Наслаждайтесь миллионами электронных книг, аудиокниг, журналов и других видов контента

Только $11.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Лучший из лучших

Лучший из лучших

Читать отрывок

Лучший из лучших

Длина:
895 страниц
9 часов
Издатель:
Издано:
11 мар. 2021 г.
ISBN:
9785389192645
Формат:
Книга

Описание

Южная Африка. Далекий край, где только что открыли одно из богатейших месторождений алмазов. Именно сюда приезжает из Англии Зуга Баллантайн, отчаянно смелый человек, готовый на все, лишь бы выбиться из нищеты. С ним – его сестра, красавица Робин, и сыновья – лихой авантюрист Ральф и умный, циничный Джордан. Здесь им всем предстоит пережить жестокие войны и опасные приключения, кровавую семейную вражду и пылкие страсти… Потрясающая сага Уилбура Смита переносит читателя в один из самых интересных исторических периодов – эпоху освоения европейцами необъятного Черного континента.
Издатель:
Издано:
11 мар. 2021 г.
ISBN:
9785389192645
Формат:
Книга

Об авторе


Связано с Лучший из лучших

Издания этой серии (40)

Предварительный просмотр книги

Лучший из лучших - Уилбур Смит

Wilbur Smith

MEN OF MEN

Copyright © 1981 by Wilbur Smith

Published in Russia by arrangement with The Van Lear Agency

The moral rights of the author have been asserted

All rights reserved

Перевод с английского Оксаны Василенко

Оформление обложки Ильи Кучмы

Смит У.

Лучший из лучших : роман / Уилбур Смит ; пер. с англ. О. Василенко. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2021. — (The Big Book).

ISBN 978-5-389-19264-5

16+

Южная Африка. Далекий край, где только что открыли одно из богатейших месторождений алмазов. Именно сюда приезжает из Англии Зуга Баллантайн, отчаянно смелый человек, готовый на все, лишь бы вы­биться из нищеты. С ним — его сестра, красавица Робин, и сыновья — лихой авантюрист Ральф и умный, циничный Джордан. Здесь им всем предстоит пережить жестокие войны и опасные приключения, кровавую семейную вражду и пылкие страсти… Потрясающая сага Уилбура Смита переносит читателя в один из самых интересных исторических периодов — эпоху освоения европейцами необъятного Черного континента.

© О. И. Василенко, перевод, 2010

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"», 2020

Издательство АЗБУКА®

Моей жене, моей драгоценной Мохинисо, посвящается —

с любовью и благодарностью

за все волшебные годы нашей совместной жизни

Он казался каплей солнца, хотя никогда не знал дневного света. Он зародился в невообразимой подземной глубине, в самом сердце Земли, где раскаленная магма кипит от жара, сравнимого лишь с тем, что царит на поверхности Солнца. Жуткое пекло выжгло все, остались лишь неизменные атомы углерода, которые от давления, способного стереть в пыль горы, прилегли друг к другу так плотно, как ни в каком другом природном веществе. Медленная подземная река раскаленной лавы вынесла крохотный пузырек жидкого углерода через слабинку в земной коре, и он почти достиг поверхности, когда поток лавы замедлил свое течение и наконец остановился.

За прошедшие с тех пор тысячелетия лава остыла, превратив­шись в крапчатый голубоватый камень из отдельных зерен, вплав­ленных в твердую основу. Это образование, никак не связанное с окружающими его породами, заполнило глубокий округ­лый колодец диаметром почти в милю, похожий на воронку, горлышко которой затерялось в неведомых глубинах планеты.

В остывающей лаве пузырек чистейшего углерода претерпел еще более чудесное превращение — затвердев, он стал восьми­гранным кристаллом совершенной геометрической формы разме­ром с завязь инжира. Адское пекло земного ядра выжгло все при­меси, сделав его прозрачным и чистым, как лучи самого солн­ца. Подвергнутый немыслимому давлению, он так равномерно остыл, что внутри не образовалось ни трещинки, ни излома.

Он был само совершенство — холодный огонь, настолько белый, что при хорошем освещении казался ярко-голубым, — однако пламень спал беспробудным сном, запертый на многие века в полной темноте, и ни единый лучик света не проникал в его прозрачные глубины. Все эти миллионы лет до солнечного света было рукой подать — всего-то пара сотен футов, тончайшая плен­ка по сравнению с умопомрачительной бездной, откуда началось его путешествие на поверхность.

А теперь, за жалкие несколько лет из всех прошедших тысячелетий, слой земли над ним неутомимо откалывали по кусочкам, снимали слоями и разрубали на части слабосильные, но настырные существа, копошившиеся в земле, словно муравьи.

Предки этих созданий еще не возникли на планете, когда чистейший кристалл принял свою нынешнюю форму, однако сейчас их металлические орудия каждый день сотрясали давно уснув­шие камни; с каждым днем колебания становились все сильнее, а тол­щина слоя земли, укрывавшего кристалл, сократилась с двухсот футов до ста, потом до пятидесяти, затем до десяти, до двух — и вот всего лишь несколько дюймов отделяют его от ослепительного солнечного света, который наконец зажжет дремлющий в нем огонь.

Майор Моррис Зуга Баллантайн стоял возле тросового подъемника на краю пропасти, которая когда-то была холмом, выступавшим над плоской и безжизненной равниной Африканского континента.

Даже в нестерпимую жару Баллантайн закрывал шею шелковым платком, кончик которого торчал из застегнутой на все пуго­вицы фланелевой рубашки. Рубашку недавно выстирали и ста­рательно выгладили, но никакая стирка не могла вытравить из насквозь пропитанной пылью ткани красноватый оттенок африканской почвы, которая становилась красной, словно сырое мясо, там, где в нее врезались обшитые железом колеса фургонов или лопаты землекопов. Ободранная горячими суховеями, почва под­нималась в воздух густым облаком коралловой пыли, а от ливне­вых дождей стекала тягучими потоками кровавой грязи.

На карьере пыль окрашивала в охряно-красный цвет все и вся: шерсть собак и вьючных животных, одежду людей, волосы и кожу рук, равно как и хижины-развалюхи из гофрированного железа.

Лишь в зияющем провале, над которым стоял Зуга, красный уступал место желтизне дроздовой грудки. Почти идеально круг­лая, шириной чуть не в милю яма достигала местами двухсот футов глубины. Работавшие на дне люди казались крохотными насекомыми вроде паучков — только паучкам под силу сплести такую обширную сеть, что поблескивала серебристым облачком над всем карьером.

Задержавшись на минуту, Зуга снял широкополую шляпу — заостренная тулья потемнела, пропитанная потом и охряной пы­лью. Майор аккуратно промокнул испарину с гладкой и менее загорелой кожи ниже линии волос и брезгливо поморщился при виде мокрого алого пятна на шелковом платке.

Шляпа защищала густые кудри Баллантайна от немилосерд­но палящего африканского солнца, и они сохранили цвет дикого меда, а вот борода выгорела и стала бледно-золотистой, и годы добавили в нее серебряных нитей. Кожа потемнела и спеклась, словно корочка свежего хлеба, лишь на щеке оставался молочно-белый шрам: много лет назад ружье для охоты на слонов разорва­лось прямо у лица майора. Возле глаз собрались мелкие морщин­ки — от привычки щуриться на дальние горизонты; глубокие складки прорезали лицо от носа до бороды — результат перенесенных тягот и пережитых разочарований.

Зуга смотрел в зияющий провал, и взгляд зеленых глаз затуманился от воспоминаний о светлых надеждах и радостных ожи­даниях, которые привели его сюда — всего-то десять лет назад. То ли день прошел, то ли целая вечность.

О холме Колсберг-копи он впервые услышал, ступив из шлюп­ки на берег залива Роггер-Бей, над которым возвышалась прямоугольная громада Столовой горы. «На Колсберг-копи нашли алмазы, огромные, как картечь! Они там под ногами валяются, все сапоги о них протрешь!» От этих слов по коже побежали мурашки и встали дыбом волосы на затылке. В свете мгновенной вспышки интуитивного прозрения Зуга понял, что именно туда и приведет его судьба. Два года, тщетно потраченные в старой доб­рой Англии на отчаянные попытки получить финансовую поддержку для его великого плана освоения севера, стали преддверием этого момента. Дорога на север начинается именно в алмаз­ных копях холма Колсберг.

У Баллантайна был всего один фургон, не хватало тягловых волов, но через сорок восемь часов повозка уже тащилась по вяз­ким пескам, засыпавшим дорогу через Кейп-Флэтс; в шестистах милях к северу, ниже реки Вааль, лежал холм Колсберг.

Пожитки легко уместились в фургоне: не так уж много их и оставалось. Двенадцать лет погони за грандиозной мечтой исто­щили все запасы. Солидный гонорар за книгу, которую он написал после путешествия в неисследованные земли в низовьях реки Замбези, золото и слоновая кость, привезенные из охотничьих экспедиций в те же манящие райские края (увы, и в раю нашлись свои недостатки), — все ушло. Потрачены тысячи фунтов стерлингов, прожиты двенадцать полных разочарований лет, а заветная мечта затуманилась и поблекла, и единственное, что от нее осталось, — это ветхий обрывок пергамента с выцветающими чернилами, настолько потертый на сгибах, что пришлось наклеить его на плотную бумагу, чтобы не развалился окончательно. Это была концессия, которую Баллантайн лестью выудил у короля черных дикарей, дававшая право разработки всех минеральных богатств обширной, размером с Францию, внутренней об­ласти Африканского континента сроком на одну тысячу лет. На этой огромной территории Зуга мыл красное самородное золото на выходах кварцевых пород.

Земли находились в единоличной собственности Баллантайна, однако, чтобы заполучить скрытые в них богатства, требовались гигантские вложения капитала. Половину своей сознательной жизни Зуга провел в попытках добыть необходимые сред­ства — попытках безуспешных, поскольку так и не удалось найти ни одну влиятельную особу, которая бы прониклась его мечтой. В конце концов отчаявшийся Зуга воззвал к британскому обществу. Он совершил путешествие в Лондон, надеясь привлечь инвесторов для создания Центральноафриканской сельскохозяйственной и горнорудной компании.

Баллантайн составил и напечатал симпатичную брошюру, пре­возносящую богатства страны, которую назвал Замбезией. Украсил буклет собственноручно сделанными рисунками великолепных лесов и покрытых травой равнин, где в изобилии водятся сло­ны и прочая дичь; приложил копию концессии, заверенную огромной слоновьей печатью Мзиликази, короля матабеле, и рас­пространил брошюру по всем Британским островам.

Зуга проехал от Эдинбурга до Бристоля, устраивая лекции и собрания, а также поместил рекламу на целую страницу в «­Таймс» и другие приличные газеты.

Газеты, приняв оплату за рекламу, его же и высмеивали, а инвесторы больше интересовались южноамериканской железной дорогой, постройка которой по несчастливому стечению обстоятельств совпала по времени с поездкой Зуги. После оплаты счетов за печать и распространение брошюры, издержек на рекламу в газетах и услуги юристов, а также дорожных расходов и покупки билета обратно в Африку от некогда значительного состояния Баллантайна осталось всего несколько сотен со­веренов.

Богатство ушло, а семью кормить надо. Зуга оглянулся: Алетта сидела на козлах фургона, который тянула упряжка пятнистых черных волов.

Шелковистые волосы жены по-прежнему отливали золотом на солнце, но в глазах застыла задумчивость, а некогда красивой формы губы были поджаты, словно в ожидании неминуемых ли­шений.

Глядя на Алетту сейчас, невозможно было поверить, что когда-то она была прелестным избалованным ребенком, беззаботной, как бабочка, любимицей богатого отца, которая не думала ни о чем, кроме лондонских журналов мод, доставленных почтовым ко­раблем, и грядущего бала в блестящем обществе Кейптауна.

Девушку привлекла романтика, окружавшая майора Зугу Бал­­лантайна, путешественника и искателя приключений в отдаленных краях Африканского континента. Баллантайн слыл леген­дар­ным охотником на слонов, над ним сияла слава недавно опубликованной в Лондоне книги. Все общество Кейптауна восхищалось этим молодым человеком и завидовало Алетте, за которой он ухаживал.

С тех пор прошло много лет, и легендарный ореол несколько померк.

Слабая конституция не позволила Алетте приспособиться к тяготам жизни в Африке, за пределами приятного климата побережья возле Кейптауна, к тому же ее приводили в ужас трудно­проходимая местность и грубые люди. Алетта быстро подхватывала лихорадки и заразные болезни, ослаблявшие организм и вызывавшие частые выкидыши.

Всю замужнюю жизнь она провела в состоянии беременности, в малярийном забытьи либо в бесконечном ожидании обожае­мого богоподобного героя с золотистой бородой, который уехал за океан или в жаркое, нездоровое сердце Африки, куда она не могла за ним последовать.

Зуга, как обычно, собрался в путешествие к алмазным копям один, намереваясь оставить жену в доме тестя в Кейптауне, где она будет беречь свое хрупкое здоровье и заботиться о детях — лишь двух сыновей ей удалось выносить полный срок. Однако Алетта вдруг проявила несвойственную ей решительность, отвергая любые аргументы мужа, пытавшегося убедить ее остаться дома. Возможно, она предчувствовала то, что должно было произойти. «Я слишком долго была одна», — тихо, но твердо заявила она ему.

Старший мальчик, Ральф, вполне подрос для того, чтобы ехать с отцом впереди фургона и стрелять газелей, стада которых блед­но-коричневой дымкой тянулись через заросшие кустарником равнины Большого Кару. На выносливом местном пони Ральф сидел как влитой и стрелял не хуже взрослого.

Младший, Джордан, иногда вел упряжку волов или бродил возле фургона, гоняясь за бабочками и собирая полевые цветы, но большей частью с удовольствием сидел рядом с матерью, слушая, как она читает вслух стихи из маленькой книги в кожаном переплете, и его зеленые глаза восхищенно сверкали от звучания слов, которых по своему малолетству он толком не понимал, а ослепительное солнце превращало его золотистые кудри в ангельский нимб.

Шестьсот миль отделяли мыс Доброй Надежды от копей — Баллантайны проделали это расстояние за восемь недель. Каждую ночь семейство ставило палатку посреди вельда, под безоб­лачным ночным небом, на котором ослепительно сверкали далекие звезды, словно алмазы, наверняка ожидавшие Баллантайнов в конце пути.

Холодными ночами, сидя возле костра, Зуга говорил так увле­кательно, что мальчики с восторгом ловили каждое его слово. Он рассказывал об охоте на слонов и руинах древних городов, о резных изображениях богов и самородном золоте в северных зем­лях — землях, куда он однажды отведет сыновей.

Алетта, закутавшись в теплую шаль, слушала точно зачарованная и, как когда-то в юности, дивилась на странную привлекательность этого мужчины с золотистой бородой, который много лет был ее мужем и тем не менее казался совсем посторонним человеком.

Зуга рассказывал мальчикам, что наполнит их кепки алмазами — большими сверкающими алмазами — и тогда они наконец поедут на север.

Алетта снова верила его рассказам, хотя первое разочарование пришло к ней давным-давно. Полный сил и энергии, Зуга излучал такую уверенность, что неудачи и препятствия казались не более чем временными задержками на пути, который он выбрал для своей семьи.

Дни шли за днями, неспешно катясь со скоростью фургона, и превращались в недели — недели путешествия по залитой солн­цем равнине, изборожденной высохшими руслами ручьев и усеянной темно-зелеными деревцами верблюжьей колючки, на ветвях которых висели громадные гнезда колоний сухопутных ткачиков — каждое размером со стог сена, они росли, пока не обламывались державшие их крепкие ветки.

Монотонную линию горизонта иногда оживлял небольшой холмик, на местном наречии «копи», к одному из таких и лежала дорога Баллантайнов.

Колсберг-копи. Лишь через несколько недель после прибытия Зуга услышал историю открытия алмазного холма.

В нескольких милях к северу от Колсберг-копи по равнине проходит широкое русло мелкой речки, на берегах которой дере­вья выше и зеленее. Буры-поселенцы назвали ее Вааль, что на аф­роголландском наречии африкаанс значит «серая река» — по цвету лениво текущих вод. В русле реки и в речных наносах вдоль него небольшая колония старателей давно добывала редкие свер­кающие камешки.

Ужасная работа изматывала, и после первого наплыва жажду­щих обогащения старателей остались лишь самые стойкие. Эти мужественные упрямцы много лет знали, что на сухой равнине, милях в тридцати от реки, можно иногда найти завалящий алмаз. Ворчливый старый бур по имени Де Бир, владелец этих земель, продавал лицензии на разработку алмазов на своей территории — правда, он предпочитал старателей-земляков и терпеть не мог англичан.

Из-за этого, а также потому, что возле воды жизнь приятнее, старатели не очень-то рвались копаться в земле к югу от реки.

И вот однажды готтентот, прислуживавший одному из старателей, упился жгучего кейптаунского бренди и случайно поджег палатку хозяина — все сгорело дотла.

Протрезвевшего слугу хозяин отделал шамбоком — тяжелой длинной плетью из кожи носорога, — да так, что бедняга стоять не мог. Когда слуга пришел в себя, хозяин, все еще ужасно злой, приказал ему уходить на сухую равнину: «Копай там, пока не найдешь алмазы!»

Пристыженный готтентот, с трудом держась на ногах, взвалил на плечо лопату, сгреб пожитки и захромал прочь. Хозяин уже и позабыл о нем, когда через две недели слуга внезапно вернулся и положил на ладонь старателя полдюжины прекрасных белых камешков — самый большой размером с крупную фасолину.

«Где?» — требовательно спросил Флитвуд Росторн. Единственное, что он сумел выдавить, потому что горло вдруг пересохло и сжалось от волнения.

Несколько минут спустя Флитвуд скакал сломя голову прочь из лагеря, бросив только что вытащенную из реки кучу песка и оставив наполовину полное сито, которым просеивал алмазоносную гальку. Дэниел, слуга-готтентот, бежал рядом, держась за стремя и взбивая голыми пятками фонтанчики пыли; алый шерстяной колпак, признак принадлежности к артели Флитвуда, раз­вевался на его лысой голове, точно флаг, приглашающий остальных отправиться следом.

Подобное поведение мгновенно вызвало дикую панику в маленьком сообществе готовых перегрызть друг другу глотки старателей. Через час над сухой равниной поднимался высокий столб красной пыли: наездники неслись во весь опор, безжалостно настегивая лошадей, за ними грохотали повозки, а наименее удачливые бежали на своих двоих, спотыкаясь и поскальзываясь на песчаной почве, — все мчались на юг, к бесплодной ферме старика Де Бира, где возвышался голый каменистый холмик, ничем не отличавшийся от десятков тысяч своих собратьев, разбросанных по равнине.

Унылым днем засушливой зимы 1871 года холмик назвали Колсберг-копи в честь местечка, где родился Флитвуд Росторн, и сюда в приступе алмазной лихорадки устремились орды старателей из пыльных, выжженных солнцем далей.

Уже почти стемнело, когда Флитвуд добрался до холма, не намного опережая своих преследователей. Его загнанная лошадь была вся в мыле, но готтентот все еще цеплялся за стремя.

Хозяин и слуга бросили задыхающееся животное и помчались вверх по склону. Их красные колпаки, то и дело мелькавшие среди колючих кустов, видны были за полмили, и нестройная колонна преследователей издала хриплый вопль торжества.

На вершине холма готтентот вырыл в твердой как камень почве яму футов в десять глубиной — крохотную царапину по сравнению с тем, что последовало за этим. С безумной поспешностью, пугливо оглядываясь на бегущую вверх по склону толпу, Флитвуд разметил центральную линию своего участка, вбив колышки поперек узкого горла разведочной шахты.

Ночь спустилась на поле боя, где мускулистые старатели осы­пали друг друга бранью, махали кулаками и кирками, чтобы расчистить место и вбить собственные колышки. К полудню следую­щего дня, когда фермер Де Бир выехал из своего скромного двух­комнатного жилища, чтобы выписать «письма», как назывались здесь лицензии, весь холм был размечен на участки — и даже плоская равнина в радиусе полумили от подножия холма встопорщилась колышками.

Каждый участок — квадрат в тридцать футов шириной, отмеченный в середине и по углам заостренными колышками верб­люжьей колючки. За ежегодный взнос в десять шиллингов фер­меру Де Биру старатель получал «письмо», которое давало право владения и разработки участка на неограниченный срок.

К заходу солнца того первого дня счастливчики, отхватившие середину холма, едва царапнув каменистую почву, нашли сорок камней чистой воды, и всадники помчались на юг, оповещая мир, что холм Колсберг — настоящая гора алмазов.

Когда фургон Зуги Баллантайна скрипел на последних милях изрытой колесами дороги, холм уже наполовину исчез, словно изгрызенный червями прогнивший сыр, но люди по-прежнему там копошились. На пыльной равнине у подножия холма собралось почти десять тысяч душ — черных, коричневых и белых. Дым от их очагов испачкал высокую синеву неба серой грязью, на мили вокруг старатели почти под корень истребили заросли верблюжьей колючки, пустив их на подкормку своих костров.

Поселок представлял собой неряшливую россыпь грязных, потрепанных непогодой парусиновых палаток. Кое-где виднелись похожие на ящики лачуги, сколоченные из листов гофрированного железа, привезенного за много миль, с далекого побережья. Некоторые хижины выстроились в приблизительно прямые линии, образуя подобия улиц. Здесь поселились скупщики алмазов, которые прежде бродили по приискам, а теперь сочли выгодным открыть постоянные лавки у подножия того, что осталось от холма Колсберг. В свободной Бурской республике законы об алмазах находились в зачаточном состоянии, требуя лишь, чтобы каждый лицензированный покупатель имел вывеску со своим именем. Написанные корявыми буквами вывески висели на железных коробах душных лавочек, однако большинство скуп­щиков этим не ограничивались: над их крышами возвышались еще и мачты, на которых реял громадный флаг кричащей расцветки, оповещая старателей, что хозяин на месте и готов совершить сделку. Яркие флаги придавали поселку ярмарочный вид.

Зуга Баллантайн вел упряжку волов вдоль узкой петляющей колеи — одной из многих, пересекавших поселок. Иногда возок приходилось отворачивать в сторону, чтобы обогнуть перекрывающие дорогу рудные отвалы или глубокие заболоченные лужи, натекшие из отхожих мест и от сортировочных столов.

В поселке Зугу прежде всего поразила невыносимая скученность. Он привык к равнинам и лесам, к широким, ровным горизонтам, а тут ни встать, ни сесть. Старатели жили на расстоянии вытянутой руки друг от друга: каждый хотел обосноваться как можно ближе к своему участку, чтобы не тащить добытую нелегким трудом породу слишком далеко.

Зуга надеялся найти открытое местечко, где можно распрячь волов и поставить большую палатку, однако на расстоянии четверти мили от холма шагу было не ступить.

Он оглянулся: Алетта неподвижно сидела на козлах, подпрыгивая вместе с фургоном на ухабах, и смотрела прямо перед собой, словно не замечая полуголых мужчин, — многие едва прикрыли бедра куском тряпки. Под беспощадно жгучим солнцем покрытые потом старатели, кто с бранью, кто с песнями, измельчали хрустящие комья желтоватой почвы и забрасывали их лопатами в промывочные лотки.

Грязь вызвала отвращение даже у Зуги, которому довелось ра­ботать в краалях машона на севере и жить с бушменами, в жиз­ни не принимавшими ванны.

Цивилизованный человек оставляет особенно отвратительные отбросы. Каждый квадратный дюйм пыльной красной земли между палатками и лачугами был покрыт мусором: валялись ржавые жестянки из-под солонины; блестели на солнце осколки бутылок и фарфора; лежали снежные заносы клочков бумаги, разлагающиеся трупы приблудных кошек и выброшенных хо­зяевами собак, кухонные отбросы, фекалии тех, кому было лень вырыть в твердой почве яму и прикрыть ее серебристым пучком местной травы, а также гнил весь прочий неопознанный мусор, которым десять тысяч человеческих существ окружили себя в от­сутствие контролирующих органов и санитарных норм.

Зуга поймал взгляд Алетты и ободряюще улыбнулся, но она не ответила на его улыбку: ее губы были решительно сжаты, а в огромных глазах плескались слезы, грозя вот-вот сорваться с ресниц.

Упряжка Баллантайнов протиснулась мимо грузовой повозки, которая привезла товары с побережья, за шестьсот миль отсюда; торговец вывесил на фургоне написанный мелом список:

Свечи — 1 фунт за пакет.

Виски — 12 фунтов ящик.

Мыло — 5 шиллингов кусок.

Зуга не решился взглянуть на Алетту: цены здесь в двадцать раз выше, чем на побережье. Лагерь алмазоискателей на ферме Де Бира, пожалуй, был самым дорогим местом на планете. Оставшиеся в широком кожаном поясе соверены внезапно показались Зуге легче перышка.

Только к полудню Баллантайны отыскали на окраине громадного поселения местечко, где смогли расположиться.

Готтентот Ян Черут, старый верный слуга Зуги, повел волов на водопой. Зуга торопливо поставил тяжелую парусиновую палатку: Алетта и мальчики натягивали веревки, а он забивал колышки.

— Тебе надо поесть, — пробормотала Алетта, сидя на корточках над костром и все еще избегая смотреть на мужа. Она помешивала в чугунном котелке остатки тушеного мяса газели, убитой Ральфом три дня назад.

Зуга подошел к жене, склонился и, положив ей руки на плечи, поднял на ноги. Она двигалась тяжело, как старуха: долгое, полное тягот путешествие отразилось на ее хрупком здоровье.

— Все будет хорошо, — сказал он, однако жена так и не подняла глаз: наверное, слишком часто слышала эту фразу раньше.

Он обхватил ее подбородок ладонями, приподнял лицо — и тут слезы прорвались и потекли по щекам, оставляя следы на покрытой красной пылью коже. Зуга почему-то разозлился, слов­но усмотрев в слезах обвинение, убрал руки и отступил назад.

— Я вернусь до темноты, — резко сказал он и, отвернувшись, зашагал к разрушенному силуэту холма, который отчетливо вид­нелся даже сквозь вонючее облако дыма и пыли, висевшее над лагерем.

Зуга будто стал привидением, эфемерным существом, невидимым для человеческих глаз. Мимо него по узкой дорожке торопливо проталкивались люди; когда он проходил мимо склонившихся над лотками старателей, никто не поднимал головы и не удостаивал его даже взглядом: весь поселок жил ради единственной цели, игнорируя все остальное.

По опыту Зуга знал, где можно пообщаться с людьми и ра­зу­знать столь необходимые сведения, — там, где продают выпивку. Под холмом было единственное на весь поселок открытое мес­то — площадка в форме неровного квадрата, окруженная лачугами из парусины и железа, заставленная фургонами торговцев.

Зуга выбрал хижину с громкой вывеской «Лондонский отель». Под вывеской красовались цены: «Виски — 7 шиллингов 6 пенсов. Лучшее английское пиво — 5 шиллингов кружка».

Баллантайн осторожно пробирался по замусоренной, изрытой колеями рыночной площади к «Лондонскому отелю», но тут его внимание привлекли нестройные вопли «Потому что он славный парень!», долетевшие от холма. Разношерстная компания красных от пыли и возбуждения старателей с криками и песнями нес­ла на плечах одного из своих собратьев. Опередив Зугу, компания ввалилась в покосившийся бар. Из соседних забегаловок и стоявших вокруг фургонов выскочили любопытные, выясняя причину такой суматохи.

— Что стряслось? — закричал кто-то.

— Черный Томас вытащил «обезьяну»! — бросили в ответ.

Жаргон старателей Зуга выучил гораздо позже. «Обезьяной» называли алмаз весом в пятьдесят карат и больше, а «пони», недостижимая мечта каждого старателя, весил сто карат.

«Черный Томас вытащил „обезьяну"!» — разнеслось по лагерю. Вскоре бар был забит под завязку, и кружки пенящегося пива для тех, кто оставался у входа, приходилось передавать через головы.

Зуга не видел счастливчика: толпа окружила Черного Томаса со всех сторон, и каждый старался подобраться к нему как можно ближе, словно этим мог заполучить частичку удачи.

Услышав радостные вопли, скупщики алмазов спустили флаги и поспешно бросились через площадь, словно стервятники, слетающиеся на добычу льва. Самые первые, задыхаясь, подбежали к толпе зевак у входа и запрыгали, пытаясь разглядеть счастливчика.

— Скажите Черному Томасу, что Вернер Львиное Сердце готов сделать открытое предложение, — передайте ему!

Предложение слегка изменило форму по дороге от забитого зеваками входа к адресату:

— Эй, Черный! Львиная Задница готов на открытое!

«Открытое предложение» гарантировало определенную сумму, и старатель имел право обратиться к другим скупщикам. Если никто не давал больше, то он возвращался к первоначальному покупателю и получал свои деньги, как договаривались.

Приятели подняли Черного Томаса на плечи, чтобы он посмот­рел поверх голов. Счастливчик оказался маленьким, черным, как цыган, валлийцем с пивной пеной на усах. С певучим валлийским акцентом он выразил свое несогласие:

— Слушай, Львиная Задница, грабитель ты эдакий, да я скорее... — даже неотесанные старатели моргнули и фыркнули, услышав, что именно сделал бы Томас с алмазом, — чем позволю тебе наложить на него твои мерзкие лапы!

В голосе звенела горечь бесчисленных унижений и несправедливых сделок, которые он вынужден был заключить. Сегодня, завладев «обезьяной», Черный Томас превратился в короля копей — и пусть его правление скоротечно, он выжмет из своего положения все, что возможно!

Зуга так никогда и не увидел того камня — и больше никогда не встречал Черного Томаса. К полудню следующего дня коротышка-валлиец продал алмаз вместе с «письмом» и отправился в долгое путешествие к югу, которое приведет его обратно домой, в более приятные и зеленые земли.

Зажатый между возбужденными потными телами заполнивших забегаловку посетителей, Зуга тщательно подыскивал собеседника — между тем кружки опрокидывались, голоса звучали все громче, шутки становились все грубее.

Зуга выбрал того, кто, судя по манерам и речи, был джентльменом и вырос на родине, а не в колониях. Старатель пил виски, и, едва его стакан опустел, Зуга придвинулся поближе и заказал еще порцию.

— Очень щедро с вашей стороны, старина, — поблагодарил тот. Англичанину не исполнилось и тридцати, выглядел он весьма привлекательно, отличаясь светлой кожей и шелковистыми бакенбардами. — Меня зовут Пикеринг, Невил Пикеринг, — представился он.

— Баллантайн — Зуга Баллантайн. — Зуга пожал протянутую руку, и англичанин переменился в лице.

— Господи, да вы же охотник на слонов! — Пикеринг повысил голос: — Эй, ребята, здесь Зуга Баллантайн. Тот самый, который написал «Одиссею охотника»!

Вряд ли хотя бы половина из присутствующих умели читать, однако то, что Зуга написал книгу, восхитило всех. Баллантайн внезапно оказался в центре внимания, вытеснив Черного Томаса.

К фургону Зуга возвращался уже в сумерках. Алкоголь никогда не ударял ему в голову, да и луна светила ярко, так что он без труда пробирался по заваленной отбросами дороге.

Выпивка обошлась в несколько соверенов, зато он многое узнал о местной жизни — узнал, о чем мечтают и чего боятся ста­ратели, почем нынче «письма», выяснил политику и экономику цен на алмазы, выведал геологическое строение месторождения и еще сотню интересных фактов, а также завел дружбу с человеком, который изменит всю его жизнь.

Алетта и мальчики уже спали; коротышка-готтентот ждал Зугу, сидя на корточках возле костерка, — в серебристом свете луны он походил на гномика.

— Бесплатной воды нет, — угрюмо сообщил он. — До реки идти целый день, а этот грабитель-бур, владелец колодца, продает воду по цене бренди.

Ян Черут всегда знал цены на алкоголь уже через десять минут после прибытия на новое место.

Зуга осторожно влез в фургон, стараясь не разбудить мальчиков. Алетта напряженно вытянулась на узкой койке из сыромятных кожаных ремней. Он лег рядом, и оба долго молчали.

— Ты намерен остаться здесь... — наконец прошептала она, и ее голос надломился. — В этом жутком месте, — с тихой яростью закончила она.

Он промолчал. За парусиновой перегородкой всхлипнул Джордан, и снова все стихло. Зуга дождался, пока мальчик успокоится, и только потом ответил:

— Сегодня валлиец по имени Черный Томас нашел камень. Говорят, один из скупщиков давал за него двенадцать тысяч фунтов.

— Пока тебя не было, ко мне подошла женщина, предлагая козье молоко, — сказала Алетта, будто не слышала его слов. — Она говорит, что в лагере лихорадка. Умерли женщина и двое детей, а другие заболели.

— За тысячу фунтов можно купить неплохой участок на ­холме.

— Зуга, я боюсь за мальчиков, — прошептала Алетта. — Давай уедем обратно, навсегда оставим эту бродячую цыганскую жизнь. Папа всегда хотел, чтобы ты помогал ему в деле...

Отец Алетты был богатым торговцем в Кейптауне, но Зугу бросило в дрожь при мысли о высокой конторке в полутемной бухгалтерии «Картрайта и компании».

— Мальчиков пора отдать в хорошую школу, не то они вырастут дикарями. Зуга, пожалуйста, давай вернемся.

— Дай мне неделю, — сказал он. — Всего неделю — ведь мы проделали такой долгий путь.

— Боюсь, что я не выдержу целую неделю среди мух и по­моев.

Она вздохнула и повернулась спиной, отодвигаясь от него как можно дальше на узкой постели.

Семейный врач — тот самый, который принимал новорожденную Алетту, а потом ее сыновей и заботился о ней после многочисленных выкидышей, — зловеще предупредил супругов: «Алет­та, следующая беременность может стать для тебя последней. Я не беру на себя ответственность за последствия». С тех пор вот уже три года в тех редких случаях, когда они все же оказывались в одной постели, она спала, повернувшись к мужу спиной.

Зуга выскользнул из фургона еще до зари, пока жена и дети спали. В предрассветной темноте он разворошил уголья и, присев у костра, выпил чашку кофе. Едва небо порозовело, Баллантайн влился в поток повозок и толпу людей, спешивших начать наступление на холм.

Становилось все светлее, жара усиливалась, а Зуга в клубах пыли ходил от участка к участку, приглядываясь и прикидывая. Он давно стал геологом-любителем, прочитав в этой области все книги, которые удавалось достать, — часто при свечах во время одиноких охотничьих вылазок в вельд. Во время редких наездов домой Баллантайн проводил дни и недели в Музее естествознания в Лондоне — большей частью в отделе геологии. Зуга натренировал глаз и научился подмечать расположение слоев породы, а также определять зернистость, вес и цвет образцов.

На большинстве участков в ответ на его попытки завести разговор старатели лишь пожимали плечами и поворачивались спи­ной, однако один-два запомнили его как «охотника на слонов» и «писателя», используя его визит в качестве предлога оторваться от работы и пару минут поболтать.

— У меня два участка, — сказал старатель, представившийся как Джок Дэнби. — Я называю их Чертовы шахты. Этими руками, — он поднял здоровенные ручищи с мозолистыми ладонями и обломанными, черными от грязи ногтями, — этими самыми руками я перелопатил пятнадцать тысяч тон породы, а мой самый большой камешек потянул всего на два карата. Вон там, — показал он на соседний участок, — работал Черный Томас. И вчера он вытащил «обезьяну», чертову вонючую «обезьяну», всего в двух футах от моего колышка! Черт побери, тут у любого сердце разорвется!

— Хотите, пива поставлю? — Зуга мотнул головой в сторону ближайшей забегаловки.

Парень облизнул губы, потом с сожалением покачал головой:

— У меня мальчонка голодный сидит — все ребра наружу у малявки, а мне завтра в полдень с этими вот расплачиваться. — Он показал на шестерых полуголых туземцев, которые вместе с ним вкалывали с киркой и ведром на дне квадратной ямы. — Эти поганцы мне каждый день в целое состояние обходятся.

Он поплевал на мозолистые ладони и взялся за лопату, но Зуга плавно перевел разговор:

— Говорят, на уровне равнины залежи иссякнут. — Холм уже срыли настолько, что над окружающей равниной он возвышался едва футов на двадцать. — Как вы думаете?

— Мистер, да разве можно такое вслух говорить! Так и сглазить недолго. — Джок задержал взмах заступа и хмуро посмотрел на стоявшего над ними Зугу — в его взгляде отражался страх.

— А продавать не надумали? — спросил Зуга.

Страх мгновенно исчез. Выпрямившись, Джок хитро при­щурился.

— А что? Купить хотите? Дам совет задаром: даже и не думайте о покупке, если в кармане не завалялось шести тысяч фунтов.

Он с надеждой посмотрел на Зугу, но тот сохранял на лице полную бесстрастность.

— Благодарю вас и надеюсь, что камешки не иссякнут.

Зуга приложил руку к широкополой шляпе и зашагал прочь. Джок Дэнби проводил его взглядом, злобно сплюнул на желтую землю и замахнулся лопатой так, словно хотел укокошить смертельного врага.

Уходя, Зуга почувствовал странное возбуждение. Было время, когда он жил игрой в карты и в кости, и теперь в нем заговорил инстинкт игрока. Порода не иссякнет. Месторождение богатое и уходит далеко в глубины земли. Ничто не могло пошатнуть его уверенность в этом, и так же твердо он знал кое-что еще.

— Дорога на север начинается здесь, — сказал он вслух, чувствуя, как кровь закипает в жилах. — Именно здесь.

Остро захотелось совершить некий символический поступок, показать, что он целиком доверяет своей интуиции, и Зуга понял, что именно должен сделать. Содержание скотины на прииске больно било по карману — вода для волов стоила гинею в день. После полудня он продал волов: по сотне фунтов за каждого и еще пятьсот — за фургон. Теперь деваться некуда, и, протягивая золото через необструганный прилавок в жестяной лачуге, где разместилось отделение банка, Зуга почувствовал пробегающие по телу волны возбуждения.

Путь назад отрезан. Все, что есть, поставлено на желтую породу и дорогу на север.

— Зуга, ты обещал! — прошептала Алетта, когда за волами пришел покупатель. — Ты обещал, что через неделю... — Увидев выражение лица мужа, хорошо знакомое выражение, она умолк­ла, притянула к себе мальчиков и прижала их покрепче.

Ян Черут подошел к каждой животине по очереди и что-то прошептал им с нежностью влюбленного. Когда волов увели, готтентот повернулся к Зуге и с упреком посмотрел на него.

Оба молчали. Наконец Ян Черут опустил глаза и ушел — хилый, босой, кривоногий гномик.

Зуга подумал, что потерял готтентота, и на него нахлынула волна отчаяния, потому что целых двенадцать лет коротышка был ему другом, учителем и спутником. Именно Ян Черут выследил для Зуги его первого слона и стоял плечом к плечу, когда тот пристрелил зверюгу. Вместе они прошли пешком и проехали верхом весь неизведанный Африканский континент; тысячи раз сидели у одного костра, пили из одной бутылки, ели из одного котелка. И все-таки Зуга не нашел в себе сил позвать готтентота. Он знал, что Ян Черут сам решит, что ему делать.

Волноваться не стоило: вечером, когда подошло время «взбод­риться», готтентот уже подставлял видавшую виды эмалированную кружку. Зуга улыбнулся и, не обращая внимания на линию, отмечавшую дневной рацион бренди, налил кружку доверху.

— Так надо, старина, — сказал он.

Ян Черут задумчиво кивнул:

— Хорошие были твари... Так ведь немало их было, славных тварей, которые уходили из моей жизни — и на четырех ногах, и на двух. — Он хлебнул неочищенного спирта. — Немного времени, пара глотков, и все встает на свои места.

Алетта не проронила ни слова, пока мальчики не улеглись спать.

— Продать волов и фургон — вот твой ответ, — сказала она.

— Вода для них стоила гинею в день, а пастбища вытоптаны на мили вокруг.

— В лагере умерли еще трое. Сегодня я насчитала тридцать уезжающих фургонов. Здесь свирепствует лихорадка!

— Да, — кивнул Зуга. — Кое-кто из старателей начинает нерв­ничать. Участок, за который у меня просили тысячу сто вчера, сегодня продали за девятьсот.

— Зуга, это нечестно по отношению ко мне и детям... — начала она, однако он оборвал ее:

— Я отправлю вас на грузовом фургоне: торговец продал товар и в ближайшие дни уезжает. Он отвезет вас обратно в Кейптаун.

Они разделись в темноте. Алетта, не говоря ни слова, вслед за мужем легла на жесткую узкую койку. Зуга подумал, что жена уснула, но вдруг почувствовал на щеке легкое прикосновение ее гладкой и мягкой руки.

— Извини, дорогой, — тихонько сказала она, и ее дыхание всколыхнуло его бороду. — Я слишком устала и расстроилась.

Он взял ее руку и приложил кончики пальцев к своим губам.

— Я была тебе плохой женой: больная и слабая. — Она робко прильнула к нему. — А теперь, когда мне следует быть твоей опорой, только и делаю, что хнычу.

— Неправда, — ответил он, хотя не единожды за многие годы злился на нее именно из-за этого, чувствуя себя человеком, который пытается бежать с кандалами на ногах.

— Зуга, я люблю тебя. Я полюбила тебя с первого взгляда и никогда не переставала любить.

— Я тоже люблю тебя, Алетта, — заверил он, но слова выскочили механически, и, чтобы возместить недостаток чувства, Зуга обнял жену, и она прижалась покрепче, положив щеку ему на грудь.

— Я ненавижу себя за слабость, за болезненность... — Она замялась. — За то, что не могу больше быть тебе настоящей женой.

— Алетта, ты напрасно себя расстраиваешь.

— Теперь я буду сильной, вот увидишь!

— Ты всегда была сильная — глубоко внутри.

— Неправда, но теперь буду! Мы непременно найдем полную шапку алмазов — вместе! — а потом поедем на север.

Он промолчал, и она снова заговорила:

— Зуга, возьми меня — сейчас!

— Алетта, ты ведь знаешь, это опасно!

— Сейчас, — повторила она. — Пожалуйста, прямо сейчас.

Взяв его руку, Алетта приложила ладонь к гладкой и теплой коже бедра под ночной рубашкой. Раньше она никогда так не делала. Зуга оторопел и в то же время почувствовал странное возбуждение, а потом такую глубокую нежность и сострадание, каких не испытывал уже много лет.

Когда ее дыхание снова выровнялось, Алетта мягко отвела его руки и выскользнула из-под одеяла. Опираясь на локоть, он смот­рел, как жена зажгла свечу и опустилась на колени возле сун­ду­ка, привязанного к изножью постели. Алетта сохранила девичью стройность и до сих пор вплетала ленточку в волосы. Свет свечи разгладил морщинки от болезней и тревог, и Зуга вспомнил, как хороша была жена в девичестве.

Она подняла крышку сундука и вытащила небольшую шкатулку с резным медным замком. В замке торчал ключ.

— Открой, — сказала Алетта, передавая шкатулку Зуге.

Внутри лежали два толстых свертка пятифунтовых банкнот, обвязанные кусочком ленты, а также затягивающийся шнурком мешочек из темно-зеленого бархата. Зуга приподнял мешочек — тяжелый, полный золотых монет.

— Я хранила их, — прошептала она, — для того дня, когда они действительно понадобятся. Здесь почти тысяча фунтов.

— Откуда?

— Отец подарил, на нашу свадьбу. Возьми, Зуга. Купи учас­ток. Теперь у нас все получится. Все будет как надо.

Утром пришел покупатель за фургоном. Он нетерпеливо ждал, пока семейство перетащит скромные пожитки в палатку.

Убрав койки из крытой части фургона, Зуга приподнял доски и открыл узкий отсек над задней колесной осью, где для большей устойчивости хранились тяжелые грузы: запасная цепь, свинец для пуль, топоры, маленькая наковальня, а также тщательно завернутая статуя.

Пыхтя от напряжения, Зуга с Яном Черутом внесли каменного божка в палатку и поставили вертикально у дальней стены.

— Я протащил этот мусор от Матабелеленда до Кейптауна и обратно! — с отвращением пожаловался Ян Черут, отступая от резной птичьей фигурки на постаменте.

Зуга снисходительно усмехнулся. Готтентот возненавидел идо­ла с того самого дня, как они откопали его в заросших лесом руинах древнего города, — на город они наткнулись во время охоты на слонов далеко на севере, в диких, лишенных цивили­зации местах.

— Это мой талисман удачи, — с улыбкой ответил Зуга.

— Какой еще удачи? — горько спросил Ян Черут. — Какая удача в том, чтобы продать волов? И жить в палатке, полной мух, среди племени белых дикарей!

С недовольным ворчанием и бормотанием Ян Черут протопал вон из палатки, схватил под уздцы двух оставшихся лошадей и повел их на водопой.

Зуга помедлил перед статуей: на изящном пьедестале высотой почти с человеческий рост присела готовая взлететь стилизованная птица из зеленого стеатита. Хищный изгиб соколиного клюва невольно привлекал Зугу, и он привычным жестом погладил отполированный камень, получив в ответ непроницаемый взгляд невидящих глаз.

Зуга собрался прошептать что-то птице, но тут в палатку заглянула Алетта. Он торопливо, почти виновато опустил руку и повернулся к жене. Алетта ненавидела статую еще больше, чем Ян Черут. Жена стояла не шелохнувшись, держа в руках стопку аккуратно свернутого белья, однако в ее глазах сквозила озабоченность.

— Зуга, неужели обязательно держать эту штуку здесь?

— Она совсем не занимает места, — шутливо ответил он, вы­хватил из ее рук белье, положил его на кровать и обнял жену. — Я никогда не забуду прошлую ночь.

Алетта обмякла и прижалась к нему, заглядывая в глаза. ­Бо­лез­ни и тревога прорезали морщинки в уголках ее глаз и губ, усталость покрыла кожу серым налетом, и сердце Зуги опять сжалось.

Он наклонился, чтобы поцеловать жену в губы, чувствуя неловкость от столь непривычного проявления чувств, и тут в палатку ворвались хохочущие мальчишки с приблудным щенком на поводке. Алетта торопливо высвободилась из объятий. Красная от смущения, она поправила фартук и беззлобно отругала сорванцов:

— Уберите его сейчас же! На нем блох полно!

— Мамочка, ну пожалуйста!

— Вон, я сказала!

Алетта проводила взглядом Зугу: упругой, как в молодости, походкой, расправив плечи, он шагал по пыльной дороге к поселку. Она повернулась обратно — к грязной парусиновой палатке на сухой безжизненной равнине под жестоким небом Африки. Алетта вздохнула: усталость то и дело наваливалась на нее.

В незамужней жизни слуги делали за нее всю тяжелую работу: готовили и убирали. Готовить на костре Алетта так и не приспособилась, а красная пыль уже покрывала все вещи — даже козье молоко в глиняном кувшине. Неимоверным усилием воли она взяла себя в руки и решительно вошла в палатку.

Ральф пошел с Яном Черутом поить лошадей, и эта парочка вернется не раньше обеда. Они странно выглядели вместе: морщинистый старичок и симпатичный проказник, который уже был выше и сильнее своего защитника и наставника.

Джордан остался с матерью. Ему еще и десяти лет не исполнилось, однако без него она вряд ли смогла бы пережить ужасное путешествие по пыльному бездорожью, знойные дни и морозные ночи.

Мальчик умело стряпал нехитрые походные блюда (его прес­ные хлебцы и оладьи обожала вся семья), мог заштопать порванную рубаху и отгладить ее угольным утюгом. Алетта научила сы­на грамоте и передала ему свою любовь к прекрасному. Его звонкий голосок и ангельское личико всегда наполняли сердце матери радостью. Алетта не позволила мужу остричь младшего сына так же коротко, как старшего, и у мальчика отросли длинные золотистые кудри.

Сейчас Джордан стоял рядом, помогая матери натянуть кусок парусины, который будет разделять палатку на спальню и жилое помещение. Алетте внезапно захотелось наклониться и потрогать мягкие кудряшки сына.

Почувствовав ее прикосновение, мальчик улыбнулся такой ми­лой улыбкой, что у Алетты закружилась голова. Женщина ­покачнулась на шаткой кровати, пытаясь сохранить равновесие. Джордан изо всех сил старался удержать ее — силенок у него не хватило, и оба рухнули на землю.

С расширенными от ужаса глазами Джордан помог матери кое-как добраться до постели.

Жар, тошнота и головокружение волнами накатывали на Алетту.

Отделение банка на рыночной площади только что открылось, и Зуга стал первым клиентом. Он сдал кассиру содержимое шкатулки Алетты, которое тот запер в большой железный сейф зеленого цвета, — теперь на счету Баллантайна было почти две с половиной тысячи фунтов стерлингов. Уже что-то! Выпрямившись во весь рост, с высоко поднятой головой, Зуга зашагал по наклон­ному въезду на центральную насыпь.

Дороги были семь футов шириной. После урока, полученного на месторождениях в Бюлтфонтейне и Дютойтспане, уполномоченный по разработкам настоял на том, чтобы подъездные дороги к центральным участкам оставили открытыми. Прииски были мозаикой из квадратов, каждый ровно тридцать футов в ширину. Те старатели, кто имел больше денег или смог лучше организовать работу, копали быстрее других, причем самые шустрые успе­ли вырыть глубокие шахты, на дне которых в поте лица трудились голые туземцы, а участки отстающих старателей возвышались холмиками желтой земли.

Переход от одного участка к другому превратился в нелегкое, а то и смертельно опасное путешествие: приходилось карабкаться вверх по раскачивающимся веревочным лестницам или вниз по прогибающимся ступенькам лесенок, связанных из стволов верб­люжьей колючки, перебираться по шатким доскам через головокружительные провалы шахт.

Стоя на осыпающейся дороге, Зуга думал, что будет, если мес­торождение тянется далеко вглубь. Уже сейчас переход глубокой шахты вызывал головокружение и тошноту — но чего не сделает человек, чтобы разбогатеть? Ради денег он хватается за самый безнадежный шанс и готов подвергнуться любой опасности.

Два потных туземца крутили ворот, поднимая со дна шахты кожаное ведро, доверху наполненное кусками плотной желтой породы, и солнце поблескивало на вздувающихся и опадающих мускулах. Раскачивающееся на длинной веревке ведро дошло до верха, его подтащили к терпеливо ожидающей упряжке мулов и высыпали содержимое в наполовину полную повозку. Потом один из чернокожих бросил пустое ведро обратно работающим на глубине пятидесяти футов товарищам. То же самое происходило на сотнях участков, расположенных вдоль четырнадцати дорог: одно за другим полные ведра поднимали наверх и сбрасывали вниз пустыми.

Время от времени монотонный ритм прерывался: лопалось по шву кожаное ведро, засыпая стоявших внизу людей кусками породы, или перетиралась веревка, и, услышав предупреждающие крики, рабочие на дне шахты рассыпались в стороны, чтобы не попасть под летящий вниз снаряд.

Казалось, всех охватило зудящее нетерпение: торопливо перекрикивались рабочие в шахте и на дороге, визжали шкивы, гре­мели кирки и лопаты, жилистые негры-басуто с Драконовых гор пели хором за работой.

Белые старатели с криками суетились вокруг, карабкаясь по шатким лестницам, или стояли рядом с работниками на дне шах­ты, зорко следя, чтобы чернокожие не спрятали найденный алмаз во рту или в иных отверстиях на теле.

Чума незаконной купли-продажи алмазов уже охватила прииски. Старатели с подозрением смотрели на любого чернокожего. Только те, в ком было не более четверти негритянской крови, имели право покупать и разрабатывать участки. Подобный закон облегчал правосудие: туземец, пойманный с алмазом, момен­таль­но признавался виновным. Однако этот закон был бессилен против темных людишек с белой кожей, которые слонялись вокруг прииска под видом торговцев, комедиантов и владельцев сомнительных питейных заведений, а на самом деле скупали алмазы из-под полы. Старатели до того ненавидели незаконных скупщиков алмазов — или, как их сокращенно называли, Н. С. А., — что ненависть порой выливалась в ночной погром, когда вместе с виновными избивали и честных торговцев, которые тоже лишались своего имущества в пламени пожара. Распоясавшиеся старатели приплясывали вокруг горящих хижин, выкрикивая: «Н. С. А.! Н. С. А.!»

Зуга осторожно продвигался по дороге, иногда прижимаясь опасно близко к краю, чтобы пропустить нагруженную алмазоносной породой повозку.

Наконец он добрался до участков Джока Дэнби, дружелюбно­го старателя, с которым разговаривал вчера. Там никого не бы­ло — лишь валялись кожаное ведро и веревка да торчала воткнутая в землю кирка.

На соседнем участке работал громадный бородач.

— Чего надо? — ощерился он в ответ на оклик Зуги.

— Я ищу Джока Дэнби.

— Не там ищешь!

Развернувшись, бородач дал пинка ближайшему работнику:

— Себенза, ах ты, обезьяна!

— Так где Джок?

— На другой стороне рыночной площади, за «Лордом Нельсоном», — отрезал бородач, не поворачивая головы.

Как и повсюду в поселке, пыльную, изрытую колеями площадь покрывали отбросы. Ее запрудили грузовые фургоны и фер­мерские повозки с молоком и овощами, а также торговцы водой, продающие драгоценный товар ведрами.

«Лорд Нельсон» оказался лачугой, деревянный остов которой обтягивала красная от пыли парусина. Трое пьянчужек, слов­­но забальзамированные трупы, со вчерашнего вечера лежали ряд­ком в узком переулочке, а в бар уже тянулись ранние посети­тели.

Понюхав одного из лежавших без сознания забулдыг, бродячая собака в ужасе отпрянула и стала искать поживу в стоявшей позади лачуги открытой бочке, которая служила мусоркой.

Зуга переступил через растянувшихся на земле пьяниц и осто­рожно углубился в грязные закоулки. Чтобы найти хижину Джо­ка Дэнби, пришлось расспросить нескольких человек. Люди на прииске часто менялись, и старатели, слишком поглощенные по­гоней за спрятанным в земле богатством, не знали никого, кроме ближайших соседей. Здесь все были друг другу чужими, каждый заботился только о себе, интересуясь человеческими существами вокруг ровно настолько, насколько эти существа могли помочь или помешать в поисках сверкающих камешков.

Жилище Джока Дэнби ничем не выделялось среди тысяч точ­но таких же: двухкомнатная хижина из необожженного кирпича, покрытая травой и потрепанной парусиной. С одной стороны пристроен навес, где над дымящимся очагом висел закопченный котелок.

В пыльном, захламленном дворе стоял непременный сортировочный стол: низкий и крепкий, покрытый сверху листом железа, до блеска отшлифованным кусками породы. Позабытые деревян­ные скребки лежали на столе, в центре которого возвышалась сияющая пирамида просеянного гравия.

Во дворе никого не было, хотя перед дверью хижины дремали и потряхивали ушами, отгоняя мух, два ослика, запряженные в двухколесную повозку, полную желтой породы.

Как ни странно, по обеим сторонам двери росли чахлые кус­тики красной герани в жестянках из-под сиропа. На окне висела изящная кружевная занавеска: ее так недавно постирали, что она еще не успела ни покраснеть от пыли, ни почернеть от мух.

В доме чувствовалось присутствие женщины — и в подтверж­дение этой догадки из открытой двери слышался негромкий душераздирающий женский плач.

Встревоженный рыданиями, Зуга замешкался, не решаясь войти. В дверях возникла могучая фигура. Мужчина заморгал на солн­це и прикрыл глаза корявой ладонью, в которую въелась грязь.

— Ты кто такой? — с беспричинной грубостью спросил Джок Дэнби.

— Я с вами вчера разговаривал, — ответил Зуга. — На холме.

— Чего надо?

Баллантайна он явно не помнил. Лицо Джока Дэнби выражало свирепость и еще какое-то чувство, которое Зуге не удалось распознать.

— Вы хотели продать свои участки, — напомнил Зуга.

Джок Дэнби раздулся, ужасно побагровел и пригнул голову к мускулистой груди; на шее выступили жилы.

— Ах ты, поганый стервятник! — выдавил он сквозь зубы и выскочил из дома, накинувшись на Баллантайна со злостью и неудержимостью подстреленного буйвола.

Джок был на голову выше, на десять лет моложе и на пятьдесят фунтов тяжелее. Ошеломленный Зуга промедлил долю секунды, не успев увернуться от атаки: в плечо, словно пушечное ядро, врезался кулак. Удар пришелся вскользь, однако нанесен был с такой силой, что Зуга отлетел назад, растянувшись поперек сортировочного стола, — алмазоносный гравий разлетелся во все стороны.

Джок Дэнби снова перешел в атаку: его распухшее лицо исказилось, в глазах сверкало бешенство, толстые грязные пальцы тянулись к горлу Зуги. Напряженный, как свернувшаяся перед броском гадюка, Зуга подтянул ноги к груди и врезал пятками в грудь нападающего.

Удар вышиб из Джока дух, и забияка на секунду застыл, словно в грудь ему попал двойной заряд дроби. Безвольно, будто тряпичная кукла, взмахнув руками и мотая головой, Джок Дэнби врезался спиной в стену хижины и сполз на землю.

Зуга спрыгнул со стола. Несмотря на онемевшую от удара Джока левую руку, двигался он с легкостью танцора. Вспышка холодной злости придавала сил. В два прыжка Зуга подлетел к обидчику и врезал ему в ухо — да

Вы достигли конца предварительного просмотра. , чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Лучший из лучших

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей