивался тонкой иглой, быстро нащупал вену и воткнул иглу в правую руку Алекса. Силуэты врачей стали постепенно таять. Сквозь дымку Алекс увидел, как оба врача обернулись к окну и по кусочкам стали исчезать в серых мерцающих облаках. Несколько пенистых сгустков медленно приблизились к Алексу и замерли. Они красиво переливались мраморными прожилками и бурлили внутри пузырьками с неведомой энергией. Алекс так и не понял, что это были за облака – войды или мираж, вызванный наркозом.

Директор

Я сидел в своем новом кабинете и бесцельно крутился на дешевом пластиковом стуле с колесиками. За окном высокое дерево, которое росло в узком дворике между зданиями, раскинуло голые скрюченные ветви, будто сведенные судорогой. Оно словно хотело расширить пространство вокруг себя. Листьев уже давно не было. Их унес промозглый ноябрьский ветер. Под его порывами на одной из верхних ветвей мелко вздрагивал одинокий черный чулок, запущенный на дерево неизвестно кем. Скорее всего жителем с верхних этажей. Я присмотрелся к чулку и попытался представить его бывшую владелицу. Это была женщина лет тридцати, немного раздавшаяся от продуктов быстрого приготовления, с грустно опущенными уголками губ и крашенной челкой. Она вернулась домой поздно вечером. Одна. Свидание с продавцом мебели вместо бабочек в животе вызвало тупую ноющую боль в районе вилочковой железы. Было тоскливо. Женщина сделала несколько глотков вина из запотевшей бутылки «Шардоне», которую заранее припасла в холодильнике, как раз для таких случаев. Потом она вышла на балкон. Ночная прохлада приятно освежала тело. Хотелось раздеться. Женщина расстегнула блузку и повесила ее на фигуристую спинку белого стула, купленного когда-то давно с рук. Стул вносил еле уловимые нотки Прованса в скучный интерьер квартиры. Женщина села на стул и медленно по очереди стянула чулки со своих когда-то очень красивых ног. Они повисли на руках спущенными траурными флагами и почти сразу же растворились в ночной мгле. На душе становилось веселее. Женщина отпила еще вина и, воздев чулки над головой, как вымпел, размахнулась и швырнула их в ненавистное дерево, которое вечно заслоняло солнечный свет.

Я отвернулся от окна. Пора было возвращаться к работе. Вчера бывшие коллеги, узнав о моей новой должности, единодушно заявили, что я сошел с ума. Мне, честно говоря, и самому так казалось. Хоть я примерно и осознавал предстоящий объём работы, я понятия не имел, какие сюрпризы она мне может преподнести. Директор департамента социальных услуг – должность, звучащая не очень оптимистично. Услуги эти совсем нерадостные – психиатрические лечебницы, дома для умалишенных, интернаты для детей-инвалидов. Руководство в этом департаменте меняется регулярно, каждые два года. Зато подчиненные все время одни и те же. Стабильнейший коллектив, сдвинуть который под силу было лишь адронному коллайдеру. Это было, кстати, подозрительно.

Под мою опеку внезапно попали все государственные центры социального ухода, разбросанные по периферии нашей страны, и многое другое, наполненное проблемами и скорбью. Вспомогательные средства для инвалидов, например. Много тысяч постоянно ломающихся инвалидных колясок и протезов. К ним прилагалась толпа страждущих, по полгода стоящих за этими средствами в очереди. Реабилитация военных ветеранов и брошенных детей, наркоманов, игроманов, алкоголиков, насильников и даже проституток. Ну а что? Проститутки – тоже люди, получше даже некоторых других.

Этот взрывоопасный комплект венчал многомиллионный проект, который финансировали фонды Европейского союза, причем со всей присущей европейской бюрократии бдительностью. Проект назывался «Деинституционализация». Мы его называли сокращенно «ДИ». Его целью было вернуть в общество людей с психическими отклонениями, которые всю жизнь провели в центрах социального ухода. Проект должен был сопровождаться постепенной ликвидацией спрятанных на окраине домов для умалишенных и созданием цивилизованных групповых квартир и центров по дневному уходу, разбросанных где-то среди многоэтажек в спальных районах. Ну, это если совсем упростить весь процесс. Людей с отклонениями тщательно отбирали для проекта, оценивали по специальной методике, развивали способности к самостоятельной жизни и долго подготавливали. Естественно, совсем отъявленных психов на свободу не отпускали.

Я как-то сразу проникся благородной идеей проекта. Во-первых, идея была хорошая. Мы же не в Средневековье живем, когда «психов» выгоняли из города, а если город находился рядом с морем, то их отправляли в него на старом корабле без снастей и моряков. В среднем в каждой стране пять – семь процентов населения – это люди с серьезными психическими и умственными отклонениями. Почему мы, черт возьми, должны не брать за них ответственность, а отправлять на обочину жизни, в комбинаты со сменным персоналом, труд которого слишком низко оплачивается, вызывая вечное недовольство? Во-вторых, проект трансформировал детские дома в достаточно пристойные формы семейной опеки, где среди ночи не вызывали полицию за плохое поведение и не отправляли бедного ребенка на пару дней в психиатрический диспансер. Даже в наше время такие методы воспитания систематично применялись во многих детских домах. Детей часто наказывали и унижали, и лишали самого главного в жизни – достойного человеческого отношения.

И скорее всего это «во-вторых» было «во-первых». Потому что эти бедные брошенные дети, незнакомые с нормальными формами любви, томились в старых, построенных еще при Советском Союзе, разваливающихся домах, жили в комнатушках со рваными обоями и облупленной краской, играли пожертвованными кем-то игрушками. Любой, кто когда-нибудь был в детском доме или в доме ребенка-инвалида, никогда не забудет безысходную тоску, застывшую в детских глазах. При виде незнакомого взрослого у маленьких деток эту тоску быстро сменяла робкая надежда и интерес. Может быть, это пришли за ними давно забытый папа или мама? У подростков, уже закаленных разочарованием, посторонние не вызывали никаких эмоций. В доме ребенка-инвалида к апофеозу отчаянья добавлялись нелепые движения, жуткие возгласы, скрюченные конечности, лица, смотрящие на тебя сумасшедшим взглядами, словно персонажи на картинах Босха. Но это были такие же дети. Их души не знали классификации. И любой из них жаждал любви и ласки.

Я быстро заболел идеей «ДИ». Идеей нельзя заниматься, не отдавшись ей полностью. Особенно, если против этой идеи практически все – ну, кроме близких коллег. Спасибо им. Таких замечательных самоотверженных людей я не встречал за всю свою жизнь. Это признание, правда, немного смахивает на эпитафию. Против переселения «психов» были почти все власть имущие – парламентские комиссии, самоуправления, средства массовой информации. Даже моя жена не желала слушать размышления на эту тему. Потому что это неинтересно, непонятно и даже опасно. Зачем что-то менять? А жена так вообще не очень любила мрачную тематику моей работы. К моей радости, это не заставляло меня любить ее меньше, чем в тот первый раз, когда мы встретились. Я в нее моментально влюбился. Не раздумывая, бросился в загадочный омут ее серых глаз. К черту пока что любовь к государству. Невзирая на взращённый во мне с детства этатизм, я расскажу вначале о любви к человеку. И прежде чем говорить о расставании, я расскажу о встрече.

Не влюбиться в нее было невозможно. У нее были глаза совершенно неопределенного цвета. В принципе до встречи с ней я мог точно сказать, на какой цвет глаз реагирует мое либидо. И что женщины с зелеными глазами всегда пытаются меня «снять». После встречи с Теей приоритеты смешались, бабы с зелеными глазами куда-то пропали, а либидо сориентировалось на содержании бесцветности в ее зрачках. В Тее всегда была загадка. Ее порядочность была погранична, так как всегда норовила превратиться в беспорядочность. В нашем случае это означало, что мы могли заниматься сексом в подъезде, в туалете ночного клуба или за рулем машины, несущейся на большой скорости. Мы были оба на это способны. В глубине своей души я ненавидел порядочность, презирая навязанное домашним воспитанием пуританство. Поэтому я уважал Тею за готовность нарушить определенные рамки нашей отформатированной жизни.

Вначале мы долго гуляли, бегали по песчаным морским берегам, подолгу стояли на фигурных мостах в старом городе и целовались. Мы не могли надышаться бризом, друг-другом, запахом вкусного кофе и так далее. Нами овладела какая-то необъяснимая алчность до жизни. Мы пили, курили, занимались сексом, сквернословили и с усердием перебирали тощую колоду семи смертных грехов. Прочные устои моей бабушки (царство ей небесное), вбитые в мою буйную голову еще в детстве, терпели полное фиаско. Самое поразительное, что, занимаясь всем этим, мы сохраняли и даже, казалось, увеличивали свою духовную чистоту. Отношения были пропитаны честностью, влюбленностью и желанием изменить мир вокруг себя.

Тея была чертовски привлекательным существом. Была в ней какая-то огненная искра. Это действовало сильнее, чем ее природная красота. Казалось, что у нее в груди вместо сердца расположен большой мистический магнит. Он неумолимо притягивал к себе мужские взгляды, а за ними и сердца. Подчинение происходило так же быстро и грациозно, как у опытного заклинателя змей, который заставляет изгибаться кобру под навязчивые аккорды флейты. Как и все остальные, я также быстро пленился ею, особенно красивыми томными глазами. Они часто дразнили меня дерзким призывом. Мягкие пухлые губы только усиливали его. Слегка приоткрытые, так, что виднеется влажный кончик языка. Он блестит среди перламутра зубов и манит пьянящей страстью. Потом мы целуемся, и губы становятся более твердыми, напрягаются, будто хотят что-то сказать, обязательно что-то непотребное. А потом расслабляются вновь. Это заводит. Ты целуешься и говоришь одновременно с любимым человеком. Но это работает только в том случае, если ты любишь. Если не любишь, ты ощутишь упругость гиалурона. Потом руки опускаются на ее небольшую твердую грудь, она утопает в ладонях. Руки и губы скользят дальше по изгибам ее изящного тела, обхватывают щиколотки, пробегают по тонким изгибам стоп и длинным пальцам. А потом медленно, наслаждаясь каждым сантиметром ее тела, ты снова поднимаешься наверх.

Когда я встретил ее в первый раз, я подумал, какая она красивая. Она напомнила мне красного петушка – аквариумную рыбку, очень нежную и поэтому постоянно погибающую от невыносимых внешних условий – щелочной воды или неподходящего корма. Но Тея, как показала история, оказалась рыбкой жизнестойкой. Это относилось и к навязчивым ухажерам, грязным троллейбусам и зассанным подворотням. Среди такого убожества ей приходилось жить. Внутри она, конечно, жутко переживала, так как душа стремилась к далекому от бедности миру, но этого не было видно. Детство Теи прошло в богатстве, но под строгой родительской опекой. Когда опека стала невыносимой, она ушла и теперь жила у бабушки на Московском форштадте. Это такой маргинальный район в Риге, застроенный ветхими деревянными домами и редкими сталинками. Ночью среди них по дворам сновали своры голодных собак, цыган и наркоманов, ищущих очередную дозу.

Тея ненавидела бедность. Ее всегда коробило от любых признаков безденежья. Это я понял еще на нашем первом свидании, когда она с упоением рассказывала о своих мечтах. Мне тогда захотелось все для нее сделать. Я помню, так расстроился из-за своих скромных финансовых возможностей, что стремительно и сильно напился. Вел себя ужасно, пытался заказать рыбу фугу в китайском ресторане и так жадно целовал ее в такси, что чуть не отколол композитное покрытие на ее зубах.

Тея забеременела ровно через три месяца после нашего знакомства. Жили мы тогда у моей мамы. Это было не самое подходящее место для людей, которые собирались пожениться. Мама моя, конечно, человек хороший, а для меня – так вообще замечательный, но тяжелый. Мама тщательно скрывала свою мизантропию под забралом тревожной дружелюбности. Беременность протекала легко, правда, не у меня. Озабоченность финансовым положением и предстоящая свадьба сильно давили на нервы. Но возможность решить все проблемы сразу мне незамедлительно подвернулась. На работе мне предложили отправиться на полгода советником в Брюссель. Я, естественно, согласился. Бегал и рассказывал всем напропалую про счастье, которое не за горами, и усердно посещал курсы для дипломатов. Параллельно случилась свадьба. Протекла она, за исключением церковной церемонии, достаточно обыденно. Никто не подрался.

Мы оба были уверенны, что женимся раз и навсегда. Поэтому решили венчаться. Ходили на подготовительные курсы для новобрачных. Курсы вел пожилой священник совершенно лютого иезуитского толка. Думаю, если бы не он, брачующихся в приходе было бы намного больше. Но отделить зерна от плевел, то есть сомневающихся агностиков от убежденных клириков, было его главной задачей. Было смешно наблюдать за поведением пар, видавших многие виды, но решивших, не знаю, на какой хрен, венчаться через надцать лет совместной жизни. Священник их язвительно спрашивал, мол, зачем решили венчаться и в чем, по-вашему, смысл венчания. Ветераны гражданского брака обычно терялись, говорили о счастье и благополучии, обновлении отношений и так далее. Иезуит все это отметал в мусорную корзину и в финале выдавал трудно постижимую истину о том, что воцерковленный брак нужен лишь для того, чтобы спасать свою душу.

Зачем спасать? Чью душу именно? Да и зачем вообще что-то спасать? Что такое воцерковленный брак? Все эти и многие другие вопросы мгновенно проносились во взглядах женихов и невест, алчущих простой истины. Однако внятных ответов не следовало. Глаза священника мерцали снисходительным упреком. А это, в свою очередь, неизбежно вызывало фрустрацию. Большинство таких пар на курсы во второй раз не приходили. Но только не мы. На все каверзные вопросы священника я обычно отвечал витиеватыми фразами, заимствованными либо из Евангелия, либо когда-то услышанными мною от усопшей бабушки – внучки депортированного приходского священника. Тея так вообще благоразумно молчала и казалась сущим ангелом. Зато на самой церемонии она не смогла точно повторить ритуальные термины и назвала иезуита святым отцом, что для православного священника было сущим оскорблением.

Церемония прошла быстро и сумбурно. Никого глубокого благоговения я не испытал. Наоборот, думал все время о ресторанной смете и свидетелях, по которым было видно, что они устали держать венцы. В Брюссель мы так и не поехали. То ли Тея не захотела отрываться от привычной среды, то ли действительно опасалась, что бельгийские неонатологи не смогут оказать ей должного ухода. Мне, кажется, она просто еще не знала меня, а может, и вовсе не была во мне уверена и боялась остаться без поддержки родителей и друзей. Я тогда и сам в себя не очень-то верил. Если бы она на третий месяц знакомства не забеременела, мы бы вряд ли поженились. Так что уговорить ее на роды в Брюсселе я не смог. Да и был уже восьмой месяц. Врачи советовали не рисковать. Так я упустил шанс стать великим дипломатом. Я тогда ни за чтобы не поверил, что благодаря этой неудаче

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Фрагментация

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей