Наслаждайтесь миллионами электронных книг, аудиокниг, журналов и других видов контента в бесплатной пробной версии

Только $11.99 в месяц после пробной версии. Можно отменить в любое время.

Сентиментальный марш: шестидесятники
Сентиментальный марш: шестидесятники
Сентиментальный марш: шестидесятники
Электронная книга378 страниц3 часа

Сентиментальный марш: шестидесятники

Рейтинг: 0 из 5 звезд

()

Об этой электронной книге

Шестидесятые годы ХХ века — особая эпоха в истории русской поэзии, когда она собирала многолюдные залы и стадионы, становилась мерилом истины и учебником жизни. О творческих судьбах ведущих поэтов поколения шестидесятников — не только всем известных Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, но и неожиданных в этом контексте Бориса Слуцкого и Иосифа Бродского — рассказывает сборник биографических очерков известного поэта, писателя, публициста Дмитрия Быкова.

От автора:
Это не монография о шестидесятниках, а сборник литературно-критических очерков, написанных о них в разные годы. Как всякий критический очерк, они субъективны и не претендуют на осмысление феномена в целом. Биографии героев освещены в них только в той степени, в какой помогают представить их место в поколении и литературную эволюцию.
Некоторым шестидесятникам здесь не нашлось места по причинам субъективным: так, об одном из главных голосов поколения — Булате Окуджаве — автор уже написал книгу и пересказывать ее в сжатом объеме не видит смысла. Некоторые фигуры не вызывают у него интереса, и поскольку это никак не энциклопедия, автор счел за лучшее о них умолчать — пусть скажут те, кому они ближе.
ЯзыкРусский
Дата выпуска21 июн. 2022 г.
ISBN9785235046955
Сентиментальный марш: шестидесятники
Читать отрывок

Читать больше произведений Дмитрий Быков

Связано с Сентиментальный марш

Похожие электронные книги

Похожие статьи

Отзывы о Сентиментальный марш

Рейтинг: 0 из 5 звезд
0 оценок

0 оценок0 отзывов

Ваше мнение?

Нажмите, чтобы оценить

Отзыв должен содержать не менее 10 слов

    Предварительный просмотр книги

    Сентиментальный марш - Дмитрий Быков

    Александр Галич

    [1]

    Галича я в отрочестве плохо знал, а в молодости не любил. Связано это было с тем, что — как часто бывает с автором полузапретным, известным скорее кланово, чем всенародно, — его образ для меня заслонялся теми самыми его поклонниками, которых сам он терпеть не мог. Фрондирующая кухня, страшно гордая своей причастностью к запретному, была, увы, заметной частью прекрасной и разнообразной культурной среды семидесятых. Галич воспринимался этой кухней как собственность и сам об этом спел:

    Зазвонил телефон, и хозяйка махнула рукой, —

    Подождите, не ешьте, оставьте кусочек-другой, —

    И уже в телефон, отгоняя ладошкою дым, —

    Приезжайте скорей, а не то мы его доедим!

    Понадобились годы, чтобы понять, до какой степени ему отвратительны именно такие поклонники, присвоившие его, казалось, бесповоротно; чтобы осознать трагедию человека, который по природе своей как раз принадлежит к большинству и к нему же адресуется — а оказывается голосом не самой приятной и вдобавок совершенно чуждой ему прослойки. Думаю, никто из российских бардов не подходил так, как Галич, именно для массовой популярности, для самой широкой аудитории, но ему в этой аудитории было отказано. Тут сплелись факторы объективные и субъективные — но собственной его вины здесь, я думаю, не было никакой. Его песни не получили широкого распространения, во-первых, из-за своей сложности и даже, пожалуй, виртуозности, — а главное, за них уже можно было серьезно пострадать, это тебе не Окуджаву переписывать.

    Конечно, Окуджава как был, так и остался для меня на первом месте. Песни у него почти народные, фольклорные, а у Галича (Матвеевой, Кима, Высоцкого) — притом что у него есть вещи гораздо более талантливые, — все-таки авторские. Окуджава из собственной песни устранен, и ее можно хорошо спеть чужим голосом, что и доказывает международная практика, а Галича чужим голосом не споешь. В каждом тексте, в каждой модуляции Галича видна его личность — вот почему Окуджава для всех, а Галич, Матвеева и даже Высоцкий далеко не так всеобщи, они для прослоек, пусть даже для огромных. Окуджава объединяет — Галич разъединяет. И потому он остался собственностью немногих людей, не особенно симпатичных ему самому. А так-то его вещи и его образ рассчитаны на самую широкую популярность, и получи они большее распространение — «другая была бы история России», как писал Солженицын. Впрочем, ведь и Солженицына толком не прочли. В те времена, когда страна жаждала его слова, доступ к этому слову был связан с риском, а когда его стали печатать и даже навязывать — страна действительно стала другой и с трудом дочитывала даже «Ивана Денисовича».

    Галич — не сноб, это важно. Галич всегда воевал со снобизмом и бравировал демократичностью, и демократичность эта была подлинная. «Как всякий барин, он находил общий язык со всеми», — рассказывает Юлий Ким. Он и начинал как автор самой что ни на есть демократичной литературы — пьес и сценариев. Первые стихи его и песни демонстрируют такую же открытость. Главное же — заветная тема Галича как раз интеллигентская, несколько даже набившая оскомину: чувство вины перед народом, тоска по нему, желание с ним слиться. Сноб этой вины не чувствует, у него вообще плохо с самокритикой. А Галич, как в лучшей своей, вероятно, «Балладе о стариках и старухах, с которыми автор жил и отдыхал в санатории etc», — все время хочет сказать: «Я такой же, как вы, только хуже». В конце этой вещи он с обычным блеском формулирует не то диагноз, не то девиз: «И живем мы в этом мире послами не имеющей названья державы». Это, конечно, не только про Россию — таким же чужим послом он чувствовал себя и в Норвегии, и во Франции, — но про Россию в первую очередь, потому что так называемая интеллигенция среди так называемого народа (или, если угодно, второй народ среди первого) ровно так себя и ощущает, и перемен тут не предвидится. Конечно, первый народ, составляющий большинство, пытается интерпретировать эту ситуацию с привычной ему национальной точки зрения — вы, мол, все евреи, инородцы, чужаки, — но если в один прекрасный день отсюда уедут все евреи, проблема никуда не денется.

    Галич вообще сочувствует человеку труда, а не презирает его. Это отношение может показаться презрением только тому, кто везде ищет врага, чтобы окончательно истребить всякое напоминание о другой жизни и других возможностях. Две песни, в которых портрет большинства нарисован горько, сочувственно, с подлинной болью, — знаменитый «Вальс его величества, или Баллада о том, как пить на троих» и не менее знаменитое, но куда более простое посвящение Петру Григоренко «Горестная ода счастливому человеку». В «Горестной оде» все понятно:

    А я гляжу в окно на грязный снег,

    На очередь к табачному киоску

    И вижу, как счастливый человек

    Стоит и разминает папироску.

    Он брал Берлин! Он правда брал Берлин,

    И врал про это скучно и нелепо,

    И вышибал со злости клином клин,

    И шифер с базы угонял налево.

    Он водку пил и пил одеколон,

    Он песни пел и женщин брал нахрапом!

    А сколько он повкалывал кайлом!

    А сколько он протопал по этапам!

    И сух был хлеб его, и прост ночлег,

    Но все народы перед ним — во прахе.

    Вот он стоит — счастливый человек,

    Родившийся в смирительной рубахе!

    «Вальс» тоньше, и эмоция в нем амбивалентнее:

    И где-нибудь, среди досок,

    Блаженный приляжет Он.

    Поскольку — культурный досуг

    Включает здоровый сон.

    Он спит. А над Ним планеты —

    Немеркнущий звездный тир.

    Он спит. А Его полпреды

    Варганят войну и мир.

    По всем уголкам планеты,

    По миру, что сном объят,

    Развозят Его газеты,

    Где славу Ему трубят!

    И грозную славу эту

    Признали со всех сторон.

    Он всех призовет к ответу,

    Как только проспится Он.

    Куется Ему награда.

    Готовит харчи нарпит.

    Не трожьте Его! Не надо!

    Пускай человек поспит!

    Тут, конечно, изначальная художественная задача — сличить величие гегемона, каким представляют его потрясенному человечеству, с бедным и жалким его статусом, каким он стал к началу семидесятых; рассмотреть в упор получившегося «нового человека» — и в понятном ужасе отшатнуться. Но Галич не отшатывается, вот в чем дело; по свидетельству того же Кима, он любил шалманы, его там принимали за своего, любил он и выпить, и закусить плавленым сырком, и выслушать историю, из которой потом получится, допустим, «Песня о синей птице». И тот, стоящий рядом с ним, наливающий, пьющий, а потом засыпающий среди досок, — он заслужил свой здоровый сон. Потому что и Берлин действительно брал, и этапом действительно брел, и ишачил сорок лет, пока не доишачился до нынешнего своего состояния. Действительно, не трожьте его,

    Нравится краткая версия?
    Страница 1 из 1