Вы находитесь на странице: 1из 301

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ «ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» ИНСТИТУТ ИСТОРИИ И ПОЛИТИЧЕСКИХ НАУК

СИБИРСКАЯ, ТОБОЛЬСКАЯ, ТЮМЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ:

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ И СОВРЕМЕННЫЕ УПРАВЛЕНЧЕСКИЕ ПРАКТИКИ

ДОКЛАДЫ И СООБЩЕНИЯ ВСЕРОССИЙСКОЙ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ, ПОСВЯЩЕННОЙ 300-ЛЕТИЮ ОБРАЗОВАНИЯ СИБИРСКОЙ ГУБЕРНИИ (20–21 НОЯБРЯ 2008 г., г. ТЮМЕНЬ)

ТЮМЕНЬ

2009

УДК 930.1

ББК 63.2

С

Сибирская, Тобольская, Тюменская губерния: исторический опыт и современные управленческие практики. Доклады и сообщения Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 300- летию образования Сибирской губернии (20–21 ноября 2008 г., г. Тюмень) – Тюмень: Издательство «ИПЦ Экспресс», 2009. 301 с.

09

«Сибирская, Тобольская, Тюменская губерния: исторический опыт и современные управленчиские практики», посвященная 300-летию образования Сибирской губернии (20–21 ноября 2008 г., г. Тюмень), проводилась при поддержке Правительства Тюменской области и Тюменского государственного университета. В ней приняли участие около 150 исследователей. Доклады и сообщения печатаются в авторской редакции.

Всероссийская

научно-практическая

конференция

Председатель Оргкомитета конференции:

В.М. Кондратьев, директор Института истории и политических наук ТюмГУ, доктор исторических наук, профессор

Редакционная коллегия:

К.А. Анкушева, кандидат исторических наук, доцент; С.В. Кондратьев, доктор исторических наук, профессор; Е.А. Крестьянников, кандидат исторических наук, доцент; В.М. Кружинов, доктор исторических наук, профессор (ответственный редактор); М.В. Шиловский, доктор исторических наук, профессор; А.П. Ярков, доктор исторических наук

© Тюменский государственный университет, 2009

ПЛЕНАРНОЕ ЗАСЕДАНИЕ

М.В. Шиловский (Новосибирск)

ВЫСШИЙ УПРАВЛЕНЧЕСКИЙ АППАРАТ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В XVIII–НАЧАЛЕ XXI вв.

Уже в XV–XVI вв. Иван III и Василий III «прибирая к рукам» волости Великого Новгорода, в том числе Югру, рассматривали «Сибирскую землю» как своеобразный буфер между русским государством и Сибирским ханством [1]. По мере продвижения на восток создавалась управленческая инфраструктура (остроги, уезды, разряды), руководимые назначенными из Москвы воеводами. Реорганизовывались территориально-административные органы, но при этом сохранялась ключевая роль их руководителей. Соответственно, и для центральной власти вопросы подбора, назначения и контроля глав территорий являлись актуальными, и изначально существовал кадровый дефицит для заполнения вакансий в аппарате управления. Данное обстоятельство констатировалось в течение всего избранного мной временного интервала. Так, в середине XVIII в. местные управленцы постоянно жаловались на то, что в «Сибирской губернии в городах в воеводах обстоит нужда, а в некоторых городах воевод нет, а исправляют воеводские должности из тамошних дворян и детей боярских» [2]. Сибирский генерал-губернатор начала XIX в. И.О. Селифонтов негативно оценивал деловые и моральные качества подчиненных, порожденные во многом системой специальных льгот, «ибо привлекаема будучи сею приманкою, набрела туда [Сибирь, – М.Ш.] всякая сволочь, и сей строптивый приказной род заразившись, так сказать, дух мест тамошних до ныне там существует и может продолжаться наследственно; что генерал-губернатор при всех усилиях своих истребить зло и восстановить порядок не имеет в том желаемого успеха, не будучи подкрепляем во всем подвиге своем со стороны вышних даже чиновников» [3]. Наконец, совсем недавно, через четыре года после отмены выборов губернаторов, оказалось, что в стране «кадровый голод» и он касается даже руководителей регионов. «Нет скамейки запасных. Каждый раз ломаем головы, как найти кадры для замещения высших должностей в регионах», – признался президент РФ Д.А. Медведев [4]. Опираясь на имеющиеся фрагментарные сведения, я попытаюсь выявить основные характеристики высших должностных лиц территориально-административных образований (воеводы, губернаторы, генерал-губернаторы, первые секретари обкомов (ОК) КПСС, глав администраций субъектов РФ) на территории Западной Сибири в XVIII– начале XXI вв. (до 2006 г.). Речь идет о губернаторах Сибирской губернии

3

(1708–1780), генерал-губернаторах Западной Сибири (1822–1882), губернаторах Тобольской (1780–1917), Томской (1804–1917) губерний, первых секретарях ОК ВКП(б)-КПСС Омской (с 1934), Новосибирской (с 1937), Кемеровской (с 1943), Курганской, Тюменской, Томской (с 1944) областей и Алтайского края (с 1937) по август 1991 г., главах администраций (губернаторах) тех же территориально-административных образований, Республики Алтай, Ханты-Мансийского (ХМАО) и Ямало- Ненецкого автономных округов ЯНАО) с 1991 г. Включенные в перечень управленцы разных эпох отличались рядом качественных параметров (сословное положение, образование, партийность, стаж административно- партийной деятельности и т. д.), тем не менее, просматриваются некоторые общие закономерности кадровой политики верховной власти и характерные черты, присущие высшим должностным лицам в Сибири в разное время. Постараюсь выявить их, опираясь на наработки предшественников.

в. служилых людей по отечеству из Европейской России, присылавшихся по московской разнарядке. Среди них можно выделить две категории:

«репрессированные», для которых служба за Уралом являлась разновидностью ссылки (П.И. Баратянский, И.В. Траханиотов, Ф.И. Шереметьев, А.И. Бахтеяров-Ростовский, А.В. Голицын и др.) и представители определенного круга дворянских фамилий, традиционно занимавшие воеводские места в Сибири (Кольцовы-Мосальские, Щербатовы, Борятинские и др.). В XVIII в. срок службы сибирских воевод в 1744 г. продлевается с двух до трех лет, а в 1760 г. – до пяти. Реально некоторые занимали посты дольше оговоренного срока: подполковник М. Маврин «руководил» Сургутом в 1760–1766 гг. Кадровый дефицит удовлетворялся и за счет перемещения высокопоставленных чиновников. Поэтому майор М.Л. Пашков был воеводой в том же Сургуте (1733–1736), а затем – в Тюмени (1737–1739). Еще одной характерной чертой управленцев являлось их

вовлеченность в коррупцию и казнокрадство. Во главе Сибирской губернии с центром в Тобольске за время ее существования в 1711–1780 гг. побывало 10 человек, т. е. в среднем губернаторский срок ограничивался 7 годами. 18 лет гигантским краем управлял Д.И. Чичерин, 10 лет – А.М. Сухарев, чуть более года во главе губернии находился И.А. Шипов. К тому же двое (М.П. Гагарин и М.В. Долгорукий) выехали из Тобольска за два года до формального отстранения от должности в связи с начавшимся следствием. Из шести губернаторов, о возрасте которых известно, заняли пост в возрасте 39-ти лет – 2, 43-х – 1, старше 57-и – 3. Половина высших должностных лиц к моменту назначения уже служили в регионе, а Ф.И. Соймонов еще и

4

XVII

характерно назначение на воеводские должности

Для

находился в ссылке в Охотске (1740–1742). Трое из общей совокупности относились к родовитой аристократии и имели княжеские титулы, один происходил из боярского рода, все остальные выходцы из дворян, служившие в армии, гвардии, на флоте и произведенные в чины V–III классов (бригадир, генерал-майор, контр-адмирал). Трое за служебные злоупотребления в Сибири оказывались под следствием. Для двоих дело завершилось увольнением от должности, князь М.П. Гагарин, растративший более 305 тыс. руб. казенных денег, был повешен в Петербурге. Преемниками сибирских губернаторов, применительно к изучаемому региону, стали западносибирские генерал-губернаторы, институт которых просуществовал 60 лет (1822–1882). За это время на указанном посту сменилось 9 чел., в среднем по 6,6 лет. «Долгожителями» стали П.Д. Горчаков (14 лет), Г.Х. Гасфорд (10 лет) и А.П. Хрущов (8 лет), чуть более года должность занимал Г.В. Мещеринов. Все они, за исключением П.Д. Горчакова, были выходцами из мелкопоместных дворян, окончили военные училища (кадетские корпуса) и к моменту назначения имели воинское звание генерал-лейтенант. За исключением последних (Н.Г. Казнаков и Г.В. Мещеринов), все имели богатый военный опыт, участвовали во всех войнах первой половины XIX в. вплоть до Крымской, подавлении польского восстания 1831 г., служили на Кавказе, стали командирами дивизий и корпусов, получили многочисленные ранения и контузии, неоднократно награждались орденами. Двое последних боевого опыта не имели, зато окончили военные академии и являлись генерал- адъютантами. К моменту вступления в должность, за исключением П.Д. Горчакова (47 лет), все они находились в возрасте от 50 до 60-ти лет. П.М. Капцевич, И.А. Вельяминов, П.Д. Горчаков, Г.Х. Гасфорд, А.О. Дюгамель, А.П. Хрущов, Н.Г. Казнаков в период пребывания в рассматриваемой должности удостоились производства в генералы от инфантерии. Военная ипостась западносибирских генерал-губернаторов определялась тем, что они одновременно являлись наказными атаманами Сибирского казачьего войска, командирами Отдельного Сибирского корпуса (до 1865 г.), а затем командующими Западно-Сибирского военного округа (1865–1882). Наиболее массовый слой управленцев анализируемого уровня в дореволюционный период представляли начальники губерний. В Тобольской губ. за 1780–1917 гг. их сменилось 38, в Томской за 1804–1917 гг. – 67. В указанных хронологических рамках происходило постепенное вытеснение военных гражданскими (статскими) чиновниками. В первом случае из 38 гражданскими чиновниками являлись 34 губернатора, военными – 4 (три генерал-майора и один полковник). Однако, еще 9 человек, до перехода в МВД служили офицерами в армии и на флоте, в том числе два генерал-майора, после отставки перешедшие на статскую

5

службу и переаттестованные в действительные статские советники. Всего получается 13 военных или примерно каждый третий. После 1874 г. губернией управляли только гражданские чиновники. В Томской губернии из 67 начальников, зафиксирован один генерал-лейтенант и 11 генерал- майоров. Мы не знаем, сколько из статских служило в армии, но о том, что управления этой далекой от потенциальных театров военных действий территории, свидетельствует тот факт, что они управляли ею в течение 47 лет из 113 существования губернии. Как и в прежние времена, среди губернаторов абсолютно преобладали выходцы из Европейской России. Только уроженцу Тобольска А.В. Виноградскому представилась возможность управлять родной губернией в 1859–1862 гг. В среднем начальники губернии находились в должности 3,5 года, что совпадает с общеимперским показателям. Но в пределах совокупности 16 превысили этот показатель (Ф.А. Брин – 11 лет, А.В. Алябьев – 9, В.А. Лысогорский – 8, К.Ф.

а занимали должность от нескольких месяцев (П.Д. Сомов – 3,5 месяца, И.Г. Ковалев – 11) до полутора лет. По возрасту вступления в должность имеются данные на 26 чел. Из них 8 (29,6 %) в интервале 34–40 лет (В.А. Арцимович в 34 года, А. И. Деспот-Зенович в 35 лет, А. С. Соллогуб в 36 лет), 11 (40,7 %) – 41–50 лет, 6 (22,2 %) – 51–60. Лишь один Т. Ф. Прокофьев прибыл в Тобольск в возрасте 65 лет, имея за плечами более 50 лет военной и гражданской службы. За исключением сына лютеранского пастора К. Ф. Энгельке, все остальные относились к дворянам, в том числе и к ряду старинных аристократических родов. Однако, подавляющее большинство принадлежала к мелкопоместным и вынуждена была с малолетства начинать службу с низших канцелярских должностей или идти в армию. До назначения в Тобольск они прошли все ступени служебной карьеры, став статскими и действительными статскими советниками, или получив эти чины при назначении на должность. Из 23 администраторов с конца XVIII до середины XIX в. лишь трое окончили военные учебные заведения (кадетский корпус) и двое университеты. Начиная с 1854 г., положение кардинально изменяется. Из 15 губернаторов 1854–1917 гг. имеются сведения об образовании 14: 7 окончили университеты, в том числе 3 – юридические факультеты, трое привилегированные Училище правоведения и Александровский лицей (юристы), один – военную академию, двое – военное училище, один – Морской кадетский корпус. и губернаторского корпуса. Из 31 – трое скончались при исполнении служебных обязанностей, 6 ушли или были отправлены в отставку

Энгельке 7),

военные играли важную роль в системе губернского

22

При этом 10 администраторов

не дотянули

до

него.

Показательна

последующая

судьба

представителей

6

(отстранены, смещены), 6 сделали это добровольно из-за болезненного состояния, 16 пошли на повышение (Ф.Ф. Желтухин, А.М. Корнилов стали сенаторами; Л.М. Князев и Н.Л. Гондатти – генерал-губернаторами). Оставляли свой пост не по собственному желанию чиновники, не сработавшись с генерал-губернаторами (В.А. Нагибин, И.Д. Талызин, М.В. Ладыженский). Дело в том, что до 1839 г. в Тобольске находилась резиденция западносибирских генерал-губернаторов и местные губернаторы превратились в исполнителей их приказов. Попытки проявить самостоятельность или апеллировать к верховной власти жестко пресекались. Д.Н. Бантыш-Каменский пострадал от доносов местных чиновников и пять лет находился под следствием. Карьеру А.В. Виноградского погубили «послабления» по отношению провозимого через Тобольск, в ссылку государственного преступника М.Л. Михайлова, о чем незамедлительно был отправлен донос в Петербург [5]. Характеристику региональных управленцев советского периода в лице первых секретарей обкомов и крайкомов КПСС начнем с 1937 года, когда началось дробление территориально-административных образований в Западной Сибири и к 1944 г. этот процесс завершился. С этого времени и до августа 1991 г. кадровая политика центральных партийных органов в отношении данной категории управленцев эволюционировала через три этапа. До рубежа 1960–1970-х гг. региональных партийных лидеров назначал ЦК КПСС-ВКП(б) с последующим формальным утверждением (легитимацией) на пленуме соответствующего (обкома). Они не были местными уроженцами и функционерами из-за опасения сращивания с подчиненными, «обрастания корнями». С конца 1960-х гг. Москва начала выдвигать на посты «первых» местных работников, родившихся или долго проработавших в области или крае. С конца 1980-х стали проходить выборы на альтернативной основе на партийных конференциях. Я не располагаю данными о всех первых секретарях 6 областей и одного края Западной Сибири за 1937–1991 гг. Общие представления о них можно составить на основе имеющихся данных по Новосибирской (1937– 1991) и Кемеровской (1943–1991) областям [6], с привлечением данных по другим территориям региона. В обоих случаях количество «первых» составило 12 человек. Средний срок пребывания в должности в первом случае составил 4,5 года, во втором – 4,0. Имелись здесь свои «долгожители»: в Новосибирске Ф.С. Горячев – почти 19 лет, А.П. Филатов – 10, М.В. Кулагин – 8 лет; в Кемерово – А.В. Ештокин – 11 лет, Л.А. Горшков – 10,5, С.М. Пилипец – 5 лет. Не редкостью они были и на других территориях. Например, партийную организацию Тюменской области 12 лет возглавлял Б.Е. Щербина, 17 лет Г.П. Богомяков, во главе Алтайского края 15 лет находился А.В. Георгиев. Очень быстро происходила ротация руководящих кадров в

7

предвоенный период (1937–1941) и с конца 1980-х гг. Так, в Новосибирске всего два месяца (сентябрь–октябрь 1937 г.) продержался первый «первый» Р.И. Эйхе, его приемник с приставкой и.о. И.И. Алексеев разменял год (до ноября 1938 г.), а пришедший ему на смену Г.Н. Пуговкин был освобожден от занимаемой должности в начале июня 1941 г. В соседней Омской области за 1937–1939 гг. «промелькнуло» четыре первых секретаря обкома, причем, о трех из них практически ничего не известно. На излете перестройки в Кемеровской области с 1987, а в Новосибирской с 1988 г. сменилось по три первых. В рамках изучаемой совокупности (24 человека) данные о возрасте респондентов имеются на 23. К моменту назначения (избрания)

соответственно в Новосибирск и Кемерово в возрасте 36 лет находился один чел., 39 – 3, 41–45 – 4, 46–50 – 9, 51–55 – 4, 56–58 – 2. Однако каждый шестой до этого уже побывали первыми. Так, Р.И. Эйхе, первый секретарь Новосибирского ОК ВКП(б) с сентября 1937 г. в возрасте 47 лет, с 1929 г. (39 лет) являлся первым секретарем Сибкрайкома ВКП(б), Ф.С. Горячев, первый секретарь Новосибирского ОК КПСС с 1959 г. (54 года), начиная с

1945 г. (40 лет) последовательно был «первым» в Тюмени и Калинине, А.Г.

Мельников (Кемерово с 1988, 58 лет) в 1985 г (53 года) сменил в Томске Е.К. Лигачева. По образованию из 22-х человек, на которых имеются данные, трое имели начальное, один неполное среднее, один закончил рабфак, один –

средне-техническое, один – неполное высшее, 14 – высшее; в том числе 12

– окончили технические вузы, один – ВПШ, один гуманитарный факультет университета. Кроме того 9 чел. очно или заочно закончили ВПШ или

АОН. Первые секретари с вузовскими дипломами появились в Кемерово в

1951 г., в Новосибирске – в 1955 г. Но и после них не все «первые» имели

высшее образование. Лишь с 1960 г. в Кемерово и с 1985 г. в Новосибирске все областные руководители стали иметь высшее образование. Из вышеприведенных данных видно, что подавляющее большинство специалистов с высшим образованием (12 из 14) окончили технические вузы. Технократический уклон обуславливался тем, что главным в деятельности партийных органов считалась производственная функция. В соответствии с хозяйственной специализацией области или края первый секретарь должен был иметь профильную подготовку. По социальному происхождению (21 человек) 9 являлись выходцами из рабочих, 9 – из крестьян, трое (с конца 1960-х гг.) – из служащих. 8

родились в Сибири, четверо на Украине, двое – в Петербурге, остальные – в различных регионах Европейской России. По национальной принадлежности: помимо большинства русских, трое украинцы, по одному

– латыш, чуваш, мариец. Только один В. В. Бакатин родился в области (г.

8

Киселевск), которую впоследствии возглавил. В когорту первых секретарей попадали разными путями. К числу профессиональных революционеров дореволюционной закалки можно отнести Р.И. Эйхе (член РСДРП с 1905 г.), 11 человек пришли (были выдвинуты) на партийную работу с производства, четверо – с преподавательской деятельности, трое – из комсомола, двое – из советских органов. Трое участвовали в гражданской войне и только один воевал в составе действующей армии в Великой Отечественной. Большинство прошли ступеньки инструктора, зав. отделом, первого секретаря РК или ГК, заведующего отделом, секретаря ОК. Практически все «первые» послевоенного периода перед назначением на должность «первого» непродолжительное время (год-полтора) проработали в Москве, в ЦК на должностях инспекторов, зав. отделами с целью знакомства с центральным партаппаратом и руководством профильных для той или иной области министерств. Хотя только один из изучаемой совокупности родился на месте своей будущей управленческой деятельности, еще 10 проживали и работали здесь задолго (10–18 лет) до избрания (назначения). Начиная с 1974 г. в Кузбассе и с 1978 г. в Новосибирске замещение происходило из числа лиц либо направленных сюда по распределению, либо окончивших здесь вузы, либо проживавших с детства. Представляет интерес и последующая судьба моих героев. Двоих расстреляли, двое скончались во время пребывания в должности (А.Ф. Ештокин и Н.С. Ермаков), трое ушли на пенсию, большая часть остальных была переведена на другую работу, прежде всего в Москву. Не всегда данную акцию можно рассматривать как повышение. Причинами отстранения с последующим понижением могли стать крупные аварии, волнения. Даже перевод в Москву не означал реального повышения, поскольку в ранге заместителя министра бывший первый переставал быть членом ЦК и депутатом Верховного совета СССР. Из партийных лидеров западно-сибирского региона членом Политбюро стал Е.К. Лигачев, министром, а затем заместителем председателя Совмина СССР бывший тюменский «первый» Б.Е. Щербина. Уже в период перестройки в 1988 г. министром внутренних дел, а затем председателем КГБ СССР выдвигается В.В. Бакатин. На излете перестройки с конца 1980 г. отработанная практика назначения с последующим утверждением первого секретаря обкома заменяется альтернативными выборами на областных партийных конференциях. В Кемерово таким образом в 1990 г. (из двух кандидатур) избрали А.М. Зайцева (до него «назначенный» в 1988 г. А.Г. Мельников на альтернативной основе переизбирался в 1990 г.), в Новосибирске В.П. Муха (1988) и В.А. Миндолин (1990). В январе 1990 г. пленум Тюменского

9

ОК КПСС освободил от обязанностей первого секретаря Г.П. Богомякова, но нового лидера избрать не удалось, и исполнять обязанности «первого» поручили секретарю ОК, инженеру-нефтянику В.В. Китаеву. В процессе перемещения реальной власти в советские органы там, где влияние коммунистов было доминирующим, председателями облисполкомов становятся сложившие свои полномочия или делегированные туда партийными конференциями первые секретари. Так произошло с В.П. Мухой в Новосибирске, который единственный из партийных лидеров региона в 1991 г. стал главой администрации (директором по выражению местных острословов) области. Начиная с августа 1991 г. и по настоящее время (середина 2008 г.), т. е. за 17 лет в 9 субъектах Российской Федерации Западной Сибири на посту руководителей глав администраций (губернаторов) побывало 26 человек [7]. В среднем по три на каждое территориально- административное образование. Больше всего их сменилось в Алтайском крае (5), по четыре в Республике Алтай и Тюменской области. На другом полюсе в Омской (Л.К. Полежаев), Томской (В.М. Кресс) областях и ХМАО (А.В. Филиппенко) правили территориями в течение всего обозначенного выше срока. Первоначально губернаторы назначались указами президента, с 1996 их стали выбирать местные жители, в 2004 г. была введена практика выборов глав регионов местными законодательными органами по представлению президента РФ. В целом же среднестатистический глава администрации в Западной Сибири находился у власти 5,5 лет. По возрасту вступления в должность губернаторский корпус региона распределился следующим образом: 37–40 лет – 4 (15,3 %), 41–45 – 4, 46– 50 – 8 (26,8 %), 51–55 – 9 (34,4 %), старше 56 – 2 (7,6 %). Самым молодым управленцем в рассматриваемое время стал в возрасте 37 лет губернатор Тюменской области (с 2005 г.) В. В. Якушев, самым пожилым (68 лет) ныне покойный глава администрации Республики Алтай М.И. Лапшин (2002 г.). По месту рождения почти половина (13 чел) появилась на свет там, где они стали губернаторами, еще 10 чел приехали учиться или работать по распределению. Таким образом, уроженцы Сибири в данной совокупности составили 18 человек (68,5 %). Традиционно среди управленцев доминируют технократы: 14 окончили технические вузы, к ним необходимо добавить 5 выпускников сельскохозяйственных институтов. Итого: 19 человек (73 %). Только один из 27 не имел высшего образования. Одновременно в изучаемой группе появились гуманитарии (3 юриста и 2 экономиста). Хотя только В.А. Толоконский из Новосибирска преподавал в вузе и закончил аспирантуру, а будущий губернатор Кемеровской области М.Б. Кислюк в 1986–1990 гг. одновременной с основной деятельностью преподавал в институте, целый

10

ряд руководителей за время пребывания в должности «остепенились» (два кандидата экономических наук, два – юридических, один доктор технических наук, один – экономических, один политических наук). На другом полюсе еще в советское время 6 в дополнении к базовому образованию окончили ВПШ или АОН. Характер переходной эпохи определил и специфику служебного «восхождения» будущих губернаторов. Те, кто постарше делали ее в рамках административно-командной системы через комсомол, советские и партийные органы. Таких я насчитал примерно половину из изучаемой совокупности (13 чел). В том числе 4 доросли до первых секретарей РК КСС, 6 выдвинулись на советской работе, поскольку именно в советскми6е органы на излете перестройки стала постепенно перемещаться реальная власть. Пять лидеров относятся к категории крепких хозяйственников (В.П. Муха, Л.Д. Полежаев, А.Г. Тулеев, А.А. Суриков, Л.С. Баяндин). К ним нужно добавить трех директоров совхозов: В.М. Кресс, В.Ф. Райфикешт, М.И. Лапшин (проработал на этой должности 30 лет). Наибольшего продвижения по партийной линии добились В.П. Муха, А.Г. Тулеев (зав. отделом Кемеровского ОК в 1985–1988 гг.), А.В. Филиппов (второй секретарь окружкома КПСС). Таким образом, подавляющая часть высшей управленческой элиты постсоветской Западной Сибири (21 человек или 80 %) вышла из коммунистической номенклатуры и получила основные управленческие навыки еще до 1991 г. Только троих из 27 можно считать представителями новой генерации российских управленцев, порожденных перестройкой и последующим развитием РФ. Беспартийный экономист угольного разреза в Кузбассе М.Б. Кислюк сделал карьеру на волне протестных действий шахтеров; артист М.С. Евдокимов был избран губернатором Алтайского края в обстановке обнищания основной части населения; нынешнего губернатора Тюменской области В.В. Якушева можно отнести к представителям современного топ-менеджмента. Окончив Тюменский университет по специальности «правоведение» (1993) и «финансы и кредит» (1997), он изначально работал в системе коммерческих банков и к 2000 г. стал президентом «Запсибкомбанка». Что касается последующей судьбы губернаторов региона, то, как было сказано выше, трое занимают свои посты с 1991 г. Вплотную к ним приблизился Ю.В. Неелов глава ЯНАО с 1994 г. Погиб в автомобильной аварии М.С. Евдокимов, проиграв выборы, вскоре ушли из жизни В.П. Муха и М.И. Лапшин. Преподает в вузе бывший глава Алтайского края Л.А. Коршунов. Большая часть остальных ушла работать в различные коммерческие и банковские структуры, действующие в пределах территориально-административного образования. В отличие от предшествующей генерации управленцев (партийных секретарей)

11

сравнительно немного губернаторов оказалось в Москве. О повышении можно говорить в отношении глав администрации Тюменской области Ю.К. Шафраннике, бывшем в 1993–1996 гг. министром топлива и энергетики РФ, и С.С. Собянине, назначенном в 2005 г. руководителем администрации президента РФ. Осуществленный мной анализ высшей управленческой элиты Западной Сибири за трехсотлетний период с XVIII по начало ХХI вв. позволяет сделать некоторые предварительные выводы. Функционирование региональной власти происходило в рамках централизованного унитарного государства. Только на короткий период в 6 лет (1996–2004) население избирало своих руководителей на уровне территориально административных образований. Назначение и смещение региональных лидеров (воевод, губернаторов, первых секретаре и вновь губернаторов) осуществлялось и осуществляется высшими органами государственного управления российского государства. Вплоть до середины ХХ в. на перечисленные выше должности назначались исключительно выходцы из Европейской России (за весь XIX в. только

один губернатор родился в регионе, примерно такая же ситуация с

первыми секретарями). Лишь с середины ХХ в. ротация руководящих кадров стала осуществляться за счет местных жителей. Примерно до 50 % партийных лидеров долгое время проживали и работали здесь до избрания (назначения). Среди постсоветских губернаторов доля местных уроженцев поднялось до 50 %, а с учетом длительно проживавших до 80 %. Несмотря на существенные отличия, затрудняющие анализ, управленческий корпус территории имеет и постоянные константы. В

XVIII в. возраст руководителя колебался в пределах 39–60 лет, в среднем

они управляли территорией в течение 7 лет. Примерно треть за злоупотребления и коррупцию оказались под следствием, а некоторых казнили. Генерал-губернаторы (1822–1882) имели возраст к моменту назначения 50–60 лет, находились в должности в среднем 6,6 года и являлись высокопоставленными военными (генерал-лейтенантами), имея за плечами богатый управленческой опыт военно-административной службы и участия в боевых действиях. Начальники губерний (за 1780–1917 гг. 105 чел) вступали в должность в возрасте 34–65 лет, находились на ней 3,5 года. Постепенно в течение XIX происходило замена преимущественно военных гражданскими чиновниками с высшим, в том числе юридическим, образованием. Примерно каждый десятый был смещен за различного рода проступки. Первые секретари ОК (конец 1930-х–конец 1980-х гг.) имели стаж пребывания в должности 4–4,5 года, возраст на момент избрания (назначения) 36–55 лет, с 1950-х гг. – высшее техническое образование. Примерно 10 % расстались с должностью не в порядки реального повышения, а за разного рода просчеты. Постсоветские губернаторы

12

5,5

имеют стаж пребывания в должности

должность от 37 до 68 лет (до 50 лет 12 чел., 46 %). 80 % их являются уроженцами территории или проживающими на ней длительное время. По- прежнему среди управленцев преобладают технократы (73 %). Примечания

лет,

возраст

вступления

в

1. Устюжский летописный свод. М.; Л., 1954. С. 94.

2. Цит. по: Акишин М.О. Российский абсолютизм и управление Сибири XVIII века:

организация и состав государственного аппарата. М.–Новосибирск, 2003. С. 192.

3. Цит. по: Ремнев А.В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика в первой половине XIX в. Омск, 1995. С. 208.

4. Новая газета. 2008. Июль. № 29.

5. Сибирские и тобольские губернаторы: исторические портреты и документы / Под

ред. В.В. Коновалова. Тюмень, 2000. С. 111 – 461. 6. Коновалов А.Б. История Кемеровской области в биографиях партийных

руководителей (1943–1991). Кемерово, 2004; Энциклопедия Новосибирск. Новосибирск, 2003.

7. Зенькевич Н.А. Губернаторы новой России. Энциклопедия карьер. М., 2007. В

справочнике не упомянут глава администрации Ямало-Ненецкого автономного округа в 1991–1993 гг. Л.С. Баяндин, сведения о котором взяты: Ямал. Энциклопедия Ямало-

Ненецкого автономного округа. Т. 1. Салехард, 2004. С. 114.

Н.П. Носова (Тюмень)

НОВАЯ ПАРАДИГМА ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ В УСЛОВИЯХ СОВРЕМЕННОЙ АДМИНИСТРАТИВНОЙ РЕФОМЫ

1980-е

в заметно высветились кризисные явления в государственном управлении, построенном на принципах бюрократии, иерархической организации, централизации, стабильности организации и государственной службы, единства управления, администрирования. Выход из кризиса государственно-административного управления виделся многими на путях переосмысления теории государственного управления на основе предпосылок менеджмента как управления бизнесом в рыночной экономике. Наиболее активно рыночная концепция государственного управления разрабатывается в Великобритании, Соединенных Штатах, Новой Зеландии, Канаде и имеет своих сторонников во Франции, Германии, Северных странах, Японии. Новый государственный менеджмент имеет много общего со старым государственным менеджментом, но он имеет и существенные отличия от последнего. Во-первых, строительными блоками старого государственного управления были бюрократия и иерархия. Основным строительным блоком для нового государственного менеджмента является мультипрофессиональная команда, члены которой работают вместе

13

В

годы

в

странах

Западной Европы

и особенно

США

сначала и до выполнения определенного задания. Во-вторых, в новом государственном менеджменте полномочия принимать решения делегируются команде, которая выполняет организационную работу и осуществляет контроль в соответствии с реализуемым проектом. В- третьих, новый государственный менеджмент определяет экономию и эффективность всецело в терминах удовлетворения потребителя [1]. Одним из коренных вопросов в концепции нового государственного менеджмента стало обоснование эффективности управления. Во-первых, речь здесь идет об экономическом понимании эффективности. Главной идеей «государственного менеджмента» в западноевропейских государствах, по-видимому, является эффективность, в узком смысле – экономическая эффективность. Во-вторых, оценка деятельности осуществляется не по уровню активности соответствующих структур управления, а по результату. В этом отношении, конечно, не все виды деятельности в сфере государственного управления поддаются точному измерению. В государственном управлении трудно найти единый показатель эффективности деятельности, подобный прибыли для бизнеса. Тем не менее, в принципе концепция нового государственного менеджмента содержит в себе идею возможности оценки деятельности государственных структур и программ, используя понятия продуктивность, результативность, действительность. В-третьих, новый государственный менеджмент включает понятия производительности и экономичности в деятельность государственного управления. Это означает, что при сокращении государственных затрат результат деятельности государства (услуги, качество жизни, безопасность и др.) должен возрастать. В этом смысле государственные финансы и расходы рассматриваются скорее в соответствии с политическими целями социального развития (полная занятость, перераспределение и т.д.), чем в соответствии с обычным критерием математического расчета (сбалансированный бюджет) [2]. Следует отметить что, концепция нового государственного менеджмента, развитая в 80–90-е годы, подвергается серьезной критике за её экономизм, отсутствие интереса к этическим проблемам, умаление значения специфики публичной сферы. Тем не менее, эта концепция была в основе административных реформ во многих странах; она явилась действенным ответом на кризис бюрократической модели управления, административного государства и затратного характера государства всеобщего благоденствия. Сегодня ясно, что новый государственный менеджмент не является панацеей при решении всех проблем государственного управления, но он занял своё место в ряду теорий и практик современного управления публичной сферой и именно эта

14

концепция, как представляется, положена в основу современного этапа административной реформы в России. Формирование системы государственного управления в Российской Федерации является сегодня одним из важных условий ускорения социально-экономического развития страны. В основу решения этой задачи положены Концепция административной реформы в Российской Федерации в 2006–2008 гг. и План мероприятий по её проведению, одобренные распоряжением Правительства Российской Федерации от 25 октября 2005 г. № 1789-р [3]. Основные цели современного этапа административной реформы сводятся к следующему: 1. Повышение качества и доступности государственных услуг; 2. Ограничение вмешательства государства в экономическую деятельность субъектов предпринимательства, в том числе прекращение избыточного госрегулирования; 3. Повышение деятельности органов исполнительной власти [4]. В этой связи ставятся следующие задачи: 1. Внедрение в органах исполнительной власти принципов и процедур управления по результатам; 2. Разработка и внедрение государственных услуг, предоставляемых органами исполнительной власти, а также административных регламентов в органах исполнительной власти; 3. Оптимизация функционирования органов исполнительной власти и введения механизмов противодействия коррупции в сферах деятельности органов исполнительной власти; 4. Повышение эффективности взаимодействия органов исполнительной власти и гражданского общества, а также повышение прозрачности деятельности органов исполнительной; власти; 5. Модернизация системы информационного обеспечения органов исполнительной власти; 6. Формирование необходимого организационного, информационного, ресурсного и кадрового обеспечения административной реформы, совершенствование механизмов распространения успешного опыта государственного управления. Следуя общим принципам обеспечения результативности деятельности, в Концепции были определены «показатели достижения целей административной реформы». В качестве таковых определены следующие три комплексных показателя: 1. Оценка гражданами деятельности органов исполнительной власти по оказанию государственных услуг (повышение степени удовлетворенности граждан качеством и доступностью государственных услуг к 2008 г. до 50 % (2004 г. – 14 %) и к 2010 г. – не менее чем до 70 %); 2. Уровень издержек бизнеса на преодоление административных барьеров (снижение доли издержек бизнеса на преодоление административных барьеров в выручке к 2008 г. до 5 % (2004 г. – 8,5 %), к 2010 г. – до 3 %); 3. Место Российской Федерации в международных рейтингах показателей качества

15

государственного управления (достижение значения показателя эффективности государственного управления в 2008 г. – 55 ед. (2004 г. – 48,1 ед.), эффективности государственного регулирования – 60 ед. (2004 г. – 30,5 ед.), а в 2010 г. – не ниже 70 ед. по каждому из показателей при максимуме 100 ед.) [5]. Отметим, что одним из важных нововведений, впервые предусмотреных Концепцией в рамках реализации комплексного направления «Оптимизации функций органов исполнительной власти и противодействие коррупции», стал административный аутсорсинг, что также исходит из концепции «нового государственного менеджмента». В Концепции указано, что важной составляющей «оптимизации функций органов исполнительной власти является разработка и обеспечение широкого применения аутсорсинга – механизма выведения определенных видов деятельности за рамками полномочий органов исполнительной власти путем заключения контрактов с внешними исполнителями на конкурсной основе». Далее, опираясь на мировой опыт, концепция отмечает, что «аутсорсинг позволяет повысить эффективность осуществления административно-управленческих процессов, более эффективно контролировать издержки деятельности, фокусировать, внимание органов исполнительной власти на основной деятельности, повысить качество услуг, обеспечить доступность новых технологий, сократить капитальные затраты, сократить число административного и управленческого персонала, что приведет к существенной экономии бюджетных средств». Предполагается, что для механизмов аутсорсинга необходимо «провести полный учет всех расходов на выполнение ряда функций, сравнить их с затратами в случае аутсорсинга этих функций и определить целесообразность продолжения их выполнения… решить задачи по разработке критериев выявления административных и управленческих процессов, подлежащих аутсорсингу, разработать и внедрить прозрачную систему учета расходов на внутреннее обеспечение исполнения функций структурными подразделениями, разработать типовые процедуры и технологии проведения аутсорсинга, разработать процедуры и механизмы контроля эффективности аутсорсинга, мониторинга выполнения условий контрактов, разработать и реализовать механизмы, стимулирующие государственные органы аутсорсинга» [6]. Экология публичного управления за последние десятилетие существенно изменилась, что заставляет искать новые модели управления помимо рыночных и иерархических административных. Выросшая плюрализация общественных структур, сложность взаимоотношений между различными группами населения, высокий уровень потребностей и ожиданий, большой масштаб неопределенности и риска, возросшее

16

влияние международного фактора на внутреннюю политику государства, информатизация общества, падение доверия населения к центральному органу управления – это и многое другое привели к пересмотру традиционных управленческих подходов, особенно тех, где умалялись особенности публичной сферы, как например, в новом государственном менеджменте. В последнее годы влиятельным в исследовании государственного управления стало концептуальное направление, в основе которого лежит понятие «политическая сеть» (policy network). Политические сети обладают рядом характеристик, которые отличают их от иных форм управленческой деятельности в сфере публичных потребностей и интересов. Во-первых, сети представляют собой такую структуру управления публичными делами, которая связывает государство и гражданское общество. Эта структура эмпирически наблюдаема и теоретически описывается как множество разнообразных государственных, частных, общественных организаций и учреждений, которые имеют некоторые общий интерес. Во-вторых, политическая сеть складывается для выработки соглашений в процессе обмена имеющихся у ее акторов ресурсов. Это означает, что существует взаимная заинтересованность участников сети друг в друге. Ресурсы могут быть распределены не равномерно, но независимо от степени их концентрации и определенного доминирования ряда участников сети последние вынуждены вступать во взаимодействие. Между участниками сети существует ресурсная зависимость. В-третьих, важной характеристикой политической сети выступает общий кооперативный интерес. Многие исследователи подчеркивают эту черту особенно, так как она отличает данную регулятивную систему от рынка, где каждый участник преследует свои собственные интересы. В-четвертых, с точки зрения политических решений участники не выстраиваются в некоторую иерархию, где какая-либо организация имеет преимущество с точки зрения её властной позиции. Все участники сети равны с точки зрения возможности формирования совместного решения по интересующему вопросу. Здесь наблюдаются не вертикальные, а горизонтальные отношения. В-пятых, сеть представляет из себя договорную структуру, состоящую из наборов контрактов, возникающих на основе согласованных формальных и неформальных правил коммуникации. В политических сетях действует особая культура консенсуса. В целом политическая сеть представляет собой систему государственных и негосударственных образований в определенной сфере политики, которые взаимодействуют между собой на основе ресурсной зависимости с целью достижения общего согласия по интересующему всех политическому вопросу,

17

используя формальные и неформальные нормы [7]. имеет

корни исследованиях, посвященному взаимодействию гражданского общества и государства. Хотя и данная концепция может быть подвергнута и удачно альтернативные рынку и иерархии модели публичного управления и своё современной России.

в

Концепция

политических

сетей

глубокие

подвергается критике, тем не менее она

нашла

отражение

смоделировала

в практике государственных преобразований

Примечания

1. Osborne D., Gaebler T. Reinventing Government. How the Entrepreneurial Spirit is

Transforming the Public Sector. New York, 1992.

2. См.: Бухарт Г. Ретроспективный анализ производительности в государственном

секторе // Эффективность государственного управления. М., 1998.

3. Распоряжение правительства Российской Федерации от 25 октября 2005 г. № 1789-р

(Концепция административной реформы в Российской Федерации в 2006-2008 годах).

4. Там же.

5. Там же.

6. Там же.

7. Сморгунов Л.В., Алегин А.П. и др. Государственная политика и управление. М., 2006. С. 240.

В.С. Шмаков (Новосибирск)

ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИССЛЕДОВАНИЙ РЕГИОНАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА

(Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ, проект № 07-06-00390а)

Радикальные преобразования, начавшиеся в конце 80-х годов XX века на постсоветском пространстве, привлекли пристальное внимание ученых и актуализировали теоретические и практические исследования их переходного развития. Принадлежность всех постсоветских государств к одному типу общества породила, во-первых, общие черты институционального устройства, а во-вторых, проблемы, связанные с его изменением. Каждая из постсоциалистических стран, при определенных общих трансформационных закономерностях, все значительнее различается по опыту, скорости и последовательности проведения рыночных реформ. В каждой из стран с переходной экономикой объективно вырабатываются свои теоретико-методологические подходы к анализу социально-экономических процессов исходя из постулатов рыночного саморегулирования или же адаптированной модернизации экономики. В настоящее время все более очевидной становится необходимость анализа практики реформирования, обобщения итогов развития постсоветских обществ, поэтому на первый план выходят вопросы методологии исследования социальных трансформаций, поиск

18

схем и механизмов этого перехода, имеющего в различных странах как общие черты, так и специфику. Выявление этих закономерностей позволяет, во-первых, дать непротиворечивое и логичное описание социальных аспектов преобразований во всех сферах постсоветского социума, выявить особенности и специфику социального аспекта переходных процессов в обществах постсоветского типа, и, во-вторых, в главных контурах представить прогноз и перспективы масштабного реформирования всей системы общественных отношений. Очевидно, что методология таких исследований должна быть комплексной и междисциплинарной, поскольку сложность и неоднозначность социально- экономического развития современных обществ делают невозможным применение какой-то одной теории в качестве объяснительной стратегии. Исследование, ставящее перед собой целью комплексный анализ процессов социального реформирования постсоветских государств, как на макро-уровне трансформаций, так и на микро-уровне меняющейся по своим формам и элементному составу системы социального взаимодействия институтов и субъектов, – должно быть полипарадигмальным и объединять несколько научно-исследовательских парадигм, каждая из которых позволяет изучить различные аспекты исследуемого феномена системной трансформации постсоветских обществ. Конечный выбор методов исследования и принципов их сочетания детерминируется исследовательскими целями и задачами. Предпочтение, конечно, остается за концептуальными схемами, объясняющими сущность, направленность процессов в контексте глобальных мировых изменений и специфику их протекания в различных странах. 1. Опыт развития государств в современную эпоху показывает, что в объяснении современных экономических и социальных процессов зачастую становятся определяющими факторы, не сводимые прямо к экономике или политике, а именно, большое влияние на социально- экономическое развитие оказывают психологический склад нации, национальный характер, историко-культурные традиции и т. д. Социокультурный подход объясняет специфику протекания магистральных социальных процессов в различных культурных, исторических условиях, выдвигая новые направления исследования и объяснительные концептуальные схемы в анализе социальных трансформаций. Адекватное понимание цивилизационных процессов требует существенного совершенствования методологии и понятийного аппарата социальных наук. Во второй половине XX столетия в рамках той отрасли знания, которая получила именование "civilisational studies" (цивилизационные исследования) сложилось множество представлений о том, что такое цивилизация. В целом их можно свести к двум вариантам.

19

Во-первых, цивилизация трактуется как идеал прогрессивного развития человечества в целом, или как этап прогрессивного развития общества - подобная трактовка цивилизации сформировались в русле методологии "прогрессизма", трактующей всю историю человечества с позиций европоцентризма. Во-вторых, цивилизация понимается как уникальное, локально-историческое, качественно различное общественное образование – данное направление основывается на представлении о цивилизациях как локально-исторических образованиях, сущность которых сводится к социокультурной специфике. Соответственно различным пониманиям цивилизации возможны и разнообразные точки зрения на сущность цивилизационных процессов, различные подходы. В качестве методологии исследования процессов, проходящих на постсоветском пространстве, социокультурные исследования акцентируют внимание на глубинных устойчивых социально-ценностных структурах, сформированных в ходе исторического развития, и объясняют направленность трансформации постсоветских государств, а также отклонения реального хода реформ от задуманных планов, влиянием специфических социокультурных факторов. Социокультурный подход имеет ряд особенностей, определяющих целесообразность и границы его применения для анализа проблем постсоветской трансформации. С одной стороны, специфической его чертой является определенный универсализм в подходе к обществу, позволяющий обозреть и культурные, и политические, и хозяйственные, и прочие элементы общественного целого. Одновременно сущность социокультурного подхода состоит в рассмотрении общества как единства культуры и социальности. Специфика социокультурного подхода состоит в его многомерности, поскольку он позволяет объединить в единое целое, например, цивилизационное и формационное рассмотрение истории, или даже историософское и социологическое рассмотрение общества. Несмотря на возможности, которые предоставляет социокультурный подход при анализе социальных изменений, нельзя не отметить некоторую ограниченность его исходных посылок. Подчеркивая важную роль в общественном развитии доминирующих ценностей, нравственных идеалов, традиций, последователи социокультурного подхода описывают их и как ограничитель, тормоз развития, поскольку основные ценности индивидов и социальных групп воспроизводятся вновь и вновь, и не могут измениться, так как представляют собой элемент культурной системы с уже заданными характеристиками. В рамках данного подхода российское общество интерпретируется как сущностно традиционалистское, в котором закрыты пути инноваций и не приживаются либеральные ценности, причем именно традиционные ценности российского общества не позволяют ему осуществить окончательный переход к либерально-вечевой или авторитарно-абсолютистской модели развития.

20

2. Говоря об основаниях цивилизационного подхода нельзя не задаться вопросом, что является базовым элементом социокультурной системы, или основой, определяющим специфику развития той или иной страны. Если согласиться с тем, что религия, национальная культура, традиции – в свою очередь определяются материально-техническими условиями развития общества (“вызовом” окружающей среды) – то тогда необходимо признать глубинную взаимосвязь географических условий и социокультурных особенностей страны. В той или иной цивилизации, существующей в определенных территориальных рамках, можно выделить отдельные единицы – регионы, имеющие функциональное и зачастую жизненно важное значение для существования цивилизации. Регионы объединяются в макрорегионы в силу сходства тех или иных факторов их развития, а также общности интересов. Анализ общественного развития в рамках предлагаемой цивилизационным подходом дихотомии “вызов/ответ”, позволяет интерпретировать развитие любого общества с точки зрения вызовов, с которыми оно сталкивается: применительно к постсоветским обществам на современном этапе развития это, прежде всего, глобальные вызовы Запада, предстающие как вызовы современности прошлому и определяющие то внешнее воздействие, которое способно создать в постсоветских странах внутренний импульс собственного развития, выливающийся в те или иные формы модернизации. С такой точки зрения “догоняющая” модернизация является ответом постсоветских обществ на влияние глобализирующегося мира. Ответ, с одной стороны, выражается в стремлении этих обществ измениться в сторону приближения своей экономики, политики, культуры к западному миру, а с другой стороны, он обусловлен всей спецификой цивилизационного, социокультурного развития постсоветских государств. 3. Таким образом "цивилизационный подход" смыкается с теорией модернизации", что позволяет, в частности, рассматривать российскую историю в контексте мировой, а особенности "догоняющего развития" объяснять социокультурной спецификой развивающихся стран. При этом отмечается, что посткоммунистические общества переживают состояние аномии, то есть отсутствия норм или их рассогласования. В такой ситуации, характеризующейся поляризацией общества, социально признанные значения рассредоточиваются по разным социальным слоям, формируя противостоящие друг другу реальности и отсутствие общих ценностей. Рассматривая нашу современную историю в контексте теории модернизации, мы акцентируем внимание на процессе перехода от закрытой структуры "традиционного" (патриархального, неразвитого) общества к включению в глобализованную структуру современности, переход к обществам современным (либеральным, развитым) и получаем возможность изучить непосредственное влияние реформ, то есть

21

“вызовов”, на изменения внутри общества. Современные исследователи, обращающие более пристальное внимание на модернизационные процессы, вновь и вновь поднимают вопросы о сочетании “модернизированных” и “традиционных” форм в современном обществе (учитывая при этом и цивилизационные различия между странами) и о возможности единой теории модернизации, намечающей единый вектор развития для различных обществ. 4. Говоря об инструментальном анализе социума, необходимо отметить, что современные инструменты моделирования социальных систем позволяют проводить изучение трансформационных процессов на принципиально новом уровне, предоставляя возможность через создание искусственной социальной системы, состоящей из множества взаимодействующих агентов, имитировать различные модели их поведения. Моделирование многоагентных систем используется в анализе социальных процессов, процессов урбанизации, при исследовании рынка в анализе предпочтений различных социальных групп или корпораций, выступающих как агенты, реализующие различные модели поведения. В целях формализации и моделирования социальных процессов в рамках компьютационной социологии, на основе системного подхода, разработаны различные теории социальных систем, в частности: теория социального компьютерного моделирования, компьютационная теория сложности и др. При этом отмечается, что значительный семантический разрыв в исследованиях современных социологов, так модели социальных процессов и конкретно-эмпирическими исследованиями этих процессов проводятся в условиях дезинтеграции междисциплинарного взаимодействия исследователей. Поиск формализованных свойств объектов и их взаимосвязей в многоагентном моделировании позволяет выявлять закономерности развития социальных процессов в социуме, стратегии их адаптации к изменяющимся социально-экономическим условиям.

Я. Г. Солодкин (Нижневартовск)

СТАНОВЛЕНИЕ ПРИКАЗНОЙ АДМИНИСТРАЦИИ В СИБИРИ (КОНЕЦ XVI–НАЧАЛО XVII вв.)

Уже вскоре после «Ермакова взятия» «Сибирского царства» в этом крае – теперь «далечайшей вотчине» московских государей – начала складываться воеводская система управления. Ее составной частью стал приказный аппарат [1]. По утверждению Н.А. Миненко, еще в числе основателей Тюмени находился дьяк Иван (или Андрей) Мясной [2]. Это явное заблуждение,

22

И.Н. Мясной, вместе с В.Б. Сукиным заложивший первый русский город в Сибири, являлся выборным дворянином по Туле [3]. Кстати, за конец XVI– начало XVII столетий сведениями о службе в Тюмени подьячих и тем более дьяков мы не располагаем. В 1598/99 г., т. е. в первые месяцы царствования Бориса Годунова, в связи с усложнением функций управления образуется Тобольский разряд, и в «первоимянитый» отныне город Сибири [4] в числе новых администраторов назначили дьяка Т.А. Витовтова [5]. Вместе с ним в город, прозванный «реки ради Тоболы», приехал подьячий С.В. Головин (который, уже будучи дьяком, в 1628/29 г., умер, не доехав до Томска, куда был отправлен служить) [6]. Два года спустя Т.А. Витовтова сменил Т.В. Кудрин, вступивший в конфликт с главным воеводой Ф.И. Шереметевым. Последний жаловался в Москву, что дьяк его не слушает, «разодрал» царский наказ, а если верить заявлению приказного (накануне бывшего столичным подьячим), будущий знаменитый боярин его «бил не про государево дело» [7]. В 1602/03–1604/05 гг. в «златоразрядном граде» Сибири дьяком являлся В.Н. Панов, на протяжении последующих двух лет – Ф.Ф. Голенищев (В представляющем Нарышкинскую редакцию Сибирского летописного свода (далее – СЛС) Абрамовском списке Голенищев ошибочно именуется Иваном) [8]. С 1607/08 до смерти в 1612/13 г. (после чего его «переменил И.Г. Булыгин), иначе говоря, во время московской Смуты, в тобольской воеводской «коллегии» состоял Н. Федоров, ранее несший службу в ведавшем Сибирью приказе Казанского дворца [9]. Как читаем в Книге записной (далее – КЗ) – старшей редакции СЛС, в 1608/09 г. вместе с новым воеводой князем И.М. Катыревым- Ростовским (сменившим умершего «на Верхотурье», так и не добравшись до Тобольска, окольничего М.М. Салтыкова), «приехал с Москвы в Тобольск в съезжую избу подьячий» И.А. Хапугин, «а к Москве взят опять при Борисе Ивановиче», – продолжает летописец [10]. Очевидно, здесь допущена ошибка, речь должна идти о царе Василии Ивановиче, «от» которого в 1607/08 г. в сибирскую столицу «были посланы» «начальные люди» на смену прежним, а не втором воеводе Б.И. Нащокине. Известно также, что с 1609 г. свыше 30 лет в тобольской приказной избе нес службу подьячий С. Кляпиков [11]. В 1595/96 г. дьяком в Березове являлся П. Жуков [12]. Это единственное упоминание о приказном такого ранга в «Сибирской стране» (помимо Тобольска) в течение первых трех десятилетий после ее завоевания «дружиной» Ермака. Возможно, отправка П. Жукова за «Камень» связана со стремлением правительства наладить управление краем после подавления затянувшегося как минимум на полгода восстания в Березовском уезде. О подьячих в городах нового «царства» московских самодержцев

23

(помимо Тобольска) сохранились только отрывочные данные. В Пелыме чуть ли не с основания (1593 г.), причем около полувека, «сидел» П. Степанов. (Об этом известно благодаря челобитной его внука Г.В. Путилова, тоже подьячего «безхлебного» «Пелымского города») [13]. Согласно наказу о «поставлении» Тары (1594 г.), с князем А.В. Елецким из Москвы «для письма» направлялся подьячий К. Иванов, которому надлежало «быть у государевых у всяких дел…, и государевы всякие дела писать». Ему устанавливалось жалование: 4 четверти муки, осьмина круп, осьмина толокна [14]. В самом начале существования Верхотурья (считавшегося «пригородком» Тобольска [15] и «воротами» в Сибирь), мы застаем там подьячего А. Ермолина. Он возил, в частности, из

выстроенного в 1598 г. на левом берегу Туры города в Москву «ясачную и поминочную казну» [16]. Игнатий – отец тобольского подьячего Василия Игнатьева – без малого полвека занимал ту же должность в верхотурской «съезжей избе, в денежномъ и ясачномъ столехъ, как с Лозвы на Верхотурье и город переведен – с 101 до 150 (когда умер, – Я. С.) году» [17]. По сообщениям Головинской и Нарышкинской редакций СЛС, подьячим с приписью в Верхотурье в 1612/13–1614/15 гг. был Василий Спицын, а в течение последующих четырех лет – Василий Ильин (в КЗ он называется Василием Тимофеевым) [18]. Укажем также, что в 1624 г. в Тобольске имелся двор вдовы сургутского подьячего Михаила Авдотьи [19]. Сведений о приказных в Тюмени, Мангазее и Томске, не говоря уже об острогах – Обдорском, Нарымском, Кетском, Туринском, – в начале их существования в нашем распоряжении не имеется. (В Мангазею дьяки стали назначаться с конца 1620-х гг., в «Томский город» – два года спустя; в Тюмени подьячий с приписью, насколько известно, появился лишь в 1687/88 г. [20] Впрочем, томские воеводы В.В. Волынский и М.И. Новосильцев, отвечая на государеву грамоту, привезенную 28 декабря 1608 г. местным казаком Михаилом Казанцем, сообщали, что их предшественники головы М.М. Ржевский и С.А. Бартенев «царскою казною… владеют и торгуют, и подьячева не посылают». «Ставивший» Томск в 1604 г. дед служилого человека П.И. Лаврентьева лет 30 был там подьячим приказной избы. О туринском подьячем И. Гладышеве есть свидетельства за первые «послесмутные» годы [21]).

на воеводской власти Сибири сложился приказный аппарат (как и на других окраинах России, пожалуй, кроме южной [22]). С 1598/99 г. в помощь воеводам и письменным головам в Тобольск, который С.У. Ремезов назвал «первым стольным во всех городех» (как самый ранний и главный разрядный центр), стали посылать по одному дьяку. Еще раньше дьяка определили в Березов, но, вероятно, он провел там лишь несколько месяцев. В «начальнейшем граде» Сибири приказные такого статуса

24

XVI–XVII столетий в структуре

Таким

образом,

рубеже

служили по два года, как и воеводы с письменными головами. Только «годованье» Н. Федорова затянулось на пять лет [23], что объясняется условиями «разорения русского». В Тобольске, Верхотурье, Пелыме, Таре, Сургуте несли службу (иногда до полувека) и подьячие; вполне возможно, что они входили в состав местной администрации и в Березове, Мангазее, Томске. Дьяки и подьячие вели делопроизводство «съезжих изб». Представители сибирской приказной администрации (в чем, между прочим, состояла ее специфика) занимались сбором, а порой и доставкой в Москву ясака и «поминок». Изучение раннего этапа истории приказного аппарата Сибири подтверждает тезис о том, что там «правительство с самого начала проводило целенаправленную политику по утверждению свойственных более высокому (чем в Поморье, – Я. С.) уровню централизации черт» [24]. Примечания

1. Вершинин Е.В. Воеводское управление в Сибири (XVII век). Екатеринбург, 1998. С.

27. В историографии его судьба прослеживается только с 30-х гг. XVII в. См., напр.:

Копылов А.Н. Органы центрального и местного управления в Сибири в конце XVI–

XVII вв. // Изв. Сибир. отдел. АН СССР: Сер. обществ. наук. 1965. № 9. Вып. 3. С. 85.

2. Миненко Н.А. Тюмень: Летопись четырех столетий. Тюмень, 2004. С. 42, 43. Мнение

М.И. Белова, что Ф. Дьяков, посланный в Мангазейскую землю в 1597/98 г., был

дьяком Казанского приказа или даже думным дьяком, повторенное совсем недавно (Булатов В.Н. Русский Север: Уч. пос. для вузов. М., 2006. С. 231), ошибочно. См.:

Обдорский край и Мангазея в XVII веке: Сб. док. Екатеринбург, 2004. С. 169; Российская крепость на южных рубежах: Документы о строительстве Ельца, заселении города и окрестностей в 1592–1593 годах. Елец, 2001. С. 46–47. Ср.: С. 54.

3. Глазьев В.Н., Тропин Н.А. Документы о строительстве Ельца, заселении города и

окрестностей в 1592–1593 годах как исторический источник//Российская крепость на южных рубежах… С. 11; Солодкин Я.Г. Основатели Тюмени В.Б. Сукин и И.Н. Мясной

// Земля Тюменская: Ежегодник Тюмен. обл. краевед. музея (далее – ЗТ): 2003. Тюмень, 2004. Вып. 17. С. 44–45. 4. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа (1592–1768 гг.) / Сост. Н.Н. Оглоблин. М., 1900. Ч. 3. С. 212–213. Подробнее см.: Солодкин Я.Г. Когда Тобольск стал «стольным градом» Сибири? // ЗТ: 2002. Тюмень, 2003. Вып. 16. С. 98–103. Примечательно, что почти одновременно – с января 1599 г. – управление «Закаменьской страной» перешло в ведение Казанского приказа. Утверждение, что «до конца XVI в. Сибирь находилась в компетенции Посольского приказа и тем самым как бы косвенно признавалась пограничной территорией» (Шишкин В.И. Государственное управление Сибирью в XVII–XIX веках: основные особенности организации и функционирования // Проблемы истории местного управления Сибири конца XVI–XX веков: Мат-лы третьей регион. науч. конф. Новосибирск, 1998. С. 5), не отличается точностью, см.: Павлов А.П. Приказы и приказная бюрократия (1584–1605 гг.) // Ист. записки (далее – ИЗ). М., 1988. Т. 116. С. 200–201.

5. Разрядная книга 1559–1605 гг. М., 1974. С. 322; Полное собрание русских летописей

(далее – ПСРЛ). М., 1978. Т. 34. С. 237; Там же. М., 1987. Т. 36. С. 140, 190. Ср.: С. 74,

98; Разрядная книга 1475–1605 (далее – РК). – М., 1994. Т. 4. Ч. 1. С. 65, и др. О Т.А. Витовтове см., напр.: Любомиров П.Г. Очерк истории нижегородского ополчения 1611–1613 гг. М., 1939. С. 276; Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М.,

25

1975. С. 94.

6. ПСРЛ. Т. 36. С. 140, 149, 369; Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 121. См.

также: Рыбалко Н.В. Система управления в нижегородском ополчении // Мининские чтения: Тр. науч. конф. (далее – МЧ). Нижний Новгород, 2007. С. 156–158. Заметим, что в перечнях сибирских администраторов рубежа XVI–XVII вв. подьячие не упоминаются. См., напр.: Вершинин Е.В. Воеводское управление в

Сибири… С. 151–180; Вилков О.Н. Некоторые аспекты административной и строительной культуры Тобольска в конце XVI–начале XVIII в. Новосибирск. 1999. С.

5–7.

7. Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-

востоке Азии: Сб. док. М., 1951. С. 52; Разрядная книга 1550–1636 гг. М., 1976. Т. 2.

Вып. 1. С. 186; РК. Т. 4. Ч. 1. С. 114, 126–127; ПСРЛ. Т. 36. С. 74, 141, 191. Ср.: С. 98; Корецкий В.И. История русского летописания второй половины XVI–начала XVII в. М., 1986. С. 239; Рос. гос. архив древних актов. Ф. 181. № 118. Л. 253–253 об. О Т.В. Кудрине см.: Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие … С. 271.

8. Белокуров С.А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг). М., 1907. С. 85,

140, 156, 241; ПСРЛ. Т. 36. С. 74, 98, 142, 192; РК. М., 2003. Т. 4. Ч. 2. С. 54; Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие… С. 120, 395 и др. Г.А. Леонтьева ошибается, утверждая, что Ф.Ф. Голенищев (ранее дьяк приказа Большого прихода и Большого дворца) был назначен в Тобольск в 1608 г. (Леонтьева Г.А. Организация приказного делопроизводства в Сибири и профессиональная подготовка сибирских подьячих в XVII в. // Развитие культуры сибирской деревни в XVII–начале XX вв. Новосибирск, 1986. С. 9), это случилось в 1605/06 г. В январе 1606 г. Ф.Ф. Голенищев находился в Верхотурье (Бояршинова З.Я. Основание города Томска

// Вопросы географии Сибири. Томск, 1953. Сб. 3. С. 45), очевидно, по пути в Тобольск.

9. Белокуров С.А. Разрядные записи… С. 168; ПСРЛ. Т. 36. С. 74, 142, 192;

Веселовский С.Б. Дьяки подьячие… С. 72, 406, 543; Леонтьева Г.А. Организация приказного делопроизводства… С. 10; Лисейцев Д.В. Нижегородская четь начала XVII в.: спорные вопросы истории четвертных приказов // МЧ. С. 135. Некоторые сибирские летописцы именовали Н. Федорова Перфирьевым. С.Б. Веселовский хотел выяснить, «не одно ли лицо» дьяк Нечай Перфирьев с Нечаем Федоровым. Но еще Н.П. Лихачев показал, что отождествлять их нельзя. Кроме того,

они оба значатся в боярских списках 1598/99 и 1610/11 гг. См.: Лихачев Н.П. Разрядные дьяки XVI века. СПб., 1888. С. 514–515. Примеч. 1; Сторожев В. Материалы для истории русского дворянства. М., 1908. Вып. 2. С. 86; Боярские списки последней четверти XVI–начала XVII в. и роспись русского войска 1604 г. М., 1979. Ч. 1. С. 182. 10. ПСРЛ. Т. 36. С. 143. В других разновидностях летописного свода, сложившегося в Тобольске в конце XVII в., этого известия нет. С.Б. Веселовский указывал на начало службы И.А. Хапугина ранее 1624 г. (Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие… С. 552).

11. Александров В.А., Покровский Н.Н. Власть и общество: Сибирь в XVII в.

Новосибирск, 1991. С. 115, 154.

12. Разрядная книга 1550–1636 гг. Т. 2. Вып. 1. С. 123; РК. М., 1989. Т. 3. Ч. 3. С. 109. О

П. Жукове см.: Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие… С. 185– 186; Солодкин Я.Г.

Воеводы и головы Березова с первых лет его существования // Западная Сибирь:

история и современность: Краеведческие записки. Тюмень, 2001. Вып. 4. С. 11.

13. Оглоблин Н. Происхождение провинциальных подьячих XVII века // Журнал

Министерства народного просвещения (далее – ЖМНП). 1894. № 9. Отд. 2. С. 126; №

10. Отд. 2. С. 239; Александров В.А., Покровский Н.Н. Власть и общество… С. 115.

26

14.

Описание Сибирского Царства: Соч. Г.Ф. Миллером. М., 1998. Кн. 1. С. 212.

Позднее оклад даже рядовых сургутских казаков был выше. См.: Ульянова А.Е. Сургутское казачество в конце XVI–XVII вв.: численность, состав, материальное

обеспечение // Актуальные проблемы истории Западной Сибири. Сургут, 2006. С. 17–

18.

15.

РК. Т. 4. Ч. 2. С. 105. О важном значении Верхотурья в конце XVI–XVII вв. см.:

Дмитриев А. Пермская старина: Сб. ист. статей и материалов преимущественно о Пермском крае. Пермь, 1895. Вып. 6. С. 24–25, 29 и др.

16. Описание… Кн. 1. С. 273; Верхотурские грамоты конца XVI–начала XVII в. М.,

1982. Вып. 1. С. 45. В справочнике С.Б. Веселовского о А. Ермолине, да и С.

Кляпикове, П. Степанове не говорится.

В КЗ А. Загряжский одновременно называется верхотурским письменным головой и (ошибочно) дьяком (ПСРЛ. Т. 36. С. 141). «На Верхотурье» в 1599 г. была съезжая изба, где год спустя велись приходные книги (Описание… Кн. 1. С. 274, 278. Ср.: С. 313, 224, 225), видимо, под контролем подьячего.

17. Оглоблин Н. Происхождение… // ЖМНП. 1894. № 9. Отд. 2. С. 122, 126. В

действительности «Лозьвинский город» перестал существовать в 1598 г. См.: Шашков

А.Т. К истории возникновения в конце XVI в. первых русских городов и острогов на восточных склонах Урала // Уральский сборник: История. Религия. Культура. Екатеринбург, 1997. С. 178 и др.

18. ПСРЛ. Т. 36. С. 145, 193, 260, 261, 317. С.Б. Веселовский называл Василия Спицына

Ильиным. По данным выдающегося историка, В. Спицын в 1616 г. был подьячим в

Соли Вычегодской (Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие… С. 217, 488). О том, что с

1613 г. в Верхотурье направляли подьячего с приписью, упоминал А.Т. Шашков (Шашков А. Первые зауральские города и остроги // Югра. 1997. № 9. С. 24).

19. См.: Тобольск: Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. М., 1885. С.

6. В 1625 г. в Сургуте числились два подьячих. В 1637/38 г. эту должность занимал там П. Степанов. Шесть лет спустя воевода Нарыма И. Чаадаев «произвел» в подьячие сургутского казачьего сына М. Петрова (Оглоблин Н. Происхождение… // ЖМНП.

1894. № 9. Отд. 2. С. 133; № 10. Отд. 2. С. 224; Древний город на Оби: История

Сургута. Екатеринбург, 1994. С. 120).

20. См., напр.: ПСРЛ. Т. 36. С. 150, 151, 176, 198, 225, 265, 321, 344.

21. Описание… Кн. 1. С. 327; /Головачев П.М./ Томск в XVII веке: Материалы для

истории города. Б. м., б. г. С. 68; Покровский Н.Н. Сибирское общество XVII–начала

XVIII в. по челобитным // Общественное сознание населения России по отечественным

нарративным источникам XVI–XX вв. Новосибирск, 2006. С. 189–190.

22. См.: Глазьев В.Н. Структура власти в городах-крепостях «на Поле» в конце XVI

века // ИЗ: Науч. тр. ист. факультета. Воронеж, 1997. Вып. 2. С. 5–13; он же. Власть и

общество на юге России в XVII веке: противодействие уголовной преступности. Воронеж, 2001. С. 55–62.

23. Попутно отметим, что встречающееся в КЗ упоминание о «годованье» в Мангазее

дьяка Б. Обобурова (ПСРЛ. Т. 36. С. 152), аналогичное многим разрядным записям,

ставит под сомнение вывод, будто термин «годовальщик» в средневековой России отражал главным образом специфику военной службы в чужом городе (Пузанов В.Д. Военная служба годовальщиков в Сибири в XVII веке // Северный регион: наука, образование, культура. 2005. № 1 (11). С. 108; он же. К вопросу о службе годовальщиков // Наука и инновации XXI века: Мат-лы VI открытой окружной конференции молодых ученых. Сургут, 2006. С. 283).

24. Семенов О. В. К вопросу о положении городов и уездов Зауралья накануне и в годы

27

Смуты // МЧ. С. 65.

В.Ю. Софронов (Тобольск)

СИБИРСКАЯ СИМФОНИЯ: ГОСУДАРСТВО И ЦЕРКОВЬ КАК СОЮЗНИКИ В ПРОЦЕССЕ ОСВОЕНИЯ СИБИРИ

В мировой истории сложилась множество форм взаимодействия

христианской церкви и государства, среди которых выделяются такие:

1. Превращение верховной государственной власти в центр религии (цезоропапизм);

2.

Подчинение

государства

религиозным

учреждением

(папоцезаризм);

в гармонии и согласия (симфония властей), где под «симфонией» подразумевается созвучие в деятельности двух ветвей власти. Доктрина «симфонии властей» была заимствована в свое время Русской церковью у Византии [1]. Нужно отметить, что эта доктрина выражает идеальное взаимоотношения между государством и церковью, что на практике, на наш взгляд, осуществлено не было за все время совместного существования государственных и церковных структур. В своем сообщении мы попытаемся выявить факты взаимодействия в дореволюционный период властей гражданских и церковных на примере Сибири и показать, были ли реальные предпосылки для созвучия в деятельности двух ветвей власти. С государству новые земли воспринимались православными людьми того времени, как территория «неосвященная светом христовым», о чем сообщается в Сибирских летописи, где цель похода Ермака определяется, как «очистити место святыни», а затем на месте этом должны будут «соделашася святыя божия церкви в прибежище православным христианом, а во славословие Отцу и Сыну и Духу Святому» [2]. Как писал П.А. Словцов, «политическое возобладание русскими Сибирью равномерно совершалось и в христианском разуме, через сооружение часовен, церквей, монастырей и соборных храмов. Общее правило тогдашних русских: где зимовье ясачное, там и крест или впоследствии часовня» [3]. После того, как за Уралом стали появляться первые русские города с церквями и часовнями, непременными атрибутами повседневной православной жизни, встал вопрос о единоначалии сибирского церковного управления, которое первоначально осуществлялось духовенством Казанской, Ростовской или Вологодской епархий, что по ряду причин не

3. Союз

церкви

и

государства,

основе

которого

лежит

идея

самого

начала присоединение территории Сибири к Русскому

28

давало положительных результатов. В патриархе Филарете было принято решение об открытии самостоятельной Сибирской епархии с размещением архиерейской кафедры в Тобольске, куда 8 сентября 1620 года для архиерейского служения был назначен архиепископ Киприан (Старорусенин). На наш взгляд, это решение хоть и было принято своевременно, но без подготовки его претворения: отсутствовала материальная база, не был подготовлен соответствующий штат церковнослужителей, свое решение царь и патриарх не согласовали с местной администрацией, которая практически была поставлена перед фактом образования епархии как таковой. И сама отправка первого сибирского архиерея очень напоминала, выражаясь современным языком, десантирование служителей церкви на вражескую территорию, то не замедлило сказаться с самых первых шагов пребывания архиепископа на сибирской земле. В исторической литературе, особенно дореволюционного периода, этому событию уделяется довольно значительное внимание, и мы не будем останавливаться, с чем пришлось столкнуться архиепископу во время своей поездки и на месте его дислокации. Важно другое: гражданские власти не были заинтересованы в присутствии на вновь обживаемых территориях иных не подчиненных им властных структур. А потому уже с первых дней пребывания владыки Киприана в Сибири наблюдается противостояние, переросшее затем в длительный конфликт, между ним и сибирскими воеводами. Начался он с вопроса расселения архиепископа и его свиты. Как сообщает на этот счет П.Н. Буцинский, тобольскому воеводе Матфею Годунову и его товарищу Волконскому, царем Михаилом Федоровичем было направлено послание, согласно которому предписывалось к приезду архиепископа построить соборную церковь, архиепископский дом, а также поварню, избу для певчих дьяконов, конюшню, погреб с ледником и другие постройки. Для этих целей в Тобольск была послана довольно значительная по тому времени сумма в 1094 руб. В то же время Михаил Федорович приказал тобольскому воеводе: «Как архиепископ приедет в Тобольск и ты бы тот двор, на котором ныне стоишь, очистить для архиепископа, а сам съехал бы на другой двор до тех пор, пока в городе поставят архиепископский двор» [4]. Однако Годунов не счел нужным выполнить царское предписание и направил навстречу архиепископу послание следующего содержания: «По указу Государя велено мне очистить тебе тот двор, на котором я теперь стою, а самому переехать в другой двор в городе, но другого двора в городе нет и съехать мне некуда, а потому тебе господине отписать, где велишь в Тобольске себе дворы очистить» [5]. Оказавшись в безвыходном

29

связи

с этим во время царствования Михаила Федоровича, при

положении, Киприан вынужден был пожаловаться патриарху, а тот, в свою очередь, царю. Следствием этого стал новое довольно жесткое по содержанию царское послание к воеводе о неукоснительном исполнении предписанного ранее. На сей раз Годунову пришлось повиноваться и на какой-то срок освободить занимаемые им воеводские палаты. Но архиепископ Киприан, не желая обострять отношений с воеводой, лишь на непродолжительный срок остановился в предложенном ему месте и вскоре переехал на «старое городище», оставленное гражданскими властями после пожара, где принялся за возведение соборной церкви, архиерейского дома и других служебных помещений. Но имевший прочные связи при дворе и к тому же обиженный подобной бесцеремонностью воевода не желал устанавливать дружеские отношения с владыкой и неприятие это вылилось в довольно мелочные поступки с его стороны: церковнослужителям отказывали в обеспечении их дровами, солью, рабочими подводами и пр., о чем Киприан аккуратно сообщал в Москву. Как видим «сибирская симфония», иначе говоря, созвучие во взаимоотношениях первого сибирского архиепископа с гражданскими властями не заладились с самого начала, чему немало способствовала непредусмотрительность центральной власти и желание облагодетельствовать одну из сторон за счет другой. Совсем не желая обвинить царя и его отца, патриарха Филарета, в разжигании конфликта позволим себе взглянуть на возникшую ситуацию с позиций дня сегодняшнего. Как ни парадоксально это звучит, но московским властям подобное положение дел оказалось на руку, поскольку благодаря тому они стали получать регулярную информацию каждой из конфликтующих сторон о происходящих событиях в своей отдаленной вотчине. Если до открытия епархии московские власти вынуждены были полагаться на доклады гражданских властей, которые далеко не всегда вызывали у них доверие, то теперь они имели сведения, что называется из первых рук. Наши предположения подтверждает и грамота Михаила Федоровича, направленная непосредственно сибирскому владыке 20 февраля 1621 года. В ней в частности говорится: «Тебе б, богомольцу нашему, в Тобольске и тобольском уезде велеть порасмотреть над нашими служивыми и торговыми людьми, на нашими посопными и пашеннами крестьянами – кто сколько пашни пашет на себя и на нас, какими угодьями владеют и какими торгами торговые люди промышляют и что с торгов и пашен каких податей платять…». Далее предписывалось узнать как потратил тобольский воевода 500 рублей денег, направленных ему на устройство сибирских христианских хозяйств с целью покупки инвентаря и семян для посева, а также «не заставляют ли их воеводы на себя пашни пахать или делать какие изделия…». И обо всем этом

30

архиепископ должен был немедленно сообщать непосредственно в Москву. Кроме того, в других царских грамотах Киприану предлагалось принять участие в переписи жильцов сибирских городов, описание вновь приобретенных земель и сделать это тайно, посредством опроса «русских и инородцев, ясачных татар, остяков, вогулов и пашенных крестьян». Как видим, кроме основных своих обязанностей по совершению церковных обрядов и миссионерской деятельности среди сибирского населения, архиепископ должен был выступать в роли ревизора и контролировать действия гражданских властей, которым центральная власть, судя по всему, далеко не во всем доверяла. Михаил Федорович по достоинству оценил эти внецерковные заслуги сибирского владыки, о чем и сообщил ему в одном из посланий и: «ты, богомолец наш, то учинил гораздо, что о нашем деле радеешь и всяких людей нужду рассматриваешь и нам о том ведомо чинишь…». Так что говорить о каком-либо единстве действий между властью гражданской и духовной на первом этапе их совместного руководства Сибирью не приходится. И в этом в первую очередь нужно винить самого царя, патриарха и подведомственный им аппарат, для которых объединение и сплоченность их сибирских наместников была попросту невыгодна. И дальнейшие шаги первого сибирского епископа были направлены на приобретение им лично и вверенным ему клиром материальной независимости от светской власти. Для этих целей с ведома Москвы к Софийскому дому были приписаны многочисленные сельскохозяйственные угодья и рыбные промыслы, что позволило деятельному владыке в короткий срок заложить ряд деревень и заимок, крестьянство которых занималось обеспечением нужд и потребностей сибирских церковнослужителей. И уже через довольно незначительный срок преемники Киприана смогли довести производство сельхозпродуктов до объемов, во многом превышающим государственные поставки и перейти на самообеспечение. После смещения со несомненно, приложил руку владыка Киприан, в 1623 году в Тобольск прибыл новый воевода боярин Ю.Я. Сулешов, который современниками характеризуется как человек прогрессивных взглядов и исключительной честности, у которого установились деловые и дружеские отношения с архиепископом и есть основания говорить о зарождении заявленной православными идеологами «симфонии». Но исполнение ее продолжалось недолго, поскольку уже через год Сулешев получил другое назначение, а вслед за ним и архиепископ Киприан отбыл из Тобольска. Покровительство царя сибирским владыкам не могло остаться незамеченным для сибирских воевод. Не думается, что они поменяли свое отношение к ним, но сделали для себя определенные выводы на этот счет.

Годунова, в чему,

своего

поста

31

воеводы

в сибирскую кафедру архиереям довольно определенно говорилось об их надзирательных функция, о чем воеводы наверняка были поставлены в известность. Так, когда получил назначение на сибирскую архиерейскую кафедру второй архиепископ Макарий (Кучин), то в наказе, присланном ему в 1625 г., предписывалось, как и его предшественнику, заниматься делами не только церковными, «А людях в детях боярских и посадских во всяких людях, или в самих боярине и воеводах и в дьяках…», то он должен был их первоначально увещевать, а и наблюдать как дополнительные налоги с крестьян

Тем

более,

что

царских

именных

наказах

вновь назначаемым на

но

гражданскими.

«Наказе»

и

В

в

частности

говорилось:

услышит архиепископ, какое бесчинство в сибирских

если

данная

самолично.

поведением

мера

Кроме

не

поможет,

того,

вводят

полномочий

мере

то

сообщать о

том

царю

патриарху

за

берегут

ли

и

архиепископ

чинов:

ли

не

должен

бражничают

был

ли,

гражданских

не

широта

государево добро, посадских и т. п. Такая чувствовать себя не только независимыми от гражданских властей, но и Об говорит донесение архиепископу Макарию, присланное от верхотурских воевод в 1627 г. о «росписи служб своих и прибылей, какие они учинили до

довести сведения царя Михаила Федоровича. Факт, говорящий о многом. все им внутренних церковных распорядков и участия в конфликтах между власть имущими. Многое зависело от конкретной ситуации и личных качеств епархиального архиерея. Так, архиепископу Нектарию пришлось в полной мере испытать на себе неприятие сибиряками строгостей, которые он, выходец из Ниловой пустыни, и как писали о нем «постник и пустынник», попытался ввести в епархии. С самого начала владыка запретил клирикам

давало

государю»,

осознавать в известной

позволяла

сибирским

архиепископам

этом

свое превосходство над ними.

сопровождающееся

нижайшей

просьбой

их

«сибирским богомольцам» не

особенно

если

это

касалось

И

же царское расположение к

полной

свободы

действий,

употребление

монастырским и церковным служителям. Положенные на эти цели около

в жалоб на архипастыря оказался воеводой М.М. Волынским. другого, что опять же выявилось в многочисленных жалобах и доносах к царю. По этому поводу Нектарий писал царю: «Я человек пустынный и просил разрешения вернуться обратно в Нилову пустынь, что в конечном итоге и было ему разрешено. В

всякия мирские дела мне не за обычай» и

заменить медом, что сразу же повлекло массу

казенного

велел

он

вина,

причитающегося

согласно

устава,

100 ведер

год

вовлечен

в

в Москву.

К

тому

затяжной

конфликт

Темкиным-Ростовским

же

между

и

вольно

его

или невольно

он

старшим

«товарищем»

тобольским

А.В.

Приняв сторону одного, он оказался подвержен критике

32

бытность управления сибирской епархией архиепископом Нектарием следует отметить факт передачи гражданским властям для последующей раздачи населению двух тысяч четвертей хлебных запасов во время неурожая 1639 года [6]. При архиепископе Герасиме (Кремлеве) (1640–1650) хозяйственная деятельность Софийского дома достигла наибольшего расцвета, что позволило московским властям часть приписанных к архиерейскому дому крестьян перевести в подчинение непосредственно царю, но это мало сказалось на обеспечение сибирского клира сельхозпродуктами, а также поставляемыми в церковные закрома рыбными, охотничьими и иными припасами. Ряд исследователей отмечают, что хозяйственная деятельность Софийского дома развивалось более интенсивно, чем воеводская. В результате на этом поприще начались разногласия между властью духовной и светской, заключавшиеся во взаимных претензиях на наиболее продуктивные земельные угодья, что отнюдь не способствовало единению между властными структурами. К тому же личность владыки Герасима, человека властного и деспотичного, о чем можно судить по многочисленным жалобам сибиряков на своего архипастыря, не дает оснований видеть хотя бы зачатки совместных действий на сибирском управленческом поприще. Последовавший за ним архиепископ Симеон много сил потратил на строительство новых монастырей, в том числе Якутского Спасского, Туруханского Троицкого, Томского Алексеевского, Кондинского Свято- Троицкого, Тобольского Иоанновского и др., чем внес немалый вклад в распространение православной культуры в Сибири, но деятельность эта осуществлялась практически без участия гражданских властей, а в основном за счет епархиальных средств и отчасти денег и стройматериалов, присылаемых непосредственно из Москвы. В 1668 г. для поднятия статуса сибирской церкви была учреждена Сибирская митрополия самая обширная в России по занимаемой ей территории. Примечательно, что в конце XVII века каменное строительство в Сибири началось с возведения зданий на Софийском дворе. На тот же период пришлось появление за Уралом первой волны приверженцев старообрядчества. Как ни пародоксально, но именно на волне борьбы с церковной оппозицией произошло практическое объединение сил государства и церкви. Впервые властные структуры столкнулись с реальной надвигающейся на страну опастностью гражданской войны, а потому внутренние раздоры и обиды были на время забыты. Но и в этой сложной обстановке не обошлось без конфликта митрополита Павла с воеводой Михаилом Приклонским, которого владыка вынужден был «за презорство, гордость, неистовое житие, блудодеяние, непристойные и порочные слова» отлучить от церкви. По просьбе

33

митрополита царь отозвал Приклонского из Тобольска и подверг опале [7]. Когда по воле Петра I был упразднен институт патриаршества и учреждено синодальное правление, то духовенство оказалось в полном подчинении у государственных структур, что, казалось бы должно было способствовать его сближению со светскими властями, но этого не случилось. Если можно говорить о некотором объединении усилий и проявлению доброй воли между губернатором М.П. Гагариным и митрополитом Филофеем (Лещинским) в период миссионерских поездок сибирского просветителя в отдаленные уголки Сибири, то другие аналогичные примеры подыскать трудно. Как ни вспомнить практически открытое противостояние екатерининского вельможи Д.И. Чичерина и митрополита Павла (Конюскевича), после отстранения которого от Сибирской кафедры прекратила свое существование и Сибирская митрополия. Были и иные случаи, но не столь яркие и заметные. В большинстве своем гражданская власть не проявляла интереса к делам духовным, а церковный клир платил ей той же монетой. Были и редкие исключения, среди которых можно привести пример деятельности первого генерал-губернатора Западной Сибири П. М. Капцевича, который проявлял личную инициативу по многим вопросам духовного ведомства, вникал в состояние епархиальных дел, ратовал за открытие в Тобольской духовной семинарии госпиталя, татарского класса и пр., но это всего лишь исключение. На наш взгляд подобная картина сложилась в силу давней традиции разделения сфер влияния между этими двумя структурами, которые искали взаимоподдержки друг у друга лишь случаях в экстраординарных. Общего поля деятельности для них просто не существовало. Картина несколько изменилась, когда во второй половине XIX века в России и в том числе в Сибири стали возникать общественные церковные объединения, получившие названия «братств». В них могли входить как светские так и духовные лица, исповедующие православную веру и объединенные идеей расспространения Христовых заповедей во всех слоях населения. Возглавляли церковные братства обычно епархиальные архиереи, а в состав почетных членов избирались губернаторы или их помощники. Волей или неволей они для поддержания собственного престижа должны были встречаться на собраниях братств или иных общественных объединений, участвовать в совместных мероприятиях, делать совместные заявления и пр. Именно на неформальной основе мы можем наблюдать ту самую «симфонию властей», добиться которой не представлялось возможным за весь предыдущий период совместной деятельности в Сибири двух властных структур. Итак, церковь и государство, действуя чаще всего независимо друг от друга, сумели после присоединения Сибири к России за три с

34

создать За людской ресурс, экономический и сырьевой потенциал, получила выход к океанскому побережью, к границам многих государств, с которыми вела взаимовыгодную торговлю. Но если мы попытаемся ответить на вопрос:

и напрашивается вполне очевидный ответ – да, если бы действия всех ветвей власти были согласованы. И на современном этапе перед государством и церковью стоят те же самые проблемы, хотя роль православной церкви в от прообраза. По словам Патриарха Алексия II, «о симфонии в византийско- древнерусском смысле сегодня говорить не приходится. Однако это не и партнерства, то есть, опять же, «симфонии», в новых условиях» [8]. И подводя окончательный итог рассматриваемому нами вопросу, в звучание осуществимо, если исполнители играют по различным партитурам и тем Нет, царственных особ, конечно же, существовала, но находилась не всегда в и тому провести всю партию до конца и без фальшивых нот. И все же по созданию и исполнению «сибирской симфонии» были, но слушатели, которые слишком долго ждали ее качественного исполнения в конечном итоге предпочли симфонии революционные гимны, чем все и закончилось этапе. созданию и исполнению нового музыкального произведения, названия которому пока еще не придумано. Примечания

значит,

согласия,

настоящее время во

можно ли было

небольшим

Российской

столетия

империи.

на

ее

этого

территории

страна

полноправный

регион

увеличивала

счет

значительно

сделать

это

с

меньшими

потерями

затратами,

то

многом

отличается

ее дореволюционного

что

Церковь

государство

не

должны

искать

позволим

себе

закончить

что

краткий

обзор

симфоническое

его

форме

литературного

пассажа и заявить,

более без единого

умелых руках

дирижера. К

же

не может быть

палочка, в руках

дирижера.

не

из

дирижерская

исполнители

не

все

всегда

и

не

во

них обладали отменным

всем понимали своего

слухом,

чтоб

попытки

на известном временном

очередную попытку по

Сегодня мы

можем вновь наблюдать

1. Кондаков Ю.Е. «Русская симфония» – четыре века испытания на прочность.

СПб,

2006. С.6; Шапошник В.В. Церковно-государственные отношения в России в 30–80-е

годы XVI века. СПб., 2002. С. 448.

2. Полное собрание русских летописей. Т. 36. Сибирские летописи. Ч. 1. М., 1987. С.

380, 48–50, 53, 55–56.

3. Словцов П.А. Историческое обозрение Сибири. Кн. 1. М., 1836. С. 36. 4. Буцинский П.Н. Открытие Тобольской епархии и первый тобольский архиепископ

Киприан. Харьков, 1891. С. 16–17.

5. Там же.

6. Буцинский П.Н. Сибирские архиепископы: Макарий, Нектарий, Герасим. Харьков,

1891. С. 51.

7. Софронов В.Ю. Светочи земли сибирской. Екатеринбург, 1998. С. 69.

8. Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. В поисках симфонии (интервью)

Русский дом. 2004. № 6.

//

35

С.В. Любичанковский (Оренбург)

ВНУТРЕННИЙ КРИЗИС ГУБЕРНСКИХ АДМИНИСТРАЦИЙ И ЕГО ДИНАМИКА В ПОЗДНЕИМПЕРСКОЙ РОССИИ

(Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта Президента РФ МК-200.2007.6)

Крах Российской империи в 1917 году явился таким событием в отечественной истории, которое существенно скорректировало ход мирового исторического процесса. В настоящее время среди большинства исследователей достигнут консенсус по поводу признания кризиса империи. Однако среди ученых нет единства по вопросу об основных составляющих имевшего место кризиса. За последние десятилетия практически все стороны жизни позднеимперской России стали подвергаться переоценке, явившись, как образно выразились Д. Симс и Э. Джадж, «оспариваемым ландшафтом» [1]. Идет дискуссия и об интерпретации роли Власти в разворачивающихся процессах конца XIX – начала XX вв. Феномен кризиса власти оценивается как проявление или социальных, или экономических, или политических, или даже культурных противоречий. На наш взгляд, проблему кризиса власти нельзя решить вне проблемы качества функционирования учреждений управления, поскольку власть реализуется в первую очередь через специально приспособленный для этого аппарат. При разработке вопроса качества функционирования аппарата государственного управления большим эвристическим потенциалом обладает структурно-функциональная парадигма. Теоретическое осмысление развития аппарата государственного управления с позиций структурно-функциональной парадигмы неизбежно приводит к пониманию кризиса власти как такого варианта равновесного состояния государственного учреждения со средой, при котором баланс между личными интересами сотрудников учреждения и официально поставленными перед ними задачами нарушен в пользу первых. По своей глубинной сути такая ситуация является объективно существующей и жестко заданной реальной возможностью развития, неотъемлемо принадлежащей аппарату управления независимо от внешних обстоятельств [2]. Именно поэтому данный тип кризиса власти будем условно называть внутренним кризисом, отделяя его тем самым от кризиса власти политической, экономической или любой иной природы. В определенном смысле внутренний кризис власти перманентен в рамках мирового исторического процесса, как, например, постоянно присущи человечеству различные болезни. Именно поэтому особую значимость приобретает решение проблемы меры, определение границы, преодолев которую, отдельные кризисные проявления складываются в

36

системный кризис, по тому же принципу, как отдельные случаи заболевания, преодолев определенный порог, перерастают в эпидемию. В качестве такого интегрального показателя, свидетельствующего о переходе внутреннего кризиса аппарата госуправления из фазы дискретных проявлений в фазу системного, а, значит, глубокого и, более того, как правило, необратимого кризиса, выступает неформальное объединение чиновничества, целенаправленно охраняющее свою власть в интересах самосохранения. Развитие аппарата государственного управления в данном направлении до указанного уровня закономерно разрушает вертикаль власти, блокирует обратные каналы связи в системе, кардинально искажает поступающие сигналы, что ведет к его ускоренной дезорганизации и, в конечном счете, к деградации [3]. Исходя из этих теоретических посылов, рассмотрим вопрос о влиянии качества функционирования губернской администрации на генезис кризиса власти в позднеимперской России. Несколько слов об употребляемом термине «губернская администрация» и о причинах нашего внимания именно к этому участку вертикали власти. Дело в том, что центральным звеном сложного механизма управления пореформенной губернией являлась система губернаторской власти, состоявшая из подчиненных губернатору учреждений и должностных лиц. В позднеимперский период она находилась на стадии системной дифференциации элементов, что было зафиксировано на структурно-скрытом уровне в законодательстве. Отражением данной ситуации стал процесс формирования ядра системы на базе институтов губернатора, вице-губернатора и губернского правления (губернской администрации в узком смысле слова). Именно ядро определяло взаимодействие всех остальных частей системы в духе минимально необходимой координации [4]. Иными словами, губернская администрация в позднеимперской России являлась главной скрепой системы губернаторской власти и, соответственно, главным мотором перевода названной системы из фазы системной дифференциации в фазу реинтеграции. Единственной организационной альтернативой этому пути было скатывание в кризис; отсюда становится ясно то ключевое значение, которое приобретала губернская администрация в вертикали власти поздней Российской империи. Исследованием материала Уральского региона (Вятской, Пермской, Уфимской и Оренбургской губерний) установлено, что по всем основным параметрам, определяющим качество функционирования губернской администрации, в позднеимперский период произошло существенное ухудшение позиций: ухудшение материального положения губернских чиновников и материально-технической обеспеченности губернских учреждений, волокита, формирование застоя в среде руководящих кадров,

37

отставание законодательной базы от реальной действительности и др. Однако все эти данные еще не позволяют нам говорить о переходе внутреннего кризиса в глубокую стадию. Единственным репрезентирующим признаком здесь является формирование неформального объединения губернского чиновничества с целью укрывательства должностных преступлений. В Российской империи не только предание суду должностного лица, но даже возбуждение следствия по совершенному им преступлению не могло иметь место без разрешения его непосредственного руководства [5]. Система «административной гарантии» делала чиновника ответственным лишь постольку, поскольку этого хочет начальство. На местах таким руководством в отношении общей полиции выступало губернское правление. Дальнейшие выводы и обобщения сделаны на базе около девяти тысяч судебных и административных журналов общих присутствий уральских губернских правлений. Наш конкретный анализ содержания этого массового исторического источника позволяет утверждать, что полицейские чиновники, обвиняемые в совершении должностных преступлений, находились в позднеимперской России под защитой указанных учреждений. Выявлены следующие характерные черты разбирательства в губернских правлениях региона дел о служебных преступлениях полицейских чиновников: во-первых, постоянная интерпретация фактов злоупотребления служебным положением в пользу обвиняемого чиновника; во-вторых, преимущественная передача в суд дел, заведенных на нижних чинов, а не на полицейское руководство; в-третьих, причисление изобличенных в служебных преступлениях и проступках полицейских чиновников к штату губернских правлений – вместо наказания; в-четвертых, зависимость отношения губернских правлений к обвинениям против полицейских чиновников от органа, выдвинувшего обвинение; в-пятых, передача судебным властям абсолютного большинства дел, в которых полицейский служащий обвинялся в том или ином нарушении субординации. Все вышеизложенное, на наш взгляд, можно однозначно интерпретировать как наличие устойчивого неформального объединения чиновничества губернских правлений и общей полиции, которое вело объективно к усилению сопротивляемости этого звена аппарата государственного управления внешнему корректирующему воздействию, а, следовательно, к его деградации, труднопреодолимой собственными силами. Важно, что набор выявленных характеристик, перечисленных выше, в позднеимперской России менялся с течением времени, причем в сторону расширения. Полномасштабное становление неформального объединения губернского чиновничества, судя по «журналам» губернских правлений, отражающим практику наказания за должностные преступления,

38

произошло только в начале XX века. На начальном этапе (примерно до 1903 г.) можно говорить о массовой практике причисления уличенных в должностных преступлениях чиновников к штату губернских правлений и об избирательном отношении этих учреждений к обвинениям против полицейских чинов в зависимости от выдвинувшего обвинение субъекта. В 1904-1907 гг. (т.е. непосредственно до и в период Первой русской революции) к этим особенностям административного процесса добавились сортировка дел в зависимости от статуса обвиняемого чиновника и преимущественная передача в суд дел против нижних полицейских чинов, а также передача судебным властям абсолютного большинства дел на должностных лиц, нарушивших в своей деятельности принцип иерархического подчинения вышестоящему начальству. И только применительно к межреволюционному периоду можно говорить о том, что сложилась система постоянной интерпретации обстоятельств разбираемого дела в пользу обвиняемого чиновника, вне зависимости от того, к высшему или к нижнему рангу он относился. Надо признать, что наблюдаемая по журналам губернских правлений Урала картина выглядит весьма логичной: от смягчения наказания для лиц, совершивших должностное преступление и непоощрения жалоб на полицейских чиновников губернские правления перешли к особым «льготам» для уличенных в незаконных действиях полицейских начальников и строгому наказанию «греха неподчинения» нижних чинов высшим; финальной стадией этого процесса явилось реализованное стремление защитить от судебного преследования любое подведомственное должностное лицо. Таким образом, в позднеимперский период губернская администрация отнюдь не была статична. По «наследству» из предыдущего этапа развития ей достался ряд сложных проблем, существенно ограничивающих качество ее деятельности, но тем не менее это состояние можно характеризовать только как начальную фазу кризиса, его наименее глубокий уровень. И только в 1904–1907 гг. произошло вступление в фазу глубокого, необратимого по своей сути кризиса, который подрывал и делал неэффективным как работу губернской администрации, так и всей вертикали власти страны и, более того, способствовал развитию аналогичного процесса в смежных звеньях аппарата государственного управления. С точки зрения развития внутреннего кризиса власти крах Российской империи в 1917 году имел прочные истоки в довоенном периоде существования государства. Примечания

1. Modernization and Revolutions. Dilemmas of Progress in Late Imperial Russia. Ed. By E.H. Judge, J.Y. Simms, jr. New York, 1992. P. 10–11. 2. См. подробнее: Любичанковский С.В. Кризис государственного учреждения и специфика его выявления в историческом исследовании // Credo new: Теор. журнал.

39

СПб., 2007. №3. С. 213–234.

3. См. подробнее: Любичанковский С.В. Губернская администрация и проблема

кризиса власти в позднеимперской России (на материалах Урала, 1892–1914 гг.). Самара-Оренбург, 2007. С. 445–481.

4. См. подробнее: Любичанковский С.В. Організація губернаторської влади в

європейській частині Російської імперії наприкінці XIX–на початку XX ст. // Український історичний журнал. Киев, 2007. № 4 (475). С. 82–90. 5. Евтихиев И.И. Ответственность должностных лиц. М., 1917. С. 7, 14–15.

Т.А. Фролова (Омск)

ЧИНОВНИЧЕСТВО В СИБИРСКОМ СОЦИУМЕ ПОЗДНЕИМПЕРСКОЙ РОССИИ: СОЦИАЛЬНАЯ И ЛОКАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ

(Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ, проект № 08-01-00420а)

Процесс включения сибирского региона в общеимперский дискурс на рубеже XIX–ХХ веков был тесно связан не только с административно- территориальным структурированием, но и с построением монолита социальной идентичности российского общества в целом. Региональное пространство в позднеимперский период было наполнено сопоставимыми социальными группами, по языковой, конфессиональной, профессиональной принадлежности, каждая из которых в отдельности не являлась уникальным микросоциумом, поскольку формирование основывалось не на внутренней необходимости консолидации, а на трансляции официально закрепленных параметров. Вместе с тем, основополагающие представления о «социальных группах» были центростремительными и иерархическими, а не ориентированными на границу и горизонтальными. Единство структуры российского социума, на всех даже самых отдаленных территориях обеспечивалось за счет существования трансимперского механизма, исполнявшего роль посредника между центром и окраинами империи, и, вместе с тем, являвшегося посредником между населением и высшей императорской властью. В качестве такого механизма выступает управленческий аппарат, чиновничество, которое с одной стороны способствовало формированию региональной идентичности в рамках официальной политики, с другой стороны в рамках данной социальной группы шло формирование локального самосознания и локальной идентичности. Рассматривая проблему идентичности регионального сообщества, в качестве одной из базовых характеристик можно считать самоопределение различных социальных групп в локальных условиях, которое формируется под воздействием ряда факторов. Важный фактор, определяющий формирование локальной

40

идентичности, это восприятие границ локального сообщества, условное обозначение социального пространства в котором человек пребывает, или отождествляет в определенной степени. Можно выделить три основополагающих вектора: профессиональная ориентация, сословное происхождение и конфессиональная принадлежность. Понятие «чиновник», имея достаточно обширное толкование, позволяло причислять к данной категории всех имеющих отношение к системе государственного управления от сельского писаря, без чина по табели о рангах до статского советника, делая границы данной группы весьма обширными и неустойчивыми. Каждый конкретный чиновник не был близок или даже знаком со всеми, кто входил в состав учреждений государственной власти. Сибирские чиновники не имели единого социального корня, что также не могло способствовать внутренней консолидации данной социальной группы. Социальное происхождение чиновников Западной Сибири всех рангов было весьма разнообразным. Так должность канцелярского служителя, занимаемую традиционно выходцами из офицерских семей, священнослужителей, почетных граждан и чиновников, могли исполнять представители потомственного дворянства [1], для которых более достойным считался ранг действительного статского советника Количество дворян и чиновников в составе городского населения западносибирского региона в исследуемый период увеличивалось. Так, в 1882 г. оно составляло в Тобольске 0,8 % , в Тюмени 1,8 %, в Омске 8,2 %, в Томске 5,8 % [2], к 1910 г. уменьшилось: в Тюмени до 1%, и увеличилось в Тобольске до 4,7 % [3] от общего числа населения. Таким образом, основу чиновничества Западной Сибири в конце XIX века составляли выходцы из дворянского сословия (22,8 %). Данный показатель несколько ниже, чем общероссийский, что можно объяснить в целом незначительным числом дворянства среди населения Западной Сибири. Приблизительно одинаковое число чиновников (15,6 %) происходило из среды чиновничества, духовенства и офицеров. Количество мещан и крестьян на государственной службе варьировалось от 11 % в Тобольске до 20% в г. Томске, что также можно объяснить общей ситуацией в социальной структуре западносибирского общества [4]. Среди чиновников Западно-Сибирских ведомств несколько ниже, чем в Европейской России, было число лиц православного вероисповедания. Так, среди служащих центральных ведомств их доля составляла 89,3 %, среди служащих губернских учреждений – 93,6 %, а в Западной Сибири – 85,7 % [5]. Такое положение было обусловлено отдаленностью территории, нехваткой специалистов и, следовательно, более лояльным отношением высшей власти к представителям католического и иудейского вероисповедании. Несмотря на это, многие

41

представители учительского и врачебного сообщества стремились попасть на государственную службу в Сибирь, о чем свидетельствуют многочисленные прошения желающих [6]. Мотивировали они свои просьбы тем, что выполняемые ими обязанности «не доставляют нравственного удовлетворения» и они чувствуют «силы и стремление к живой и разносторонней деятельности» [7]. Местное чиновничество в лице «представителей центрального правительства служит связью провинции с центром» [8], необходимым элементом государственного «единения», ликвидация которого несет в себе непосредственную угрозу государственности. При этом высшая власть изначально закладывает негативное отношение к представителям государственного управления на местах, считая их менее образованными, менее компетентными и даже во многих случаях не достойными занимаемой должности. В основной массе чиновники Западной Сибири, попадавшие на государственную службу, по мнению ревизоров из центра, «не отличались, в общем, ни образованием, ни удовлетворительным нравственным уровнем, а юридических познаний не имеют вовсе» [9]. Это наблюдение позволило им сделать вывод о том, что местная администрация в начале ХХ века представляется как «бедною своею трудоспособностью» [10]. Считая провинцию чуждым пространством, чиновники из центра давали негативные оценки административного управления, которое, хотя и имело многие недочеты в работе, по своему образовательному уровню не намного отставало от центральных учреждений. Современники отмечали, что в сибирской провинциальной реальности «из сотни лиц получивших образование, вряд ли десять сохранили у нас какие-то умственные потребности… «Служилость» является помехой общественным делам»

[11].

из губернаторов к своим обязанностям следует искать не только в личности самих губернаторов и уровне их образования, но также и в политике, проводимой правительством. Речь идет о частой сменяемости губернаторов. Так, в период с 1880 по 1902 гг. средний срок службы губернаторов в Тобольске составлял 4 года 4 месяца, в Томске – 4 года 10 месяцев, а вице-губернаторов – соответственно 3,1 и 2,7. Выявление среднего результата дает для губернаторов срок службы в Сибири 4 года и 8 месяца, а для вице-губернаторов – 1 год 9 месяцев [12]. Совершенно очевидно, что в таких условиях было невозможно качественно осуществлять управленческие функции, а формирование идентичности локального сообщества ограничивалось сроком службы. Многие из представителей чиновничества «смотрели на Сибирь как на золотое дно, как на место службы с привилегиями и только мечтали, как

42

Одну

главных

причин,

например,

нерадивого отношения

бы сорвать и убечь» [13]. Такой взгляд естественным образом вел к возникновению конфликта с местными властями и жителями. По словам А.В. Ремнева, «система привилегий для приезжих чиновников… порождала недовольство в сибирском обществе» [14]. и природной среде, в среде сибирского чиновничества вели к формированию чувства разобщенности с обществом, «чуждости» местных обывателей и чиновничества. Таким представления о других локальных сообществах, приводили не к самоопределению местного чиновничества, а скорее к формированию чувства разобщенности с местным населением. Примечания

1. ГАТО Ф.3. Оп. 2. Д. 3345. Л. 35 об., 90, 123; ГУТО ГА в г. Тобольске. Ф.1. Оп. 1. Д.

935. Л. 75–94.

2. Подсчитано по: Экономическое состояние городских поселений Сибири. СПб., 1882.

С. 8, 17, 81–82, 161–162.

3. Подсчитано по: Гончаров Ю.М. Городская семья Сибири II половины XIX–начала

XX вв., Барнаул, 2002. С. 359. Прил. 8.

4. Данные по Европейской России взяты по: Корелин А.П. Дворянство пореформенной

России (1861–1904 гг.) // Исторические записки. Т. 87. М., 1971. С. 160; расчеты по Западной Сибири делались по: ГАТО Ф. 3. Оп. 2. Д. 3345. Л. 35 об, 90, 123; ГУТО ГА в г. Тобольске. Ф. 1. Оп. 1. Д. 935. Л. 75–94. 5. Подсчитано по: Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной

России в ХIХ веке. М., 1978. С. 200–202, 205, 214; ГАТО Ф. 3. Оп. 2. Д. 3345. Л. 35 об, Л. 90, 123; ГУТО ГА в г. Тобольске. Ф. 1. Оп. 1. Д. 935. Л. 75–94.

6. ГУТО ГА в г. Тобольске. Ф. 479. Оп. 2. Д. 8. Л. 23–24, 26, 28, 35; Ф.152. Оп. 17. Д. 67.

Л. 13.

7. Там же. Ф.152. Оп.17. Д. 67. Л. 13.

8. Блинов И.А. Губернаторы. Историко-юридический очерк. СПб., 1905. С. 3.

9. РГИА. Ф. 1282. Оп. 3. Д. 552. Л. 71, 71 об

Оценочные

суждения

о

своей

группе

её социокультурной и

образом,

восприятие

границ

своего

сообщества

и

10. Там же. Ф. 1376.

Оп. 1. Д. 39. Л. 7 об.

11. Студницкий Вл. Тобольские письма. Ответ Л.Е. Луговскому: почему я считаю Тобольский музей бюрократическим учреждением // Степной край. 1896. №49. С. 3.

12. Подсчитано по: Исторические данные об образовании губерний, областей,

градоначальств и других частей внутреннего управления империи с указанием высших чинов этого управления в хронологическом порядке по 1 ноября 1902 г. СПб., 1902. С.

155–160.

13. Сибирский листок. 1901. № 12. 14. Ремнев А.В. Обсуждение в правительственных сферах России вопроса о

преимуществах государственной службы в Сибири и на Дальнем Востоке (60–80-е гг. ХIХ в.) // Проблемы социально-экономического развития и общественной жизни в России (ХIХ–начало ХХ вв.). Омск, 1994. С. 44.

43

В.П. Карпов (Тюмень)

ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ ЯМАЛА: ПРИЧИНЫ ПРОСЧЕТОВ И ПРОТИВОРЕЧИЙ

Ямало-Ненецкий автономный округ (ЯНАО, Ямал) сосредоточил 75 % разведанных запасов и обеспечивает 91 % добычи российского природного газа, относится к наиболее динамично развивающимся субъектам Российской Федерации. Значимость газодобывающей промышленности Ямала в соответствии с Энергетической стратегией России на период до 2020 г. будет и далее возрастать. В связи с этим особый интерес представляет изучение и обобщение исторического опыта индустриализации региона, выявление его особенностей и противоречий. К ХХ веку были достигнуты определенные успехи в интеграции Крайнего Севера Западной Сибири в экономическое, политическое и социокультурное пространство России. Вместе с тем процессы интеграции протекали неравномерно и в различной степени захватили компоненты общества. Колоссальная территория Ямало-Ненецкого округа, в значительной мере неблагоприятная для ведения хозяйства, растянутость коммуникаций, положение на стыке разных культурных миров, неравномерность экономического и социокультурного развития усложнили задачу последующей индустриализации региона. В начале ХХ века у России не было иного пути кроме модернизации – перехода от традиционного аграрного к индустриальному обществу. После 1917 г. российская модель развития безусловно изменилась, но ее базовые, структурообразующие элементы большевики не смогли «отменить». В первую очередь это касается роли государства в социальной организации общества. Советская социально-экономическая система унаследовала и усовершенствовала до абсолюта централизацию управления и финансовых активов дореволюционной России. В результате периферия, окраины страны по-прежнему остались в решающей зависимости от воли экономико-политического центра. Огромную роль в осуществлении политики индустриализма, ставшей символом советского строя, играл фактор времени. Необходимо было в кратчайшие сроки ликвидировать технико-экономическую зависимость СССР от капиталистического окружения. После Великой Отечественной войны индустриализм был гипертрофирован, все больше внимания уделялось тяжелой промышленности, а в ее структуре – добывающим отраслям. Фактор времени в условиях гигантской гонки вооружений играл не менее важную роль, чем в 1930-е гг. Это сказывалось как на разработке советской промышленной политики в целом, так и на реализации концепции промышленного освоения тюменского Севера.

44

«Страна не могла ждать десятилетия, пока весь район будет детально изучен» – пишет о Западной Сибири бывший председатель Госплана СССР Н.К. Байбаков [1]. Поэтому обычная на зарубежном Севере цепь освоения:

сначала полная разведка месторождений, затем создание социальной и производственной инфраструктуры в районах нового промышленного освоения (РНПО), и после этого собственно добыча природных ресурсов была отвергнута. Формирование газовой индустрии (позже и нефтяной) в Ямало- Ненецком округе играло роль «пионерного» фактора в развитии территории. Быстрый экономический рост был возможен за счет использования в основном внешних ресурсов (финансовых, материально- технических, трудовых). В партийно-государственных директивных документах за основу создания ЗСНГК, в том числе его Надымского, Уренгойского, Ноябрьского и Пуровского промышленных узлов в ЯНАО, был взят принцип одновременного создания отраслей специализации, производственной и социальной инфраструктуры, строительства городов и поселков. Как показала практика, реализовать предложенный вариант освоения было очень трудно. До начала освоения газовых и нефтяных ресурсов региона Дальний Север Тюменской области представлял собой «тихую заводь» советской экономики, на территории которой практически отсутствовали энергетика и связь, стройиндустрия, не развита была транспортная сеть. Строительство железной дороги Салехард–Игарка, начатое в 1949 г., не было завершено. Основным видом транспорта был речной и морской, однако его влияние на регион не имело сколько-нибудь выраженного индустриального профиля, сопоставимого, например, с воздействием лесопромышленного порта в Игарке на развитие лесной промышленности Восточной Сибири. Индустриально-экономическое развитие Ямала было заметно ниже растущих северных горнопромышленных центров в Норильске и на Колыме [2]. Проводя параллели в развитии Ямала и канадского Севера, историк К.И. Зубков подчеркивает, что «в Канаде никогда не было столь сильных ресурсных мотиваций к форсированной и тем более фронтальной индустриальной экспансии на Север, какие доминировали в российских условиях» [3]. Высокие мировые цены на энергоносители во второй половине 70-х гг. подействовали на советскую экономику губительно. Сибирские нефть и газ стали компенсатором неэффективной экономики СССР, главным ресурсом СССР в противостоянии с Западом в условиях ожесточенной холодной войны. В результате принятия ускоренного варианта разработки месторождений, освоение северных территорий становилось в перспективе не просто более затратным, но и породило более драматичный, чем на Западе, цивилизационный конфликт между

45

коренным и пришлым населением. Поражая мир темпами промышленного освоения Севера, государство принесло в жертву им человека. Пострадали как сами освоители, оставшиеся без нормальной среды жизнедеятельности, так и, в еще большей степени, коренные народы, для которых индустриальное вторжение обернулось потерей традиционной среды обитания. Опережающее развитие добывающих мощностей без оглядки на «тылы» отрасли, обслуживающие добычу, и, тем более, социально- бытовые условия работающих в РНПО, вело к росту диспропорций в развитии экономики округа. Многое делалось в «догоняющем» порядке. Интересы развития производства «любой ценой» заступали впереди не только человека, но и любого рационального расчета. Хозяйственный абсурд, когда не дороги прокладывали пути для промышленности и торговли, а наоборот, промышленность и торговля, надрываясь в преодолении бездорожья, тянули за собой дороги, напоминал, по выражению В.А. Ламина, «времена царя-гороха» и обошелся России не только астрономическими материальными потерями, но еще большим ущербом для цивилизационного прогресса ее окраинных пространств [4]. Строительство железных и автомобильных дорог, как и объектов перерабатывающей промышленности, энергетики, стройиндустрии, связи на Ямале отставало от освоения месторождений на 5–10 лет. Академик А.Г. Гранберг объяснял это следующим образом: «Министерствам невыгодно «идти» в Сибирь, так как они не хотят нести затраты на создание производственной и социальной инфраструктуры, на привлечение и закрепление рабочей силы» [5]. Это верно лишь отчасти. Безусловно, ведомственность была характерной чертой освоения, но принципиальные подходы к осуществлению крупных народнохозяйственных программ сформировались еще в 30–40-е гг. и не претерпели коренных изменений на тюменском Севере, несмотря на декларации о комплексном развитии районов нового промышленного освоения. Концепция развития тюменского Севера, исходила, прежде всего, из задачи превращения Ямала и других северных районов в высокопродуктивные добывающие территории и объяснялась характером предшествующей политики Советского государства, когда формула «Сталин решил» имела для страны силу закона природы. К 1991 г. в ЯНАО действовало более 600 промышленных организаций, объем промышленной продукции в 1965–1989 гг. вырос в 198 раз, с 29,9 до 5 932,8 млн. руб. (в сопоставимых ценах) [6]. На долю топливной промышленности приходилось 93,7 % (в т. ч. на газовую – 73,5, нефтедобывающую – 20,2), на промышленность стройматериалов – 2 %, электроэнергетику – 1,2 %, машиностроение и металлообработку – 0,9 %, пищевую – 1,2 %, легкую – 0,2 %, лесную и деревообрабатывающую – 0,6

46

% [7]. При многократном росте объемов добычи нефти и газа был сравнительно незначительным рост не только перерабатывающих, но традиционных отраслей промышленности. Не получили серьезного развития в округе такие уникальные отрасли хозяйства, как оленеводство и пушной промысел, а вылов рыбы в 1965–1989 гг. сократился вдвое [8]. Газ и нефть превратили Ямал в крупнейший топливно-энергетический центр Советского Союза и мира, создав условия и предпосылки для всестороннего прогресса региона. Однако стратегии освоения Ямала, адекватной вызову времени, требованиям научно-технической революции, у государства не оказалось. Если в 60-е–первой половине 70-х гг. СССР продемонстрировал возможности экономики мобилизационного типа в решении масштабной общегосударственной задачи, то в условиях начавшегося во второй половине 70-х гг. следующего этапа научно- технической революции советское руководство не сумело правильно отреагировать на новые экономические сигналы. Советский Союз продолжал движение в русле индустриализма, все больше отставая в научно-техническом плане, компенсируя это отставание безудержной эксплуатацией природных и людских ресурсов, что сказалось и на освоении Крайнего Севера. Индустриальное моноотраслевое развитие подчинило все другие аспекты жизнедеятельности Северного региона. К просчетам, последствия которых носят долговременный характер, следует отнести недостатки в планировании и управлении материальным производством, ошибки в инвестиционной политике, как в производственной, так и социальной сфере, несогласованность действий подразделений различных отраслей, привлеченных к освоению газовых и нефтяных ресурсов Ямала. Но все эти недостатки, как было показано выше,– следствие советской модели индустриализации, принципиальные основы которой оставались неизменными с 1930–1950-х гг., результат того, что советское руководство не сделало правильных выводов из кризиса западного индустриализма и своевременно не перестроило свой курс.

Примечания

1. Нефтяная эпопея Западной Сибири. М., 1995. С. 11. 2. Зубков К.И. Индустриальное и социокультурное развитие Ямала в ХХ веке:

типология северного освоения в российском преломлении // Уральский исторический вестник. 2005. № 12. С. 138.

3. Там же. С. 132–133. 4. Ламин В.А. Аналитический обзор методологии исследований истории регионального

социально-экономического развития // История Ямала: дискуссии и научные решения.

Салехард–Екатеринбург, 2006. С. 35, 36.

5. Советская культура. 1986. № 36. С. 3.

6. ГУТО ГАТО. Ф. 1112. Оп. 2. Д. 3231. Л. 64.

7. Ямало-Ненецкий автономный округ. Стат. сб. Тюмень, 2003. Ч. 3. С. 136.

8. ГУТО ГАТО. Ф. 1112. Оп. 2. Д. 3231. Л. 64.

47

В.В. Запарий (Екатеринбург)

МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОМИТЕТ ПО СОХРАНЕНИЮ ИНДУСТРИАЛЬНОГО НАСЛЕДИЯ (TICCIH) И ЕГО ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПО СОХРАНЕНИЮ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ РОССИИ

Технический прогресс в ХХ в. спешил за человеческой мыслью, оставляя на своем пути все большее количество устаревших промышленных зданий и сооружений, и неразрывно связанного с ними оборудования, многое из которого представляло, в высшей степени, историческую ценность. В последние девятилетия перед развитыми странами Европы и США встал вопрос о том, что же делать с многочисленными объектами индустрии, переставшими представлять из себя промышленные объекты. Индустриальное наследие, содержит две крупные составляющие:

промышленная архитектура, т.е. те здания, которые использовались как промышленные объекты, и технико-технологическое наследие, т. е. техника, которая использовалась в основном в XIX–начале XX вв. Проблема сохранения индустриального наследия встала перед странами Европы, Америки, Австралии уже в 50–60 гг. прошлого века, когда шел процесс резкой смены технологий, изменения уровня промышленного производства. В Европе начали закрываться целые отрасли промышленного производства. Поэтому встал вопрос – что же с ними делать? Оказывается, все можно прекрасно адаптировать к современным условиям. На базе устаревшего производства можно создавать музеи. Но не только. В зданиях, обладающих значительной архитектурной и художественной ценностью, возможно размещение выставок, использование их художественно-зрелищными организациями, вплоть до организации библиотек, театров, филармонических залов. В настоящее время проблемами индустриального наследия занимается TICCIH. Это всемирная организация – Международный Комитет по сохранению индустриального наследия, который выступает за охрану, сохранение, исследование и описание мирового индустриального наследия. Область деятельности этой организации включает в себя изучение материальных остатков производства – заводы, промышленные объекты, здания и строения, оборудование, а также – жилые помещения и промышленные поселения, ландшафты, продукцию предприятий и документацию индустриального общества. Членами организации TICCIH являются граждане самых различных стран: историки, работники музеев, исследователи-любители, студенты,

48

преподаватели в области культурного и индустриального наследия со всего мира, а также все те, кто проявляет интерес к истории развития промышленности и индустриального общества. Движение за сохранение индустриального наследия впервые появилось в Англии в начале 1960-х гг., когда стали спонтанно возникать местные группы энтузиастов, которые боролись за спасение памятников индустрии, которым угрожала все нарастающий в послевоенные годы процесс реконструкции. Первые обсуждения вопроса о необходимости создания такого международного органа начались в 1973 г., когда был создан музей Айронбридж (Ironbridge Gorge Museum) под руководством Неил Коссонс, который в настоящее время является председателем отделения в Англии. Первый Международный Конгресс по вопросам Сохранения Индустриальных Памятников в Айронбридж в 1973 г. – был первой встречей, на которой присутствовали международные власти. Сама же Международная организация (TICCIH) была основана в 1978 г. в Стокгольме. На сегодняшний день TICCIH является единственной всемирной неправительственной организацией по сохранению индустриального наследия. Развитие и работа организации проходила на основе обсуждений насущных вопросов организации на ряде конгрессов в Европе и Северной Америке, которые проводились два-три раза в год. В дополнение к этому проводились специализированные конференции, симпозиумы и заседания, целью которых являлось развитие контактов на международном уровне между всеми заинтересованными лицами и организациями. Комитет состоит из групп специалистов, заинтересованных в сохранении и расширении использования культурного наследия вместе с изучением и пропагандой истории развития промышленных технологий их роли в жизни общества и совершенствовании архитектуры в области промышленности. Также Комитет является незаменимым инструментом в процессе общения в сообществе всех, заинтересованных в сохранении индустриального наследия. Организация в начале ХХ1 в. насчитывала представителей более 60 стран и 500 членов. Во второй половине 80-е гг. в СССР началась перестройка, и было как-то не до таких мелочей, хотя уже тогда раздавались отдельные голоса о необходимости отнесения памятников индустриального наследия к историко-культурным, и соответствующего их сохранения, придания им соответствующего статуса. Весь спектр различных факторов привел к росту определенного интереса общественности и властных структур, а отчасти и бизнеса и попытки решения этой проблемы. Так в результате в ряде мест, в том числе на Урале, были осуществлены проекты по сохранению

49

индустриального наследия. Это музеефикация старого Тагильского завода, домны Полевского завода и др. В 1990-е гг. в движение за сохранение индустриального наследия движение включилась и Россия. Возглавил это движение Урал, где под руководством академика В.В. Алексеева, где собралась группа инициативных представителей обществоведов: историков, архитекторов, инженеров и краеведов, которые стали активно работать в этом направлении. В течение многих лет В.В. Алексеев был Национальным представителем России в TICCIH. Сейчас эту миссию выполняет профессор В.В. Запарий. Сейчас в движении под руководством TICCIH участвует более 80 стран мира. В 2003 г. в России прошел ХII Международный Конгресс TICCIH. Свою работу он начал в Москве, потом Екатеринбург и Нижний Тагил. Благодаря Музею истории архитектуры и промышленной техники Урала к этому событию была приурочена международная выставка «Возрождение старых промышленных центров и роль индустриального наследия», где были представлены реализованные проекты по сохранению и использованию памятников индустриальной культуры в странах Восточной и Западной Европы, Японии и России. Сильной стороной ряда национальных организаций TICCIH является реальный опыт в переструктурировании или переоборудовании, приспособлении ряда объектов индустриального наследия под современные нужды общества. Недавно такой опыт переоборудование текстильного производства был осуществлен в центре Москвы фирмой «Голутвинская слобода». Наиболее эффективным, поэтому являются те музеи техники или индустриальной среды, где это все может функционировать. Это крайне важно для технического и патриотического воспитания подрастающих поколений. Необходимо, чтобы широкомасштабные перестройки и реконструкции предприятий, имеющих возраст 70 – 100 лет и более осуществлялись только по согласованию со специалистами – Российским комитетом по сохранению индустриального наследия; включение индустриальной археологии в археологические курсы университетов и пединститутов; необходимо осуществить составление каталога таких объектов по регионам и стране в целом; назрела необходимость в дальнейшей паспортизации таких объектов; должна быть создана база данных на такие объекты с подробной съемкой основных параметров этих объектов, создании их историко- технологических описаний. Важным является включение наиболее интересных из них в маршруты индустриального туризма, регионального, межрегионального и международного наследия. Следовало бы создать всероссийский журнал, посвященный вопросам индустриального наследия. Способствовать созданию общественного мнения, направленного на

50

сохранение индустриального наследия, как части региональной, национальной и мировой культуры. Необходимо работать над созданием региональных и федеральной программы по сохранению индустриального наследия. Способствовать включению курса истории науки и техники в федеральный компонент государственного стандарта для высших и средних учебных заведений России. Важнейшей стороной решения проблемы является экспертная оценка ценности индустриального объекта. И здесь большую помощь может оказать международная экспертиза. Решающими могут оказаться целый ряд факторов, таких как историко-культурологическая и научно- техническая значимость объекта в региональном, национальном и международном аспектах; его сохранность и наглядность; доступность для обозрения в плане расстояний и возможности ознакомления с ним; необходимость создание базы, делающим доступным ознакомление с объектом, хотя бы виртуально. Все эти проблемы будут решены, если нам удастся: привлечь внимание широкой общественности проблемам сохранения индустриального наследия; добиться принятия соответствующих законов и программ правительства по их сохранению и реабилитации; включиться в движение по развитию индустриального туризма; широко изучать материалы по индустриальному наследию в школе и вузах региона и страны; широко сотрудничать с международными организациями, делающими сохранение индустриального наследия приоритетной задачей своей деятельности (TICCIH, ICOMOS и др.); развивать национальное движение. Необходимо шире использовать празднование всевозможных памятных дат, которые могли бы способствовать расширению знания общественности о индустриальном наследии страны. В этом плане существенное значение имеют исторические события, связанные с историей уральской металлургии. Сохранение индустриального наследия должно расшириться за рамки общей политики администрации в области культуры, быть общепринятым и оцененным людьми как часть национального культурного наследия. Культурное значение индустриального наследия ясно дает понять, что необходимо общественное сотрудничество. Один из способов осуществить это – показать значение определенных успешных проектов по сохранению индустриального наследия во всем мире.

51

СЕКЦИЯ 1. ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ РАЗВИТИЯ РОССИЙСКИХ РЕГИОНОВ: СИБИРСКАЯ, ТОБОЛЬСКАЯ ГУБЕРНИЯ В XVIII–НАЧАЛЕ XX ВЕКА

К.А. Анкушева (Тюмень)

ГУБЕРНАТОРСКАЯ ВЛАСТЬ И ГОРОДСКОЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ В ТОБОЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ (КОНЕЦ XVIII–СЕРЕДИНА XIX ВЕКА)

Местное самоуправление – это деятельность населения по решению вопросов местного значения, исходя из интересов жителей данной территории, её исторических и иных традиций. Жалованная грамота городам 1785 г., по замыслу её авторов, должна была построить городское общественное управление на началах всесословности и самостоятельности выборных учреждений. Однако система управления городами была организована на началах корпоративности. Городское население было разделено на сравнительно замкнутые категории с разным объёмом прав. По этой причине объединения сословий органом самоуправления так и не произошло, а выборная служба зачастую рассматривалась обществом как тяжкая повинность, от которой могли быть освобождены привилегированные сословия. Фактически многие сферы городского самоуправления находились в ведении государственных органов управления, местной правительственной администрации. Следует отметить, что Жалованная грамота устанавливала ответственность городских органов самоуправления перед губернатором и Казённой палатой в отношении исполнения городского бюджета. В период правления императора Павла I Жалованная грамота городам и, соответственно, элементы самоуправления в городах утратили своё прежнее значение. В дальнейшем сфера городского самоуправления всё больше включалась в систему государственной администрации. В состав органов самоуправления входили в основном посадские – купцы, мещане и цеховые ремесленники, которые зачастую являлись представителями торгово-промышленных слоёв и в ряде случаев использовали свои властные полномочия в личных целях. Сложившееся положение требовало адекватных решений, необходимость которых была признана центральной властью. По предписанию Министра внутренних дел от 26 апреля 1862 г., в городах России создаются комиссии для составления «соображений об устройстве общественного управления». В июне 1862 г. такая комиссия под

52

председательством окружного начальника была учреждена в Тюмени. Её члены избирались из дворян и чиновников, а также «от прочих сословий города по выбору и приговорам оных не менее двух лиц от каждого сословия» [1]. Материалы, собранные комиссиями, были учтены при разработке нового законодательства, в том числе Городового положения 1870 года. Согласно положению, в городах создавались «всесословные» думы, выборы в которые проходили раз в четыре года. Численность членов думы – гласных, была довольно значительной – 30–72 человека [2]. Исполнительным органом думы являлась управа. Городовое положение предоставило городскому самоуправлению достаточно широкие полномочия в разрешении вопросов местной жизни и ведении городского хозяйства. В компетенцию дум входили вопросы организации самого управления, городского благоустройства и охраны правопорядка, развития социально-экономической и культурной сфер. Должностные лица городского самоуправления не считались государственными служащими (за исключением городского секретаря в губернских городах). Органы городского самоуправления не имели права выходить за рамки своей компетенции. В этой связи предусматривалась ответственность за превышение властных полномочий, неисполнение требований вышестоящей власти, нарушение прав сословных обществ и частных лиц и другие «действия, противные существующим законам» [3]. В каждой губернии учреждалось «губернское по городским делам присутствие» под председательством губернатора с функциями «наблюдения за законностью действий общественного управления». Ст. 14 Городового положения предусматривала возможность введения «непосредственного исполнительного распоряжения на счёт города», иначе говоря, прямого губернаторского правления [4]. Определённые нюансы в жизнь городских сословий Зауралья внесло Городовое положение 1892 года [5]. Современники оценивали его неоднозначно. В частности, А.А. Кизеветтер считал, что «порядок выборов в городские думы был значительно улучшен, по сравнению с Городовым положением 1870 года» [6]. Однако, по нашему мнению, такая оценка представляется излишне оптимистической. По новому положению избирательные права получили только те жители городов, которые владели недвижимым имуществом, оцененным специальной оценочной комиссией в сумму 1000 и более рублей. В число избирателей были включены и владельцы торгово-промышленных заведений города, имеющие гильдейские свидетельства [7]. Горожане, имеющие право участвовать в выборах «по уполномочию» других лиц и учреждений или в качестве их законных представителей, обязаны были предъявить соответствующие документы: для поверенных – установленного образца доверенности, для

53

опекунов и попечителей – «указы» об утверждении их в этих званиях, для представителей правительственных, благотворительных и учебных учреждений – «распоряжения командировавших их начальств и управлений», а для представителей торгово-промышленных товариществ, обществ и комиссий - удостоверения от правлений [8]. Оформляемые от имени «доверительниц» документы имели стандартную форму. Начинались они с обращения, чаще всего «любезный супруг» (брат, сын или зять) [9]. Далее обязательно присутствовала фраза, обращённая к доверенному лицу: «Во всём, что по сему законно учините, я Вам верю, спорить и прекословить не буду» [10]. В результате введения нового закона число избирателей уменьшилось в несколько раз [11]. Список избирателей состоял теперь из двух частей. В первую часть включались лица, имеющие право участвовать в городских выборах по результатам оценки недвижимого имущества с учётом установленного имущественного ценза. Вторая часть предусматривалась для «торгово-промышленных фирм и лиц». Заметим, что в первой части списка также встречались, говоря современным языком, юридические лица. Для непосредственного участия в выборах они должны были оформить соответствующие документы на доверенных лиц – своих представителей. Городовое положение 1892 г. подчиняло деятельность думы органам правительственной власти и администрации губернии. Оно приравнивало выборных должностных лиц городского управления к правительственным чиновникам и ставило их в дисциплинарную зависимость от администрации. Городские головы и члены управы считались состоящими на государственной службе, губернатор получил право делать им предписания и указания, а губернское по городским делам присутствие могло отстранять их от должности, дума же этого права была лишена. Что касается вопросов, входивших в компетенцию органов городского общественного управления, то они, как и прежде, являлись в основном административно-хозяйственными. В целом, формирование организационной структуры органов городского общественного управления Зауралья проходило в условиях неустойчивости состава городского населения. На протяжении длительного времени представители городских сословий купцов, мещан и цеховых ремесленников имели в этой сфере разные права. Характер и направление деятельности городских дум и управ во многом определялись составом избирателей и членов этих учреждений, которые занимались, главным образом, вопросами городского хозяйства, контроля хозяйственной и общественной жизни горожан, а также оказанием посильной помощи населению. Несмотря на недостатки существовавшей в рассматриваемый период системы местного самоуправления, она сыграла

54

свою положительную роль. В сложные для общества моменты городские власти вынуждены были принимать ответственные решения на местах. В первой половине XIX в. общественный быт городских сословий Зауралья испытал на себе воздействие различных социально- экономических факторов. Для основной массы горожан он в значительной степени сохранил сословный характер, который, однако, всё меньше ограничивал социальную активность населения. Всё более широкие круги горожан включались в общественную жизнь городов, на основе действовавших законодательных актов принимая участие в городском общественном управлении. Как мы уже отмечали, по закону 1892 г. число избирателей значительно сократилось. Несмотря на это, уровень избирательной активности горожан оставался низким. С одной стороны, это было связано с их занятостью хозяйственными делами, с нежеланием тратить личное время на общественную деятельность, к тому же нести за неё материальную ответственность, с другой стороны – с элементарной неграмотностью некоторых горожан. Большое значение имел, говоря современным языком, уровень правового сознания. Далеко не все потенциальные избиратели были знакомы хотя бы с основами действующего законодательства, и воспринимали участие в городском самоуправлении скорее не как «право», а как обязанность, «службу». Степень участия горожан в местном самоуправлении была выше в малолюдных городах, население которых легче организовывалось на выборы. С другой стороны, в таких населённых пунктах нередко возникали проблемы с нехваткой «кадров». В крупных городах с относительно развитой социально-экономической сферой купцы и мещане в большинстве своём мало интересовались управленческими вопросами, зачастую ограничиваясь критикой действий местных властей. С конца XIX в. на роль «отцов города» начинает претендовать местная буржуазия. Именно предпринимательские слои, независимо от своей сословной принадлежности, в значительной степени определяли лицо города, являясь наиболее активным элементом городской общественности. В органах городского общественного управления преобладали представители торгово-промышленной сферы, которые, будучи состоятельными людьми, получали возможность лоббировать свои деловые интересы. Этому в значительной степени способствовало развитие капиталистических отношений, которое в сфере самоуправления проявилось в приоритете размера имущественного ценза над принадлежностью к привилегированному сословию. Однако их возможности были ограничены в силу ответственности, прежде всего, финансовой, перед губернской администрацией.

55

Примечания

1. ГУТО ГАТО. Ф. И–2. Оп. 1. Д. 990. Л. 3–5.

2. Нардова В.А. Городское самоуправление в России после реформы 1870 года

Великие реформы в России. 1856–1874. М., 1992. С. 224.

3. ПСЗРИ. Собр. второе. СПб., 1894. Т. 45. Отд. первое. С. 825.

4. Там же. С. 823, 827.

5. Городовое положение, высочайше утверждённое 11 июня 1892 года. СПб., 1892;

Местное самоуправление в России. Отечественный исторический опыт: Сб. документов (1861–1917 гг.). М., 1998. С. 59–64.

6. Кизеветтер А.А. Посадская община в России XVIII столетия. М., 1903. С. 111.

7. ГУТО ГАТО. Ф. И–1. Оп. 1. Д. 68. Л. 77.

8. Там же. Л. 81.

9. Там же. Л. 89, 91.

//

10. Там же. Л. 89, 91.

11. Там же. Л. 7.

С.А. Белобородов (Екатеринбург)

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ СТРУКТУРЫ УПРАВЛЕНИЯ В ТОБОЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ

Реформой 1708 г. воеводское управление в России было ликвидировано, а вся страна разделена на губернии. Урал, Сибирь и Дальний Восток вошли в состав обширной Сибирской губернии с центром в г. Тобольске. В 1719 г. последовал новый указ о разделении Сибирской губернии на провинции: Вятскую, Соликамскую и Тобольскую. Вскоре из последней выделились Енисейская и Иркутская. В 1782–1783 гг. в Сибири были созданы три наместничества — Тобольское, Колыванское и Иркутское. Но в 1796 г. наместничества упразднили, а вместо них образовали вновь две губернии — Тобольскую и Иркутскую. Губернии делились на области, а области — на уезды. Тобольская губерния состояла из двух областей — Тобольской и Томской. Губернией управлял губернатор, возглавлявший губернское правление. Все дела в уезде вершил нижний земский суд во главе с земским исправником. Полицейские функции в городах выполняли городничие. Судом и управлением городского населения ведали губернский и городовые магистраты. В волостях административные, мелкие судебно-полицейские дела, раскладка и сбор податей, надзор за выполнением повинностей возлагались на мирские избы, состоящие из старост, старшин, сборщиков податей и сотских, которые избирались на сходах и утверждались уездным начальством. Еще в XVII в., с образованием Тобольской епархии, сформировались и местные структуры церковно-административной власти. В упрощенном

56

виде схема духовного управления выглядела следующим образом: приход, которым руководил священник – благочинный округ, во главе с благочинным протоиереем – епархиальное начальство, во главе с архиереем. И в XVIII и в XIX вв. значительную часть населения Тобольской губернии составляли старообрядцы. Особенно много древлеправославных христиан проживало в южных и юго-западных уездах. Так, по данным Всеобщей переписи 1897 г. из 190 тыс. жителей Ялуторовского у. более 35,5 тыс. (свыше 24%) официально числились старообрядцами [1]. А сколько еще было не учтенных статистикой «издавна уклонившихся в раскол … Свое отношение к административной власти старообрядцы предельно четко сформулировали в 52 статье знаменитых «Поморских ответов», пользовавшихся непререкаемым авторитетом среди староверов практически всех согласий: «Не сомневаемся о богопоставленнем самодержавствии богохранимого и богопомазанного самодержца… Мы и прочыя от Бога почтенныя всероссийския градоправителей и военачальников персоны, должни не судити, но честно почитати и Бога за них молити» [2]. Но другое дело – власти церковные. В этом вопросе старообрядцы снова были единодушны, но уже в своем непризнании официальной церкви и ее служителей. В 1723 г. состоялся Ирюмский старообрядческий собор, «по сути конституировавший создание на Урале и в Сибири… согласия противников никоновских реформ, принимающих, хотя и с важными оговорками, иереев, перешедших из “никонианской” церкви» [3]. Одним из следствий этого собора стало то, что в Зауралье появился постоянный старообрядческий “приход”, во главе с беглым священником С.И. Ключаревым, который руководил им до своего ареста в 1750 г. Со второй половины XVIII в. зауральские староверы-беглопоповцы из-за целого комплекса причин все чаще обращались к беспоповской практике. Этому немало способствовал авторитет М.И. Галанина (ок. 1726–около 1806) – организатора массовых протестов крестьян- старообрядцев Тюменского уезда в 1740-х–начале 1750-х гг. На родине М.И. Галанин пользовался огромным влиянием, и умело использовал свой престиж мученика за веру [4]. Согласно старообрядческой историографической традиции перед кончиной М.И. Галанин благословил на старейшинство крестьянина д. Дворцы Ялуторовского у. Л.М. Галанина. Именно он председательствовал на знаменитом Тюменском соборе 1840 г., где было объявлено об окончательном прекращении приема беглых попов. Согласно Уложению этого собора «приход» Л.М. Галанина

57

простирался от восточных волостей Камышловского и Шадринского уездов Пермской губернии до западных волостей Тюменского и Ялуторовского уездов. Все настоятели старообрядческих общин часовенных этой территории обязаны были дважды в год (на Богоявление – 6 (19) января и Спасов день – 1 (14) августа) являться к «игумену» Леонтию «и получать воду большую и малую» (т.е. Богоявленскую, освященную 5 января и Спасову, освященную 1 августа воду, которую старообрядцы использовали для причащения) [5]. Как оказалось, этим функции «старейшины» не исчерпывались. Он также должен был «Еретиков и иноверцев принимать через отрицание. Запасные святые тайны принимати. Святую богоявленскую воду разбавляти запасною, такожде и малую спасову воду принимати. Творити поминовение за усопших: третины, девятины, четыредесятины и летныя памяти, круглыя Псалтыри, сорокоустия и обеды христианом. [Вести] церковную службу. [Контролировать] украшение церковное: иконы письменныя и меднолитыя, свещи и фимиам» [6]. Следует отметить, что в населенных пунктах с преобладающим старообрядческим населением власть «старейшины» отчасти распространялась и на крестьянскую общинную администрацию. При этом законодательство еще с XVIII в. запрещало староверам участвовать в выборных крестьянских органах. Вплоть до второй половины XIX в. законы предписывали «никого из раскольников не возводить на власти, ни токмо духовные, но и гражданские». И хотя губернские и уездные власти всячески старались исполнять подобные распоряжения, на местах сельские и волостные старосты вынуждены были весьма считаться с мнением старообрядческого «лобби». После Л.М. Галанина обязанности старейшины исполняли:

крестьянин д. Дворцы К.Т. Галанин, крестьянин с. Шатровского Ялуторовского у. Н.В. Ядрышников, крестьянин того же села П.Ф. Собенин. С большой степенью вероятности можно предположить, что подобное «старейшинство» было установлено и для других объединений старообрядческих общин, например, восточной части Ялуторовского уезда или же общин Курганского или Ишимского уездов. Однако мы пока не располагаем материалами происходивших там соборов. Аналогичным образом были структурированы общины старообрядцев поморского и федосеевского согласий. Правда, в Тобольской губернии их было относительно немного, а потому реальная власть духовного лидера того или иного общества не простиралась далее 1 – 2 населенных пунктов. Жесткие правила, исключавшие старообрядцев из общественной

58

«О раскольников в отношении выборной службы». Но при этом секретным предписанием местным властям рекомендовалось воспрепятствовать староверам пользоваться властью и влиянием для распространения лжеучений и не допускать их к выборным крестьянским должностям [7]. Однако вскоре старообрядческие лидеры стали все чаще попадать в органы местного самоуправления, а иногда и возглавляли их. Показательным примером может служить биография Е.А. Сидорова. В 1880-1890-е гг. с ним неоднократно встречался миссионер по Ялуторовскому округу К.А. Беллюсов., давший следующую характеристику одному из «вожаков раскольничего мира»: «Нередко приходилось слышать мне от старообрядцев – “мы люди темные, малограмотные; о чем будем говорить с тобою? Поговорил бы ты с Ефимом “Сидорушкиным”, он, надеемся, от Писания все бы тебе доказал»

жизни были отменены законом от 3 мая 1883 г.

расширении прав

[8].

Е.А. Сидоров родился в д. Пастуховой (близ с. Исетского) в крестьянской семье. Вместе с братом Григорием он успешно занимался коммерцией. В начале 1880-х гг. грамотный и энергичный Е.А. Сидоров был отмечен местным начальством, утвердившим его избрание исетским волостным старшиной. Священник К. Беллюсов характеризовал Е. Сидорова, как «человека бывалого, не раз видевшего Москву и Нижний Новгород».

в Сидоров развернул бурную деятельность по строительству в родной деревне новой молельной и здания старообрядческого училища. О его авторитете не только в близлежащих селениях, но и во всем Зауралье свидетельствует тот факт, что Е.А. Сидоров был одним из 23 человек, представлявших Тобольскую губернию на первом Всероссийском Соборе поморцев-брачников, проходившем в Москве в мае 1909 г. Кстати, на Соборе Сидоров был избран в Духовную Комиссию, членам которой было поручено составить Епитемийник, для использования духовными отцами в повседневной практике, Устав для ведения служб и Потребник для мирян

указа о свободе вероисповеданий, Е.А.

1905 г.

После выхода

[9].

и Всероссийском Соборе в 1912 г., где он также был избран в состав Духовного Совета и стал членом Духовного Суда. Примечательно, что Сидоров, вместе с группой консервативно настроенных старообрядцев, подписал особое мнение «о ересях», в котором показал себя как человек не склонный к компромиссам по вопросам веры [10]. Необходимо упомянуть и о сторонниках белокриницкой иерархии, появившихся в Тобольской губ. уже в конце 1850-х гг. Организационно их согласие ничем не отличалось от структуры официальной церкви, но до

59

Е.А. Сидоров также

присутствовал

выступал

на

втором

1905 г. действовало нелегально, являясь еще одной из «параллельных» структур управления. Можно рассказать о довольно анекдотичном случае, произошедшем в д. Лепихиной, где настоятелем «австрийского» храма был священник Г.Г. Лепихин. Этот старовер «прославился» тем, что одновременно был местным пастырем духовным и сельским старостой. Заняв гражданскую должность, Лепихин остриг волосы, «ибо находил весьма неудобным с длинными волосами являться к земскому начальнику и другому начальству». Вскоре его корыстолюбие настолько надоело лепихинцам, что они направили жалобу в Москву старообрядческому архиепископу Савватию. Рассмотрев дело, Савватий в 1893 г. «запретил» Г.Лепихина на один месяц и наложил епитимью – по сто поклонов в день на 6 недель. Архипастырь также рекомендовал священнику «постараться уволиться всевозможными мерами» от гражданской службы, однако, Лепихин не внял совету и еще долго совмещал прибыльные должности [11]. Подводя итоги, можно констатировать, что с XVIII в. старообрядческое население Западной Сибири располагало структурами внутреннего управления, отличными от официальных. В основном в компетенцию руководителей старообрядческих обществ входили дела духовные, но они оказывались весьма влиятельными и при решении «мирских» вопросов.

Примечания

1. Обзор Тобольской губернии за 1897 г. Тобольск, 1898. С. 30.

2. Древлехранилище ЛАИ УрГУ. XVII. 104 р/4613. Л. 265 об.–266.
3. Покровский Н.Н., Зольникова Н.Д. Староверы-часовенные на востоке России в

XVIII–XX вв.: Проблемы творчества и общественного сознания. М., 2002. С. 17–18.

4. Покровский Н.Н. Новые находки произведений крестьянской литературы Урала и Сибири XVIII в. // Вопросы истории книжной культуры. М., 1975. С. 54–55.

5. Духовная литература староверов востока России XVIII–XX вв. Новосибирск, 1999. С.

337.

6. Там же. С. 63.

7. ТФ ГАТО. Ф. 332. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–2.

8. Беллюсов К. Две беседы миссионера в с. Исетском Ялуторовского округа // ТЕВ.

1890. N 13–14. С. 312.

9. Деяния первого Всероссийского собора христиан поморцев, приемлющих брак, сошедшегося … в Москве в лето 7417. М., 1911. С. 8, 29.

10. Второй Всероссийский собор христианского поморского церковного общества. М.,

1913. С. 13, 48, 51.

11. Екатеринбургские епархиальные ведомости. 1901. N 16. С. 731–734.

60

Е.В. Бородина (Екатеринбург)

ТЮМЕНСКАЯ СУДЕБНАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ И РАТУША В 1721–1727 гг.: К ВОПРОСУ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ОРГАНОВ ГОРОДСКОГО УПРАВЛЕНИЯ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ВЛАСТИ

Реформы Петра Великого оставили значительный след не только в российской истории, но и историографии. Несмотря на многогранность и комплексность проводимых первым российским императором преобразований, особое освещение среди них получили первая и вторая административные реформы, изменение структуры управления в целом [1]. В качестве основы данных исследований был использован широкий спектр подходов и методов: от историко-юридического, базировавшегося на реконструкции облика государственных учреждений по нормативно- правовым актам, до позитивизма и исторической антропологии [2]. Это позволяет говорить о значительном опыте изучения государственно- правовой деятельности Петра. Не был обойден вниманием историков и юристов и вопрос о проведении первой судебной реформы в России, которая рассматривается большинством из них как первая попытка отделения судебной власти от административной [3]. Сибирские историки также не могли оставить петровские административные реформы без внимания. Исследования по истории Сибири последних лет касаются как изменений аппарата управления в целом [4], так и порядка проведения петровской судебной реформы, в частности [5]. Несмотря на то, что их работы внесли огромный вклад в изучение и оценку функционирования новых судебных структур, ни в одной из них не производились попытки реконструкции деятельности одного из судебных учреждений региона. Последнее дало бы возможность проанализировать возможные пути реализации и дать оценку итогов судебных преобразований в Сибири, сопоставить сибирский опыт с пореформенными образцами центральной России. Кроме того, большинство исследователей практически не акцентируют внимание на анализе характера взаимодействия новых органов правосудия со структурами местного самоуправления, обращаясь лишь к формальной, нормативной стороне вопроса. Цель данной статьи – изучить данный аспект судебно-административных преобразований 1720-х гг. на примере одного из уездов Сибирской губернии – Тюменского. Проведение судебной реформы в Сибири началось с самого губернского центра – Тобольска. Уже после решения о начале реализации судебных преобразований туда стали поступать первые копии с соответствующих законодательных актов [6]. Указом от 8 января 1719 г. в Тобольске было провозглашено о создании одного из центральных для

61

Сибири судебных ведомств – надворного суда [7]. В Тюмени известие о формировании данного учреждения было получено почти через месяц, 20 января 1721 г., когда высшее судебное учреждение губернии приступило к работе [8]. Так как надворному суду требовалось некоторое время, чтобы организовать работу собственной канцелярии, деятельность по созданию подведомственных ему структур в Тобольской провинции пришлась лишь на конец 1721 г., то есть с запозданием на год [9]. Судебное ведомство в Тюмени было создано не намного раньше, чем во всех остальных административных единицах Западной Сибири и Урала. Наиболее ранние сведения о существовании канцелярии судных дел относятся к началу ноября 1721 г. Первым городовым судьей Тюмени стал Д.М. Петров, получивший в качестве руководства к действию специальную инструкцию из Тобольского надворного суда. органов

в происходила перестройка системы городского управления. Несмотря на провал первой попытки внедрения земских изб в сибирских городах в 1699 г. [10], тюменская администрация не смогла противостоять второй, обязательной, попытке их введения указом от 16 января 1721 г. [11] Тюменская ратуша начинает активную деятельность уже в 1722 г. К сожалению, до нас дошел очень незначительный комплекс судебно-следственной документации Тюменской ратуши. В государственном архиве Тюменской области в фонде «Тюменской губернской ратуши» лишь 4 единицы хранения содержат дела по данной тематике. Некоторую информацию по интересующему вопросу можно найти в фондах «Тюменской воеводской канцелярии» и «Тюменской канцелярии судных дел Тобольского надворного суда». Несмотря на существование судов общей юрисдикции, посадские судились в ратуше, что законодательно прописывалось в качестве одной из ее многочисленных функций. Глава 9 Регламента Главного магистрата предписывала: «купецких и ремесленных тяглых людей» «судом и расправою и татинными и разбойными и убивственными делами (кроме великих Государственных дел) ведать в Главном магистрате, кто бы на оных в чем не бил челом». В случае если истцами и ответчиками по делу были представители различных социальных групп, его вела сборная комиссия ратуши (магистрата) и суда общей юрисдикции [12]. Каким образом решались такие дела? Рассмотрев делопроизводственные комплексы, в которых пересекались интересы ратуши и судебной канцелярии, можно отметить, что взаимодействие между учреждениями наблюдалось на протяжении 1722–1725 гг. Оно могло проявляться в нескольких видах: 1) тюменская судебная канцелярия передает возбужденное в ней дело и его материалы в ратушу; 2) обратная ситуация; 3) судебная канцелярия просит переслать из ратуши

62

Параллельно

организации

правосудия

Тюмени

материалы допроса свидетелей или ответчиков по делу, расследуемому в канцелярии; 4) обратная последней ситуация; 5) совместное следствие по делу воеводской канцелярии, судебного комиссара, ратуши и фискала о злоупотреблениях чиновничества; 6) жалобы в ратушу от посадских на судебного комиссара. Как можно увидеть, оба ведомства придерживались достаточно жесткого разграничения полномочий. Несмотря на то, что дело могло быть возбуждено в соседнем учреждении и полностью находилось под его юрисдикцией, проходящие по нему посадские люди содержались и допрашивались в ратуше, в судебную канцелярию пересылались только «расспросные речи». В случае проведения следствия по более сложным уголовным делам тюменская ратуша обычно привлекала опыт судебной канцелярии (при поиске ответчиков, свидетелей и прочих лиц, проходящих

по делу). Правда, не обходилось и без казусов. Судебные комиссары порой превышали свои полномочия. Что приводило к жалобам посадских жителей в ратушу.

В качестве примера можно привести доношение в ратушу от

посадского человека И.А. Понарыкина на тюменского судебного комиссара А.П. Текутьева, который «мать его Аксинью Радивонову взял силно к своему суду в канцелярию безвинно». Понарыкин жаловался, что Текутьев пытал его мать и «бил кнутом неведомо за что», чем «изувечил и обесчестил напрасно». Призвав челобитчика в канцелярию, судебный комиссар принуждал его сделать бесплатно «чернильницу судейскую», «держал под караулом и стегал батожьем» [13]. Несмотря на жалобу,

ратуша не возбудила следствия по делу, не захотела вступать в конфликт с судьей.

В случае участия в деле тюменцев различной подсудности в

судебный процесс также вступался судья. В качестве примера можно привести тяжбу между иеромонахом Святотроицкого монастыря Иоаникием и тюменским посадским человеком Василием Колмогоровым из-за долга «по уплате камки». Несмотря на то, что ответчик был подсуден

ратуше, такое щепетильное дело было возбуждено в стенах судебной канцелярии. Там же по нему было проведено и следствие [14]. Последнее прямо противоречило существующему законодательству. Как уже было отмечено выше, глава 9 Регламента Главному магистрату предписывала осуществлять судопроизводство над посадскими только в соответствующих учреждениях. В разбирательстве было задействовано архиерейское ведомство, так как истец и некоторые свидетели, проходившие по делу, находились в его подчинении. Немногочисленные примеры, извлеченные из судебно-следственных документов, показывают несоответствие судебной практики законодательству. Такое положение вещей можно связать с различным

63

социальным статусом представителей двух ведомств. Если судебную канцелярию возглавляли в основном сибирские дворяне и дети боярские, то состав выборных ратуши требует дополнительного изучения. Следует предположить, что все они происходили из числа немногочисленных посадских Тюмени, среди которых были записаны и служилые люди [15]. Неравное положение бурмистров и судей на социальной лестнице влияло на судопроизводство.

Примечания

1. Анисимов Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра 1. СПб.,

1997; Богословский М.М. Исследования по истории местного управления при Петре Великом // ЖМНП. 1903. Ч. CCCXXXXIX. C. 45–144; Богословский М.М. Областная

реформа Петра 1. Провинция: 1719–1727 гг. М., 1902; Государственные учреждения России XVII–XVIII вв. М., 1991; Медушевский А.Н. Петровская реформа государственного аппарата: цели, проведение, результаты // Реформы второй половины 17–20 вв.: подготовка, проведение, результаты. М., 1989.

2. Кошелева О.Е. Люди Санкт-Петербургского острова Петровского времени. М., 2004.

3. Ефремова Н.Н. Генезис судебной власти в России // Государство и право. 2005. № 11.

С. 88–94; Кутафин О.Е., Лебедев В.М., Семигин Г.Ю. Судебная власть в России:

история, документы. В 6 т. Т. 2: Период абсолютизма. М.: Мысль, 2003; Российская Юстиц-коллегия (1718–1786 гг.): Историко-правовые очерки. М., 2003; Смыкалин А.С. Формирование судебной системы в период абсолютизма // Российская юстиция. 2001. № 1. С. 39–42.

4. Акишин А.М. Российский абсолютизм и управление Сибири 18 века: структура и

состав государственного аппарата. М., 2003; он же. Полицейское государство и сибирское общество. Эпоха Петра Великого. Новосибирск, 1996; Ананьев Д.А. Воеводское управление Сибири в XVIII веке. Новосибирск, 2005.

5. Акишин М.О. О проведении судебной реформы Петра Великого в Сибири //

Проблемы истории государственного управления и местного самоуправления в Сибири XVI–XXI вв.: Материалы VI Всероссийской научной конференции. Новосибирск, 2006.

С. 126–139.

6. ГАТюмО. Ф. И–47. Оп. 1. Д. 439.

7. Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ) Т. 5. № 3269.

8. ГАТюмО. Ф. И–47. Оп. 1. Д. 3396. Л. 1.

9. ПСЗРИ. Т. 5. № 3255. Там же. Т. 3. № 1675. Там же. Т. 5. № 3708. Там же.

10.

11.

12.

13. ГАТюмО. Ф. И–167. Оп. 1. Д. 6. Л. 1-1об.

14. Там же. Ф. И–47. Оп. 1. Д. 1928. Л. 12–13об.

15. Тюмень – ворота Сибири. Свердловск, 1986.

64

Е.В. Бородулина (Тюмень)

РОЛЬ РЕГИОНАЛЬНОЙ ВЛАСТИ И ОРГАНОВ МЕСТНОГО САМОУПРАВЛЕНИЯ В РАЗВИТИИ НЕЦЕНЗОВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ ТОБОЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ В КОНЦЕ XIX–НАЧАЛЕ XX вв.

В Тобольской губернии на развитие мелкопромышленного производства в указанный период обращали внимание местные органы государственной власти, полицейские учреждения, органы городского и сословного самоуправления, общественные организации. Проводимые мероприятия часто были стихийными, осуществлялись от случая к случаю, работа различных учреждений нередко пересекалась, в то же время часть проблем промыслового хозяйства оставалась без должного внимания. Так, по губернии в рассматриваемый период статистическое обследование нецензовой промышленности проводилось Тобольским губернским статистическим комитетом, губернской канцелярией, Переселенческим ведомством, ремесленными управами, окружными полицейскими управлениями, Тобольским общим губернским управлением, ветеринарно- санитарной службой. Само обследование осуществлялось под воздействием распоряжений центральных органов власти или в силу определенных, часто вынужденных, обстоятельств, при помощи анкетирования или путем непосредственного сбора сведений откомандированными специалистами. Одной из причин слабого развития мелкой промышленности Тобольской губернии было отсутствие у промысловиков естественнонаучных и технических знаний. Лишь в начале XX в. внимание губернских властей, местных органов государственного управления и городского самоуправления было обращено на проблему распространения технических знаний. В уездных городах и сельской местности губернии появились ремесленные и промысловые школы, а также ремесленные отделения при общеобразовательных учебных заведениях, но в целом учебных заведений такого рода было явно недостаточно. Определенную роль в распространении технических знаний, в улучшении способов промысловой обработки и знакомстве губернского населения с новыми ремеслами могли бы сыграть учебно-показательные мастерские, однако отсутствие в крае губернского кустарного комитета не позволило повести работу в этом направлении. Отдельные шаги по оказанию технико-просветительной помощи все- таки были сделаны. Еще в ноябре 1896 г. Тобольский губернатор Л.М. Князев обратился в Отдел сельской экономии и сельскохозяйственной статистики Министерства земледелия и государственных имуществ с просьбой помочь приобрести в учебных целях "образцы кустарной

65

работы" из Европейской России для организации в Тобольском музее выставки. В 1909–1910 гг. губернатор Д.Ф. фон Гагман и Управление земледелия и государственных имуществ Тобольской губернии провели работу по организации участия изделий промыслов края в Омской сельскохозяйственной и торгово-промышленной выставке, создав для этих целей Тобольский отдел выставочного комитета. О необходимости совершенствования техники производства кустарей постоянно говорил видный общественный деятель, губернский агроном в 1894–1906 гг. и депутат II и III Государственной Думы в 1906–1912 гг., Н.Л. Скалозубов. Благодаря его инициативе и усилиям, в Кургане была проведена первая сельскохозяйственная губернская выставка (1895г.), Тобольская губерния приняла участие во Всероссийской выставке в Москве (1895 г.) и во Всемирной выставке в Париже (1900 г.), на которых были представлены и промыслы края. Н.Л. Скалозубов сделал очень многое для улучшения работы Тобольского музея, для пополнения его кустарной коллекции. Обобщив весь имеющийся в то время материал, он составил "Обзор крестьянских промыслов Тобольской губернии". При его участии в 1900 г. открылись курсы по подготовке мастеров-маслоделов. В деле содействия мелкой промышленности существенной мерой являлась организация сбыта. Необходимость открытия складов кустарных изделий хорошо сознавали в Тобольской губернии. Уже в 1893 г. Тобольскому музею, который имел специальное кустарное отделение, рекомендовалось организовать подобный склад, но первые склады начали появляться только после 1907 г., причем, во многом инициатором их образования стал Сибирский маслодельный союз. Управление земледелия и государственных имуществ Тобольской губернии также обращало свое внимание на организацию сбыта товаров мелкой промышленности, однако вся работа данного ведомства по этому вопросу свелась в основном к разрешительным мерам по организации ярмарок в новых местах. С 1904 по 1910 гг. Управлением было дано разрешение на открытие 88 сельских ярмарок и торжков. Конкретные шаги по организации сбыта продукции промыслов принимались и непосредственно по отдельным производствам. Например, Н.Л.Скалозубов оказал в 1908 г. помощь тобольским кустарям в сбыте изделий из мамонтовой кости, заручившись поддержкой Кустарного музея. Подобные мероприятия были слишком единичны, чтобы разрешить проблему сбыта. Ослабить зависимость мелких промышленных товаропроизводителей от подчинения торгово-ростовщическому капиталу можно было не только при помощи хорошо налаженной системы сбыта, но и путем организации кредита. Недостаток средств ограничивал деятельность местной администрации в этом направлении. К 1911 г. тобольский губернский

66

комитет по делам мелкого кредита выдал разрешение на деятельность лишь 186 учреждениям мелкого кредита, получившим ссуду (максимально – 2000 руб.) от Государственных сберегательных касс; таким образом, на каждую волость не приходилось даже по одному кредитному заведению. В 1902 г. Министерством финансов были выделены деньги на кредитование маслодельных артелей. В 1903 г. некоторые кооперативные маслозаводы Тобольской губернии уже смогли взять кредит через Тюменское отделение Сберегательного банка. Ссуда выдавалась только маслодельным артелям; мастера-частники, а также кустари других промысловых специальностей были лишены такой возможности, поэтому данных мер было явно недостаточно. Именно отсутствие кредитования нередко приводило к падению промысла или к застою кустарного производства. Например, лесное ведомство Тобольской губернии в 1907 г. не только отказалось отпускать промысловикам лесные материалы в кредит, но и ввело высокие лесопорубные пошлины, что привело к общему сокращению деревообрабатывающей отрасли мелкой промышленности. Отсутствие средств не давало возможности кустарям и технически улучшить свое производство. Получить же ссуду было сложно. Обращаться за помощью в Отдел сельской экономии и сельскохозяйственной статистики или в кустарный комитет, в подавляющем большинстве, бесполезно. Обращала внимание местная администрация и на кооперативную деятельность в губернии, но вначале оно ограничивалось (исключение составляли маслодельные артели) лишь сбором информации о кооперативах. В предвоенные и военные годы со стороны местной администрации по отношению к кооперативным заведениям произошел переход от простого надзора за ними до помощи в их организации и расширении деятельности. В лучшем положении оказалась маслодельная кооперация Тобольской губернии, на которую было не только обращено внимание и правительственных, и местных чиновников, но и оказана существенная помощь в ее организации и работе. Первые артели возникли здесь уже в конце XIX в., когда инструктор маслоделия В.Ф. Сокульский вместе с правительственным агрономом губернии Н.Л. Скалозубовым решили для опыта устроить две маслодельни на артельных началах в с. Митино и Малые Дубровы Курганского округа. Опыт удался. В том же 1896 г. были созданы еще две артельные маслодельни в Ялуторовском округе. Так появились первые кооперативные маслозаводы в крае. К 1901 г. было устроено уже 15 образцовых артельных заводов в Курганском, Ялуторовском и Ишимском уездах. В 1901 г. в Кургане состоялся съезд сибирских маслоделов. На нем и был официально поднят вопрос об организации всего сибирского маслоделия на артельных началах. Эта мысль была высказана в докладе председателя Курганского отдела

67

Императорского Московского общества сельского хозяйства А.Н. Балакшина. Он выдвинул задачу создания центрального учреждения для организации новых и помощи существующим маслодельным артелям Тобольской губернии. В 1902 г. А.Н. Балакшин выхлопотал в Министерстве земледелия разрешение и получил финансовую помощь на открытие "Организации по устройству маслодельных кооперативных товариществ ". За 5 лет своей деятельности “Организация” способствовала открытию 273 маслодельных заводов, она снабжала артели инвентарем, помогала сбывать продукцию. Деятельность А.Н. Балакшина активно поддерживал и бывший тобольский губернатор Н.М. Богданович. В это время в крае, для одной и той же цели, от одного ведомства существовали сразу две организации: инструкторская группа В.Ф. Сокульского и Организация кооперативных маслоделен А.Н. Балакшина, между которыми началось настоящее соперничество. Попытки А.Н. Балакшина согласовать работу обеих организаций успеха не имели. В конце 1907 г. Департамент земледелия закрыл кредит " Организации " и передал все дела В.Ф. Сокульскому. Но А.Н. Балакшин не сдал своих позиций. В.Ф. Сокульскому и А.Н. Балакшину удалось многое сделать для развития маслодельного промысла и его капиталистической эволюции. Именно в данной отрасли мелкой промышленности края были проведены важные мероприятия почти по всем основным направлениям правительственной программы содействия кустарному производству.

О.И. Голованова (Тюмень)

«АВТОРСТВО» КАК СТРУКТУРНЫЙ КОМПОНЕНТ ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ДЕЛОВОГО ТЕКСТА XVIII ВЕКА

По отношению к документу, который рассматривается как текст и, следовательно, имеет субъекта речи, или автора, по-прежнему актуальным является выражение М.М. Бахтина о том, что «автор должен быть, прежде всего, понят из события произведения, как участник его, как авторитетный руководитель в нем читателя». Проблема авторства для деловой письменности XVIII века формулируется в трудах ученых следующим образом: «вопрос о писцах связан прежде всего с решением проблемы, отражение чьей речи можно видеть в записях таможенных документов: целовальника, производившего досмотр и диктовавшего писцу; торговца, перечислявшего, что именно он привез (случаи отражения прямой диктовки говорят о возможности передачи и его речи); того, кто непосредственно исполнял писчую работу в данной таможне или писца той таможни, откуда привезена переносимая в книгу выпись?»; «соотнесенность в тексте государственного стандарта,

68

канцелярских традиций и выучки конкретных составителей документа, перед которыми стояла, особенно в провинциальных канцеляриях, задача трансформировать устную местную речь в нормативный письменный текст». О.Н. Никитин, исследуя указы Екатерины II 1762 г., подчеркивает, что «не следует рассматривать язык указов Екатерины Второй как ее собственный: в них лишь отображены <…> настроения и чаяния императрицы, ее царская воля, обеспеченная аппаратом помощников (государственных чиновников и приближенных) в соответствующую тому времени деловую форму и закрепленная на бумаге», т.е. если «идея написания и издания закона и принадлежала ей, то словесная орнаментика текста указов – плод коллективного творчества служащих канцелярии императрицы». Пытаясь приблизиться к разрешению «вечного» вопроса: кто «автор» того или иного текста делового общения XVIII века, считаем целесообраз- ным обратиться к наследию А.С. Лаппо-Данилевского, в частности, к его принципу «психологического истолкования», который «призывает» ис- следователя «находиться в тесной связи с понятием о единстве чужого сознания, в частности, с понятием об ассоциирующей и целеполагающей его деятельности». Данный принцип применим ко всем источником, но в разной мере. Он пригоден не только для интерпретации реализованных продуктов индивидуальной психики, но и для понимания произведений коллективного творчества, что является особенно важным для исследования документов следственных дел Тюменского нижнего земского суда (1782–1796 гг.). Тюменский нижний земский суд [далее – ТНЗС], как и Тюменская нижняя расправа, и Тюменское городническое управление, был образован в сентябре 1782 г. в результате разделения полномочий упраздненной летом того же года Тюменской воеводской канцелярии. ТНЗС выполнял в Тюменском уезде (не включая г. Тюмень) административные и полицейские функции. В 1837 г. ТНЗС был переименован в земский суд, состав и функции при этом остались прежними, а в 1867 г. был объединен с городническим правлением в Окружное полицейское управление. Восстановление истории этого присутственного места и попытки решения проблемы авторства сегодня возможны только в результате изучения документов ТНЗС, хранящихся в Государственном архиве Тюменской области, к которым до настоящего времени исследователи обращались лишь фрагментарно. Одна из причин – трудность прочтения скорописных документов, большая часть которых осталась в Тюменском архиве в черновиках, так как беловики отправлялись в высшие инстанции Тобольского наместнического правления. Как свидетельствуют архивные документы, в частности допросы ТНЗС, основной этап следственной процедуры осуществлялся

69

непосредственно в том волостном суде, на подведомственной территории которого происходило событие, требующее расследования, либо (в отдельных случаях) – в ТНЗС, если это была, например, Городовая крестьянская волость, Ямская слобода и т. д. Каждый участник допросных речей выполнял свои функции:

1) «командированный» дворянский или сельский заседатель (в отдельных случаях земский исправник) осуществлял роль следователя и проводил допрос. Он являлся двигателем всего процесса, а суд (Тюменская нижняя расправа) в условиях инквизиционного судопроизводства реализовывал только предписания на основании представленных ТНЗС следственных дел. Архивные документы сохранили в себе основные требования к проведению предварительного разбирательства: по прибытии на место «следователь» «не долженствуетъ одинъ», а «приглашает к тому той волости старосту и выборныхъ или ближняго сотника и десятника»; «следователю» необходимо описать, «каким именно случаем преступление учинено сколко каких вещей ограблено»; «следователи» должны «выслуша свидетелей», произвести «повалные обыски» и рассматривать «только произшедшеи образъ преступления». По возвращении из «командировки» – представить в ТНЗС «в донесении писменномъ», что «изследование и расспросы по такому то делу произведено при такихъ людя х ». Далее из «того обследования, буде в убийстве причиною виновников никого не откроетца, о том въ одночасье донесть Таболскому наместническому правлению рапортом, а когда по изобретении сего суда виновные из обывателей окажутца, то оныхъ к надлежащему поступлению по законамъ препроводить с подлиннымъ деломъ в тюменскую нижную расправу при рапорте». На протяжении исследуемого периода роль следователей исполняли: дворянские заседатели – Петр Половодов, Николай Демидов, Иван Жулебин, Иван Соколов, И. Бекирев и др.; сельские заседатели – Иван Важенин, С. Важенин, Биктимир Юмашев, Петр Парфенов, Т. Аитпаков, А. Кондюков и др. В особых случаях – земский исправник поручик Николай Калинин или премьер-майор Иван Леонтьевич Угримов; 2) писец, который составлял и оформлял документы, записывая, с учетом существующих формуляров-образцов, устную речь потерпевшего, свидетеля или подозреваемого. Первоначальные варианты допросов, составленных в волостных судах (в отдельных случаях в ТНЗС) в виде вопросов и ответов (черновик), не входили в состав следственного дела; они сохранились лишь фрагментарно и бессистемно (речь идет только о фонде ТНЗС и фондах волостных судов). Допросы, поступившие в ТНЗС после предварительного расследования, – уже переработанный и окончательный вариант, который не содержит исправлений и помет. Исполнителями являлись писцы волостных судов, а также канцеляристы ТНЗС: А. Михайлов (писец Червишевского волостного суда), Василий

70

Марков (писец Устьницинского волостного суда), Григорий Загорский (канцелярист ТНЗС), Павел Кудрин (подканцелярист ТНЗС), Павел Скорняков (копиист ТНЗС), П. Попов (копиист ТНЗС) и др. Однако основная часть исполнителей остается по сей день неустановленной; 3) пострадавший / свидетель / подозреваемый, чья устная речь трансформировалась в письменную и «оседала» в допросах. Например, пострадавший ясачный татарин Акиярских юрт Юсуп Азанов (следственное дело 1792 г.), подозреваемый ясачный татарин Утяшевых юрт Булат Наурусов (следственное дело 1786 г.), свидетели – крестьянин деревни Зырянской Василий Лесников (следственное дело 1792 г.), крестьянин деревни Онохино Максим Попадейкин, крестьянин деревни Богандинской волости Василий Тюльков (следственное дело 1793 г.) и т. д. Свидетельские показания оценивались по формальным признакам. Свидетель должен был говорить только то, что видел и слышал. Согласные показания двух свидетелей считались «полным» доказательством. Следует отметить массовую неграмотность крестьян, незнание ими законов, а также незнание русского языка иноверческим населением. Этот момент следует рассматривать как фактор, влияющий на процедуру расследования. Таким образом, представленный окончательный вариант допроса, проведенного в Тюменском нижнем земском суде, – результат трансформации устной речи в письменную речь, введения следственного материала в трафарет (формуляр) соответствующего жанра, определенной редакторской правки и переписывания текста «набело». Каждый из коммуникантов (допрашиваемый, «следователь», составитель документа, переписчик) выполнял свою роль в процессе порождения текста. Имея в виду условия делопроизводства с коллективной ответственностью за формирование документа, делаем вывод, что перед нами – «коллективный» субъект речи.

В.Е. Зубов (Красноярск)

ОСОБЕННОСТИ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ АДМИНИСТРАЦИИ И ОРГАНОВ САМОУПРАВЛЕНИЯ В СИБИРИ XVIII–НАЧАЛА XX в.

Анализ особенностей

взаимодействия

самоуправления и

органов правительственной администрации позволяет более точно осветить содержание и социальную направленность реформ осуществленных в регионе с момента присоединения. Проводимая в последние годы административная реформа, продолжающая начатое в начале 90-х гг. XX в. разграничение полномочий государственной администрации и органов

71

самоуправления, также требует обращения к историческому опыту организации управления Сибирью. Данные, приводимые в публикациях, посвященных различным аспектам истории региона [1], показывают необходимость дальнейшего анализа практики функционирования системы управления, включающей как правительственные структуры, так и органы самоуправления. При этом нужно учитывать сложность определения понятия "самоуправление" применительно к Сибири, и наличие известной динамики отношений правительственного аппарата и органов самоуправления, наблюдавшейся на разных этапах освоения Сибири. На ранних этапах (начало–середина XVII в.) можно констатировать заметную роль и самостоятельность органов самоуправления, создававшихся даже в среде служилых людей, направляемых в Сибирь правительством. В дальнейшем, по мере укрепления государственной власти и ее эволюции в сторону абсолютизма наблюдается стремление ограничить роль органов самоуправления и свести ее к выполнению задач, поставленных правительственной администрацией. Начало XVIII в. характеризуется дальнейшим усилением бюрократизации управления и усиления позиций правительственной администрации. Вместе с тем, нужно отметить, на первый взгляд парадоксальное явление ― расширение в ходе магистратской реформы возможностей населения участвовать в управлении и даже противодействовать правительственной администрации. Данный парадокс может быть объяснен, если принять во внимание, что магистраты являлись скорее государственными учреждениями, имеющими вертикальную иерархию (городовой– губернский–главный). Выход на центральный уровень управления в ряде случаев позволял более эффективно отстаивать интересы населения перед лицом местной администрации. Показательно, что ни одна из более поздних реформ (включая земскую реформу 1864 г.), не создавала подобной вертикали для органов самоуправления. Не исключено, что возросшая самостоятельность стала одной из причин упразднения магистратов. Наиболее сложным становится взаимодействие органов самоуправления и государственной власти в эпоху просвещенного абсолютизма. С одной стороны, в это время широко практикуется формирование штатов учреждений (или их части) на выборной основе с использованием принципа сословного представительства. С другой стороны, такие полностью или частично [2] выборные учреждения являлись государственными структурами и не могут быть отнесены к органам самоуправления. Другими словами в Сибири один из важных критериев самоуправления – участие населения в формировании органов власти и управления ― использовался при формировании

72

правительственных учреждений и в интересах государства. Благодаря этому сокращались расходы на содержание государственного аппарата и появлялись дополнительные гарантии соблюдения "государственной пользы". Так, согласно указу от 19 мая 1769 г. следовало "в случае неуплаты крестьянами в годовой срок подушной недоимки, забирать в города старост и выборных, держать под караулом, употреблять их в тяжкие городовые работы без платежа заработных денег, доколе вся недоимка заплачена не будет" [3]. Использование выборных представителей населения в качестве своего рода "бесплатных чиновников" достигает своего апогея в первой половине XIX в. в рамках "службы по выборам" которую само правительство рассматривало как разновидность государственной службы [4]. Население же, напротив, стремилось уклониться от создания и участия в деятельности выборных структур, рассматривая их как дополнительную повинность. Показательна в этом отношении судьба органов городского самоуправления, создававшихся на основе Жалованной грамоты городам 1789 г. Спустя четыре года после издания грамоты, в 1789 г. генерал-губернатор Волков обращал внимание Тобольского наместнического правления на необходимость срочной организации городских дум, но даже и после этого напоминания, думы появились спустя несколько лет и не во всех городах [5]. Низкая активность населения станет понятно, если учесть, что органы самоуправления должны были покрывать не только собственные, но и государственные расходы. Так, в 1778 г. с жителей г. Красноярска было взыскано 776 руб. 89,5 коп. на покрытие издержек путешествий императрицы Елизаветы Петровны в конце 1740–начале 1750-х гг. из Петербурга в Москву и обратно [6]. Отсутствие заинтересованности населения в создании органов самоуправления и участии в их деятельности наблюдалось, по-видимому, и в других районах страны. Именно этим, на наш взгляд, объясняется включение в устав о службе по выборам городовых обывателей пунктов, запрещающих купцам отказываться от замещения определенного круга должностей, в случае избрания на них [4, Ст. 943, 944.]. Серьезные изменения в процесс взаимодействия населения и государства внесла реформа 1822 г. Решение одной из ключевых ее задач – ограничения произвола администрации, предполагалось обеспечить путем бюрократического сочетания единоначалия и коллегиальности. Но даже и оно не было реализованы в полной мере, особенно на уровне округ, поскольку общие окружные управления действовали только в десяти из сорока сибирских округ, тогда как во всех остальных сохранялись прежние учреждения. Функции управления в городах, ранее исполнявшиеся органами самоуправления передавались функционально специализированным государственным учреждениям, а выборные

73

должности стали включаться в штаты государственных учреждений и, соответственно, занимавшие их лица стали уже и формально превращаться

в государственных служащих. Особенно интересно, с точки зрения сочетания управления и самоуправления, организовывалось хозяйственное управление. В многолюдных городах оно возлагалось на городскую думу, присутствие которой образовывали городской голова и гласные. Все они включались в состав штатов государственных учреждений, но выполняли свои функции бесплатно. В то же время канцелярия городской думы финансировалась из государственных средств и для служащих в ней секретаря, столоначальников и бухгалтера устанавливалось фиксированное жалование от казны. Судебные функции в многолюдных городах осуществлял городовой суд. Входившие в его присутствие городовой судья (бургомистр) и заседатели (ратманы) свои функции также выполняли бесплатно, а служащим канцелярии суда присваивались классные чины, хотя жалование они получали из городских доходов [7]. Потенциал самоуправления (даже в его сословной форме) в реформе М.М. Сперанского практически не использовался ни для контроля деятельности администрации, ни для нужд хозяйственного управления, ни

в судебной сфере. Формально, как и прежде и сохранялась возможность привлекать представителей от сословий к участию в работе судебных учреждений. Но после 1822 г. городские и сельские общины должны были предварительно направлять письменное заявление о таком намерении, что практически никогда не делалось. Ход реформ второй половины XIX в. показал незаинтересованность правительства в расширении сферы самоуправления в Сибири, что вызывало обоснованную критику сибирской общественности, констатировавшей, что «в смысле общественного устройства Сибирь характеризуется отсутствием самых элементарных условий – в Сибири отсутствует земство, … городское управление хотя и присутствует, но его состав, как, например, в Томске, вряд ли особенно радует жителей городов. При наличии таких условий не удивительно, что в каждую область, во все сферы общественной, экономической жизни Сибири вторгается вездесущая бюрократия» [8]. Таким образом, в Сибири XVIII–начала XX вв. существовала специфическая система управления, предусматривающая использование традиционных органов самоуправления для обслуживания интересов власти. Правительственная администрация, с одной стороны, стимулировала создание таких структур, а с другой, стремилась не допустить их превращения в органы реального самоуправления,

74

нацеленные на обеспечение интересов населения, а не казны. Со своей стороны, население, как правило, не проявляло особого интереса к их деятельности, поскольку создание органов "самоуправления" оборачивалось дополнительными повинностями и ответственностью за результаты их деятельности. При решении вопроса о характере управленческих структур существовавших в Сибири следует руководствоваться не формальными критериями (выборность состава, участие населения в работе учреждений), а социальной направленностью их деятельности и юридическим статусом, зафиксированным в законах. Примечания

1. См. например: Акишин М.О. Русский абсолютизм и управление Сибири XVIII в.

Организация и состав государственного аппарата. М.–Новосибирск, 2003; Сперанский

М.М. Сибирский вариант имперского регионализма (к 180-летию сибирских реформ М.М.Сперанского. Иркутск, 2003. Оттиск; Сибирь в социокультурном пространстве России: история и современность. Докл. и сообщ. обл. науч.-исслед. конф. Омск, 2004.

2. Данный тип особенно характерен для Сибири, где даже выборные должности руководителей учреждений замещались в порядке назначения.

3. Леонтович В.В. История либерализма в России. 1762–1914. М., 1995. С. 157.

4. См.: Свод законов Российской империи. Учреждения. Часть третья. Устав о службе по выборам. СПб., 1832.

5. Рабцевич В.В. Сибирский город в дореформенной системе управления Новосибирск,

1984. С.137.

6. Комлева Е.В. Участие купечества приенисейских городов в органах местного

самоуправления (последняя четверть XVIII–первая половина XIX в. // Местное самоуправление в истории Сибири XIX–XX вв. Сб. мат. рег. науч. конф. Новосибирск,

2004. С. 54.

7. Рабцевич В.В. Государственные учреждения дореформенной России (первая

четверть XVIII–первая половина XIX вв.). Справочник. Челябинск, 1998. С. 57–58.

8. Сибирские вопросы. СПб. 1906. № 5. С. 4.

О.В. Ищенко (Сургут)

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ВЛАСТИ И ОБЩЕСТВЕННОСТИ В ДЕЛЕ РАЗВИТИЯ ОБРАЗОВАНИЯ В ТОБОЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ НА РУБЕЖЕ ХIХ–ХХ вв.

Бурное развитие промышленности в России в конце ХIХ– начале ХХ

вв. привело к возрастанию потребности в профессиональных кадрах и к естественной необходимости повышения образовательного уровня населения. Динамичный рост российской экономики позволил заметно бюджет, возможность наращивать затраты на просвещение. За период с 1894 по

что давало

увеличить поступления в государственный

1914

5,5

в обусловило расширение сети учебных заведений всех типов, которые создавались и на средства казны, и местных властей, и частных лиц.

Это

гг.

расходы

на

народное

образование

выросли

раз.

75

Указанные тенденции были характерны и для Тобольской губернии,

в которой за первое десятилетие ХХ в. сумма расходов на образовательные

цели увеличилась втрое, составив к 1913 г. почти 2 млн. руб. [1] В 1916 г.

на территории губернии действовали мужские гимназии в Тобольске, Кургане, Ишиме, реальное училище в Тюмени, женские гимназии и прогимназии в Тюмени, Кургане, Ишиме, Туринске, Таре, Ялуторовске, учительские семинарии в Тобольске и Ялуторовске, учительский институт

в Тобольске и ряд других учебных заведений. Однако число средних и профессиональных школ в крае все же не соответствовало растущим потребностям региона. Одной из главных причин этого являлось недостаточное государственное финансирование системы образования. Поэтому значительная часть предложений с мест об открытии того или иного учебного заведения наталкивалась на отказ под предлогом отсутствия средств в казне. Таким образом, система образования развивалась на стыке противоречий между потребностью в модернизации экономики и недостаточным государственным финансированием. В этих условиях громадную роль в развитии сети учебных заведений в регионе играла инициатива местных властей и сибирской общественности. Поэтому денежные средства, необходимые для открытия и содержания учебных заведений, выделялись не только из государственного бюджета. Значительная их часть поступала как от органов местного управления, так и частных лиц. В Тюмени, например, на содержание местной женской прогимназии в конце ХIХ в. городская казна выделяла 300 руб. в год. Остальные средства прогимназия получала благодаря взносам членов попечительского совета, в число которых входили в разное время представительницы самых влиятельных и именитых тюменских фамилий:

супруга купца 1 гильдии М.Д. Колокольникова, жена директора Александровского реального училища Е.С. Словцова и др. С преобразованием прогимназии в женскую гимназию расходы на ее содержание возросли. Но если в 1908 г. Тюменская женская гимназия получила от министерства народного просвещения 2000 руб., то от Тюменской городской управы ей было выделено в 3,5 раза больше – 7210,8 руб. Преобладание местного финансирования прослеживается и на примере Ишимской женской прогимназии, на содержание которой в 1909 г. от министерства народного просвещения было получено 1000 руб., а от Ишимской городской управы и городской думы – 1670 руб. Большее поступление государственных средств было характерно для Тюменского реального училища, которое в 1904 г. получило из средств государственного казначейства 20754 руб. Но и здесь поддержка местной общественности была довольно велика: от городских обществ в том же году на содержание училища поступило 7875 руб., а проценты с

76

пожертвованных капиталов и пожертвований обществ и частных лиц составили почти 13 тыс. руб. [2] Развитие сети образовательных заведений в крае остро выявило проблему нехватки квалифицированных педагогических кадров. Поскольку назначение учителей в Сибирь из Центральной России было связано с большими затратами для казны, министерство народного просвещения сочло целесообразным развить систему подготовки педагогического персонала непосредственно на территории края. К 1907 г. в Сибири действовали учительский институт в Томске и мужские учительские семинарии в Омске и с. Павловском Барнаульского округа Томской губернии. При этом ни одно из этих заведений не готовило профессиональные кадры для постепенно развивавшегося в стране женского образования. Поэтому в июле 1907 г. Министерство народного просвещения предложило попечителю Западно-Сибирского округа возбудить ходатайство об открытии женской учительской семинарии в Тобольской губернии [3]. В результате в Ялуторовске в 1910 г. была открыта первая женская учительская семинария в Сибири, на содержание которой значительную часть средств ежегодно выделяло губернское правление. Но не все подобные прошения с мест удовлетворялись учебным начальством. Так, в 1915 г. директором народных училищ Тобольской губернии было отклонено ходатайство местной администрации об открытии учительской семинарии с сельскохозяйственным курсом в г. Туринске Тобольской губ. Основными причинами отказа стали неудобное месторасположение города на окраине губернии и отсутствие подходящего помещения для временного размещения семинарии до постройки собственного здания [4]. Однако и Ялуторовская учительская семинария так и не смогла обзавестись собственным зданием, арендуя мало приспособленное для нужд учебного процесса помещение. В то же время, с учетом прогнозируемого промышленного развития края, явно недостаточной оставалась сеть профессиональных учебных заведений технического профиля. На это обращало внимание и министерство народного просвещения, в документах которого в 1899 г. отмечалось, что имеющееся «число профессиональных учебных заведений далеко не соответствует насущным промышленным нуждам Сибири» [5]. Причину подобной нехватки министерство видело в несогласованности системы общего образования с потребностями промышленности и в несовершенстве законодательной базы, поскольку Положение о промышленных училищах (1888 г.) ограничивало привлечение средств частных лиц и обществ. Но далее указания на данное обстоятельство министерство народного просвещения не шло. И если государство все же выделяло довольно значительные суммы

77

именно на открытие профессиональных учебных заведений, то в дальнейшем объем казенного финансирования резко сокращался, и значительная часть их содержания переходила на уровень местной власти и общественной благотворительности. В очень сложном положении находились частные профессиональные учебные заведения, которые не получали ежегодных государственных субсидий. Сталкиваясь с нехваткой денежных средств, не только частные, но и государственные профессиональные учебные заведения вынуждены были обращаться за помощью к губернским властям, органам городского самоуправления, юридическим и физическим лицам. В результате недостаток денежных средств во многом ограничивал появление новых профессиональных учебных заведений в регионе. Поэтому в 1907 г. на просьбу об открытии ремесленного училища в с. Обдорском губернатор Тобольской губернии получил ответ попечителя Западно-Сибирского учебного округа, гласящий, что «открытие ремесленного отделения… преждевременно» [6]. В ноябре 1915 г. руководство Западно-Сибирского учебного округа направило в министерство народного просвещения прошение о преобразовании Тюменской ремесленной школы А.И. Текутьева в низшее профессионально-техническое училище. Преобразование заключалось в открытии 4-го дополнительного класса, что требовало дополнительного ежегодного финансирования в 1150 руб. и единовременных затрат на приобретение необходимого оборудования в 7600 руб. Положительное решение по этому вопросу хотя и было принято в министерстве в мае 1916 г., но до 1917 г. оно так и не было реализовано [7]. В этих условиях в лучшем положении находились средние коммерческие училища, которые пользовались большей поддержкой купечества и городского самоуправления. В Тюмени частное коммерческое училище было открыто в 1910 г. Его учредителями были известные предприниматели С.И. и М.Н. Колокольниковы. Первоначально училище располагалось в арендованном помещении, но довольно быстро на средства купечества было построено собственное здание. Тюменское коммерческое училище было обеспечено всеми необходимыми учебными пособиями, располагало фундаментальной и ученической библиотекой, физическим кабинетом, лабораторией для занятий по химии и товароведению, музеем образцов товаров. Помощь учебным заведениям со стороны частных жертвователей и юридических лиц могла поступать не только в денежной форме, но и путем передачи им оборудования, материалов, учебной и научной литературы. Так, в развитии просвещения в Тюмени большую роль сыграл купец Н.М. Чукмалдин. Он поддерживал общество попечения об учащихся, выделил реальному училищу средства на 3 ежегодных премии за исследования о Тюмени и Тюменском уезде. Им же была куплена

78

коллекция известного исследователя Сибири И.Я. Словцова. Добавив к ней много исторических уникумов, Н.М. Чукмалдин подарил эти материалы в 1900 г. Тюменскому реальному училищу [8]. В 1911 г. в дар Тюменскому коммерческому училищу Тюменским уездным выставочным комитетом 1- й Западно-Сибирской выставки были переданы модели рогожно-ткацкого станка, смолокуренной печи и другие экспонаты. В 1914 г. для музея товароведения того же училища были бесплатно доставлены правлением Андреевского товарищества коллекции хлопкового производства и хлопкового масла [9]. Таким образом, взаимодействие сибирской общественности и власти, как местной, так и центральной, сыграло свою роль в развитии среднего и профессионального образования в Тобольской губернии в конце ХIХ– начале ХХ вв. Материальная поддержка, оказываемая учебным заведениям региона губернским правлением, органами городского самоуправления, общественными и частными благотворителями, безусловно, способствовала повышению образовательного потенциала края, однако не могла в полной мере компенсировать недостаток финансирования со стороны государственного казначейства. Примечания

1. Очерки истории Тюменской области. Тюмень, 1994. С. 144.

2. ГАТюмО. Ф. И–1. Оп. 1. Д. 513. Л. 2; Ф. И–58. Оп. 1. Д. 89. Л. 2–7; Д. 102. Л. 8–11; Ф.

И–57. Оп. 1. Д. 1. Л. 76 об, 87.

3. Государственный архив Томской области (ГАТО). Ф. 126. Оп. 2. Д. 2163. Л. 64, 68.

4. ГАТО. Ф. 126. Оп. 2. Д. 3035. Л. 67. 5. Толочко А.П., Ищенко О.В., Сковородина И.С. Развитие профессионального

образования в Западной Сибири в конце XIX–начале ХХ вв. (опыт истории в контексте современности). Омск, 2005. С. 116.

6. ГАТО. Ф. 126. Оп. 2. Д. 2260. Л. 6.

7. РГИА. Ф. 741. Оп. 7. Д. 103. Л. 115.

8. Очерки истории Тюменской области. С. 146–147.

9. ГАТюмО. Ф. 92. Оп. 1. Д. 59. Л. 5, 7, 23.

Е.Ю. Коблова (Тюмень)

ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ИССЛЕДОВАТЕЛИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII–НАЧАЛА XX вв. О ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ СИБИРСКОГО ЮРТА

XVIII–начало XX столетий – это время, когда значительная часть Западной Сибири входила в состав Сибирской, Тобольской, Омской губерний. Однако даже территориально-административное деление после присоединения Сибири к Русскому государству возникло не пустом месте:

в начальный период русской администрацией в основу территориально- административного деления были положены существовавшие прежде

79

волости и улусы, упоминаемые в ряде актовых документов. Кроме того, татарские знатные люди вошли в особое сословие служилых татар. Именно в этот период, с XVIII столетия, наблюдается начало собственно исследовательского интереса к истории дорусской Сибири. Он появился в середине XVIII в. и связан с экспедиционной деятельностью академических отрядов. По итогам Второй Камчатской (Великой Северной) экспедиции были опубликованы труды И.Э. Фишера «Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли российским оружием» и Г.Ф. Миллера «Описание Сибирского царства и всех происходивших в нем дел от начала, а особенно от покорения его Российской державе по наши времена» («История Сибири»). Проблемам истории сибирских ханств и княжеств уделили внимание в своих трудах А.Н. Радищев, Н.М. Карамзин, П.А. Словцов, П.И. Небольсин и др. Таким образом, определенным этапом в изучении истории западносибирских тюрко-татарских государственных образований является период со второй половины XVIII до первой половины XIX вв., когда были заложены основы изучения истории Сибирского юрта, определены ключевые проблемы и намечены пути их решения. Преимущественным вниманием со стороны исследователей пользовались проблемы политической истории Сибирского юрта, рассматривались они в большинстве случаев в связи с экспедицией Ермака. Поскольку вопросы, связанные с историей покорения Сибирского ханства, достаточно хорошо освещены в историографических работах, мы не будем на них останавливаться в данном докладе [2]. Во многом проблематику исследований означенного периода определяла имеющаяся источниковая база. Наблюдалось ее постепенное расширение, связанное с введением в научный оборот новых источников. Основой всех работ по истории дорусских государственных образований были сведения различных сибирских летописей, в научный оборот постепенно стали вводиться другие источники информации: общерусские летописи, дипломатические документы, актовые материалы, данные разрядных книг, отдельные западноевропейские сочинения. Достаточно большое внимание уделялось устным сведениям, записанным со слов местного населения. Тем не менее, все названные источники использовались в качестве вспомогательных, для проверки тех или иных известий сибирских летописей. Вторая половина XIX–начало XX столетий в целом характеризуется снижением исследовательских поисков. Большинство трудов по политической истории Сибирского юрта этого времени носят компилятивный характер. К ним относятся сочинения И. Введенского, И.В. Щеглова, В.К. Андриевича, И. Юшкова, Х. Атласи [5]. Исключением можно считать сочинение В.В. Вельяминова-Зернова о касимовских царях

80

и царевичах, в котором рассматриваются некоторые аспекты истории Сибирского юрта, в том числе генеалогические связи Шибанидов, правящие кланы ряда постордынских государств и др. Значимость сочинения В.В. Вельяминова-Зернова заключается также в том, что он одним их первых ввел в научный оборот сведения тюрко-татарских нарративных источников (в частности, «Шейбани-наме» Бинаи, «Сборник летописей» Кадыр-Али бека). Рассмотрим основные проблемы политической истории Сибирского юрта, интересовавшие исследователей во второй половине XVIII–начале XX вв. Вслед за сибирскими летописями, именовавшими средневековое государственное образование «Сибирским царством» и «Сибирской землей», историки практически не уделяли внимание определению формы политической организации Сибирского юрта. Пожалуй, одним из первых исследователей, попытавшихся разрешить этот вопрос, был П.И. Небольсин. Он привел значение термина Сибирь в качестве наименования «отдельного политического союза племен, составлявших самостоятельное, единое целое» [6]. Проблемы, связанные с установлением времени основных летописных событий дорусской истории привлекли внимание Г.Ф. Миллер, который, основываясь на преданиях сибирских татар, полагал, что летописный Тайбуга (основатель Чингидина) был современником Чингисхана. Эту точку зрения поддержал И. Введенский. Н.А. Абрамов относил правление этого летописного персонажа к более позднему периоду – к концу XIV столетия. По мнению Н.А. Абрамова, со времени правления Тайбуги «Тюменское ханство стало сильным и главным», Тюмень именовалась Великой, что указывает на ее политическое значение

[7].

Отметим, что в историографии рассматриваемого периода персонажи сибирских летописей нередко отождествлялись с реальными историческими деятелями. Так, В.В. Вельяминов-Зернов полагал, что упомянутый в летописях Он-Сон был братом Батыя, Тайбуга – Чингиса, а не Он-Сона, как следует из летописных источников. Версии, что Тайбуга являлся сыном Чингия, придерживался также И.Я. Словцов [8]. Историю других сибирских правителей Г.Ф. Миллер, Н.М. Карамзин, Н.А. Абрамов, В.К. Андриевич и др. излагали в полном соответствии с данными сибирских летописей. Интересные сведения о правителях ханства на р. Ишим привели Н.А. Абрамов и И. Введенский. Судя по всему, источником их сведений была Черепановская летопись, в основу которой сведений было положено «Второе Ремезово написание» – устные предания, записанные С.У. Ремезовым [4].

81

В «Истории государства Российского» Н.М. Карамзин упомянул о переписке между тюменским правителем Иваком и великим князем Иваном III, ссылаясь на архивные «Дела Ногайские». Н.М. Карамзин привел ряд летописных известий о сибирских Шибанидах в связи с развитием русско-казанских отношений [11]. Одним из спорных моментов истории Сибирского

юрта являлся вопрос о переходе политического лидерства в регионе от династии Тайбугидов к династии Шибанидов. В современной историографии утвердилась точка зрения, основанная на известиях сибирских летописей, о военном захвате власти Кучумом. Тем не менее, еще Г.Ф. Миллер обратил внимание на бытовавшую в среде сибирских татар иную версию прихода к власти этого правителя – приглашение его на сибирский престол знатными татарами в связи с отсутствием или малолетством наследника сибирских князей [14]. К подобному же выводу пришли Н.М. Карамзин и П.И. Небольсин. Полагая, что Едигер не принадлежал к потомкам Чингисхана, Н.М. Карамзин проанализировал свидетельство Александро- Невской летописи, в которой повествуется о приглашении в Сибирь на престол «Шибанского царевича» Едигера. Историк выдвинул версию о том, что в летописи допущена ошибка и речь идет о Шибанском царевиче Кучуме, убившем русского данника Едигера [15]. Иную версию развития этих событий высказал

П.А. Словцов. Он полагал, что смена власти в Сибирском юрте и утверждение на престоле династии Шибанидов были связаны не столько с захватом власти в результате военного похода, не с мирным приглашением его «знатными татарами», а с постепенной перекочевкой с места на место, где удавалось подбирать «охотников для преднамереваемого нападения» [16]. В летописных источниках нет сведений о времени прихода к власти в Сибирском юрте Кучума. Г.Ф. Миллер на основании косвенных свидетельств предлагал исчислять прибытие Кучума в Сибирь 1555 годом [17]. Но наибольшее распространение в трудах исследователей получила другая дата – 1563 год. Она основана на сопоставлении событий: известно, что посол Едигера Чибичен был отпущен на волю 15 сентября 1563 г., вероятно, потому что к этому времени пришло известие о переходе власти в Сибирском юрте к хану Кучуму. Причем впервые эта дата появилась в справочнике И.В. Щеглова, а в не в труде В.К. Андриевича, как считает Д.Н. Маслюженко [18]. Определенное место в работах второй половины XVIII–первой половины XIX вв. занимает попытка пространственного определения политического влияния сибирских правителей. Так, на основании ряда летописных известий Н.М. Карамзин пришел к выводу, что владение Ивака – Тюмень находилась не на Туре, а на Тавде. Кроме того, Н.М. Карамзин полагает, что в «половине XVI века» при устье Тобола

82

господствовал «Ишимский улус». В данном случае под этим наименованием, вероятно, следует понимать владения Тайбугидов, т. к. согласно сведениям сибирских летописей, Тайбуга являлся сыном Она, правившего на р. Ишим [19]. П.А. Словцов, описывая владения Едигера, отметил, что они находились неподалеку от Ногайского юрта, скорее всего, в междуречье Исети и Миасса, «при озерах Иртяше и двух Наннягах», а не на Иртыше, где позже находился Кучумов Искер [20]. При сомнений вызывали пределы его владений на западе, где они ограничивались устьями Тавды и Туры (Г.Ф. Миллер, П.А. Словцов, П.И. Небольсин); остальные границы считались спорными. Например, Г.Ф. Миллер и П.И. Небольсин включали в состав Сибирского ханства барабинских татар, а П.А. Словцов полагал, что они являлись «малозависимыми или независимыми союзниками Кучума». Еще более дискуссионными были попытки определить северную и южную границы владений сибирских правителей [21].

к качественный сдвиг в процессе изучения истории Сибирского юрта. Наряду с исследователями из центральной части страны появились представители местной интеллигенции, интересующиеся дорусской историей края (П.А. Словцов, Н.А. Абрамов и др.). В течение означенного периода наблюдалось постепенное расширение круга источников. Следует отметить начавшийся поворот к попыткам обобщений, поискам причин событий. В этот период в истории западносибирских средневековых государственных образований были определены ключевые проблемы и намечены пути их решения, что составило основу для дальнейшего изучения Сибирского юрта. Значимость исторических сочинений означенного периода подтверждается и тем, что к ним до сих пор обращаются исследователи, занимающиеся политической историей сибирских ханств.

определении

границ

Сибирского

ханства

меньше

всего

XX

Таким

образом,

началу

века наметился определенный

Примечания

1. Демин М.А. Традиционные мотивы и новые тенденции в сибирской историографии

последней четверти XVII–начала XVIII в. // Современное историческое сибиреведение XVII–начала XX вв.: Сб. науч. тр. Барнаул, 2005. С. 5–19.

2. Термин «Сибирский юрт» используется нами в качестве условного наименования,

объединяющего исторические топонимы Ишимское, Тюменское и Сибирское ханства, а

также Сибирское (Искерское) княжество Тайбугидов (см. также: Исхаков Д.М. О культуре государственной жизни в Сибирском юрте в XV–XVI вв. // Сулеймановские чтения–2006: Материалы IX Всероссийской научно-практической конференции. Тюмень, 2006. С. 38; Нестеров А.Г. Искерское княжество Тайбугидов (XV–XVI вв.) // Сибирские татары. Казань, 2002. С. 20).

3. Словцов П.А. Историческое обозрение Сибири. М., 1838. С. XI.

4. Абрамов Н.А. Город Тюмень: Из истории Тобольской епархии. Тюмень, 1998. С.

380–381; Дергачева-Скоп Е., Алексеев В. «Философии разных наук употребляющий…»

83

Семен Ремезов – тобольский просветитель XVII века // Тобольск и вся Сибирь. № 1. Тобольск, 2004. С.159.

5. Введенский И. Исторические сведения о Сибири до покорения Ермаком //

Тобольские губернские ведомости. Тобольск, 1883. № 3. С. 1–15; История Сибири / В.К. Андриевич. Ч. 1.: Период от древнейших времен до установления главенства

города Тобольска и основания Иркутского острога. СПб., 1889; Щеглов И.В. Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири: 1032–1882 гг. Сургут, 1993; Юшков И.Н. Сибирские татары // Тобольские губернские ведомости. Редакторский корпус: Антология Тобольской журналистики конца XIX–начала XX вв.

Тюмень, 2004. С. 545–600 (впервые опубл.: Тобольские губернские ведомости. 1861. №35–45); Атласи Х. История Сибири. Казань, 2005 (впервые опубл. в 1910 г.).

6. Небольсин П.И. Покорение Сибири. СПб., 1849. С. 30.

7. Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 1. М., 1999. С. 187–188; Абрамов Н.А. Указ. соч.

С. 382.

8. Введенский И. Указ. соч. С. 14–15; Словцов И. Кто был Кучум // Лукич. 2003 г. Ч. 2.

С. 140; Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды // На стыке континентов и цивилизаций… Из опыта образования и распада государств X–XVI вв. М., 1996. С. 474.

9. Миллер Г.Ф. Указ. соч. С. 190. 10. Фишер И.Э. Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли

российским оружием. СПб., 1774. С. 94; Атласи Х. Указ. соч. С. 26.

11. Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 2. Т.VI. М., 1989. С. 99–100;

178. Прим. к т.VI. М., 1989. С. 39–40.

12. Словцов П.А. Указ. соч. С. XXI–XXII.

13. Небольсин П.И. Указ. соч. С. 33–34.

14. Миллер Г.Ф. Указ. соч. С. 192. Эту же версию («призван от чинов») приводит в

своем труде И.Э. Фишер (см.: Фишер И.Э. Указ. соч. С. 95).

15. Карамзин Н.М. Указ. соч. Кн. 2. Т. VIII. М., 1989. С. 140–141; Небольсин П.И. Указ.

соч. С. 40.

16. Словцов П.И. Указ. соч. С. XXII.

17. Миллер Г.Ф. Указ. соч. С. 193.

18. Щеглов И.В. Указ. соч. С. 284; Маслюженко Д.Н. Этнополитическая история

лесостепного Притоболья в средние века. Курган, 2008. С. 123–124.

19. Карамзин Н.М. Указ. соч. Кн. 2. Т.VI. М., 1989. Прим. 643 к т. IX. С. 142.

20. Словцов П.А. Указ. соч. С. XIX–XXI.

21. Миллер Г.Ф. Указ. соч. С. 193–194; Словцов П.А. Указ. соч. С. XVII; Небольсин

П.И. Указ. соч. С. 31.

22. Миллер Г.Ф. Указ. соч. С. 194; Фишер И.Э. Указ. соч. С. 96.

Г.Ю. Колева (Тюмень)

СИБИРСКАЯ (ТОБОЛЬСКАЯ, ТЮМЕНСКАЯ) ГУБЕРНИЯ, ТЮМЕНСКАЯ ОБЛАСТЬ И ИЗМЕНЕНИЯ В СИСТЕМЕ УПРАВЛЕНИЯ СИБИРЬЮ (XVIII–XX вв.)

после присоединения Сибири к России

первые годы

управление

В новыми землями осуществлялось Посольским приказом, а с 1599 г. – приказом Казанского дворца. В 1637 г. для управления Сибирью был учрежден отдельный Сибирский приказ. Земли, которыми ведал приказ,

84

делились на разряды, уезды, волости и станы. Во главе уезда стоял воевода. Образование Сибирской губернии связано с Петровской реформой местного управления и произошло в нашей истории в 1708 г. Центром вновь образованной губернии был определен г. Тобольск. Территория губернии охватывала Урал, Сибирь, Дальний Восток, и простиралась от Вятки до Аляски. Поиск и совершенствование системы управления еще в петровскую эпоху привели к введению деления губерний на провинции, в связи с чем, в 1719 г. Тобольская губерния оказалась разделена на Вятскую, Семипалатинскую, Тобольскую провинции. Пять лет спустя из Тобольской провинции были выделены еще две: Енисейская и Иркутская.

В 1726 г. из Енисейской провинции к Тобольской были приписаны: Томск, Кузнецк, Нарым. Таким образом, в составе Тобольской губернии оказалось пять провинций. Во главе провинций стояли вице-губернаторы, подчинявшиеся Тобольскому генерал-губернатору.

в самостоятельность, а в 1764 г. она получила статус губернии. Во второй половине XVIII в. в Сибири имелось две губернии: Сибирская и Иркутская. Тобольская губерния делилась на Тобольскую и Енисейскую провинции, а сама Тобольская провинция – на Тобольский, Тюменский, Верхотурский, Ирбитский, Тарский, Кузнецкий, Томский уезды. С 1779 г. по 1782 г. в составе Тобольской провинции учреждалась Колывановская область, куда вошли Барнаульская, Бурминская, Кузнецкая, Томская округи. Енисейская провинция в 1780-е гг. ликвидировалась, ее уезды были распределены между Тобольской и Иркутской губерниями. В 1782 г. для управления Сибирью были учреждены три наместничества: Тобольское, Колывановское, Иркутское, с внутренним губернским и областным делением. Тобольское наместничество состояло из Тобольской и Пермской губерний и образовывало одно генерал- губернаторство. Каждая губерния включала две области: Пермская - Пермскую и Екатеринбургскую, а Тобольская – Тобольскую и Томскую. Тобольская область делилась на 10 уездов: Березовский, Ишимский, Курганский, Сургутский, Тарский, Омский, Тобольский, Туринский, Тюменский, Ялуторовский. Населенные пункты, стоявшие во главе уездов и давшие им названия, получили в 1782 г. статус городов. Богатый на изменения в административном управлении территориями XVIII в., в своем окончании ознаменовался восстановлением прежнего деления Сибири на две губернии: Иркутскую и Тобольскую, последняя включила 10 уездов бывшей Тобольской губернии и 6 уездов Томской области, переданных от Колывановского наместничества. Омский уезд в этот период оказался объединен с Тарским, с сохранением названия последнего и нахождением в составе Тобольской

85

1730

Иркутской

провинции

уже

г.

была придана

губернии. В первой четверти XIX в. вновь попытались усовершенствовать административное деление Сибири. В 1803 г. было создано Сибирское генерал-губернаторство, но уже с центром в г. Иркутске, в составе двух губерний: Иркутской и Тобольской, из последней в 1804 г. выделили Томскую. В составе Тобольской губернии был восстановлен город Омск, ликвидированный в 1796 г., когда Омский уезд объединили с Тарским. В 1822 г. в Западной Сибири была учреждена Омская область, включившая Омский, Петропавловский, Семипалатинский, Усть-Каменогорский уезды. Омская область, наряду с Томской и Тобольской губерниями вошла в образованное в 1822 г. Западно-Сибирское генерал-губернаторство с центром в г. Тобольске, но просуществовала только до 1838 г., ее территории были распределены были между Ишимским и Курганским округами Тобольской губернии и Бийской округой Томской губернии. С выделением Западно-Сибирского генерал-губернаторства, г. Иркутск стал центром Восточно-Сибирского генерал-губернаторства, в котором в 1822 г. была выделена Енисейская губерния. Тобольская губерния во второй половине XIX в. делилась на территориально-административные единицы «округи», сменившие названия на «уезды». Выделялись следующие округи: Тобольская, Тюменская, Ялуторовская, Курганская, Ишимская, Тюкалинская, Тарская Туринская, Березовская. В 1868 г. появилась Сургутская округа. В этом же году Омск был передан в образованную в 1867 г. Акмолинскую область. В таком виде Тобольская губерния сохранялась на протяжении второй половины XIX в. В 1897 г. губерния имела площадь в 1433 тыс. кв. км, при численности населения в 1358,3 тыс. человек, 1011 тыс. кв. км приходилось на Березовский уезд, простиравшийся практически до Ледовитого океана. Второе место по площади в губернии занимал Сургутский уезд – 221 тыс. кв. км. Березовский и Сургутский уезды, занимая 86 % территории губернии, имели лишь 2,8 % населения [1]. Очень сложным для Тобольской губернии оказался начавшийся XX в. В 1911 г. Тюкалинский и Тарский уезды были переданы Акмолинской области. С началом советской эпохи отношение к Тобольской губернии стало кардинально меняться. Первый шаг в попирании ее былого могущества сделал ближайший собрат город Тюмень, в который силами носителей новой власти был перенесен в апреле 1918 г. центр бывшей губернии, в связи с чем появилась Тюменская губерния, но 27 августа 1919 г., с ликвидацией власти колчаковцев, вновь восстановлена Тобольская губерния, но уже с центром в г. Тюмени, делившаяся на Березовский, Сургутский, Тобольский, Тюменский, Ялуторовский уезды. Ишимский уезд отошел к образованной в 1918 г. Омской области, дополнив ранее переданные, Тюкалинский и Тарский уезды. Курганский уезд был включен

86

в Екатеринбургскую губернию, а в 1919 г. – в Челябинское управление, в этом же году Туринский уезд отошел к Екатеринбургской губернии. 3 ноября 1920 г. Тюменская губерния была вообще упразднена и вскоре передана вновь образованной Уральской области [2]. Переходным этапом к этому была передача в апреле 1920 г. Тюменской губернии из ведения Сибирского революционного комитета Революционному совету первой армии труда в г. Екатеринбурге [2. C. 9]. Уезды и волости ликвидировались, образовывались три округа: Тюменский, Тобольский, Ишимский. Округа делились на районы. В состав Тюменского округа вошла территория Тюменского, Ялуторовского, часть Тобольского уездов, 6 бывших волостей Екатеринбургской губернии. В округе было 13 районов: Емуртлинский, Исетский, Липчинский, Нижнее-Тавдинский, Суерский, Талицкий, Тюменский, Шатровский, Ново-Заимский, Юргинский, Ялуторовский, Ивлевский и Покровский. Ишимский округ, основой которого стал Ишимский уезд, переданный в 1920 г. от Омской области вновь Тюменской губернии, включил 14 районов: Аббатский, Армизонский, Аромашевский, Бердюжский, Больше-Сорокинский (переименованный в Сорокинский), Викуловкий, Голышмановский, Сладковский и др. Тобольский округ объединил территории Тобольского, Березовского и Сургутского уездов, часть Верхнепелымской волости Туринского уезда. В него вошли, наряду с собственно Тобольским районом, преимущественно северные территории бывшей Тобольской губернии, в том числе Александровский, Березовский, Демьянский (в последующем Уватский), Кондинский, Самаровский, Сургутский и Обдорский районы, пределы последнего простирались вплоть до Ледовитого океана. Александровский район в 1925 г. был передан Томскому округу Сибирского края. Следует отметить, что бывшая Томская губерния, оказалась в целом в сходной с Тобольской губернией ситуации. В 1917 г. из нее вначале выделился Алтайский край, в 1919 г. часть земель была передана Омской губернии, с декабря 1919 г. по март 1920 г. ее центр был перенесен в г. Новониколаевск, но затем восстановлена центральная роль г. Томска. В 1921 г. была создана Новониколаевская губерния, включившая территории Томской области. В последующем Томская область побывала в составе Сибирского края, Западно-Сибирского края, Новосибирской области. Малочисленные народы Севера, населявшие основную часть Тобольского округа, назывались туземными народностями. Для их управления в 1926–1927 гг. были образованы туземные районы и низовые Советы (родовые, юртовые, ватажные). В Березовском районе было два районных туземных совета: Казымский, Сосьвинский, в Кондинском – Карымский, в Обдорском: Шурышкарский, Сынский, Тазовский,

87

Ямальский, Уральский, в Сургутском – Угат-Юганский, Тром-Юганский, Балыко-Пимский. 10 декабря 1930 г. Президиум ВЦИК СССР принял постановление об организации более крупных национальных объединений у народностей севера, в соответствии с которым в 1932 г. на территории бывшей Тобольской губернии были образованы два национальных округа:

Остяко-Вогульский с центром в пос. Самарово и Ямальский (Ненецкий) в центре которого было село Обдорск, при этом Тобольский округ в 1932 г, вслед за Ишимским и Тюменским, которые ликвидировали в 1930 г., был упразднен. Но территории сохранялись в составе Уральской области до конца 1933 г., когда она подвергалась разделению на три области:

Челябинскую, Свердловскую и вновь образованную, близкую по территории к Тобольской губернии, Обь-Иртышскую. Последняя просуществовала всего неполный 1934 г., когда 11 южных районов (Аромашевский, Бердюжский, Викуловский, Голышмановский, Исетский, Ишимский, Казанский, Омутинский, Талицкий, Тугулымский, Упоровский, Ялуторовский) были переданы в состав Челябинской области. В декабре 1934 г. Обь-Иртышская область была ликвидирована, ее территории и южные районы, за исключением Талицкого и Тугулымского районов, из Челябинской области были переданы Омской области. В 1943 г. с образованием Курганской области с ней вновь поделились частью районов бывшей Тобольской губернии: Армизонским, Бердюжским, Исетским, Упоровским, частью Ново-Заимского. Злоключения территорий бывшей Тобольской губернии закончились в 1944 г, когда Указом Президиума Верховного Совета № 118/83 от 14 августа 1944 г. была образована Тюменская область, с центром в г. Тюмень. В Тюменскую область вошли города Тобольск, Ишим, национальные округа Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий, районы:

Аббатский, Аромашевский, Байкаловский, Вагайский, Велижанский, Викуловский, Голышмановский, Дубровинский, Ишимский, Казанский, Маслянский, Нижне-Тавдинский, Ново-Заимский, Омутинский, Сорокинский, Тобольский, Тюменский, Уватский, Юргинский, Ялуторовский, Ярковский, выделенные из состава Омской области, а также Армизонский, Бердюжский, Исетский, Упоровский – из состава Курганской области [3]. Площадь Тюменской области составила 1435,2 тыс. кв. км, 88,7 % территории области приходилось на автономные округа. В 1992 г. автономные округа получили статус самостоятельных субъектов Федерации. Под Тюменской областью в большей степени стала пониматься южная часть бывшей Тюменской области. С начала 2000-х гг. стали прослеживаться тенденции к возрождению единого территориального пространства, объединяющего юг Тюменской области и автономные округа. На территории ХМАО, ЯНАО, юга Тюменской области в настоящее время проживает 3345 тыс. человек, из них в

88

автономных округах 60,5 % всего населения региона [4]. Примечания

1.

[Электронный ресурс; режим доступа]: ru. wikipedia.org. Подсчет автора.

2.

Административно-территориальное деление Тюменской области (XVII–XX вв.).

Тюмень, 2003. С. 58.

3. Государственный архив Тюменской области (ГАТО). Ф. 814. Оп.1. Д. 212 А. Л. 1.

4. Регионы России. Социально-экономические показатели. 2007: Стат. сб. М., 2007. С.

57.

Т.Н. Кондратьева, А. Д. Протасов (Тюмень)

ДОКУМЕНТАЦИОННОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ВЫСШИХ, ЦЕНТРАЛЬНЫХ И МЕСТНЫХ ОРГАНОВ ВЛАСТИ В СФЕРЕ ОБЯЗАТЕЛЬНОГО СТРАХОВАНИЯ РАБОЧИХ ОТ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ В 1912–1917 гг.

Конец XIX–начало XX вв. стали временем возникновения и развития в ряде европейских стран (Германия, Австрия, Норвегия, Италия, Голландия и др.) практики законодательного закрепления обязательного страхования рабочих от несчастных случаев. Необходимость правового регулирования в данной сфере деятельности связана с бурным развитием производства, увеличением числа занятых в нём людей и применением всё усложняющихся механизмов и техники, что неизбежно вело к увеличению случаев травматизма на рабочем месте. В Российской империи, по мере роста количества частных фабрик и заводов, также возникает необходимость социального обеспечения занятых в них рабочих, в том числе и страхования от несчастных случаев. Первым правовым актом, закрепившим обязательное обеспечение рабочих, пострадавших от несчастных случаев, стали утверждённые законом от 2 августа 1903 г. Правила, которые установили за владельцами предприятий, подпадавших под их действие, обязанность вознаграждать рабочих, утративших трудоспособность более чем на три дня [1]. Владельцам предприятий предоставлялось право осуществлять коллективное страхование рабочих в страховых обществах. Принятие 23 июня 1912 г. одобренных Государственным советом и Государственной Думой четырёх законов, утвердивших прилагающиеся к ним одноимённые Положения, внесло принципиальные изменения в систему социальной защиты трудящихся, пострадавших от несчастных случаев [2; 3; 4; 5]. В частности, указанные законы закрепили:

образование при Министерстве торговли и промышленности (далее Министерство) Совета по делам страхования рабочих (далее Совет) под непосредственным председательством самого министра и руководящую роль данного Совета в решении дел, касающихся

89

на

случай

болезни

и

страхования

от

обеспечения рабочих несчастных случаев [2]; компетенцию министра торговли и промышленности (далее министр ТиП), по соглашению с министром внутренних дел, издавать правила о времени и порядке открытия в каждой губернии или области Присутствий по делам страхования рабочих (далее Присутствие) [3. п. I; п. II]; обязанность владельцев предприятий создавать больничные кассы, действующие на основании Устава, утверждаемого Советом [4]; обязанность владельцев предприятий страховать рабочих и служащих в страховых товариществах [5]. Действие Положения о страховании рабочих от несчастных случаев (далее Положение о страховании) распространялось на фабричные, горные, горнозаводские, железнодорожные, судоходные по внутренним водам и трамвайные предприятия, в которых постоянно были заняты не менее 20 рабочих и применялись паровые котлы или машины, приводимые в действие силами природы или животных, а также на предприятия, не использующие перечисленные механизмы в своей деятельности, но имеющие в составе 30 постоянно занятых рабочих [5. п. I]. При этом под действие Положения о страховании подпадали частные и принадлежащие земствам и городам производства. На предприятия казённых управлений и общественных железных дорог действие Положения о страховании не распространялось. Первоначально действие Положения о страховании охватывало только предприятия, расположенные в губерниях и областях европейской части России и Кавказского края [5. п. II]. Но в этом же пункте содержится предписание о компетенции Совета Министров распространять действие указанного Положения и на другие местности империи, а также на отдельные предприятия, в них находящиеся. В соответствии с Положением о страховании территория Российской империи разделялась на страховые округа, границы которых устанавливались Советом и не всегда совпадали с административным делением государства. Это было связано с неравномерным расположением на территории России предприятий, подпадавших под действие данного Положения. В каждом страховом округе учреждалось отдельное Окружное страховое товарищество (далее ОСТ), участниками которого являлись владельцы предприятий, вносивших в него страховые взносы, что освобождало их от обязанности лично вознаграждать пострадавших [5. п. 69; п. 7]. Сравнивая Положение о страховании в Российской империи с законами о страховании рабочих Германии, В.П. Литвинов-Фалинский замечал: «В совершенно иных условиях находится Россия. Обширная

90

территория, редкое заселение её, различие климатических и географических условий, недостаток путей сообщения, слабое развитие сношений, этнографическая и бытовая особенности населения наших окраин, заселённых различными племенами, в значительной степени затрудняют проведение в жизнь всякой общей меры, а в особенности такой, которая касается экономических и бытовых интересов значительного числа лиц. К этому необходимо ещё присоединить некультурность нижних слоёв нашего населения, его неграмотность и малую сравнительно восприимчивость к различного рода общественным организациям» [6].

от первые 12 страховых округов, в том числе и Уральский [7]. А уже 15 июня 1913 г. вышло Постановление Совета, утверждающее Правила порядка избрания и съезда уполномоченных, а также созыва местного комитета для составления проекта Устава Уральского страхового товарищества (далее УОСТ) [8]. Разработка, согласование и утверждение проекта Устава заняли около полутора лет. После рассмотрения проекта в Совете и передачи его на утверждение 29 декабря 1914 г. министром ТиП было подписано Распоряжение об утверждении Устава, Правил и о введении их в действие [9]. УОСТ учреждалось в г. Екатеринбург и распространяло своё действие на Уральский страховой округ в составе Вятской, Оренбургской, Пермской и Уфимской губерний, а также на отдельные предприятия, находящиеся вне пределов данного округа, но причисленные к нему постановлениями Совета [9. п. 1; п. 2]. В частности, деятельность УОСТ влияла на некоторые предприятия, находившиеся на территории Тобольской губернии, например, чугунолитейный завод Н.Д. Машарова в г. Тюмень. Всего в Тобольской губернии по данным за 1913 г. находились 3 742 фабрики и завода при 12 238 рабочих (за исключением маслодельных) [10]. Следует отметить, что распространение влияния фабричной инспекции в Сибири, в том числе и Тобольской губернии, произошло только после издания 7 июля 1913 г. закона, вводившего в действие соответствующие Правила на территории губерний и областей Кавказа, Сибири, Степного края и Туркестана [11]. Тогда как в европейской части России данные Правила действовали с 1886 г. [12]. Можно сделать вывод о том, что распространение и исполнение законов о страховании рабочих на территории Сибири, как и в Тобольской губернии, происходило позже, чем в регионах европейской части России. Взаимодействие органов власти различных уровней в сфере обязательного страхования рабочих от несчастных случаев обеспечивалось посредством нормативно-правовых, организационно-распорядительных, информационно-справочных, отчётно-статистических и др. документов и выглядело следующим образом.

91

22

1915

Постановлением Совета

января

г.

были

учреждены

Государственная Дума и Государственный совет рассматривали и согласовывали разработанные в Министерстве проекты законов о страховании рабочих и сопровождающие их Положения [2; 3; 4; 5]. Одобренные и подписанные Председателем Государственного совета законы направлялись императору для утверждения, которое завершалось его собственноручной подписью «БЫТЬ ПОСЕМУ» на подлиннике законодательного акта с указанием даты и места подписания документа, а также проставлением скрепы Государственного секретаря. После утверждения законы и нормативные правовые акты передавались в Сенат для опубликования в Собрании узаконений и распоряжений Правительства, издаваемого при Правительствующем Сенате (далее СУиРП). Помимо опубликования законодательных актов Первому департаменту Сената предоставлялось право вынесения окончательного решения по жалобам на постановления Совета и Присутствий [2. п. IV]. Центральными органами власти, осуществлявшими общее руководство и надзор за деятельностью по страхованию рабочих, являлись Министерство и образованный при нём Совет. Министр ТиП распоряжением учреждал ОСТ посредством утверждения их уставов и правил о введении данных уставов в действие [5. п. 70; 9]. Совету предоставлялось право издавать в развитие законов о страховании следующие виды документов: правила, инструкции, наказы [2. п.14.1; 8; 13; 14]. Помимо этого Совет разрабатывал и утверждал унифицированные формы документов, например, свидетельств, удостоверяющих обстоятельства несчастного случая [2. п. 15.10]; пенсионных книжек [15]; отчётов страховых товариществ по учёту несчастных случаев [2. п. 15.28]. Также к компетенции Совета было отнесено рассмотрение и составление в подлежащих случаях уставов страховых товариществ [2. п. 15.26]. Постановления Совета вступали в силу после утверждения министром ТиП, а имеющие общеобязательное значение – подлежали опубликованию в СУиРП [2. п. 1.9; п. 24]. Совет рассматривал жалобы на постановления Присутствий в рамках своей компетенции и мог возбудить перед министром ТиП вопрос о представлении в Сенат предложений об отмене других постановлений данных Присутствий [2. п. 14.3]. Делопроизводство Совета возлагалось на отдел промышленности Министерства ТиП [2. п. 27]. Местными органами, осуществлявшими надзор за соблюдением законодательства в сфере страхования рабочих от несчастных случаев, являлись Присутствия, входившие в общий состав губернского правления. К компетенции данных учреждений было отнесено рассмотрение жалоб на действия чинов фабричной инспекции [3. п. 12.4]. Присутствия были обязаны после исполнения получаемых ими предписаний от вышестоящих органов посылать донесения, в которых

92

рекомендовалось не повторять содержание входящего документа, а указывать его номер и дату или заголовок к тексту [16. п. 161]. Основными реквизитами исходящих документов Присутствий являлись наименование организации; наименование вида документа; адресат; заголовок к тексту; текст; подпись; печать [16. п. 141; 14. п. 36]. Присутствия были обязаны предоставлять в отдел промышленности через окружного фабричного инспектора копии издаваемых ими постановлений с приложением особых мнений членов Присутствия, если таковые были высказаны [14. п. 27]. Делопроизводством Присутствия, под общим руководством председателя, заведовал старший фабричный инспектор [14. п. 1]. Таким образом, документационное обеспечение взаимодействия высших органов власти с центральными и местными выражалось в рассмотрении, согласовании и утверждении проектов законодательных актов, разрабатываемых центральными органами власти, а также окончательном принятии решений по жалобам на их действия. Центральные органы власти издавали в развитие законов нормативные правовые акты, разрабатывали и утверждали унифицированные формы документов, используемых в данной сфере деятельности, и являлись инстанцией по рассмотрению жалоб на действия нижестоящих органов. Местные органы власти были обязаны наблюдать за исполнением законов и нормативных правовых актов, издаваемых высшими и центральными органами власти, предоставлять им отчёты о состоянии дел в сфере страхования рабочих от несчастных случаев, а также рассматривать и принимать меры к сокращению случаев травматизма. Примечания

1. Закон «О вознаграждении потерпевших вследствие несчастных случаев рабочих и

служащих, а равно членов их семейств, в предприятиях фабрично-заводской, горной и горнозаводской промышленности» Утв. 2 августа 1903 г. // Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. СПб., Отд. I. 2-е полугодие. № 81. Ст. 912.

2. Закон «Об учреждении Совета по делам страхования рабочих». Утв. 23 июня 1912 г.

// Там же. № 141. Ст. 1228.

3. Закон «Об учреждении Присутствий по делам страхования рабочих». Утв. 23 июня

1912 г. // Там же. Ст. 1227.

4. Закон «Об обеспечении рабочих на случай болезни». Утв. 23 июня 1912 г. // Там же.

Ст. 1229.

5. Закон «О страховании рабочих от несчастных случаев». Утв. 23 июня 1912 г. // Там

же. Ст. 1230.

6. Литвинов-Фалинский В.П. Новые законы о страховании рабочих / В.П. Литвинов-

Фалинский. СПб., 1912. С. 12.

7. Постановление Совета по делам страхования рабочих «Об утверждении страховых

округов С.-Петербургского, Московского, Иваново-Вознесенского, Прибалтийского, Северо-Западного, Варшавского, Киевского, Харьковского, Одесского, Поволжского,

93

Уральского и Кавказского». Утв. 22 января 1913 г. // Собрание узаконений и

распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. СПб., Отд. I. 1-е полугодие. № 39. Ст. 329.

8. Постановление Совета по делам страхования рабочих «Об утверждении правил о порядке избрания уполномоченных от промышленных предприятий, подлежащих

действию закона о страховании рабочих от несчастных случаев, в губерниях: Вятской, Оренбургской, Пермской и Уфимской и о порядке съезда этих уполномоченных и созыва местного комитета, для составления проекта устава Уральского Окружного Страхового Товарищества». Утв. 15 июня 1913 г. // Там же. № 241. Ст. 2337.

9. Распоряжение Министра Торговли и Промышленности «Об утверждении устава

Уральского Окружного Страхового Товарищества и правил о введении в действие означенного устава». Утв. 29 декабря 1914 г. // Там же. № 54. Ст. 505.

10. Обзор Тобольской губернии за 1913 г. Тобольск, 1915. С. 15.

11. Закон «О распространении действия правил о надзоре за заведениями фабрично-

заводской промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих на некоторые губернии и области Кавказа, Сибири, Степного края и Туркестана, и об установлении нового штата фабричной инспекции». Утв. 7 июля 1913 г. // Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. СПб., Отд. II. 2-е полугодие. № 162. Ст. 1489.

12. Правила от 3 июня 1886 г. «О надзоре за заведениями фабричной промышленности

и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих, и об увеличении числа чинов

фабричной инспекции» // ПСЗРИ. Собр. третье. Т. V. № 3769.

13. Постановление Совета по делам страхования рабочих «Об установлении

инструкции о порядке привлечения владельцев предприятий, подлежащих действию Положения о страховании рабочих от несчастных случаев, к участию в страховых товариществах, а также о порядке ведения списков означенных предприятий». Утв. 22

декабря 1912г. // Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. СПб., Отд. I . 1-е полугодие. № 24. Ст. 188.

14. Распоряжение Министра торговли и промышленности «Об издании наказа

присутствиям по делам страхования рабочих относительно внутреннего распорядка и делопроизводства в присутствиях». Утв. 29 декабря 1912 г. // Там же. Ст. 187. 15. Распоряжение Министра торговли и промышленности «Об утверждении формы пенсионных книжек, выдаваемых страховыми товариществами, и правил о порядке выдачи сих книжек». Утв. 11 апреля 1915 г. // Там же. № 151. Ст. 1167.

16. Общее Учреждение Губернское 1892 г. // СЗРИ. СПб., 1892. Т. II. Ст. 83. 165.

А.Ю. Конев (Тобольск)

ЭТНИЧЕСКИЙ ФАКТОР В ФОРМИРОВАНИИ АДМИНИСТРАТИВНО-ТЕРРИТОРИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ РЕГИОНА (НА МАТЕРИАЛАХ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ)

Опыт административного освоения и осмысления государственной властью России обширных пространств, доставшихся ей за Уральскими горами, был и остается предметом исследовательского интереса. В современном историческом сибиреведении, благодаря, прежде всего, работам А.В. Ремнева, эта тема приобретает «имперское измерение»,

94

разрабатываясь в рамках концепта «центр-периферия». А.В. Ремнев, развивая соответствующие теоретические положения А. Каппелера, настаивает на перспективности регионального подхода к истории империи, к исследованию ее «географии власти». Перспективность такого подхода видится в том, что он позволяет преодолевать «этноцентризм национально-государственных традиций» и изучать «характер полиэтнической империи на различных пространственных плоскостях» [2]. Но не все исследователи разделяют этот оптимизм. А.И. Миллер считает, что сам по себе региональный подход до сих пор остается настолько неопределенным в методологических основаниях, что многие недостатки прежней историографии «вполне могут «остаться в живых» в различных версиях регионального подхода». Например, такая очевидная проблема как «этнизация» истории, по мнению А.И. Миллера, не решается в рамках этого подхода никак. Если региональные исторические нарративы будут так же обслуживать современные политические интересы региональных (этнических) элит, то их тенденциозность не будет принципиально отличаться от тенденциозности национальных нарративов. Экспансия краеведения, воспитание «местных патриотизмов», формирование «регионализмов» как идеологий с политической повесткой дня, формулируют нередко «повестку дня» исследователя. В этих условиях появляются «пародийные версии «региональных историй». Примеры такого рода мы находим и среди работ, выполненных на материалах наших северных автономных округов. Одним из системообразующих элементов почти всех инвариантов региональных историй является как раз этнический/этнополитический компонент. Если говорить об определении естественно-географических, административных и ментальных границ регионального пространства Сибири, то, безусловно, «аборигенный фактор» здесь играл немаловажную роль, и не только на начальных этапах интеграции новых территорий в состав Русского государства. Задача этого сообщения – проследить каким образом правительственный курс, направленный на интеграцию аборигенного населения края в имперскую систему влиял на административно-территориальную организацию региона, исторически связанного с Сибирской и Тобольской губернией. При этом автор, попытается следовать логике ситуационного подхода, предложенного А. Миллером, который позволяет уйти от устоявшихся упрощенных схем в описании взаимодействия государства и местного населения, в том числе в такой сфере как административная политика. С точки зрения ситуационного анализа сибирские «иноверцы»/«инородцы» выступают самостоятельным актором наравне с государством, а не просто объектом воздействия власти. Известно, что на этапе первоначального освоения (присвоения)

95

сибирских территорий государство, исходя из стратегических соображений, сохранило владельческие права целого ряда обско-угорских вождей («князцов»), считаясь с авторитетом последних. Широкие политические иммунитеты раздавались на условиях принятия ими шерти (присяги-клятвы) на верность русскому царю и добровольного сбора и взноса ясака с части своих родовичей – как выражения лояльности и политической зависимости. Таким образом, некоторое время (с конца XVI до середины XVII века) «княжества» являлись частью формирующейся административно-территориальной структуры вновь образуемых уездов. С утратой остатков политической самостоятельности племенные «княжества» превращаются в этнографические и территориальные группировки, составляя основу «ясачных волостей». Часть из них дробилась, часть – сохраняла внутреннее единство, несмотря на то, что на протяжении XVII–XVIII веков некоторые волости не раз передавались из уезда в уезд. Четких территориальных границ ясачные волости не имели. Устойчивость их определялась стабильностью территориально-общинных, хозяйственных, межличностных связей, авторитетом традиционных лидеров, особенно там, где существовала традиция наследования власти волостного старшины («князца»). Важным интегрирующим моментом стал ясачный фактор. Внутри традиционных коллективов (волости, рода, юрта) на протяжении XVIII века складывается коллективная ответственность за сбор и сдачу ясака. Большое значение для закрепления этой формы внутриобщинных отношений имели положения I-ой ясачной реформы 1763–1769 гг. Интересно, что проживавшее вне городов русское население Западной Сибири до 1786 года учитывалось по присудкам и слободам. Волости у сибирских крестьян, сложились только в самом конце XVIII века на основе существовавших к тому времени земледельческих общин и сельских центров. Генезис русских и ясачных волостей был разным, но в последующем волостная организация русских крестьян и переходивших к оседлости инородцев будет развиваться по пути сближения сначала функциональных, а затем и формально-организационных моментов. Итак, особенностью поселенной структуры в Сибири, как у аборигенного, так и у русского населения, была условная территориальная привязка административных единиц низового уровня. Границы ненецких родов и ватаг и некоторых остяцких волостей определялись только личным составом приписанных к ним жителей. Для большей части остяков и вогулов, для татар и русских волостные границы определялись составом их населенных пунктов (слобод, деревень, выселков, юртов, паулов). Эта ситуация четко фиксируется ревизиями (переписями), в которые с середины XVIII века стали включаться и «ясачные иноверцы». Самоеды, в силу крайней отдаленности мест их кочевий и сложности учета, долгое время в административном отношении были приписаны к остяцким

96

волостям, что влекло как следствие управленческие коллизии, связанные с нежеланием самоедов сдавать ясак через иноплеменных «князцов» и старшин. Этот момент долгое время был источником скрытых и явных конфликтов в споре за лидерство и фактором этнической мобилизации ненцев. Уже в XIX веке власти вынуждены были дважды принимать решение о предоставлении каменным и низовым самоедам права на особое управление, сначала через главного самоедского старшину, а позднее - через формирование отдельной инородной управы. Интересно, что волости могли состоять из участков, не имевших общих границ. Наблюдалась чересполосица и смежное проживание лиц, приписанных к разным волостям и к разным социальным категориям, в том числе русских и «ясачных людей». Тем не менее, представления о «своих» и «чужих» землях у местного населения были достаточно четкими, основным регулятором здесь выступало обычное право. Государство так же пыталось контролировать эту сферу. Следует напомнить, что ясачная подать с XVII века становится фискальным выражением особого статуса земель, на которых обитали «ясачные иноземцы». В XVIII веке если земля, принадлежавшая ясачным, переходила в пользование к русским владельцам, то последние обязаны были платить ясак (по сути – натуральный оброк) за пользование ясачной землей. Весьма характерно, что участки другого происхождения назывались «росейской землей», за них те же владельцы несли отдельно обычные повинности. Интересно так же наименование таких владельцев – «руские ясашные люди». Правительство стремилось вывести из свободного оборота ясачные земли, запрещая их продавать, закладывать и установило после реформы 1763 года режим ограниченного въезда на эти территории для лиц, не принадлежавших к категории ясачного населения. Формирование особого порядка низового управления для сословия инородцев в Сибири было продолжено «Уставом» 1822 года М.М. Сперанского. Устав предложил дифференцированную систему административно-территориальной организации и самоуправления в соответствии с разрядной принадлежностью народов Сибири. Исследование, проведенное автором показало, что в Тобольской губернии вне зависимости от того к какому разряду были отнесены инородцы основным институтом их сословного самоуправления стали инородные управы. В 50–70-е гг. XIX века в губернии сложилось два основных типа административно-территориального устройства аборигенов. Первый, наиболее распространенный тип, предусматривал одноступенчатую структуру, когда инородная управа в территориальном отношении соответствовала инородческой волости и состояла из головы и выборных, осуществляя все функции предусмотренные Уставом для первых двух степеней «действительного степного управления». Второй тип,

97

сформировавшийся у остяков Сургутского округа–уезда, был более близок к законодательной модели и представлял собой сложносоставную административно-территориальную единицу из нескольких волостей во главе с родовыми управлениями, подчиненными инородной управе, с соответствующим распределением полномочий. Интересным последствием введения системы инородных управ, было то, что они закрепили обособленность инородцев и в административном, и в правовом отношении, хотя изначальной идеей М.М. Сперанского было создание условий для постепенного сближения между русским и переходящим к оседлости инородческим населением. Попытки лишить остяков и татар, бок о бок проживавших с русскими крестьянами, их этнической волостной организации, путем причисления некоторых из них к русским волостям в 60-е гг. XIX века закончились провалом. В начале века XX этот процесс, широкомасштабно начатый правительством П.А. Столыпина, не был завершен до первой мировой войны. Таким образом, система низового управления в форме инородных управ, имевшая лишь формальное сходство с органами крестьянского самоуправления, объективно способствовала закреплению у аборигенного населения региона представления о своем особом социальном положении, содействовала этнической мобилизации и консолидации. Все это проявилось тогда, когда правительственный курс был четко сориентирован на административную унификацию, правовую и культурную ассимиляцию народов окраин империи.

Е.Н. Коновалова, О.В. Трофимова (Тюмень)

ПЕРВЫЕ ТОПОГРАФИЧЕСКИЕ ОПИСАНИЯ СИБИРСКОЙ ГУБЕРНИИ ПОД РУКОВОДСТВОМ В. ТАТИЩЕВА

Выдающийся разносторонний учёный и политический деятель, один из образованнейших людей своего времени Василий Никитич Татищев (1686–1750) по делам службы постоянно разъезжал по России. В задачи своей административной деятельности он включал организацию всестороннего изучения Сибири и России, изучение быта населения, его прошлого, производительных сил и ресурсов. Всё это Татищев охватывал понятием «география», предполагающим и картографические работы. За год до начала планомерных съемочно-картографических работ в стране, в 1719 г., Татищев выступил с проектом государственного межевания [1]. Петр I одобрил его, и Татищеву предложили составить программу «землемерия всего государства» и «обстоятельную географию с ландкартами» [2]. Отъезд Татищева в 1720 г. в Сибирь «к горному делу» (на строительство новых заводов) и смерть Петра I помешали осуществить это поручение, хотя с вопросами картографо-геодезических работ он

98

сталкивался на разных этапах службы. Указом 22 июня 1737 г. ему поручили руководство всеми работами по государственным съемкам и картографированию страны. Татищев отправил геодезистов на съемки и для составления карт в Сибирской губернии, ввёл новый порядок распределения геодезистов по местам работ, резко отличавшийся от прежнего. Управление всеми работами в губерниях он возлагал на наиболее искусных геодезистов, которым присваивался чин «географа» и ранг капитана. «Быть тебе географом в ранге капитана» – такой наказ давал Татищев геодезистам, отправляя их в экспедиции в Сибирь. «Географ» осуществлял строгий контроль за съемочно-картографическими работами отдельных групп геодезистов в провинциях и уездах. Кроме «географов», были поручики, производившие съемки и составлявшие карты уездов и провинций. Некоторые геодезисты имели учеников. На территории Северного Приуралья съемочно-картографические работы проводили: в Обдорской провинции и в Березовском уезде геодезисты И. Казимеров и А. Шипицин с учениками А. Рышковым и Д. Бабушкиным; Тобольской провинции в Тобольском, Краснослободском, Сургутском, Кондинском уездах – Петр Павлуцкий с учениками П. Авдеевым и Мясниковым. В 1737 г. Татищев предписал геодезисту Ивану Шишкову «сочинять Тобольской провинции, уездов каждого особливую карту, яко: Верхотурского, Пелымского, Краснослободского, Туринского…». Для составления ландкарт Татищев привлекал образованных пленных шведских офицеров. Среди них был артиллерист Шульц, который был отправлен в Кунгурскую и Пермскую провинции для съемочных работ [3]. Общий контроль за работой геодезистов в Сибири, в том числе и в Западной Сибири, осуществлял Яков Филисов (Филийсов), который проводил картографирование в целом по Сибирской губернии и по Тобольскому уезду. Ему подчинялись шесть отрядов геодезистов. В его ведении находились: Зуров Владимир (Тунгусская провинция или Енисейская, Енисейский, Красноярский уезды), И. Казимеров, П. Павлуцкий и Иван Иванович Шишков (Угорская провинция, Томский, Кузнецкий, Нарымский, Кетский уезды). Под его командованием они работали более 15 лет. За это время была завершена опись Енисейской провинции, представлена генеральная карта Иркутской провинции, подготовлены материалы съемки Березовского уезда. В обязанности Я. Фелисова входила проверка астрономических наблюдений и правильности определения долгот и широт географических объектов, сбор всех составленных геодезистами карт, их изучение и устранение обнаруженных неисправностей, составление генеральной карты губернии [4]. Геодезисты, направляемые на съемки, получали от Татищева

99

подробные инструкции с «предложениями» и анкетами, составленные им самим. Инструкция 1738 г. [5] представляет большой интерес как образец технического задания для исполнителей полевых геодезических и съемочных работ. В ней в сжатой форме изложен весь комплекс технических норм и порядок ведения полевых работ. Инструкция, предназначенная четырем исполнителям, в том числе и Филисову [6], состояла из 13 основных пунктов и приложения с числовыми примерами астрономических определений и анкетами [7] для сбора топографических сведений о местности [8]. В приложении Татищев подробно описывает способы определения широты по солнцу, излагает правила наблюдения лунного затмения для нахождения долготы места [9]. Инструкция, требуя от геодезистов точности съемочных работ, предписывала инструментальное определение широты и счисление долготы всех важных пунктов через каждые 30 верст на ходе и в городе [10]. Астрономические пункты необходимо было связывать инструментальными ходами. Ситуация снималась в радиусе 15 верст от пункта. Для повышения точности работ Татищев предлагал производить взаимный контроль геодезических и астрономических определений, ввел требование учитывать поправку за наклон линий хода, обращал внимание на систематическую проверку точности и исправности приборов и инструментов. При составлении карт Татищев также вводит новые правила: сеть меридианов и параллелей строить в меркаторской проекции (вместо прежней проекции Дониса), затем наносить опорные астрономические пункты и съемочные маршруты по координатам, занесенным в полевые журналы. Особое внимание уделяет согласованию (увязке) изображений границ и ситуации смежных уездов, географической характеристике территории, картографированию речной системы. При съемке гидрографической сети считает необходимым определять широту главных поворотов русла, ширину, глубину, скорость течения, характер донного грунта судоходных рек, а на уездных картах обозначать речки и ручьи. В инструкции Татищев пишет: «Реки, которые увидишь, знатные и способные к судоплаванию, также при тех взять высоту солнца и описать оных подлинно широту, глубину, и течение имеет быстрое или тихое, и грунт, каково дно (каменно или мяхка земля) и нет ли на оном порогов, и в те знатные реки впадающия речки, а особливо для уездной карты, не оставляя и ручья знатного, описать хотя по вестям, только при том крайнию возможность взять в подлинном тех речках известии, с которой стороны течении или верховьи свои начинают» [11]. Кроме того, в полевых журналах предлагалось записывать сведения об особенностях рельефа, о лесах, старинных городищах. Инструкция приписывала геодезистам и «географам» выполнять не

100

только полевые геодезические измерения, но и впервые в плановом порядке производить историко-географические исследования тех мест, куда они были направлены: «Для истории и географического известия, давно ль тот город построен и для какой притчины, уезда того у умных людей домогатца ведать состояние их, язык, нравы, художество или пропитание, чем тот уезд изобилен или недостаточествует. 2. О порядочном же осведомлении даны тебе при сем особливыя пункты, по которым осведомляючись, против всякого записывать и с тех также копии при ландкартах присылать к географу» [12]. «Особливыя пункты», упоминающиеся Татищевым, – известная анкета [13], разработанная им для сбора исторических, археологических, этнографических и лингвистических материалов, необходимых ему для работы над сочинениями «История и география Российская», «Общее географическое описание всея Сибири». Эту анкету Татищев вручал каждому «географу» и геодезисту, исполнявшему его задание, и рассылал по губернским и провинциальным канцеляриям. Составление ответов на вопросы анкеты Татищева поручалось геодезистам «не в качестве некоего добровольного занятия» [14]. Оно предписывалось им так же, как и собственно картографические задания. Это важное научное поручение, в силу своих служебных занятий, геодезисты могли выполнить намного лучше, чем чиновники губернских и провинциальных канцелярий, которым рассылались анкета Татищева. Анкета для геодезистов насчитывала 82 вопроса географического, исторического и этнографического содержания и носила энциклопедический характер. Анкета не сохранилась, но восстановлена по ответам, сохранившимся в ведомостях провинциальных канцелярий [15]. В 1737 г. Татищев разработал новый вариант анкеты – «Предложении о сочинении русской истории и географии Российской». По сравнению с первой редакцией, количество вопросов, которые были разработаны более детально, возросло до 198. Анкета состояла из двух частей. В первой содержалась аргументированная рекомендация о необходимости составления русской географии в сочетании с картографическими работами. Татищев указывал, что «в России ни на каком языке яко географии, тако и ландкарт исправных нет», поэтому не только школьникам, но и для «полезных и нуждных обстоятельств правильно обучатся не по чему» [16]. Собирая материал о народах Сибири, Татищев изучал иностранную литературу, делая подробные выписки из различных иностранных сочинений, касающихся Сибири: Страленберга, Исбранта Идеса и др. Эти выписки рассылались на места совместно с указом кабинета, чтобы собирающие материал по анкете (геодезисты, чиновники) сравнивали, проверяли и дополняли существующие литературные данные на основе

101

собственных наблюдений [17]. Все исторические сведения Татищев просил собрать из местных архивов. К полученным сведениям советовал относиться критически, проверять их у других лиц. Татищев считал обязательным «во Академию сообщать» полученные сведения. Анкета, разработанная Татищевым, – это обширная универсальная и строго научная программа исследований. Перечень вопросов свидетельствует, что Татищев старался широко и всесторонне охватить жизнь изучаемой территории. Большое внимание было отведено значению тех или иных природных объектов для хозяйственной деятельности населения. Ответы на анкеты Татищева в Сибирскую губернию поступали в течение нескольких лет. Многие из них составлялись также в канцеляриях и подписывались воеводами и канцелярскими служащими. Сбор сведений для ответов на вопросы в первую очередь велся геодезистами и служилыми людьми. Например, надзиратель лесов Иван Куроедов делал записи языка вогулов (манси), живших по рекам Тагилу, Туре и Чусовой [18]. Ответы на вторую анкету дают полное представление о круге лиц, принимавших участие в их составлении. Часть материалов была собрана под руководством упоминавшегося выше геодезиста Ивана Шишкова. Описание городов Самарово, Верхотурья, Пелыма, Тобольска, Тары были составлены геодезистами Ляховым, Ивана Каруцовым, Федота Порецким и др. [19] Не все собранные по анкете Татищева материалы сохранились. Многие из них погибли, в том числе при пожаре его дома. Дошедшие до нас ответы в подлинниках и копиях хранятся в Архиве Академии наук [20]. До Татищева никто не создавал не только для России в целом, но и для каких-либо ее частей крупных географических сочинений, обобщающих сведения о природе, экономике и культуре. Анкеты В.Н. Татищева явились родоначальниками многочисленных анкет XVIII в., сыгравших большую роль в изучении нашей страны. Среди них – анкеты академиков Г.Ф. Миллера и М.В. Ломоносова, ответы на вопросы которых поступали из Сибири в 1760–1768 гг. Экспедиции, организованные Татищевым, имели две стороны деятельности: картографическую и археографическую, включающие в себя инструментальную съемку местности, детальное географическое обследование территории, а также обследование архивов (поиск древних книг, чертежей, летописей [21]. Геодезисты были прекрасными корреспондентами ученого. Для Татищева они собирали образцы горных пород, присылали описания интересных явлений природы и тому подобное. Например, «географом» Яком Филисовым были найдены в Тобольске «некоторые описания и чертежи сибирских городов и земель», переплетенных в книгу, и отправлены Татищеву.

102

Организованное

через геодезистов представляет собой замечательный опыт коллективной научной работы, является выдающимся научным предприятием. Деятельность геодезистов начала XVIII в. оказалась своеобразным прообразом первых научных сообществ инженерно-профессиональных кадров и объединений.

Татищевым

собирание

материалов

Примечания

1. Евтеев О.А. В.Н. Татищев и русские государственные съемки первой половины

XVIII века (по материалам фонда Сената ЦГАДА) // Вопросы географии. 1958. Сб. 42.

С. 189.

2. Лебедев Д.М. География в России петровского времени. М.; Л., 1950. С. 315.

3. Юхт А. И. Государственная деятельность В.Н. Татищева в 20-х–начале 30-х годов

XVIII в. М., 1985. С. 119.

4. Косвен М.О. Научно-организационная деятельность В.Н. Татищева // История

СССР. 1961. № 3. С. 164–165; Евтеев О.А. Указ. соч. С. 190–191; Гольдендерг Л.А.

Документальные памятники русской картографии техники. 1985. М., 1986. С. 161–162.

5. Евтеев О.А. Указ. соч. С. 189–195.

6. Косвен М.О. Указ. соч. С. 165; ЦГАДА, Ф. 248. Кн. 772. Л. 403–444.

7. Каменский А.Б. Историко-географическая анкета В.Н. Татищева // Советские

архивы. 1985. № 5. С. 38–41; Татищев В.Н. Избранные труды по географии России. М., 1950. С. 43–97.

8. Кусов В.С. О картографическом наследии В. Н. Татищева // Геодезия и

картография. 1988. Cентябрь. С. 38–39.

9. Евтеев О.А. Указ. соч. С. 193.

XVIII в.

// Памятники

науки

и

10. По инструкции 1720, 1723 г. астрономические определения широты производились

лишь в центрах уездов.

11. ЦГАДА. Ф. Сената. № 772/10. Л. 406.

12. Там же. Л. 407.

13. Она была напечатана дважды: Попов Н.А. В.Н. Татищев и его время. М., 1861. С.

676–696; Татищев В.Н. Избранные труды по географии России. М., 1949. С. 77–95.