Найдите свой следующий любимый книге

Станьте участником сегодня и читайте бесплатно в течение 30 дней
Мемуары

Мемуары

Читать отрывок

Мемуары

Длина:
553 pages
5 hours
Издатель:
Издано:
Apr 26, 2021
ISBN:
9785043372833
Формат:
Книге

Описание

Библиотека проекта «История Российского государства» – это рекомендованные Борисом Акуниным лучшие памятники мировой литературы, в которых отражена биография нашей страны, от самых ее истоков.

Мемуары князя Адама Чарторыжского (1770–1861) – один из главных исторических источников царствования Александра I. Записки, вышедшие из-под его пера, показывают нам, как в то время представлялась русская жизнь и люди, стоявшие во главе государства в конце XVIII и в начале XIX столетия. В этой книге всё интересно и важно – и сообщаемые автором факты, и сам автор в его суждениях об этих фактах. Среди мемуарной литературы, относящейся к началу XIX столетия, эта книга занимает, бесспорно, весьма значительное место.


В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

Издатель:
Издано:
Apr 26, 2021
ISBN:
9785043372833
Формат:
Книге


Предварительный просмотр книги

Мемуары - Чарторижский Адам

Князь Адам Чарторижский

Мемуары

© B. Akunin, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Мемуары князя Адама Чарторыжского являются одним из главных источников для истории царствования Александра I.

В них содержатся подробные сообщения о некоторых важных моментах из жизни Александра Павловича, свидетелем и участником которых был только один князь Адам. Уже это обстоятельство придаёт мемуарам Чарторыжского первостепенное значение. Но, кроме того, мы находим в этих мемуарах немало интересных характеристик и фактических данных, которые в своей совокупности слагаются в обширную и яркую картину правительственной политики, придворных отношений и общественной жизни верхних слоёв столичной аристократии в России первой четверти XIX столетия.

Личная судьба автора мемуаров, несомненно наложившая глубокую печать на изложение его записок, была богата знаменательными перипетиями. И семейные традиции, и непосредственные впечатления молодых лет рано сделали из князя Адама сознательного последователя польской патриотической идеи.

Род Чарторыжских издавна играл выдающуюся роль в политической жизни Речи Посполитой. В XVIII столетии Чарторыжские заняли первостепенное положение в своей стране и развернули энергичную деятельность, направленную на подготовку коренных преобразований в государственном строе Польши. Они полагали при этом, что их реформаторские усилия всего вернее достигнут цели при поддержке России, Австрии и Англии, и в этом отношении Чарторыжские резко расходились с другой партией, предводимой Потоцкими и опиравшейся на Францию, Швецию и Турцию.

Отец князя Адама, Адам Казимир Чарторыжский, являлся видным представителем фамильной политики своего рода. Влиятельность его положения обусловливалась и его происхождением, и его службой, – он занимал должность генерала Подолии, – и его колоссальным богатством: он был женат на Изабелле Флемминг, наследнице обширнейших владений. Ставилась даже его кандидатура на польский престол, но он сам снял свою кандидатуру в пользу Станислава Понятовского.

Разделы Польши разбили патриотическую мечту Чарторыжских. Польское государство перестало существовать прежде, чем удалось провести столь давно намеченные государственные реформы, которые должны были влить новые силы в государственный организм Речи Посполитой и обеспечить стране дальнейшее независимое развитие.

Эта страшная для польских патриотов пора совпала с первыми шагами князя Адама на политическом поприще. Двадцатилетним юношей он принял участие в последней борьбе за государственную самостоятельность родины.

Князь Адам родился в 1770 году. Родители усиленно заботились о его образовании, для довершения которого послали его в продолжительное путешествие по Европе, причём особенно важное для него значение получило пребывание в Англии, где он серьёзно изучал конституционные учреждения. Чарторыжский вернулся в Польшу перед самой войной, приведшей ко второму разделу. Он принял участие в военной кампании и получил в ней боевое крещение. По окончании войны князь снова уехал в Англию. Восстание Костюшки вызвало его на родину. Он спешил присоединиться к соотечественникам, чтобы во второй раз обнажить оружие против русских. Но по дороге был арестован агентами австрийского правительства.

Во время третьего раздела Польши обширные имения Чарторыжских были конфискованы Екатериной Второй, а когда затем начались переговоры о снятии секвестра, Екатерина поставила условием присылку в Петербург в качестве заложников князя Адама и его брата Константина.

Так, неожиданные повороты изменчивой судьбы привели князя Адама к берегам Невы. Там его ожидала ещё большая неожиданность. Грустная доля заложника, почти пленника, вдруг сменилась заманчивым положением интимного поверенного душевных тайн того великого князя, которому вскоре суждено было сделаться российским императором. Последовавшее затем воцарение Александра и превратило князя Адама в русского вельможу, наиболее приближенного к ступеням трона.

Начав политическую карьеру с обнажения оружия против России, князь Адам прихотливою властью судьбы был поставлен в такое положение, которое сделало из него на много лет продолжателя фамильной политики его рода. Эта политика, как известно, сводилась к стремлению использовать в интересах Польши связи с русским правительством. Предки князя Адама думали найти в этих связях опору для оздоровления и укрепления Польши при помощи своевременных реформ её внутреннего строя. При содействии России они мечтали предотвратить падение самостоятельности Польши, и жизнь разбила эту эфемерную мечту.

Теперь князь Адам ставит себе задачей использовать свои дружеские отношения с императором Александром Павловичем для восстановления уже уничтоженного самостоятельного польского королевства. Александр I подал князю Адаму серьёзный повод к подобным надеждам. Во имя этих надежд князь Чарторыжский после смерти Павла по первому же вызову Александра примчался в Петербург из Италии, где по воле Павла состоял послом при Сардинском дворе. Теперь он вошёл в состав приближенных нового императора и в этом качестве принял деятельное участие в так называемом неофициальном комитете, в котором обсуждались преобразовательные планы нового правительства.

В 1803 году Александр I назначил князя Адама попечителем виленского учебного округа. Это назначение имело, конечно, весьма важное значение для князя в связи с его польскими планами. Вскоре князь Адам был поставлен во главе министерства иностранных дел, вместо ушедшего на покой князя Воронцова. Чарторыжский откровенно указал императору на то, что он может направлять внешнюю политику России не иначе, как в согласии с интересами Польши, как он их понимает. Таким образом, Чарторыжский вёл свою линию открыто и начистоту.

Император Александр I, тем не менее, спокойно передал Чарторыжскому министерский портфель. Борьба с Наполеоном была уже решена в уме императора, и содействие Чарторыжского было ему очень важно, так как последний в это время как раз мечтал о том, что Польша может всего удобнее получить известные преимущества и выгоды именно под шум борьбы европейской коалиции с Наполеоном.

Но Александр при этом был далёк от того, чтобы поддаться влиянию Чарторыжского. Накануне борьбы с Наполеоном Александру нужно было заручиться сочувствием Польши, и потому он поставил поляка во главе русской дипломатии и ещё более подчеркнул свои симпатии к Польше демонстративным посещением Пулав – главной резиденции семьи Чарторыжских. И, однако, тотчас же вслед за тем Александр не менее демонстративно посетил прусского короля и выказал самое живое расположение к сближению с Пруссией, что совершенно уже не входило в планы Чарторыжского. Как бы то ни было, эпоха участия России в коалициях против Наполеона составила пору наиболее тесной близости Чарторыжского к русскому императору. Тильзитский мир резко нарушил эту близость.

В 1807 году Чарторыжский оставил пост министра иностранных дел, а в 1810 году навсегда покинул Петербург и сосредоточил свою деятельность исключительно на управлении виленским учебным округом. Однако Александр не упускал из виду князя Адама, ведь Александр никогда не смотрел на тильзитский договор с Наполеоном как на прочное соглашение. То была лишь временная передышка перед дальнейшей решительной борьбой, и, готовясь к этой борьбе, Александр отлично понимал, какую важную помощь может ещё оказать ему князь Адам по отношению к Польше. Польский вопрос представлял в это время одну из самых тяжёлых гирь на весах взаимных отношений России и Франции. Наполеон стал кумиром большей части польского общества. От него ждали возрождения Польши. В секретных переговорах с Наполеоном Александр усиленно настаивал, чтобы Наполеон обнародовал категорическое заявление о том, что Польша никогда не будет восстановлена. И в то же время Александр старался расположить поляков в свою пользу, давая им заманчивые обещания. Для этой-то последней цели ему и понадобился вновь князь Чарторыжский.

Из этих проектов, в обсуждении которых князь Адам не замедлил принять деятельное участие, ничего не вышло. Наполеон двинулся на Россию, и Польша восторженно встретила его армию. В эпоху Венского конгресса князь Адам снова появляется на политической сцене в качестве советника Александра по делам Польши. Дело шло о создании Царства Польского, связанного с Россией персональной унией и получающего самостоятельную конституцию. Князь Адам не мог остаться в стороне от этого важного дела, столь отвечавшего основам его программы: он все ещё верил в возможность создать самостоятельную Польшу при помощи и под эгидой России. В устроение Царства Польского он вложил много заботливого и настойчивого труда. В Польше считалось уже почти решённым, что ему будет предоставлен пост наместника в Царстве. Он сам лелеял эту надежду. Но ей не суждено было сбыться. Он получил лишь место сенатора и члена административного совета. С этого момента наступает окончательное охлаждение между Александром и князем Чарторыжским.

В 1823 году князь был освобождён от должности попечителя виленского учебного округа. Он замкнулся в своих Пулавах и предался научно-литературным занятиям. Последующие события ещё несколько раз вызывали его из кабинетного уединения на политическую арену. Но теперь он выступал на этой арене уже в иной роли: не в качестве посредника между польской нацией и русским престолом, – для такого посредничества не было более почвы, а в качестве одного из организаторов направленных против русского владычества польских движений.

В 1825 году князь Адам по званию сенатора принял участие в суде над членами польских тайных обществ, суде, который окончился полным оправданием всех подсудимых. Когда в 1830 году вспыхнуло польское восстание, князь Адам, хотя и не верил в возможность какого-либо успеха, тем не менее, принял пост президента сената и национального правительства. После подавления восстания князь Чарторыжский эмигрировал сначала в Англию, а затем поселился на весь остаток жизни в Париже. Он прожил ещё около тридцати лет. Все эти годы он посвятил заботам о польских эмигрантах: оказывал нуждающимся из их среды широкую материальную помощь, основывал школы и приюты для их детей и тому подобное. В то же время он зорко следил за ходом политических событий, подстерегая удобный момент для нового возбуждения вопроса о восстановлении самостоятельности Польши.

Особенно воспрянул он духом в 1855–1856 годах, когда в связи с восточной войной, по его мнению, создавалось политическое положение, благоприятное для видов Польши. Он мечтал о том, чтобы добиться для Польши самостоятельного представительства на парижском конгрессе, на тех же правах, на которых туда был допущен представитель Сардинии. Был момент, когда эта мечта, казалось, уже готова была осуществиться. Но, в конце концов, этот план не увенчался успехом.

Чарторыжскому было уже за девяносто, когда разразилось польское восстание 1861–1862 годов. Несмотря на глубокую старость, он снова обнаружил энергичную деятельность. Теперь она была направлена на то, чтобы подготовить вмешательство европейских держав в русско-польскую распрю. Среди этих новых тревог и забот князя Адама Чарторыжского не стало. Этот беглый очерк политической карьеры Чарторыжского достаточно указывает на то, какой богатый материал для исторических мемуаров должен был накопиться у него в течение его долгой и многосодержательной жизни.

Конечно, изложение Чарторыжского не лишено личной окраски. Кое о чем он дипломатично умалчивает. Так, например, мы не находим в этих мемуарах ни малейшего намёка на романический характер отношений Чарторыжского к великой княгине Елизавете Алексеевне, супруге Александра Павловича. Эти отношения обрисованы в некоторых других мемуарах той эпохи и отчасти в письмах самой Елизаветы Алексеевны, изданных великим князем Николаем Михайловичем. Живя при дворе Екатерины в Царском Селе, Чарторыжский был очарован молодой великой княгиней и не скрывал своего обожания, а великий князь Александр, казалось, поощрял своего друга на этом пути. Великая княгиня чрезвычайно тяготилась этим ухаживанием, не находя в нем ничего приятного для себя. Обо всем этом в мемуарах Чарторыжского нет ни слова, ни намёка.

Итак, мемуары Чарторыжского не являются полной и бесхитростной летописью его жизни. Он выбирает факты, ретуширует действительность. Его отзывы о лицах и событиях носят на себе несомненный отпечаток его политических симпатий и антипатий. При оценке его показаний необходимо учитывать тот угол зрения, под которым он наблюдал окружающую жизнь. Однако читатель его мемуаров поставлен при этом в благоприятные условия в том смысле, что Чарторыжский нисколько не старается затушевать своего личного отношения к описываемым явлениям, но, наоборот, с полной откровенностью и усиленно подчёркивает особенности своей точки зрения. При том же та оценка, которую Чарторыжский даёт событиям и лицам, сама по себе является для нас ценным историческим фактом, хотя бы мы и не всегда были с нею согласны по существу.

Мемуары Чарторыжского – не только собрание различных исторических эпизодов – это исповедь польского патриота, проведшего всю жизнь в мечтах и заботах о восстановлении политической самостоятельности своего Отечества, и мемуары, вышедшие из-под его пера, показывают нам в каких красках представлялись настроенному таким образом человеку русская жизнь и люди, стоявшие во главе ее, в конце XVIII и в начале XIX столетия. В этой книге все интересно и важно для историка, – и сообщаемые автором факты, и сам автор в его суждениях об этих фактах. Среди мемуарной литературы, относящейся к началу XIX столетия, эта книга занимает, бесспорно, видное место.

А. Кизеветтер

(1866–1933)

Глава I

1776–1787 гг.

Первые годы детства. Семейные воспоминания

Воспоминания самых ранних лет моего детства не совсем ясно встают в моей памяти; как в пейзаже, в них есть места яркие, есть и теряющиеся в туманной дали. Всего яснее вспоминаю я из этого времени Розанку на Буге, её старый каменный дом, в котором когда-то жили Потей и под которым было множество разных подземных ходов, где они устроили погреба с превосходными старыми винами.

Это было в 1776 году. Мой отец, тогда командир гвардейского литовского полка, привёл свой полк на лето в Розанку, чтобы подготовить его там к военным манёврам, которые он хотел ввести в Польше. Для этой цели он выписывал хороших солдат из Пруссии, а также посылал туда наших молодых людей на выучку.

Я помню палатки, разбитые на газоне двора, и офицеров гвардии, собиравшихся в них к обеду. Помню также полкового священника, бернардинца. Это был человек высокого роста, умевший вызывать к себе расположение офицеров, которые любили шутить с ним.

Гетман Браницкий, давнишний близкий друг моего отца, посетил Розанку. В то время гетманы снова пользовались всем своим прежним значением, и Браницкий был принят со всеми официальными почестями, не говоря уже о гостеприимстве, оказанном ему в нашем доме.

Весь полк был одет в парадную форму и казался мне целой армией, несмотря на то, что состоял всего из двух батальонов.

Ко мне был приставлен тогда камердинер моего отца, француз Буасси, уроженец города Понтуаз, близ Парижа, добрый и умный человек, который своим демократизмом с ранних лет предохранил меня от влияния довольно распространённых в то время в Польше идей и привычек величия и барства и рано пробудил во мне наклонность к независимой и полезной деятельности.

Среди разных мелких происшествий того периода моего детства мне вспоминается одна прогулка по холму, на котором стоял наш дом. Спуск с него был довольно крутой и шёл к самому городу, расположенному у подошвы холма. Буасси уговорил меня сбежать с холма, но я не мог добежать до конца, упал лицом оземь и покатился вниз. Мне было очень совестно моей неловкости, тем более, что находившиеся внизу еврейские дети начали смеяться надо мной. Это меня страшно рассердило и мне стоило большого труда успокоиться после этой неудачи.

В то время мои родители обыкновенно проводили лето на Вольчине, находившемся в нескольких милях от Розанки. С этим местом связаны мои дальнейшие воспоминания. Там был обширный дворец, в котором жил канцлер, князь Михаил Чарторыжский, дядя моего отца. В этом дворце под наблюдением княгини, супруги дяди, воспитывалась моя мать, там же вышедшая замуж за своего дядю по матери, князя Чарторыжского, сына воеводы.

Оба старых князя очень желали этого брака, но ему сильно противилась княгиня Любомирская, сестра отца. Ее противодействие возросло ещё благодаря следующему обстоятельству. Незадолго до замужества мать, зайдя в избушку какого-то крестьянина, нашла там в люльке ребёнка в оспе, в самый разгар болезни. Потрясённая виденным, так как несколько ее сестер умерли от этой болезни, она сама заболела оспой и так сильно, что отчаивались её спасти. Как только она немного оправилась, родные поспешили с этим браком. Её одели к венцу. Она вышла с лицом, покрытым струпьями и большими красными пятнами, и в парике на голове, так как у неё совершенно выпали волосы. С княгиней Любомирской сделалось дурно от отчаяния, что её брату доставалась такая уродливая жена. Но как ни велико было её влияние на отца, она не могла помешать этому браку, который считался всей семьёй очень выгодным.

Спустя некоторое время мать совершенно оправилась от этой болезни и вскоре сделалась замечательной красавицей.

Главное здание в Вольчине было деревянное, другие же постройки каменные. Я вспоминаю там портреты Карла XII, Августа II, Понятовского, отца короля. Был там и огромный сад, разделённый длинным, широким каналом, в конце которого стояла статуя Нептуна со всей его свитой, во французском стиле, столь модном в то время, в подражание версальским садам.

В Вольчине бывали блестящие собрания, играли и ставили разные пьесы. Однажды были устроены гонки на воде. Мужчины, в подходящих к этому случаю костюмах тритонов, бросались в канал; среди них особенно выделялся генерал, граф Брюль.

Мать учила меня французскому языку. Как-то раз задала она мне выучить наизусть прочитанный мною вместе с ней отрывок из Расина, в котором Митридат открывал своим детям свой замысел против римлян. О, эти стихи! Никогда я не мог забыть их, и вот почему. Мы часто предпринимали шумные, веселые и очень приятные прогулки в Рымчай. То была деревня, лежавшая в окрестностях нашего имения, с чрезвычайно живописным источником. Мать любила украшать это местечко. Так как я не выучил заданного урока, то меня оставили дома, к большому моему огорчению.

В обширных садах Вольчина водилось много ланей. Когда однажды я гулял по саду с Буасси, на меня набросился олень, повалил на землю и готовился было ударить рогами, но Буасси прибежал на помощь и палкой отогнал животное.

Мне припоминается также доктор Гольц, не разлучавшийся никогда с моим отцом, и один молодой женевец по имени Люиллье, учитель математики, дававший мне уроки беспрерывно в течение десяти лет.

В моей памяти встаёт также Немцевич, уже тогда посещавший наш дом, и мне помнится, как, танцуя с моей старшей сестрой, он поскользнулся и упал во время мазурки. Мои сестры, бывшие старше меня, казались мне тогда уже совсем взрослыми девицами; они играли на рояле и должны были принимать гостей.

Самым близким нашим соседом был Клокоцкий, живший в Сычиках, к которому мы часто ездили в гости по вечерам. У него был огромный пруд; в пруду водилось много рыбы: на звон колокольчика рыбы выплывали, и мы бросали им хлеб в воду. Княжнин упоминает об этом в своих стихах.

Войцех Клокоцкий и его жена были настоящие представители польского общества старых времён, он – с его закрученными вверх усами, она – с лицом сплошь покрытым мушками. Сын их впоследствии очень долгое время постоянно бывал и обедал в нашем доме.

Мои первые воспоминания о Варшаве представляются мне как-то смутно.

Меня сильно поразила смерть князя канцлера, повлекшая за собой траур всего Голубого дворца. Моё внимание в особенности было привлечено тем, что все во дворце оделись в чёрное.

Я помню также стыд и огорчение, которое я испытал однажды, когда, желая оправдаться в одном каком-то проступке, я свалил свою вину на прислугу, курьера, которых тогда обыкновенно держали во дворцах. Курьер этот, по имени Антон, был слишком толст и негоден для своей службы. Его привели ко мне, одетого в овечью шкуру, и он стал упрекать меня, что из-за меня его выгнали со службы. Я сознался в своей вине, и только позже мне пришла в голову мысль, что это была простая комедия. Тем не менее, случай этот был для меня очень полезен.

В это время я сильно заболел. У моего деда было несколько врачей, между ними один, по имени Барт: все они приговорили меня к смерти.

Мать бросилась перед ними на колени, умоляя их продолжать лечение, но ни один из них не хотел взять на себя ответственность за применение крайних средств. Тогда маршал Ржевуский, друг моих родителей, привёз доктора Беклэра, придворного врача короля Станислава-Августа, и он спас меня.

Новая жизнь началась для меня с этого времени. Мне дали в руководители полковника Цесельского, начали очень заботиться о моем здоровье, и я стал проводить столько же времени в Повонзках, сколько и в Варшаве. В Голубом дворце устраивались празднества, в которых участвовал и я вместе с сёстрами, ставшими уже взрослыми девицами. У нас во дворце проживало тогда несколько французов, которые принимали очень большое участие в устройстве этих удовольствий. То были: Дариньи, учитель танцев, очень способный человек, служивший раньше в Парижской опере и балетмейстером в Штутгарте, где герцог Вюртембергский разорялся на театральные представления, затем Патонар, взявший на себя заведывание музыкальной частью, и Норблэн, занимавшийся декорациями.

Как-то раз после одного из таких представлений, когда уже все разъехались, вспыхнул пожар. Огонь показался в боковом крыле дома, где жили мои сестры. Первыми бросились на помощь наши французы, ещё не успевшие снять своих театральных костюмов. На одном из них были шёлковые чулки красного цвета; в то время, как он помогал тушить огонь, один из слуг вылил на него огромный ушат воды, думая, что горят его ноги. Сестры с гувернанткой, мадемуазель Пти и их подруги, девицы Нарбут, спасаясь, должны были бежать на другой конец двора.

В ужасе смотрели мы на пламя, которое распространялось все больше и охватывало весь флигель.

Александрина, старшая из сестёр Нарбут, была в отчаянии и, думая, что мы лишаемся всего нашего состояния, хотела, чтобы мои родители переехали в деревню её родителей Sukurcze, в Лидском округе. Мои сестры поселились после того в главном здании. В это время родилась моя младшая сестра Софья. Меня, ради здоровья, нашли полезным учить верховой езде, что доставило мне огромное удовольствие. Чаще всего я совершал свои прогулки в Повонзки.

Когда я спрашиваю себя – какое время в моей жизни было самое счастливое, мне кажется, что это были минуты, проведённые мною в Повонзках. Это поместье представляло из себя нечто вроде оазиса, окружённого целым морем песков. Само же оно было все в зелени. Каждый из детей имел хижинку с садом, а посередине, на возвышении, над прудом, вода которого, стекая в маленькую речку, орошала все посадки, стоял дом матери, более обширный, окружённый лесом.

Чтобы украсить это поместье, моя мать устроила в нем искусственные развалины. Вообще там было все, что угодно. Был остров, был грот на острове, была мельница, конюшня, в виде старинного амфитеатра, и обширный двор, с множеством кур и голубей, которых мы часто кормили.

Мы редко принимали в Повонзках гостей, а жили только своим кружком, мы для матери, мать для нас; однако и эта жизнь могла дать много интересного для наблюдателя. Это была беспрерывная пастораль, картина настоящей деревенской поэзии.

Каждая из хижин повонзковской колонии имела свою особую эмблему. У сестры Марии эмблемой был зяблик с надписью «весёлость». Мне дали ветку дуба с надписью «твёрдость». Над домом матери была изображена курица с цыплятами. Над хижиной сестры Терезы – корзина с белыми розами и надписью «доброта». У управляющего имением, господина Войского, эмблемой был улей с пчёлами и с надписью «деятельность». Девицы Нарбут имели также свои домики в Повонзках. Всё это было придумано и устроено моей матерью.

Вставали все рано, завтракали у матери, а иногда у жены Войского, которая угощала нас великолепным кофе. Затем расходились, чтобы работать в саду. К обеду являлся из Варшавы один из наших слуг, по имени Мартын, с осликом, нагруженным двумя корзинами с едой. Этого ослика ожидали с нетерпением и встречали с радостью. Каждый раз стол накрывался в каком-нибудь ином месте. Китайский колокол сзывал всех к обеду.

Иногда мы совершали прогулки на ослах, а по воскресеньям отправлялись к обедне в Вавнишев, одни верхом на ослах, другие пешком.

Время от времени устраивали торжественные празднества, на которых иногда присутствовал и король. Однажды на широкой поляне, окружённой небольшим ольховым леском, выбранной нарочно для театральных представлений, изображали картину подписания Хотинского мира. Любомирский, принявший командование армией после Ходкевича, и турецкий паша подходили по очереди каждый с своей свитой поляков и турок. Эти торжественные празднества были наименее приятными.

Между тем в варшавском Голубом дворце не забывали о моем образовании, и Цесельский иногда противился моим слишком частым поездкам в Повонзки. Однако было очень трудно устоять перед обаятельностью Повонзок, а также не подчиниться желанию моей матери, да и сам Цесельский так был очарован этим уголком, что, в конце концов, устроил там и себе шатёр подле моего домика.

Эта счастливая жизнь, продолжавшаяся несколько лет, была прервана страшным несчастьем. Мы лишились старшей сестры, ставшей жертвой ужасного случая. На эту сестру мы смотрели как на взрослую и очень её любили, так как она всегда заботилась о младших сёстрах и братьях.

Однажды, когда она стояла подле камина, на ней загорелось платье. В ужасе она бросилась бежать; Констанция Нарбут хотела её остановить, чтобы затушить горящее платье, но не могла её поймать. В соседней комнате гувернантка детей, мадемуазель Пти, играла свою обычную партию в пикет с господином Норблэном. Норблэн прибежал на крик детей, схватил несчастную и кое-как потушил огонь, набросив на неё случившееся у него под руками пальто. Но сестра получила страшные ожоги. Вначале думали, что можно будет залечить её раны, и несколько дней питали эту дорогую надежду. Но, к несчастью, сестра была слишком нежна и хрупка, чтобы перенести такое потрясение, и умерла через несколько дней.

Мать была больна в это время. Она родила сестру Габриэль, которая прожила всего несколько дней.

Пришлось скрыть от неё смерть старшей дочери. Мать постоянно звала её к себе, но доктор Ион, бывший её домашним врачом, не позволял ей встать с постели. Ежедневно писала она дочери письма и настаивала, чтобы ее впустили к ней, так что, в конце концов, доктор был вынужден открыть правду. При этом известии одну половину её тела разбил паралич, и она долгое время должна была ходить на костылях. Только при помощи электричества удалось вылечить её ногу.

Я также только что оправился тогда от серьёзной болезни, причинившей много беспокойств. Долго скрывали и от меня смерть сестры, и прислуживавший нам камердинер делал вид, что ходил справляться о её здоровье и приносил ответ, что она все в том же положении. Я был очень привязан к сестре, и слезы о ней были моими первыми слезами, вызванными острым горем. И теперь ещё я думаю об этой сестре, которая была так добра, так ласкова, душа которой была так прекрасна, что и родители и мы, дети, горячо любили её.

Отец в это время находился в Вильно. Он занимал там место председателя суда.

Возвращаясь на каникулярное время в Варшаву, он ещё ничего не знал о случившемся. Переправляясь на пароме через Вислу, между Прагой и Варшавой, он спросил у паромщика, нет ли чего-нибудь нового, и тот рассказал ему о смерти сестры.

Отец не хотел верить рассказу, и уже потом воевода сообщил ему все остальные подробности этого несчастья. Он упал на пол в зале, и я видел, как слезы хлынули у него из глаз.

Домик моей сестры был перенесён в лес и сохранен как реликвия. День ее смерти, четверг, был долго для нас днём траура, и мы проводили его в религиозных размышлениях, а мать всегда посвящала этот день какому-нибудь доброму делу.

Княгиня Анна Сангушко, дочь княгини Сапеги, жены литовского канцлера, также принадлежала к числу обитателей Повонзков. Позже там поселилась и жена Северина Потоцкого.

Мать часто бывала у них в доме, где устраивались всякого рода развлечения. Между прочими у них ставили оперу под названием «Земира и Азор».

В одном из актов этой оперы на сцене появлялись и две из моих сестёр с девицей Нарбут. Сцена представляла заколдованный замок, где сестры должны были утешать горюющую Земиру.

После смерти сестры эту оперу поставили в варшавском театре. Мать пожелала посмотреть её, но во время того действия, о котором я только что сказал, она не могла сдержать себя, с ней случился припадок такого отчаянья, что она должна была уехать из театра, несмотря на все старания княгини Сангушко её успокоить. Я присутствовал при этой тяжёлой сцене. Спустя некоторое время все вошло в свою колею, как обыкновенно и бывает на свете, снова начали собираться в Повонзках. Опять пошли празднества, и колония увеличилась новыми членами. Графиня Тышкевич, дочь княгини Понятовской, урождённой Кинской, племянницы короля, была принята нами очень торжественно. Она была большая приятельница матери; об этом я скажу после.

В молодости она лишилась вследствие какой-то болезни одного глаза, и ей вставили стеклянный, тем не менее она была очень красива и любила мужские удовольствия (охоту, верховую езду). Желая выказать чем-нибудь свою признательность моей матери, госпожа Тышкевич придумала поставить в Повонзках комедию под названием «Пятнадцатилетний влюблённый». Она одела мужской костюм и играла роль этого влюблённого, а моя вторая сестра изображала предмет его страсти. Театр был устроен в овчарне. Госпожа Тышкевич, уже переодетая в мужской костюм, приехала туда верхом. После представления был устроен лёгкий ужин.

Ставили пьесы также и у княгини Сапеги, жены канцлера. Однажды у них поставили оперу «Колония», и роли исполнялись княгиней Радзивилл, урождённой Пшечдецкой, часто приезжавшей к нам в Повонзки и обладавшей между прочим прекрасным голосом, затем моей матерью, господином Война, который впоследствии был послом в Риме, и артиллерийским генералом Брюлем.

Другой раз была поставлена «Андромаха». Роль Андромахи играла молодая княгиня Сангушко, только что вышедшая замуж; она была очень приятной и доброй, но немного легкомысленной и брала уроки у одной знаменитой парижской драматической актрисы. Роль Гермионы исполняла другая княжна Сангушко, впоследствии княгиня Нассау. Ореста играл князь Казимир Сапега, бывший потом маршалом Конфедерации 3 мая. Пира играл швейцарец, по имени Глэз, его доверенного – князь Каликст Понинский. Трагедия эта не произвела на меня никакого впечатления. Помню только, что князь Сапега был одет греком, а Глэз римлянином.

В Варшаве меня часто посылали к воеводе для присутствования при совершении его туалета, как было принято в то время. Когда я отправлялся к нему, меня напомаживали, напудривали, завивали; все это было очень неприятно моей матери, не любившей видеть меня в таком обезображенном виде. Однажды, в день праздника Тела Господня, я отправился к деду. Во дворе у него был устроен временный алтарь, обычно сооружаемый для процессии этого дня. Епископ Нарушевич, любимец воеводы, нес под балдахином Святые Дары. Воевода вышел на крыльцо и присутствовал при благословении Святыми Дарами.

Новый траур омрачил эти годы. Едва только мы стали оправляться от нашей первой тяжёлой утраты, как умер мой дед, и все удовольствия прекратились. Он был похоронен в церкви Святого Креста.

Смерть его вызвала всеобщее сожаление. В особенности горевала его дочь, княгиня Любомирская, которая, проживая в Варшаве, не покидала его до последней минуты. Князь Михаил и князь Август, воевода Рутении, были два брата, полвека игравшие большую роль в нашей стране.

Смерть князя Михаила, о которой я упомянул выше, была, по мнению всех, достойна человека его качеств. Я не уверен, однако, не играло ли тут некоторую роль его тщеславие. Он обратился с прощальным словом ко всем домашним и до последней минуты старался показать, что не испытывает ни страха, ни беспокойства.

Воевода же умер просто и естественно. Ежедневно, после обеда, он играл партию в «triset», игру, очень похожую на вист, которую играли всегда вчетвером. Обыкновенно приходил принимать в ней участие и папский нунций. До последней минуты князь оставался верен этой своей привычке и даже, уже очень ослабев, все же заставлял одевать себя, чтобы идти играть. В самый день смерти он, как всегда, поздоровался с епископом Аргетти, который был впоследствии кардиналом, и извинился, что немного опоздал. Так как у него уже начинало темнеть в глазах, то он спросил, почему не зажгли свеч, хотя зал и был освещен, как всегда.

В это время княгиня Любомирская находилась в своих покоях во дворце, в припадке ужасного отчаянья, и не могла сойти в зал, где была моя мать со всей семьёй. Все в доме, до последнего слуги, собрались в глубоком молчании. Князь, сидевший в кресле для больных, повернулся к доктору Барту, который никогда не отходил от

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Мемуары

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей