Наслаждайтесь этим изданием прямо сейчас, а также миллионами других - с бесплатной пробной версией

Только $9.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Сабля Волынского

Сабля Волынского

Читать отрывок

Сабля Волынского

Длина:
363 страницы
3 часа
Издатель:
Издано:
Dec 1, 2021
ISBN:
9785043253798
Формат:
Книга

Описание

Кабинет-министр двора императрицы Анны Иоанновны Артемий Волынский был страстным собирателем древностей. Любимым экспонатом его коллекции была ржавая сабля, найденная на Куликовом поле и принадлежавшая, по его мнению, знаменитому воеводе Боброку – предку Волынского. Артемий Волынский гордился своим предком и его саблей, и эта гордость слишком дорого ему обошлась во времена пресловутой бироновщины, когда вельможи рвали друг друга на куски, как хищные звери. История в повести «Сабля Волынского» переходит в детектив, а детектив – в триллер. И мы понимаем, что от времен Тайной канцелярии с ее дыбой и кнутом нас отделяет всего один шаг.

Содержит нецензурную брань.

Издатель:
Издано:
Dec 1, 2021
ISBN:
9785043253798
Формат:
Книга


Связано с Сабля Волынского

Похожие Книги

Связанные категории

Предварительный просмотр книги

Сабля Волынского - Хафизов Олег Эсгатович

Олег Хафизов

Сабля Волынского

Внезапно судия приидет,

И коегождо деяния обнажатся…

Тропарь Троичный

В музее «Куликово поле» есть неприметный экспонат, называемый «саблей Волынского». На самом деле это не сабля, а прорись – то есть, силуэт сабельной полосы, начерченный на бумаге. Пояснение под экспонатом гласит, что при императрице Анне Иоанновне сабля принадлежала кабинет-министру Артемию Петровичу Волынскому – потомку легендарного участника Куликовской битвы Дмитрия Боброка Волынского. Артемий Волынский собирался нанести на эту саблю надпись следующего содержания:

«Найдена сия сабельная полоса в степи из земли выпахана в урочище на Куликовом поле близ реки Непрядвы на том месте, где в 6887-м году а от Рождества Христова в 1379-м году была баталия со многочисленными татарскими войсками бывшими с ханом Мамаем во время государствующаго тогда в России благовернаго государя и великаго князя Димитрия Иоанновича Московскаго и всея России на которой баталии российским воинством сам великий князь командовал с ним же и помощные ему были войска литовские и протчия под приводством благовернаго князя Димитрия Михайловича Волынскаго за которого потом великий князь Димитрий Московский отдал в супружество сестру свою родную благоверную княжню Анну Иоанновну».

Надпись на саблю так и не была нанесена. Сама сабля бесследно исчезла. И вам понадобится опытный экскурсовод, чтобы объяснить, почему обведенному карандашом куску ржавого железа в музее уделено столь почетное место.

Итак, наша история начинается под вечер 8 сентября 1380 года, который, по ошибочным вычислениям Артемия Волынского, приходился на 1379 год от Р. Х. Сняв броню и омывшись от праха и крови, воевода Дмитрий Михайлович Волынский по прозвищу Боброк в сопровождении боевого слуги медленно едет по полю меж двух лесистых оврагов, вглядываясь в склизкую от крови землю, сплошь изрытую конскими копытами.

Малиновое солнце опускается за зеленую полосу горизонта. В его косых лучах черные бугры тел, покрывающих поле «аки снопы», кажутся стадом овец, сгрудившимся в центре и редеющим по краям. В ясном осеннем воздухе четко разносятся стоны, лошадиные хрипы и жалобные причитания на разных языках.

Навстречу воеводе, в сторону обедища поганого, где вчера находился татарский стан, громыхает воз, в который команда обозных мужиков собирает с поля железный урожай: копья, стрелы, целые клинки, шлемы и амуницию, пригодную для применения. Разглядывая мертвые тела, обозные проверяют, есть ли на шее крест, и мертвецов с крестами, крестьян, оттаскивают в скудельницы – углубления по краям оврага. Тела без крестов, поганых, оставляют на снедение зверям и птицам, уже сбегающимся и слетаюющимся на запах крови. Тех ордынцев, которые еще шевелятся и просят о помощи, деловито закалывают рогатинами.

Покойников в дощатой броне, с гербами на щитах, бояр и князей, складывают отдельно, чтобы в колодах отвезти на родину и предать честным похоронам.

Обозные переговариваются в полголоса, из уважения к витающим повсюду, еще не упокоенным, яростным душам. Они говорят на языке, который мы вряд ли поняли бы и, скорее всего, приняли за какой-то незнакомый диалект славянской семьи.

Спешившись, Дмитрий Михайлович разбирает содержимое воза, но, не найдя нужного, вновь взмахивает на коня с небрежностью профессионального кавалериста.

– Кто сыщет мою саблю, даю дирхем серебряной, – объявляет он.

Кланяясь, обозные заверяют воеводу, что сабля будет найдена, и Боброк едет дальше примерно по тому пути, которым бешено скакал несколько часов назад, но в обратном направлении.

Боброк сам повел в атаку Засадный полк и, выбрав среди татар бека в шлеме с позолоченной звериной мордой, погнался за ним, чтобы срубить для примера. Ему удалось срезать путь через поле и нагнать татарина на измученной лошади, которая сильно храпела и мотала головой, но он не мог занять нужную дистанцию для точного удара, и некоторое время они скакали рядом, поглядывая друг на друга через плечо, как два приятеля, скачущие наперегонки.

Лошадь татарина оступилась, и прежде чем противник успел подставить щит, Боброк ударил с оттягом между наплечником и подлетающей полостью бармицы. Сабля попала выше цели, высекла сноп искр из круглого шлема и, отпружинив, как пила, улетела в сторону.

Боброк придержал коня, чтобы достать шестопер, и этого мгновения хватило татарину, чтобы отскочить за пригорок, на безопасное расстояние. Гоняться за ним по полю, отрываясь от своих, было бессмысленно, – противник и так уже был опрокинут. Воевода запомнил растопыренный репейник, у которого сабля так предательски от него упрыгнула, но теперь, в сумерках, безлюдное поле выглядело совсем иначе, чем в полдень, когда люди теснились и дрались здесь плечом к плечу.

– Черт, черт – поиграй и отдай, – приговаривал слуга, свешиваясь с седла и вглядываясь в какой-то предмет, оказавшийся кривой тенью куста.

– Не годится его поминать среди заложных мертвецов, – строго заметил воевода.

– Ай утащат? – справился слуга, который выполнял при воеводе должность ординарца, прошел с ним не одну кампанию и был скорее товарищем, чем холопом.

– Саблю мою утащили, и тебя утащат, – серьезно отвечал Боброк.

Слуга стал креститься, бормотать молитву и плевать через плечо. Такими вещами в те времена не шутили, – тем более, что волынец Боброк, как выходец из богатой нечистью Юго-Западной Руси, имел репутацию опытного мага и колдуна и искусно поддерживал ее среди ратников своим таинственным поведением.

Воевода Дмитрей Михайлович Волынский по прозвищу Боброк был первым из представителей рода Волынских, занесенных в российские родословные книги. Он пришел с сыновьями Борисом да Давыдом из Волынские земли и принадлежал к одной из правящих фамилий Волынского княжества – литовским потомкам Гедимина или русским потомкам Рюрика. К тому времени, о котором здесь речь, фамилия Волынского уже не владела одноименным княжеством, а была лишь ответвлением этого рода, утратившим свои вотчины.

На Москве Дмитрий Боброк превратился из князя в одного из бояр великокняжеского двора. Но это «понижение» титула значительно повысило его реальный статус. Он получил от московского князя в кормление обширные земли в разных местах Московии, возглавлял важнейшие военные походы или входил в число военачальников московской рати. Дмитрий Иванович отдал за вдовца Боброка свою родную сестру Анну. И великий князь называл Боброка «брате мой Димитрие» отнюдь не символически.

После перехода на московскую службу Дмитрий Боброк трижды водил великокняжескую рать в походы: против Олега Рязанского, на Болгары и Северскую землю. Все эти кампании прошли удачно и принесли Дмитрию Михайловичу репутацию воеводы нарочитого велми.

В «Задонщине» Дмитрий Волынский перечисляется среди главных полководцев русской армии наряду с Дмитрием Московским, его двоюродным братом Владимиром Серпуховским, литовскими князьями Дмитрием и Андреем Ольгердовичами. В «Сказании о Мамаевом побоище» его роль в битве изображается если не главной, то решающей.

После перехода на правый берег Дона воевода Боброк руководит построением русских войск на поле и, будучи знатным полководцем, расставляет полки по достоинству, как и где кому подобает стоять.

Великий князь с воеводами и князьями поднимается на холм, с которого хорошо просматривается место завтрашнего сражения. Солнце ослепительно сверкает на латах всадников. Ветер колышет яловцы – флажки на шлемах, развевает вымпелы на длинных копьях и хлопает драконьими языками расшитых золотом знамен. Эта воинственная картина производит сильное впечатление даже на бывалых соратников великого князя.

– Не было ни до нас, ни при нас, ни после нас не будет такого войска устроенного! – высокопарно восклицает один из литовских князей, недавно перешедших на московскую службу.

Великий князь молча наклоняет голову в знак согласия.

Вглядываясь из-под приставленной козырьком ладони в лица всадников, сорокалетний Боброк, который выглядит чуть ли не стариком среди юных русских вождей, замечает:

– Вижу небывальцев. У многих нет еще бороды.

– У иных ее и не будет, – мрачно отвечает Дмитрий Иванович и, пришпорив коня, спускается к войску.

Подскакав короткой рысью к черному знамени с ликом Христа в центре Большого полка, великий князь спешился, снял свой позолоченный шлем и опустился на колени. Все воины полка со звоном и бряцанием также слезли с коней, обнажили головы и грузно припали на колено в своих тяжелых латах. Несколько минут ветер носил над полем монотонный низкий гул мужского бормотания. Затем снова раздался лязг боевого металла. Вслед за князем ратники встали с колен и запрыгнули в седла.

Великий князь поскакал вдоль строя, останавливаясь перед каждым полком и обращаясь к бойцам. Эта армия, которая казалась литовскому воеводе самой огромной и прекрасно организованной в мире со времен Александра Македонского, на самом деле, вместе со вспомогательными службами, не превышала современной дивизии, так что большинство командиров и старых ратников Дмитрий Иванович знал в лицо.

Он разговаривал с воинами не как оратор и вождь, а как солдат и товарищ.

– Готовьтесь, братья, ведь завтра будет некогда готовиться, гости уже близко и торопятся на пир, – говорил Дмитрий Иванович, и воины хмуро отвечали:

– Изготовимся, княже. Встретим гостей.

– Стойте и бейтесь крепко, не сходите каждый со своего места, что бы ни было.

– Устоим, княже.

– Я среди вас. Либо вместе победим, либо вместе все сгинем. Молитесь усердно за меня, а я помолюсь за вас.

– Помолимся! Береги себя, княже! Если нас убьют, ты нас прославишь. А тебя убьют – все стадо лишится пастыря, и победа лишится победителя.

После смотра русские расставляют караулы, разводят костры и устраиваются на ночлег. Быстро темнеет, и на поле тучами слетается воронье, словно получившее приглашение на пир.

Боброк приступает к своей следующей обязанности, подробно описанной в «Сказании о Мамаевом побоище» и не вызывающей ни малейшего осуждения у набожного автора повести. Он гадает великому князю на завтрашний бой.

Ночью Боброк и Дмитрий Иванович садятся на коней и едут за русские посты, в сторону татарского стана, который виден в ясной ночи за несколько верст и мерцает голубоватым заревом костров. После ярко освещенного русского лагеря степь кажется черной, как печное жерло. Отпустив поводья, великий князь и воевода едут вслепую до тех пор, пока, примерно посередине между вражескими позициями, зрение не привыкает к темноте. Дмитрий Иванович и Боброк спешиваются.

– Два и десять раз гадал я на битвы, – говорит Боброк. – И ни разу не обманулся. А тех, кто надо мною смеялся, кости давно расклевали вороны. Но ты никому не говори, что бы ни узнал, к добру или худу: ни воинам твоим, ни князьям, ни воеводам. Не то пропадем…

Следя за луной, Боброк выжидает некого, ему известного знака для начала гадания. В это время на место завтрашней сечи слетятся для спора все невидимые силы добра и зла: Божьи ангелы и аггелы сатаны, демоны и серафимы, души мертвых и тех, кто еще жив. Всего один миг, в самом водовороте духов, можно услышать их голоса и узнать, чем кончится их спор.

– Что видишь, княже? – шепотом спрашивает великого князя Боброк, указывая на огромную яркую луну с набегающей причудливой полупрозрачной тучкой.

– Властно как всадник скачет в длинном плаще, – отвечает зачарованный князь.

– Это архангел Михаил ведет свою небесную рать. Повторяй за мною: во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа…

После молитвы, предназначенной небесному воинству, Боброк обращается к темным силам, произнося заклинание из жутковатых слов какого-то тарабарского наречия – не славянского, не сарацинского, не латинского или греческого, но принадлежащего какому-то лесному племени могущественных кудесников, которого и название давно забыли люди. Великий князь повторяет за Боброком и чувствует, как горячий поток вливается в него через макушку, проходит все тело до пят и возвращается назад. Дмитрия Ивановича охватывает трепет.

– Оборотись к татарскому стану. Что там? – спрашивает его Боброк откуда-то издалека, как сквозь толстую подушку.

– Шум, стук и гром, словно город строится и словно люди сходятся на торжище, – отвечает Дмитрий Иванович.

Грохот в висках Дмитрия Ивановича становится почти нестерпимым, а затем стихает. Великий князь чувствует, как земля под ним плывет и ходит ходуном.

– Что теперь?

– Теперь словно горы шатаются и сходят с места.

Боброк оборачивает князя в сторону русского стана, из которого не доносится ни звука, как из горницы, где берегут сон младенца.

– Что видишь? – спрашивает Боброк.

– Вижу, словно зарницы вспыхивают на небе. Да что же это?

– Не торопи меня, княже. То было гадание по небу, а теперь – гадание по земле.

Боброк ложится и припадает к земле правым ухом. Затем молча встает и идет к лошадям.

– Почему молчишь? Что ты слышал, брате? – нетерпеливо спрашивает его великий князь.

С трудом, словно преодолевая себя, Боброк отвечает:

– С востока плач и крик на чужом языке, словно жены татарские плачут по своим мужьям и сынам.

– Стало быть – наша победа?

– А с запада – словно свирель жалобная играет – русская дева рыдает.

– Что же – перебьют нас татары?

– Перебьют столько, что и победа не в радость. Но ты о том молчи.

Вскочив в седла, князь и воевода поехали обратно, в русский стан.

– Видно по огням, что Орда только собирается от Гусиного брода, – сказал князь уже обычным, не зачарованным голосом. – Всю ночь они были в седле, а утром пойдут в бой измученные, мы же отдохнем и изготовимся. Ты хорошо урядил наши полки, брат.

Если бы в распоряжении Мамая был воздушный шар или хотя бы игрушечный вертолетик с камерой, какие используют археологи для съемок Куликова поля с высоты птичьего полета, то он увидел бы, что за лесом, поодаль от поля боя, выстроился большой отряд кавалерии. Возможно, Мамай отменил бы свой приказ атаковать русских с марша, отошел бы назад и стал маневрировать, выжидая подхода литовской армии Ягайлы, которая, в свою очередь, ожидала исхода дела в одном дневном переходе от Куликова поля. Литовцы и татары объединились бы, перевес их армии стал бы решающим, и тогда история развернулась бы в каком-то другом, неизвестном направлении, а наша повесть превратилась бы в фантастическую.

Однако в распоряжении Мамая не было ни карты, ни даже обычного полевого бинокля. Он видел только то, что можно рассмотреть с возвышения невооруженным глазом, а знал только то, что донесли ему вчера разведчики, доскакавшие до реки и увидевшие, что русские огромным силами (в несколько тысяч человек) пересекают Дон в пологом мелком месте.

Поэтому он решил взять без хитрости, геройским нахрапом, и давить на упрямых русских всеми силами, до тех пор, пока они больше не смогут терпеть, побегут и начнут сыпаться вместе с конями с крутого обрыва, как это бывало раньше и будет всегда.

С того места, примерно в версте от основного сражения, где скрывался Засадный полк, тоже было мало что видно и мало что понятно. Если бы кто-нибудь из нас, без специалиста, посмотрел отсюда на сражение, он вряд ли разобрал бы, что там происходит. Более того, он вряд ли даже понял бы, что яростная битва идет уже более часа и, очевидно, близится к развязке.

Какие-то люди на конях скакали и ездили шагом туда-сюда, некоторые собирались в группы и куда-то уезжали, другие, напротив, откуда-то возвращались, отдыхали, жадно пили воду или перевязывали раны. Иногда звучали сиплые сигналы трубы, очевидно, понятные участникам этого действа и вызывающие их заметное оживление, ветер доносил металлический перестук или какой-нибудь отдельный, особенно громкий выкрик, но в целом – даже сильного шума не было слышно в этой войне без стрельбы, обстановкой напоминающей какое-то очень важное международное конноспортивное соревнование.

Однако, в отличие от нас, начальникам Засадного полка картина происходящего была вполне ясна по расположению и передвижению знамен в бесформенной гуще толкущихся всадников, по сигналам русских и ордынских рогов, которые они различали на звук и, главное, по настроению людей в задних рядах, которое передавалось за версту какими-то мистическими флюидами.

Это настроение было близко к отчаянию.

Сняв блестящие шлемы, князь Владимир Серпуховской и воевода Боброк подползли к пригорку, из-за которого было видно, как русская кавалерия выстраивается для отражения очередного натиска ордынской лавы, а по полю, усеянному телами, гарцуют отдельные русские и татарские витязи, которым показалось мало общей свалки и хочется еще погеройствовать.

С тех пор, как утром сошел туман, начался бой, и Передовой полк был переколот в первом суиме (сшибке войск), три главных полка русской армии заметно уменьшились, почти слившись в одну массу, и отползли назад, к лесу. Теперь требовалась особенная осторожность, чтобы какой-нибудь чересчур азартный татарин не вломился в задние русские ряды и не заметил засаду, – ведь это могло изменить весь ход боя и сделать напрасными те жертвы, которые уже и на самый приблизительный пригляд казались огромными.

Еле различимый гул донесся с другого, страшного конца поля, затем оттуда потянуло пылью, и раздался рев трубы. Начинался следующий акт сражения, который не мог быть никаким другим, кроме последнего, для обеих измученных сторон.

– Пора ударить, Димитрий Михайлович! – сказал Владимир Серпуховской, приподнимаясь на локте и вглядываясь вдаль.

Более молодой, пылкий и знатный Владимир Серпуховской, как ближайший человек и двоюродный брат великого князя, был в Засадном полку кем-то вроде шефа и официального командира, но реальным начальником, имеющим право вето, был, по общему согласию, более опытный и рассудительный Дмитрий Боброк.

– Не время, княже. Еще надо ждать, пока ветер дует нам в лицо, – дурная примета, – отвечал Боброк, отводя глаза.

Необъяснимым, но проверенным чутьем он чуял, что нужный момент очень близок, но несколькими минутами раньше весь их замысел может оказаться бессмысленным: они просто втянутся в общий бой и будут перемолоты вместе со всей армией. А на несколько минут позже, когда начнется паническое бегство, их снесет волна бегущих товарищей. Так что, убеждая нетерпеливого князя Владимира и, отчасти, самого себя, он, как обычно, прибегал к колдовским приемам.

Пригнувшись, князь и воевода побежали обратно к полку, откуда уже доносились нетерпеливые выкрики дружинников, утративших субординацию из-за нестерпимого ожидания.

– Братьев наших режут, а мы хоронимся! Кого будем выручать, когда всех побьют! Веди нас, княже, а не то – пойдем без тебя!

Видя, что и его сейчас не послушают звереющие воины, Боброк сообразил, что другого момента не будет. Он надел шлем, послюнявил палец, уловив им направление ветра, которое оставалось прежним, и командным, велиим голосом, гаркнул:

– Ветер нам в спину! Добрая примета! По коням, братья! Да поможет нам Бог!

Затем он добавил еще один русский воинский клич, который без изменений дошел до наших дней, но был опущен автором «Сказания о Мамаевом побоище». Умолчу о нем и я.

В наше время ученые искусственно разводят ковыль на том месте, где, предположительно, шла Куликовская битва. В середине июня туристы могут любоваться жемчужными волнами цветущего ковыля, который непрерывно трепещет и бежит в ровных потоках ветра, не стихающего здесь никогда. Ковыль охраняется законом, и если бы Мамай со своими нукерами заехал на территорию заповедника, то был бы оштрафован бдительными потомками Дмитрия Донского…

Но при Анне Иоанновне участки девственной степи с природным ковылем еще сохранялись кое-где, между распаханными полями. И земля здесь выталкивала наружу металлические предметы, оставшиеся со времен Мамая и последующих, не менее бурных времен, когда эти места назывались просто Полем и по ним проходили Польские украйны – степное море южнорусской границы.

При распашке целины находили стрелы и метательные дротики – сулицы, копья и ножи, обрывки кольчуг и панцирные пластины. И неграмотные крестьяне отлично знали, что происходило здесь в древности. Все эти оружия они относили к Мамаеву побоищу – даже если то были гораздо более поздние бердыши, пистоли и пули.

Несомненные драгоценности крестьяне продавали или отдавали своим просвещенным помещикам, которые уже начинали проявлять интерес к отечественной истории и собирательству реликвий. Но большая часть полевых находок казалась – и сегодня показалась бы профану – обычным железным ломом. Правда, и такие обломки ржавого железа представляли собою определенную ценность для крестьянина XVIII века.

Один из мужиков, приписанных к Богородицкому конному заводу, работал на дальнем сенокосе неподалеку от того места, где мелкая, быстрая и чистая речка Непрядва впадает в такую же мелкую, но более неторопливую и мутную речку с эпическим названием Дон. Его коса звякнула обо что-то металлическое, он нагнулся и подобрал в ковыле ржавую, слегка изогнутую железяку, напоминающую саблю или тесак. Рачительный мужик не стал отбрасывать этот бесполезный предмет в надежде найти ему хоть какое-то применение.

Вернувшись с сенокоса, крестьянин отправился к кузнецу, чтобы узнать, достаточно ли такого куска железа для изготовления косы или хотя бы серпа, и во что это ему обойдется. Кузнец отнесся к находке скептически, морщился, вертел ее в руках и резюмировал, что железо это старая, и она поломается, если выковать из нее серп. Но он готов был заплатить за нее копейку, чтобы оставить себе на гвозди и прочую мелочь. Крестьянин еще поторговался, но, в сущности, был доволен и такой сделкой и отправился домой с копейкой, найденной, в буквальном смысле слова, под ногами.

Кузнец бросил «тесак» на полку, рядом с заготовками, запасными деталями и бракованными изделиями, где тот и провалялся до 1739 года.

Крестьянин, нашедший «тесак» и продавший его за копейку, не знал, а если бы и знал, то вряд ли бы поверил, что летом 1739 года управитель конезавода подпоручик Потресов огласил перед служителями ордер следующего содержания: «Ежели кто из вас на Куликовом поле будет находить некие старинные всякие вещи, бердыши, сабли и протчее, чтоб то находимое объявляли мне, подпоручику Потресову, а я бы,

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Сабля Волынского

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей