Наслаждайтесь миллионами электронных книг, аудиокниг, журналов и других видов контента

Только $11.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Человек, который был дьяконом

Человек, который был дьяконом

Читать отрывок

Человек, который был дьяконом

Длина:
249 страниц
2 часа
Издатель:
Издано:
25 июн. 2021 г.
ISBN:
9781005712525
Формат:
Книга

Описание

«Борис Гречин на днях выпустил небольшую повесть под названием “Человек, который был дьяконом”. Эта повесть, и в начале об этом говорит сам автор, — парафраза знаменитого романа “Человек, который был Четвергом”. От честертоновского романа Б. Гречиным взято название. Заимствован его сюжетный парадокс. В основу положена христианская проблематика. Востребована эзотерическая символика. Присутствует экзистенциальное напряжение. В общем, многое, как у Честертона. Но это, конечно, другое произведение. Оно про русскую православную церковь как большое собрание верующих. Или, вернее, слабо верующих. Или неверующих вовсе. Но повесть Б. Гречина далека от сенсационных разоблачений, от безответственной критики. Во-первых, он сам человек религии, а человек религии, памятуя об общем благе, такими вещами заниматься бы никогда не стал, потому что для него это не чужое, пусть и далёкое, а своё, во-вторых, разве и так не видны те проблемы, которые, будем честны, есть сегодня в РПЦ и в церквях других религий? Эта повесть, которую автор справедливо характеризует философской, есть разговор, точнее, диалог, ещё точнее, диалоги о состоянии и путях русской православной церкви. В повести поднимаются по-настоящему актуальные сегодня вопросы о целях и роли православия в современном мире, о внутренней церковной политике, о соединении православия и патриотизма, о женщине в православии. Некоторые эти вопросы и эти диалоги заставляют вспомнить известную статью С. Н. Булгакова “На пиру богов. Pro и contra. Современные диалоги”, где в платоновском стиле шесть разных человек спорят о том, кто виноват и что делать, — кто виноват в тяжёлой ситуации, в которой оказалась Россия и русская церковь после 1917 года, и что теперь делать России и церкви, какие испытания ждут впереди и есть ли надежды на воскресение. Историческая ситуация изменилась, религиозное поле расширилось, но Россия и русская церковь по-прежнему решают эти или близкие им вопросы. Куда плыть? Как плыть? С кем плыть? Есть ли вообще кому плыть? Главный герой повести Б. Гречина ищет ответы на эти вопросы, перебрасывает мосты между разными, зачастую полярными позициями. Неслучайно автор связывает его со средой (день Меркурия, вестника богов, бога контактов). Этот герой, вместе с другими персонажами, вместе с православной средой, повторяет и сотворяет в миниатюре церковный мир. Скорее, плохо, чем хорошо (в чём не сугубо их вина: они именно такое собрание верующих, какое сегодня собрание верующих, какое сегодня время), но мужественно и до конца делая то, что можно и что должно. И в этом смысле можно сказать, что «Человек, который был дьяконом» по жанру это ещё и шестоднев, в котором рассказывается о созидании и пребывании божественного мира — от пролога к эпилогу за шесть и один день через тридцать три главы, полные «ночного кошмара», сомнений и вопросов, испытаний и трудов, одолений и побед и, наконец, вневременного таинственного покоя» © Л. В. Дубаков.

Издатель:
Издано:
25 июн. 2021 г.
ISBN:
9781005712525
Формат:
Книга

Об авторе

Борис Сергеевич Гречин, 1981 г. р. Канд. пед. наук. Работал в Карабихской сельской школе Ярославского муниципального района, Ярославском педагогическом колледже, старшим преподавателем в Ярославском госпедуниверситете, заведующим муниципальным детским садом No 30 Ярославля. В настоящее время переводчик. Председатель и служитель МРО "Буддийская община "Сангъе Чхо Линг"" г. Ярославля (ОГРН 1147600000283). Публикации: литературно-художественный журнал "Мера", изд-во Altaspera Publishing.Написать автору можно по адресу visarga@bk.ru


Связано с Человек, который был дьяконом

Читать другие книги автора: Борис Гречин

Предварительный просмотр книги

Человек, который был дьяконом - Борис Гречин

Борис Гречин

Человек, который был дьяконом

повесть

Ярославль — 2016

УДК 82/89

ББК 84(2Рос=Рус)

Г81

Б. С. Гречин

Г81 Человек, который был дьяконом : повесть / Б. С. Гречин — Ярославль, 2016. — 93 с.

«Борис Гречин на днях выпустил небольшую повесть под названием Человек, который был дьяконом. Эта повесть, и в начале об этом говорит сам автор, — парафраза знаменитого романа Человек, который был Четвергом. От честертоновского романа Б. Гречиным взято название. Заимствован его сюжетный парадокс. В основу положена христианская проблематика. Востребована эзотерическая символика. Присутствует экзистенциальное напряжение. В общем, многое, как у Честертона. Но это, конечно, другое произведение. Оно про русскую православную церковь как большое собрание верующих. Или, вернее, слабо верующих. Или неверующих вовсе. Но повесть Б. Гречина далека от сенсационных разоблачений, от безответственной критики. Во-первых, он сам человек религии, а человек религии, памятуя об общем благе, такими вещами заниматься бы никогда не стал, потому что для него это не чужое, пусть и далёкое, а своё, во-вторых, разве и так не видны те проблемы, которые, будем честны, есть сегодня в РПЦ и в церквях других религий? Эта повесть, которую автор справедливо характеризует философской, есть разговор, точнее, диалог, ещё точнее, диалоги о состоянии и путях русской православной церкви. В повести поднимаются по-настоящему актуальные сегодня вопросы о целях и роли православия в современном мире, о внутренней церковной политике, о соединении православия и патриотизма, о женщине в православии. Некоторые эти вопросы и эти диалоги заставляют вспомнить известную статью С. Н. Булгакова На пиру богов. Pro и contra. Современные диалоги, где в платоновском стиле шесть разных человек спорят о том, кто виноват и что делать, — кто виноват в тяжёлой ситуации, в которой оказалась Россия и русская церковь после 1917 года, и что теперь делать России и церкви, какие испытания ждут впереди и есть ли надежды на воскресение. Историческая ситуация изменилась, религиозное поле расширилось, но Россия и русская церковь по-прежнему решают эти или близкие им вопросы. Куда плыть? Как плыть? С кем плыть? Есть ли вообще кому плыть? Главный герой повести Б. Гречина ищет ответы на эти вопросы, перебрасывает мосты между разными, зачастую полярными позициями. Неслучайно автор связывает его со средой (день Меркурия, вестника богов, бога контактов). Этот герой, вместе с другими персонажами, вместе с православной средой, повторяет и сотворяет в миниатюре церковный мир. Скорее, плохо, чем хорошо (в чём не сугубо их вина: они именно такое собрание верующих, какое сегодня собрание верующих, какое сегодня время), но мужественно и до конца делая то, что можно и что должно. И в этом смысле можно сказать, что «Человек, который был дьяконом» по жанру это ещё и шестоднев, в котором рассказывается о созидании и пребывании божественного мира — от пролога к эпилогу за шесть и один день через тридцать три главы, полные «ночного кошмара», сомнений и вопросов, испытаний и трудов, одолений и побед и, наконец, вневременного таинственного покоя» © Л. В. Дубаков.

ISBN: 978-1-005-71252-5 (by Smashwords)

© Б. С. Гречин, текст, 2016

© Л. В. Дубаков, аннотация, 2016

* * *

От автора

Эта повесть является парафразой известного романа Гилберта Кийта Честертона «Человек, который был четвергом». Вопреки всей своей известности роман Честертона кажется недооценённым ни в его символизме, ни в значительности мыслей, поданных в виде парадоксов, ни в его подлинной религиозности. Автор не стыдится признаться во вторичности текста: полагаю, имеются некие универсальные сюжеты, на которые не только каждый новый век (The Man Who Was Thursday: A Nightmare впервые опубликован в 1908 году), но и каждое поколение смотрит иначе, чем предшествующее, а всякому любителю английской литературы следует помимо этого помнить, что даже «Король Лир» вторичен.

Все «огрехи» честертоновской прозы вроде неестественности ситуаций или невероятности монологов (в действительности проистекающие из законов жанра, который не требует ни особой серьёзности, ни чрезмерной психологичности) вполне могут быть найдены и в «Человеке, который был дьяконом». Впрочем, неестественность монологов может быть отчасти объяснена фактом отбора героев, ведь они представляют собой или, как минимум, обязаны представлять «лучших из лучших православных интеллектуалов», отобранных придирчивым жюри. Что же до искусственности ситуации, в которой они оказались, её следует принять в качестве необходимой условности: именно она создала возможность активной ротации идей, которые (а вовсе не сюжетность и не характеры персонажей) и являются здесь главным содержанием. Я не назвал бы предлагаемый читателю текст драмой идей хотя бы по причине недостатка в нём драматизма, но не нахожу невозможным определить его жанр как философскую повесть. Разумеется, речь идёт не об универсальной, а исключительно о практической философии. Если бы сам Честертон был жив, он бы наверняка заметил в своём излюбленном парадоксальном стиле, что нет ничего практичнее религии. Впрочем, не исключаю, что однажды он это всё же сказал.

Существует некоторая опасность того, что умозрительный характер речей героев не привлечёт к повести большого числа читателей. С этим приходится смириться. Ценность, к примеру, такого поэтического памятника, как In Memoriam A. H. H. никак не связана с числом тех, кто нашёл в себе мужество и терпение прочитать его целиком (это — без всякого сравнения настоящей скромной повести с бессмертным монументом, созданным Теннисоном). Равным образом эта ценность никак не связана и с баронским достоинством его автора.

I

The last of men will truly see

The last of days with deadly pain.

No one survives the burning rain,

The Earth we know will cease to be.

But then, before world’s agony,

The gods of days will have their run:

Jupiter, Venus, Saturn, Sun,

And Moon, and Mars, and Mercury.

The day that sees their final rest

Will also bury pain and vice.

The new world gloriously will rise

And sin will die in human breast.

Before these seven their race conclude,

The world goes round along their course.

But there is One, their peaceful source.

He is world’s epilogue—and prelude

[Последние из людей воистину увидят

Последний день с его смертной болью.

Никто не переживёт огненного дождя,

Земля, которую мы знали, перестанет быть.

Но до того, до агонии мира,

Будут совершать свой бег боги недели:

Юпитер, Венера, Сатурн, Солнце,

Луна, Марс и Меркурий.

День, который увидит их конечный отдых,

Также похоронит боль и порок.

Во славе восстанет новый мир,

И грех умрёт в человеческой груди.

До тех пор, пока эти семь не завершат свой бег,

Мир будет вращаться, следуя за ними.

Но есть Единый, их источник, полный покоя.

Он — эпилог мира, и Он — его прелюдия (англ., пер. авт.).]

II

В один из прекрасных воскресных майских дней со станции «Адмиралтейская» в Санкт-Петербурге вышли, прошли по Кирпичному переулку, Малой Морской и, не спеша прогуливаясь, оказались на Невском проспекте два ещё молодых человека.

Оба были аспирантами выпускного курса кафедры философии факультета философии, культурологии и искусства Ленинградского госуниверситета по специальности «Философия религии и религиоведение» (шифр — 09.00.14). Оба только что высидели научную конференцию с обязательным участием в своей alma mater (да, именно так: руководство вуза оказалось достаточно безумно для того, чтобы провести эту конференцию в воскресенье, когда всем честным людям полагается отдых). Говорят, что совместное несчастье сближает, но кроме несчастья, редко что сближает людей так, как совместное участие в долгом, утомительном и бессмысленном занятии: до того они хоть и знали друг друга, но не очень коротко. В университетской столовой оба разговорились, причём, как это водится со времён Алёши и Ивана Карамазова, вовсе не о хлебе насущном, а о таких возвышенных вещах, как Русский Бог, Небесная церковь и мистическое оправдание российского мессианства. В метро разговор продолжился, превратившись даже в подобие спора, и всё никак не хотел заканчиваться. Тогда и приняли решение пройтись по Невскому вплоть до Московского вокзала (Григорий как будто уезжал на неделю к родным, а Артуру этим воскресным днём решительно нечем больше было заняться).

Погода, надо сказать, была великолепной: только что прошёл дождь, а в спину им уже светило солнце, так что в небе висела радуга.

— …Нет, всерьёз не могу, — говорил Артур Симонов, двадцатишестилетний мужчина среднего роста и скорей деликатного, чем крепкого сложения, с мягким голосом, мягкими глазами, волосами того приятного тёмно-русого цвета, который заставляет подумать о краске для волос, но который в его случае был естественным. (Англичане зовут этот оттенок auburn [золотисто-каштановый, рыжеватый (англ.)], чему в нашем языке нет точного перевода.) На его верхней губе обозначилась полоска усов, отпустил он и двухнедельную бородку, которая, впрочем, вовсе не придавала ему брутальности, да и не было похоже, чтобы её владелец ставил перед собой именно эту цель. — Я не могу говорить всерьёз о красоте там, где есть дикость, для меня эти вещи несовместимы.

— Дикость? — без улыбки переспрашивал Григорий Лукьянов, аспирант такого же возраста, но лишённый всякой мягкости, с уже настоящей чёрной бородой, натурально мужичьей, несколько похожий и этой бородой, и прыгающим в глазах сумрачным огнём, и, наконец, посконными своими именем и фамилией на Григория Распутина, как минимум, на облегчённую версию Распутина. — Это именно в христианстве дикость? Ты ничего не перепутал?

— Нет, мой милый, я ничего не перепутал, — продолжил Артур: он, хоть и улыбался своей частой лёгкой улыбкой, тоже говорил вполне серьёзно, уж, как минимум, на три четверти всерьёз. — Я не буду тебе напоминать про ужасы средневековья, эти ужасы были общей болезнью для всех вер, хотя, скажем честно, инквизиторы даже тогда умудрились отличиться так капитально, что и современным фанатикам очень надо потрудиться, чтобы их превзойти. Я имею в виду сами истоки: саму эту безудержную, почти болезненную жажду мученичества, и не во Христе — перед Христом как перед непостижимым я умолкаю своим грешным языком и, так сказать, снимаю перед Ним шляпу, — а во всей египетской тьме Его последователей, всех без исключения в первые века ударившихся в грех восторженного подражательства, который несколько напоминает… ну, не сверкай так глазами, будто я произношу невесть бог какое кощунство! На то я и потенциальный «философ кандидатских наук», как говорит секретарь нашей кафедры, чтобы свободно высказывать свои сомнения.

— Которые не свидетельствуют о твоей вере!

— Да разве я претендую? Кстати, я думаю, вера бесспорно предполагает возможность сомнений, иначе перестаёт быть сама собой. Пусть я, как ты говоришь, изнеженный сын современности — хотя я отвергаю этот упрёк, потому что уже блаженного Августина кто-то, вероятно, «называл изнеженным сыном современности», — но для меня красота фундаментально связана с идеей гармонии, идеей того, что называется тактом.

— Подвиг, выходит, негармоничен, и оттого к чёрту подвиг?

— Я вовсе не сказал, что подвиг негармоничен! — возразил Артур. — Подвиг есть восстановление гармонии, как он может быть негармоничен? Но, знаешь — и я заранее у тебя прошу прощения за то, что тебе вновь покажется чем-то сродни богохульству, — сама роскошная и живописная произвольность евангельских событий с этой пятитысячной голодной толпой, о прокорме которой естественным образом, без умножения хлебов, никто заранее не подумал; с бесноватыми свиньями, летящими с обрыва в море; с засушенным фиговым деревом, вся вина которого состояла в том, что ему просто не посчастливилось вовремя плодоносить; с опрокинутыми столами меновщиков, которым нужно ведь было где-то сидеть и заниматься своим мелким, но потребным для людей делом, как и сейчас им занимаются в каждом храмовом притворе; с командой купить меч, который после всё равно пришлось вложить в ножны (так зачем было покупать его?) — всё это на меня производит впечатление некоей произвольности, нетерпения прекрасного сердца, опережающего рассуждение, и даже анархии.

— В христианстве есть анархия, если ты хочешь знать! — воскликнул Григорий. — В христианстве есть активная воля к тому, чтобы разрушить порядок старый, чтобы установить новый!

— Воля к порядку не называется анархией, — легко парировал Артур. — И за историческое время существования христианства эта воля несколько поблекла, ты не находишь? Христианство в наше время заболело болезнью Пилата и умыло руки от строительства нового

Вы достигли конца предварительного просмотра. Зарегистрируйтесь, чтобы узнать больше!
Страница 1 из 1

Обзоры

Что люди думают о Человек, который был дьяконом

0
0 оценки / 0 Обзоры
Ваше мнение?
Рейтинг: 0 из 5 звезд

Отзывы читателей