Наслаждайтесь миллионами электронных книг, аудиокниг, журналов и других видов контента

Только $11.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Политическая экономия рантье

Политическая экономия рантье

Читать отрывок

Политическая экономия рантье

Длина:
398 страниц
3 часа
Издатель:
Издано:
19 дек. 2020 г.
ISBN:
9782369602651
Формат:
Книга

Описание

Николай Иванович Бухарин (1888-1938) - революционер, советский политический деятель, член ЦК ВКП(б), академик АН СССР. Один из ведущих экономистов-теоретиков партии. Был незаконно репрессирован.

Данная книга, написанная в 1914 г., представляет собой, вероятно, лучшую системную критику с марксистских позиций так называемой теории п

Издатель:
Издано:
19 дек. 2020 г.
ISBN:
9782369602651
Формат:
Книга

Об авторе


Связано с Политическая экономия рантье

Похожие Книги

Предварительный просмотр книги

Политическая экономия рантье - Н. И. Бухарин

Н. И. Бухарин

Политическая

экономия

рантье

Теория ценности и прибыли австрийской школы

Monda Asembleo Socia (MAS)

Н. И. Бухарин

Политическая экономия рантье. Теория ценности и при­были австрийской школы

Monda Asembleo Socia (MAS)

2020

ISBN

Эта книга Н. И. Бухарина (1888–1938), написанная в 1914 г. — вероятно, лучшая системная критика с марксистских позиций теории предельной полезности, которая и в настоящее время остаётся основой буржуазной политической экономии. Поэтому данная книга сохраняет свою актуальность и поныне.

Предисловие

Введение: Буржуазная политическая экономия после Маркса

Глава I: Методологические основы теории предельной полез­ности и марксизма

1. Объективизм и субъективизм в политической экономии

2. Историческая и неисториче­ская точки зрения

3. Точка зрения производства и точка зрения потребления

4. Итоги

Глава II: Теория ценности

1. Значение проблемы ценности

2. Ценность субъективная и объективная. Определения

3. Полезность и ценность (субъ­ективная)

4. Величина ценности. Единица оценки

Глава III: Теория ценности(продолжение)

1. Учение о субституционной пользе

2. Величина предельной пользы и количество благ

3. Величина ценности благ при различных способах употребле­ния. Субъективная меновая ценность. Деньги

4. Ценность комплементарных благ (теория вменения)

5. Ценность производительных благ. Издержки производства

6. Итоги

Глава IV: Теория прибыли

1. Значение проблемы распре­деления. Постановка вопроса

2. Понятие капитала. «Капитал» и «прибыль» в «социалистиче­ском государстве»

3. Общая характеристика капи­талистического производствен­ного процесса; образование прибыли

Глава V: Теория прибыли.(Продолжение)

1. Две причины переоценки настоящих благ: различное отношение между потребно­стями и средствами их удовле­творения; систематическая недооценка будущих благ

2. Третья причина переоценки настоящих благ: техническое их превосходство

3. «Фонд существования» («der Subsistenzfonds»). Спрос на настоящие блага и их предложе­ние. Образование прибыли

Заключение

Приложение: Теоретическое примирен­чество

I. «Формула» г. Тугана

II. «Логика» г. Тугана

III. Основная ошибка г. Тугана

Предисловие

Предлагаемая работа была закончена уже осенью 1914 года, то есть в начале великой мировой войны, и предпо­лагавшееся предисловие было подписано августом — сентябрём этого года.

Меня давно занимала мысль дать систематическую критику теоретической экономии новейшей буржуазии. С этой целью я поселился в Вене, когда мне посчастли­вилось бежать из ссылки, и стал слушать Бём-Баверка, теперь уже покойного, в венском университете. В биб­лиотеке венского университета мне пришлось прорабо­тать в основном литературу австрийских теоретиков. Закончить работу в Вене, однако, не удалось, так как австрийское правительство перед войной засадило меня в крепость, при чем рукопись тщательно просматрива­лась охранниками. В Швейцарии, куда я был выслан, библиотека лозаннского университета дала мне возмож­ность на месте работать над «лозаннской школой» (Вальрас) и над старыми экономистами, прослеживая корни теории предельной полезности. Там же я начал изучать и англо-американских экономистов. Политиче­ская работа перебросила меня затем в Швецию, где сток­гольмская «Королевская Библиотека», а также специаль­ная экономическая библиотека Высшей Торговой Школы позволили мне продолжать работу по изучению новей­шей буржуазной экономии. Арест и высылка в Норвегию пересадили меня в библиотеку нобелевского института в Христиании, а затем, после моего переезда в Америку, я более подробно — опять-таки на месте — знакомился в нью-йоркской «Публичной Библиотеке» с американской экономической литературой.

Рукопись долгое время пропадала неизвестно где в Христиании, и только благодаря энергичным поискам со стороны моего друга, норвежского коммуниста Арвида Гансена (Arvid G. Hansen) она была найдена и привезена в феврале 1919 г. в Советскую Россию. Теперь я включаю в неё лишь некоторые замечания и примечания, имею­щие, главным образом, касательство к англо-амери­канской школе и к изданиям последних годов вообще.

Такова внешняя «история» этой работы.

Что касается существа дела, то оно сводится к следую­щему. До сих пор в марксистском лагере критика новей­ших буржуазных экономистов сводилась, главным образом, к двум типам критики: либо это была только социологическая критика, либо критика исключительно методологическая. Устанавливалось, например, что дан­ная теоретическая система имеет родство с определённой классовой психологией, и этим дело кончалось. Или ука­зывалось, что некоторые методологические основания, подход к вопросу неправилен, а потому считалась излиш­ней подробная критика «внутренней» стороны системы.

Конечно, если считать, что только классовая теория пролетариата может быть объективно правильной, то уже одно разоблачение буржуазности данной теории, строго говоря, достаточно для того, чтобы эту теорию отмести. По существу дела, оно так и есть. Ибо марксизм претен­дует на общезначимость как раз потому, что он является теоретическим построением наиболее прогрессивного класса, познавательные «посягательства» которого гораздо более дерзки, чем консервативное, а следова­тельно, и ограниченное мышление господствующих классов капиталистического общества. Тем не менее, однако, ясно, что в борьбе идеологий эту истину нужно как раз и обнаруживать на примере логической критики враждебных нам систем. Таким образом, их социологи­ческая характеристика вовсе не снимает с нас обязанно­сти вести борьбу и в плоскости чисто логической кри­тики.

То же нужно сказать и о критике метода. Конечно, установление неправильности исходных методологиче­ских оснований опрокидывает все теоретическое построение. Но борьба идеологий требует, чтобы непра­вильность метода была продемонстрирована на непра­вильности частных выводов системы, то есть либо на её внутренней противоречивости, либо на её недостаточно­сти, «органической» неспособности охватить ряд для данной дисциплины важных явлений.

Отсюда мы приходим к выводу, что марксизм обязан дать развёрнутую критику новейших теорий, которая бы включала и социологическую критику, и критику метода, и критику всей системы во всех её разветвлениях. Так ставил вопрос и Маркс по отношению к буржуазной политической экономии (ср. его «Theorien über den Mehrwert» [«Теории прибавочной стоимости» (нем.)]).

Если марксисты ограничивались обычно только социо­логической и методологической критикой «австрийской» теории, то её буржуазные противники могли критиковать её главным образом, с точки зрения неправильности частных выводов. Только стоящий почти особняком R. Stolzmann пытался дать именно развёрнутую критику Бём-Баверка. И постольку, поскольку некоторые основ­ные положения этого автора имеют теоретическое сродство с марксизмом, постольку обнаруживалось и сходство в критике «австрийцев». Я считал необходимым отмечать это совпадение даже в тех случаях, где прихо­дил к таким же выводам, как и Штольцман, ещё до зна­комства с его работами. Однако, при всех достоинствах Штольцмана, он опирается на совершенно неправильный взгляд на общество, как на «целевое образование» («Zweckgebilde»). И недаром один весьма остроумный последователь австрийской теории, весьма углубивший её и заостривший все её особенности, R. Liefmann, защи­щается от Штольцмана, нападая как раз на его телеоло­гию. Эта телеологическая точка зрения, наряду с ясно выраженными апологетическими нотами, не позволяет Штольцману ввести критический разбор австрийцев в надлежащие теоретические рамки. Такую работу могут выполнить только марксисты, и попытку её представляет печатаемый очерк.

Самый выбор объекта критики не нуждается в длин­ных объяснениях. Общепризнано, что наиболее сильным врагом марксизма является как раз австрийская теория.

Может показаться странным, что я решаюсь выпускать эту работу во время клокочущей в Европе гражданской войны. Однако, марксисты никогда не обязывались при­останавливать теоретическую работу даже среди самых жестоких классовых битв, если только для этого есть просто физическая возможность. Гораздо серьёзнее было бы возражение, что нелепо разбирать капиталистиче­скую теорию, раз и её объект и её субъект гибнут сейчас в пла­мени коммунистической революции. Но и такое рассу­ждение было бы неправильно, ибо и для понимания текущих событий крайне важно понимание капиталисти­ческой системы. А поскольку критика буржуазной тео­рии прокладывает путь к такому пониманию, постольку сохраняется и её познавательная ценность.

Я скажу ещё только несколько слов о способе изложе­ния. Я старался быть наивозможно более кратким, и этим, быть может, объясняется сравнительная трудность изложения. С другой стороны, я вводил много цитат как из самих австрийцев, так и из математиков, англо-амери­канцев и т. п. Против такого способа существует в наших марксистских кругах большое предубеждение, как про­тив показной, специфической «учёности». Тем не менее я считал, что нужно дать здесь некоторый историко-литературный комментарий, который походя вводил бы читателей в литературу предмета и позволял бы в ней, хотя бы приблизительно, ориентироваться. А знать своих врагов вовсе не предосудительно, тем более, что их у нас знают до чрезвычайности мало. К тому же в примечаниях in nuce [вкратце (лат.)] содержится парал­лельная и систематическая критика других ответвлений буржуазной теоретической мысли.

Я считаю необходимым выразить здесь благодарность своему другу, Юрию Леонидовичу Пятакову, с которым мы неоднократно обсуждали вместе разного рода вопросы, касающиеся теоретической экономии, и ценные указания которого всегда принимались мною во внима­ние.

Книжка посвящается товарищу Н. Л.

Н. Бухарин.

Москва, конец февраля 1919 г.

Введение:

Буржуазная политическая экономия после Маркса

1. Историческая школа в Германии. Социологическая характеристика истории школы. Её логическая харак­теристика. 2. Австрийская школа. Социологическая характеристика австрийской школы. Краткая логиче­ская характеристика её. 3 Англо-американская школа. 4. Предшественники «австрийцев»

Прошло уже тридцать лет с тех пор, как «пламенные очи» великого мыслителя XIX века, идеи которого слу­жат рычагом мирового пролетарского движения, закры­лись навсегда, а между тем, вся экономическая эволюция за последние десятилетия — бешеная концентрация и централизация капитала, вытеснение мелкого произ­водства даже в самых медвежьих углах, появление коро­нованных золотым венцом могущественных «королей промышленности» с одной стороны, рост армии пролета­риата, «вышколенного, объединённого и организован­ного механизмом самого капиталистического произ­водства» ¹ — с другой, — всё это в гигантском масштабе подтверждает правильность теоретической системы Маркса, поставившего своею целью «открыть экономи­ческий закон движения современного капиталистиче­ского общества». Тот прогноз, который впервые дан был в «Коммунистическом Манифесте», а затем, в своём пол­ном и развитом виде, в «Капитале», блестяще оправдался уже на девять десятых. Одна из самых важных частей этого прогноза — теория концентрации — сделалась теперь общим местом, вошла в качестве общепризнанной истины в научный обиход. Правда, её подают обычно под другим теоретическим соусом, и она лишается той стройности, которая отличает теорию Маркса; но тот «экономический романтизм», который видел в ней лишь фантазию утописта, окончательно потерял почву, когда в последнее время тенденции, вскрытые и объяснённые Марксом, прорвались наружу с такой бурной стремитель­ностью и в таком грандиозном размере, что лишь слепые не могли отметить победного шествия крупного произ­водства. Если некоторые прекраснодушные люди в акционерных обществах видели лишь «демократизацию капитала» и в своей сентиментальности считали их за гарантию социального мира и всеобщего благополучия (а такие люди, к сожалению, находились и в рядах проле­тарского движения), то «экономический материал» сего­дняшнего дня самым грубым образом разрушает эту мещанскую идиллию, превращая акционерный капитал в могучее орудие кучки узурпаторов, беспощадно подав­ляющих всякое стремление вперёд со стороны «четвёр­того сословия». Уже это одно показывает, каким важным познавательным орудием служит теоретическая конструкция Маркса. Но даже такие явления капитали­стической эволюции, которые выступили на сцену лишь теперь, могут быть поняты только на основе марксова анализа ². Образование могучих предпринимательских организаций, синдикатов и трестов, возникновение неви­данных по своим размерам банковых организаций, про­никновение банкового капитала в промышленный и геге­мония «финансового капитала» во всей экономической и политической жизни развитых капиталистических стран, — всё это лишь усложнение тенденций развития, анали­зированных Марксом. Господство финансового капитала лишь ускоряет во много раз движение концентраци­онного винта и превращает производство в производство обобществлённое, созревшее для перехода под обще­ственный контроль. Правда, не так давно буржуазные учёные провозглашали, что организации промышленни­ков положат конец анархии производства и уничтожат кризисы. Но увы! Капиталистический организм по-преж­нему периодически бьётся в судорогах, и только уж совсем наивные люди могут говорить о возможности исцеления при посредстве «розового масла» реформист­ских заплат. Историческая миссия буржуазии, которая уже «обегала» весь земной шар, приходит к концу. Настаёт период широчайших выступлений пролетари­ата, борьба которого уже теперь выходит из нацио­нально-государственных границ, принимает всё более форму массового давления на командующие классы и подходит вплотную к реализации конечной цели движе­ния. И недалеко то время, когда сбудется основное пред­сказание теории Маркса, и «пробьёт час капиталистиче­ской собственности»… Как убедительно, однако, ни говорят все эти факты о правильности марксистской кон­цепции, всё же успех её в среде официальных учёных не только не увеличивается, но быстро сводится на нет. Если раньше в отсталых странах (напр., в России, отча­сти в Италии) даже университетские профессора не прочь были пококетничать с Марксом, внося, разумеется, свои «поправки» и «поправочки», но теперь весь ход общественной жизни, обострение классовых противоре­чий и консолидации всех оттенков буржуазной мысли против идеологии пролетариата вышвыривает такие «промежуточные типы» из обращения и на их место ста­вит «чисто европейского», «современного» учёного в теоретическом сюртуке прусского, австрийского или (более модного) англо-американского образца ³. Два основных направления экономической мысли смогла про­тивопоставить буржуазия стальной системе К. Маркса: мы разумеем так называемую «историческую школу» (Рошер, Гильдебранд, Книс, Шмоллер, К. Бюхер и др.) и получившее за последнее время громадное распро­странённое учение «австрийской школы» (Карл Менгер, Бём-Баверк, Визер). Оба эти направления знаменуют собой банкротство политической экономии буржуазии. Но это банкротство выражено в двух полярно-противо­положных формах. А именно, в то время, как у первого направления банкротство буржуазной абстрактной тео­рии выразилось в отрицательной позиции по отношению ко всякой подобной теории вообще, второе направление, наоборот, сделало попытку построения именно такой теории, но привело лишь к целому ряду необычайно искусно продуманных «кажущихся объяснений», кото­рые терпят крах прежде всего как раз в тех вопросах, где оказалась наиболее сильной теория Маркса, а именно, в вопросах динамики современного капиталистического общества. Экономисты классической школы стремились, как известно, найти формулировку наиболее общих, т. е. «абстрактных» законов экономической жизни, и такой выдающийся её представитель, как Рикардо, дал удиви­тельные образцы абстрактно-дедуктивного исследова­ния. Наоборот, «историческая школа» возникла, как реакция против «космополитизма» и «перпетуализма» (Книс) классиков ⁴. Это различие имело свои глубокие социально-экономические корни. Теория классиков, с её проповедью свободной торговли, была, несмотря на свой «космополитизм», весьма «национальной»: это был необ­ходимый теоретический продукт английской про­мышленности. Англия, в силу целого ряда обстоятельств получившая исключительное господство на мировом рынке, не боялась ничьей конкуренции, не нуждалась ни в каких «искусственных», т. е. законодательных мероприя­тиях для победы над остальными соперниками; англий­ской промышленности незачем было поэтому взывать к «истинно-английским» условиям развития, чтобы ими оправдывать какие-либо таможенные рогатки; теорети­кам английской буржуазии не приходилось поэтому кон­центрировать внимания на специфических особенностях английского капитализма: несмотря на то, что они были выразителями интересов английского капитала, они гово­рили о законах хозяйственной жизни вообще. Совер­шенно другую картину представляло из себя экономиче­ское развитие на континенте Европы и Америки ⁵. По сравнению с Англией, Германия, колыбель «историче­ской школы», была отсталой, в значительной степени аграрной страной; поднимающаяся германская промыш­ленность страдала самым чувствительным образом от конкуренции Англии; в особенности терпела от неё тяжёлая индустрия Германии. Таким образом, если английская буржуазия не нуждалась в подчёркивании национальных особенностей, немецкая буржуазия должна была обратить на них сугубое внимание, чтобы на «своеобразии», «самобытности» etc. немецкого разви­тия теоретически обосновать мудрую политику «воспи­тательных» пошлин. Теоретический интерес сосредото­чивался, именно, на выяснении исторически конкретного и национально ограниченного; в теории шёл подбор и выдвигание на первый план именно этих сторон эконо­мической жизни. С социологической точки зрения исто­рическая школа и явилась идеологическим выражением роста немецкой буржуазии, боявшейся английской конку­ренции, требовавшей защиты национальной промышлен­ности и потому усиленно подчёркивавшей «националь­ные» и «исторические» особенности Германии, а затем — обобщая — и других стран. Социально-генетически и классики и историческая школа «национальны», ибо и то и другое направления суть продукты исторически и тер­риториально ограниченного развития; с логической точки зрения классики — «космополитичны», «исто­рики» — «национальны». Таким образом, колыбелью исторической школы явился германский протекционизм. В своём дальнейшем развитии историческая школа выдвинула целый ряд оттенков, при чем её наиболее важ­ное направление с Густавом Шмоллером во главе (так называемая «jüngere historische» или «historisch-ethische Schule» [«младшая» или «историко-этическая школа» (нем.)]) приняли консервативно-аграрную окраску. Идеа­лизация промежуточных производственных форм, осо­бенно «патриархальных» отношений между аграриями и сельскохозяйственными рабочими, боязнь «язвы проле­тариата» и «красной опасности» с головою выдают этих «объективных» профессоров и показывают социальные корни их «чистой науки» ⁶. Из подобной социологиче­ской характеристики вытекает и соответствующая логи­ческая характеристика исторической школы. С логиче­ской стороны «историки» характеризуются, прежде всего, своей отрицательной позицией по отношению к абстрактной теории. Основным настроением их стало глубокое отвращение к таким исследованиям; даже самая возможность последних подвергалась сомнению, а ино­гда и прямо отрицалась; слово «абстрактный» приобрело у учёных этого типа значение «бессмысленного»; некото­рые стали скептически относиться к наиболее важному понятию всякой науки — понятию «закона», в лучшем случае принимая лишь так называемые «эмпирические законы», открываемые историко-экономическим и стати­стическим исследованием ⁷. На сцену выступил, таким образом, узкий эмпиризм, боящийся широких обобще­ний; крайние представители школы провозгласили своим лозунгом накопление конкретного исторического матери­ала, а обобщающую теоретическую работу предлагали отложить на неопределённое будущее. Вот как характе­ризует «младшее поколение» исторической школы его признанный глава Г. Шмоллер: «Отличие молодой исто­рической школы от него (т. е. от Рошера. Н. Б.) состоит в том, что она стремится к менее поспешным обобщениям, что она чувствует более сильную потребность перейти от собирания общеисторических данных к специальному исследованию отдельных эпох, народов и хозяйственных явлений. Она требует, прежде всего, историко-экономи­ческих монографий, она с большой охотой выясняет раньше всего развитие отдельных хозяйственных учре­ждений чем развитие всего народного хозяйства. Она примыкает к строгому методу историко-правового иссле­дования, стремится, однако, дополнить книжное знание при помощи путешествий и собственных вопросов, а также привлечь данные философского и психологиче­ского исследования» ⁸.

Такая принципиально враждебная абстрактному методу позиция продолжает в Германии задавать тон и по сие время. Совсем недавно ещё (в 1908 г.) тот же Г. Шмоллер заявил, что «wir stecken noch vielfach in der Vorbereitung und Materialsammlung» [«мы всё ещё подго­тавливаем и собираем материал» (нем.)⁹.

В связи с требованием конкретности стоит и другая особенность «исторического» направления: а именно, у него социально-экономическая жизнь совершенно не отделяется от других сторон жизненного процесса, осо­бенно от права и морали, хотя это (теоретическое) отде­ление настоятельно диктуется целями познания ¹⁰. Подобная точка зрения вытекает именно из отвращения к абстракции: в самом деле, ведь жизненный процесс чело­веческого общества есть единый поток, в действительно­сти есть только одна история, а не различные истории хозяйства, истории права, истории морали, etc. Только научная абстракция рассекает единую жизнь на части, искусственно выделяя различные ряды явлений, группи­руя их по известным признакам. Поэтому тот, кто проте­стует против абстракции, должен протестовать и против выделения экономической жизни из жизни правовой и этической. Такая точка зрения, конечно, совершенно несостоятельна. Конечно, верно, что общественная жизнь есть единство; но не следует забывать и того, что познание вообще невозможно без абстракций; уже самое понятие есть отвлечение от «конкретного»; всякое опи­сание то же самое предполагает известный отбор явле­ний по признакам, считаемым почему-либо важными. Абстракция является, таким образом, необходимым при­знаком познавательной деятельности; она перестаёт быть допустимой тогда — и только тогда, — когда отвлечение от конкретных признаков делает абстракцию совершенно пустой, т. е. познавательно бесполезной.

Познание требует разложения единого жизненного процесса. Последний настолько сложен, что его необхо­димо разложить для изучения на некоторые отдельные ряды явлений. В самом деле, что сталось бы с изучением хозяйственной жизни, если бы сюда входили на равных правах с элементами хозяйственной жизни также и эле­менты, изучаемые филологией только потому, что эконо­мическая жизнь творится людьми, связанными друг с другом речью? Ясно, что каждая данная наука может пользоваться результатами других, поскольку они способствуют пониманию собственного объекта данной науки, но при этом эти чуждые элементы сами должны рассматриваться с точки зрения именно этой науки; это лишь некоторый подсобный материал — не более.

Таким образом, сваливание в одну кучу разнородного материала не облегчает, а, наоборот, затрудняет позна­ние. В довершение всего этого в исследованиях «истори­ков» последней формации их «psychologisch-sittliche Betrachtung» [«психологически-моральный подход» (нем.)] принимает форму моральных оценок и поучений. В науку, задача которой раскрывать причинные соотноше­ния, вторгается совершенно не идущий к делу элемент моральных норм (отсюда и название школы: «историко-этическая» ¹¹.

В результате деятельности исторической школы появи­лась масса работ описательно-исторического характера: по истории цен, заработной платы, кредита, денег и т. п.; но разработка теории цены и ценности, теории заработ­ной платы, теории денежного обращения не подвинулась вперёд ни на шаг. А между тем для всякого ясно, что это две совершенно различные вещи: «Действительно, одно дело — статистика цен на рынках Гамбурга или Лондона за последние тридцать лет; другое — общая теория ценности и цены, какая находится в трудах Галиани, Кондильяка, Рикардо» ¹²… И как раз отрицание «общей теории» есть отрицание политической экономии, как самостоятельной теоретической дисциплины, есть при­знание её банкротства.

Наука, вообще говоря, может ставить себе две цели. Или она занимается описанием того, что было или есть в определённое время в определённом месте; или же она старается вывести законы явлений, которые всегда укла­дываются в формулу: если имеется A, B, C, то необхо­димо наступает D.

Вы достигли конца предварительного просмотра. , чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Политическая экономия рантье

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей