Вы находитесь на странице: 1из 48

ГЛАВА ВТОРАЯ

За правд у и добро

КРЕДО ГЛАСНОСТИ

Сегодня главный вопрос – вопрос о новой структуре ценностей.

– Александр Яковлев, «Отвержение и утверждение»,Огонек, 43, 1988 г., с. 14.

Дело в упорядочении системы духовно-нравственных ценностей, в понимании того, зачем живет человек, в чем его призвание. Сегодня все экономическое развитие страны уперлось в духовно-нравственную сущность человека. Ничего не удастся существенно изменить в лучшую сторону в экономике, если не изменимся к лучшему мы сами.

– Михаил Антонов, «Так что же с нами происходит?» Октябрь, август 1987 г., с. 54, 56.

Мы хотим изменить экономику, мы беремся за обновление общества, но пока у нас не будет чистой совести – мы ни в чем не добьемся успеха.

– Е.С. Кочетков, письмо в редакцию, Знамя, август 1988 г., с. 228.

Переживая это в целом радостное состояние выздоровления, нужно и важно, по-моему, не забывать об истине момента. А она, думаю, проста и очевидна: правда, одна только правда, ничего, кроме правды!

– Константин Смирнов, «Момент истины и истина момента», Огонек, 36, 1988 г., с. 24.

Так и только так это и происходит. Сначала лишь немногие осознают необходимость в обновлении идей, но большинство их не слышит и даже боится касаться их, как будто они - прокаженные. Однако постепенно раздавленные и выхолощенные идеи демократии и свободы начинают набирать ход. Они становятся смутным сознанием большинства, оставаясь твердым пониманием немногих. А затем, когда это новое понимание объявляется во всеуслышание, звучит по радио и в газетах, многие из тех, кто сначала сопротивлялись этому новому сознанию, принимают его.

– Владимир Лакшин, «Народ и люди: О романе Василия Гроссмана», Известия, 25 июня 1988 г., с. 3.

Каждая великая современная революция, по сути, начиналась со стремления к достоинству. Последняя русская революция началась как восстание против позора лжи –

«всепроникающей и всепожирающей» 1 лжи, которая стала «нормой жизни». *2 По мере того как ослабевал страх перед наказанием за публичный вызов лжи (или за отказ участвовать в производстве лжи), свидетели этого процесса непосредственно, физически ощутили первые ростки правды. Их сравнивали с мощной рекой, прорвавшей плотину и оставившей позади когда-то сдерживавшую поток «ржавую арматуру», а также «мусор и грязь». 3 Внезапная возможность высказывать и правду ощущалать как приток кислорода для заваленных в забое шахтеров или излечение от проказы. 4

«Живительные воды гласности и свободы утоляли жажду правды в закрепощенном обществе», 5 – вспоминал Александр Яковлев, член Политбюро, роль которого в запуске и поддержании процесса либерализации уступала лишь роли Михаила Горбачева. «Первые глотки свободы, – продолжал Яковлев, – возможность говорить и писать все, что думаешь,

творить свободно, не боясь доносов и лагерей

«узнавать правду о себе», ликовал литературный критик и «этот процесс становился неконтролируемым! 7 »

Статьи в газетах и журналах «ошеломляли» читателей, как отмечал в то время один из ведущих публицистов. 8 Почтовые ящики, откуда россияне извлекали газеты и журналы, превратились в источник ежедневных чудес. В креслах, на диванах или в метро миллионы людей читали о темах, которые всего лишь за три года до этого квалифицировались бы как преступление по статье 190 Уголовного Кодекса РСФСР «Распространение заведомо ложных клеветнических измышлений, порочащих советский общественный строй». 9

«Мы не смели бы и думать о том, о чем пишем сегодня», – отмечал осенью 1986 года один из видных драматургов. 10 Как рассказывалось в популярном московском анекдоте тех лет, ошарашенный мужчина звонит приятелю по телефону, желая убедиться, прочел ли тот статью в последнем выпуске еженедельника «Московские новости». «Еще не читал, – отвечает тот. – А о чем там?» «Ты с ума сошел? – отвечает звонивший (полагая, как и каждый, что его телефон прослушивается). – Это не телефонный разговор

Выступая с речью в июле 1987 года, Яковлев назвал гласность «нашим общим возвратом к истине», 11 а главный редактор одного из ведущих либеральных еженедельников сравнил результаты этого процесса с «духовным землетрясением». 12 «Острая жажда правды» стала наиболее ярко выраженной национальной чертой, «гражданским и политическим кредо миллионов». 13 Перед глазами иностранных наблюдателей предстала страна, внимание которой было приковано к правде; страна, «изгоняющая дьявола» и испытывающая «и

туманили голову». 6 Общество начало

* При отсутствии иных указаний все приведенные в книге переводы с русского языка выполнены автором.

Термин «гласность» стал частью российского политического лексикона как минимум еще в 1841 году, когда первый из великих либеральных реформаторов России граф Михаил Сперанский включил «гласность» в рекомендации по «управлению Сибирью» в статье, опубликованной лишь через два года после его смерти (Михаил Сперанский. «Обозрение главных оснований местного самоуправления Сибири. Напечатано по Высочайшему повелению (царя)», Санкт-Петербург, 1841 г., с. 8. Цит. по: С.Г. Сватиков. Россия и Сибирь. С. 91. Автор весьма признателен д-ру Джонатану Сандерсу за предоставленную им копию статьи Сватикова. Оригинальный источник (книгу или журнал), где была опубликована статья Сватикова, найти не удалось).

Дополнительная информации об этом удивительном человеке содержится в статье Леона Арона «Загадка советского краха» (Leon Aron. The 'Mystery' of the Soviet Collapse, Journal of Democracy 17 (2), April 2006).

катарсис». 14 Правда обо всех и вся: об экономике и политике страны, о том, как народ действительно живет и о чем он на самом деле думает, о прошлых и нынешних руководителях, о мире за пределами все еще закрытых границ, «правда» стала «практически основным словом в словаре» нации, «символом и лозунгом перемен». 15

Наступающие перемены оказались настолько быстрыми и ослепительными даже для тех, кто был непосредственно вовлечен в практически ежедневное расширение пространства истины – писателей, журналистов и публицистов, что и им порой приходилось напоминать самим себе о грандиозности этого «прорыва к свободе»:

«Духовная жизнь общества меняется на наших глазах… Истина, которая была спрятана за семью замками и печатями, выпущена из темницы и стала нашим собеседником. Даже те… кто издавна затыкал истине рот, сейчас вынуждены прислушиваться к ней… И лишь взглянув назад и увидев, как далеко позади мы оставили «ледниковый период», понимаешь, насколько резки повороты в нашей жизни и сознании, какие шоры мы сбрасываем и какие мощные механизмы подавления живой и свободной мысли демонтируем» 16

Люди страстно приникали ко всем источникам истины. Очереди в газетные киоски, «огромные толпы», порой огибавшие квартал, образовывались в шесть утра, а тиражи газет зачастую расходились за пару часов. 17 Один из читателей назвал этот ежедневный ритуал «утренними газетными митингами» 18 Из библиотечных фондов «исчезали» газеты и журналы со статьями наиболее известных публицистов гласности – Николая Шмелева, Анатолия Стреляного, Юрия Черниченко, Геннадия Лисичкина, Людмилы Попковой, Василия Селюнина и Геннадия Ханина. 19 Журнальные очерки перепечатывались или ксерокопировались, зачитывались «до дыр». 20 И все же один из журналистов задавался вопросом: «Утолена ли наша жажда полной истины, наше стремление назвать, наконец, все малоприятные вещи своими именами и вслух? Нет, мы лишь входим во вкус». 21

Читательская аудитория самых смелых газет и журналов достигла масштабов, которые ныне кажутся фантастическими. В период с 1986 по 1989 годы подписной тираж еженедельника «Аргументы и факты», который из гнусного пособия для партийных пропагандистов превратился в источник жестких комментариев и ранее секретных фактов и цифр обо всех аспектах жизни в Советском Союзе, вырос десятикратно, достигнув 20 млн 458 тыс. экземпляров. 22* Подписка на еще один либеральный еженедельник, «Литературная газета», удвоилась, составив 6 млн 627 тыс. 700; подписка на «Известия» выросла на 40% – до 10 млн 138 тыс., а на «Комсомольскую правду» – почти на 20% (со второго места по числу подписчиков по стране – 14 млн 466 тыс. человек).

* Через год число подписчиков на этот еженедельник достигло 32 млн .959 тыс. человек (передовая статья «К читателям», «Аргументы и факты», 6-12 января, 1990 г., с. 1).

Консервативная еженедельная газета «Труд», лидировавшая по общему числу подписчиков, увеличила подписной тираж лишь на 9%, а число подписчиков на «Правду» несколько уменьшилось. На высшей точке газетно-журнального «бума» (1988-89 годы) подписка на ведущие консервативные публикации начала снижаться: «Правда» потеряла 183 тыс. читателей, а «Советская Россия» – 392 тыс. («Известия ЦК КПСС» № 1, 1981 г., с. 139).

Еще одна бывшая пропагандистская газетенка, ставшая флагманом гласности, «Московские новости» (ранее распространялась в основном за рубежом на пяти-шести языках), довела свой российский тираж в 1987 году до 250 тыс. экземпляров, после чего этом Центральный Комитет партии наложил запрет на дальнейшее увеличение тиража. 23 Газета распродавалась за несколько минут по утрам в среду, а очереди за ней выстраивались с 5 утра. Она передавалась из рук в руки по всей стране. Ежедневно у редакции газеты на Пушкинской площади в центре Москвы проходили неформальные митинги и политические дебаты. 24

Тираж другого смелого издания, иллюстрированного еженедельного журнала «Огонек», который до 1986 года был «убийственно банален»,- вырос с нескольких сот тысяч экземпляров до 3,5 млн. 25 Выходящая в журнале рубрика «Слово читателя», где письма публиковались без изменений, по праву стала называться «первым общенациональным форумом для открытых дебатов по политическим и социальным вопросам,». 26 В 1986 году «Огонек» получил 15 тыс. 372 читательских письма, в следующем году – 49 тыс. 619, а в 1988 году – 112 тыс. 842. 27 «Впервые в жизни (а мне уже семьдесят) я дала взятку, – говорилось в одном из этих писем. – Знаете за что? За подписку на «Огонек». Сколько? Пятьдесят рублей сверх прейскуранта. Пенсия у меня всего лишь восемьдесят рублей в месяц. Я вынужденa поступить нечестно, потому что не могу жить без этого журнала». 28

После того как ведущие литературные (так называемые «толстые») журналы приняли либеральную «повестку дня» 29 и начали публиковать некоторых из лучших, запрещенных ранеероссийских писателей (вскоре добавив к ним революционных публицистов), они также стали быстро привлекать новых подписчиков. * Под руководством вновь назначенных

* Обсуждая журнальный «бум» в интервью, которое вышло в январе 1988 года, два ведущих эксперта по общественному мнению связали резкое увеличение подписных тиражей с публикацией поэтов Николая Гумилева, Владислава Ходасевича, Анны Ахматовой Реквием»), Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака, Александра Твардовского По праву памяти»), Марины Цветаевой и Владимира Высоцкого, а также писателей Михаила Булгакова, Владимира Набокова (его стихи были опубликованы позднее), Александра Бека Новое назначение»), Владимира Дудинцева, Даниила Гранина Зубр»), Андрея Платонова Чевенгур») и Варлама Шаламова. По данным авторского обследования читателей и библиотек, самой популярной работой 1987 года стал роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата». (Лев Гудков и Борис Дубин. Что мы читаем (интервью Михаила Гуревича) // «Литературное обозрение» № 1, 1988 г., с. 93-94. Указанные рядом с фамилиями авторов названия работ взяты из статьи: Л. Айзермана. Тревожиться и думать // «Новый мир», октябрь 1987 г., с. 182-83; а также из статьи Натальи Ивановой. Переход через болото // «Огонек» №25 за 1988 год, с. 14. Среди «журнальных хитов» первого полугодия 1988 года Иванова выделяет переводы романов «О, дивный новый мир» Олдоса Хаксли и «Скотный двор» Оруэлла, а также написанную в 1920 году антиутопию Евгения Замятина «Мы»).

Хорошее описание западными наблюдателями в основном тех же публикаций, а также политики редакционных назначений можно найти в статьях Джефри Хоскинга «Долгожданное изгнание дьявола» в литературном приложении к газете Times за 915 октября 1987 года, с. 1111 (Geofrey A Hosking, At Last an Exorcism, the Times Literary Supplement, October 9-15.1987: 1111), а также Риитты Питман «Перестройка и советская культурная политика: пример ведущих литературных журналов», 42-й том бюллетеня Soviet Studies, № 1 за январь 1990 года, с. 111-32 (Riitta H. Pitman. Perestroika and Soviet Cultural Politics: The Case of the Major Literary Journals. Soviet Studies, 42. No. 1, January 1990: 111-32). Хоскинг справедливо включает в этот перечень повесть Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая». Питман также включает сюда романы «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана и «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, опубликованные в начале 1988 года в «Знамени» и «Новом мире».

главных редакторов в период с 1986 по 1989 годы тиражи журналов «Новый мир» и «Знамя» выросли более чем в четыре раза, а тираж «Октября» почти утроился. Тираж мало кому известного ранее журнала «Дружба народов» увеличился в десять с лишним раз. *30

Читательский бум возглавила интеллигенция. 31 «Местная интеллигенция полностью занята тем, чтобы не отстать от всех журналов и газет», – сообщал американский журналист из Москвы в июне 1988 года. 32 Действительно, согласно ответам на вопросы анкеты, распространенной в начале 1989 года среди читателей «Ленинки» – главной библиотеки Советского Союза, – от трети до половины из них прочли, по крайней мере, некоторые из ключевых текстов возвращенной из небытия русской классики (так называемых «новых старых книг»), опубликованных в «толстых» журналах всего лишь за несколько месяцев до этого: «Котлован» Андрея Платонова, «Собачье сердце» Михаила Булгакова, «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, а также «Доктор Живаго» Бориса Пастернака. 33

При этом невозможно отнести на счет одной интеллигенции широкий отклик, который возрожденная истина вызывала по всей стране. «Уважаемая редакция! – писала читательница журнала «Новый мир» в январе 1987 года:

Впервые в жизни пишу о своей реакции на печатное слово. Я никогда особо не интересовалась политикой: как и большинству женщин, мне просто не хватает на это времени… С приходом М.С. Горбачева и внезапно появившейся свободой печати я стала читать газеты (в основном «Литературку») и начала, как и многие так называемые обычные люди, оценивать и переоценивать ситуацию в стране гораздо глубже, чем прежде. Поэтому невозможно избежать следующего вывода: насколько же настоятельной должна быть необходимость решения всех стоящих перед страной проблем, если даже я, рядовой советский человек, женщина, почувствовала истинность и правильность этого совершенно нового подхода к нашей жизни?» 34

Среди авторов наиболее влиятельных очерков Гудков и Дубин называют Григория Ханина, Василия Селюнина, Людмилу Попкову, Юрия Черниченко, Юрия Афанасьева, Гавриила Попова и Анатолия Стреляного. В качестве наиболее популярной на тот момент особо указывается вышедшая в 1987 году статья Николая Шмелева «Авансы и долги». Годом позже, составляя список «прорабов перестройки» и «ее мозгового треста», куда вошли «олицетворяющие» перестройку деятели, аналитик «Огонька» по СМИ включил в него Алеся Адамовича, Федора Бурлацкого, Юрия Карякина, Отто Лациса, Андрея Нуйкина, Андрея Сахарова, Святослава Федорова и Натана Эйдельмана. В следующих главах приводятся цитаты из очерков и статей, вышедших из-под пера всех этих авторов, а также писателей, перечисленных в статье Гудкова и Дубина. (Лидия Польская. Телевизионная провинция // «Огонек», № 10, 1989 год, с. 22).

В период с 1982 по 1987 год многие из журналов, не имевших революционной повестки дня, также увеличили подписные тиражи. При этом, как сообщается, читательская аудитория самых популярных консервативных журналов – «Молодой гвардии» и «Нашего современника» – сократилась на 26% и 34%, процента, или на 230 тыс. и 113 тыс. человек соответственно (Гудков и Дубин, с. 96).

* Подобно Гудкову и Дубину, один из ведущих литературных критиков-либералов Владимир Лакшин (незадолго до этого вошедший в редколлегию журнала «Знамя») связывал этот феноменальный рост с публикацией романа «Дети Арбата» (Владимир Лакшин. Грести выше // «Московские новости», 20 декабря 1987 г., с. 4). Роман Рыбакова дожидался своей очереди двадцать лет, «Новый мир» впервые запланировал его публикацию еще в 1966 году.

Свежие статьи вызывали горячие дискуссии в автобусах и трамваях. 35 В вузах, научных институтах, школах и на заводах возникали дискуссионные клубы. Одно из таких обществ – «Клуб имени Н.И. Бухарина», названный в честь одного из главных теоретиков коммунизма и ленинского соратника, который выступал против сталинской «коллективизации» в конце 1920-х годов и был расстрелян после показательного процесса, – сформировался на гигантском Камском автомобильном заводе КамАЗ») в волжском городе Набережные Челны. «Должен признаться, что, впервые попав на собрание клуба, я был ошарашен, – сказал камазовский слесарь приезжим из Москвы в сентябре 1988 года. – Гласность – хорошо, но надо же знать, где остановиться. А затем я подумал: кто из насдолжен определять, насколько далеко можно зайти [в дискуссии], и какими критериями измерять [свободу слова]? Я просто не привык к свободному обмену мнениями. Сейчас я считаю свободу мысли чем-то естественным». 36 Другой член клуба добавил: «Когда я задумываюсь

о том, каким был два года назад, то разница колоссальная. Я осознал, что и понятия не имел

о социальных науках: то, что я знал, было всего лишь политическим суеверием; у меня не было собственной позиции». 37

Почти наверняка через восемь месяцев члены Бухаринского клуба оказались в числе десятков миллионов, которые смотрели каждую минуту девяноста пяти часов прямого эфира с первого заседания Совета народных депутатов. 38 Впервые за семьдесят два года в законодательном органе страны без какой-либо цензуры шли публичные политические дебаты. На протяжении трех недель в мае-июне 1989 года страна практически замерла, «зачарованная», по выражению одной из ведущих центральных газет, «эйфорией» от такого уровня гласности. 39

За ходом съезда по телевидению или радио следили 70-90% взрослых жителей в крупнейших городах страны. 40 «Все, кто мог, сидели перед телевизором», – писал один из самых популярных публицистов гласности Игорь Клямкин, поскольку перед ними развертывалось «нечто совершенно невообразимое по своей открытости, искренности и накалу политических страстей». 41 Матери подвешивали к детским коляскам транзисторные радиоприемники, чтобы слушать, что происходит на съезде. 42 По оценкам, объем производства в экономике упал на одну пятую по сравнению с тем же периодом предыдущего года. *43

Давая интервью на следующий день после завершения съезда, один из депутатов, самый авторитетный либеральный мыслитель, бывший лидер диссидентского движения и лауреат Нобелевской премии мира Андрей Сахаров предположил, что главным результатом мероприятия стало «пробуждение политического чувства у миллионов людей». 44 Съезд подтвердил, по словам Сахарова, что «народ отнюдьотнюдь не пассивен». «У него просто

* За эти «чудесные недели», как назвал их ведущий советский социолог и специалист по опросам общественного мнения Юрий Левада, когда вся страна, «как зачарованная, сидела перед телевизорами», люди услышали вещи, которые «всего лишь за год до этого» невозможно было представить себе в газете. «Если бы кто-то показал мне увиденное мною за год до этого, – писал главный редактор «Московских новостей» Егор Яковлев, – я подумал бы, что все это шоу – часть тщательно продуманной уловки». (Юрий Левада. Поезд спешит и опаздывает // «Советская культура».14 октября 1989 г., с. 2. Егор Яковлев. Съезд и политическая реформа // «Московские новости».18 июня 1989 г., с. 3).

не было канала для [политических] усилий. А когда такой канал появился, с ним появилось и реальное политическое действие. Его значение станет яснее канал течением времени». 45

Они учились говорить откровенно, «говорить то, что мы думаем, что мы действительно чувствуем», писал обозреватель газеты «Известия» и телекомментатор Александр Бовин, чье тучное телосложение, огромная бальзаковская голова с гривой волос и роскошные усы были знакомы миллионам советских телезрителей:

«Наука эта оказалась трудной

реальностью. Десятилетия триумфальной лжи, пустых речей и духовного паралича обрекли истину на то, что она стала нескладной, едва связной. Ныне мы учимся

говорить правду

сценарии будущего, поскольку оно создается сегодня. Проблема истины – не просто личная проблема каждого из нас. Это проблема совести, нравственности и .

самоуважения»

Кричащая немота была не жутким сном, а жуткой

о себе, о своем будущем, о своем прошлом. Мы учимся оценивать

46

Одно из первых открытий этой «трудной науки» заключалось в том, что после семидесятилетнего симбиоза цензуры и террора одним из мощнейших препятствий к лучшему будущему был самообман. Когда «тоталитаризм начал уничтожать души, на смену творчеству пришло мифотворчество». 47 Другие нации тоже испытывали самообман, но, утверждал Клямкин, «у нас был самообман в квадрате». «Именно поэтому мы порождали таких лгунов, которых мир еще не видел. Похоже, лишь сейчас мы начинаем понимать, насколько велик был наш самообман, насколько опасна эта болезнь». 48

В корне этого трагического самообмана 49 лежали идеологические догмы, гротескно расходившиеся с реальной жизнью, но не оспаривавшиеся несколько поколений. Место реальности заняли мифы, порожденные «густым туманом страха и демагогии». 50 Они формировали политический, социальный и нравственный лексикон. Они лежали в основе действий. Никогда «в истории человечества никто не было столь порабощен мифами, как наш народ», писал философ-политолог Александр Цыпко. 51 Сверху донизу все «молились старым кумирам» подобно язычникам, которые еще долго поклонялись старым богам после того, как князь Владимир, креститель Киевской Руси, выбросил их статуи в Днепр. Эта «слепота несвободы» была подобна «катаракте» на глазах целого народа. 52

Могло ли быть по-другому, когда экономика «деформирована», а политическая система

«бесчеловечна»? 53 Как могло сознание народа

необходимость примирить «обычную логику» с «общей патологией» советской жизни породила десятки идеологических мифов, которые должны были «помочь советскому человеку поверить, что он живет хорошо и вляется счастливейшим человеком в мире». 55

Никто не сможет помочь стране, «даже Бог», пока не будут отброшены эти мифы, а вместе с ними и «хроническое самонепонимание». 56 Выбор был жестким: «Окажется ли общество вновь опутано паутиной мифов, связывающих свободу воли, свободу действий и порождающих иллюзорные надежды, или же победу одержат свободный дух и свободный разум сознающего себя человека, способного найти свое место в мире без успокоительного идолопоклонничества?» 57

оставаться «нормальным»? 54 Именно

Демифологизация была ключой к «трудному возврату России к цивилизации». *58 «Самоизлечение» от «самообмана» означало, ни много ни мало как, «превращение в иной народ» 59 Оно означало и «отказ не только от военно-коммунистического насилия, но и от военно-коммунистических иллюзий… а также от военно-коммунистической слепой веры». 60

Общенациональный самообман, насколько бы тревожным он ни был, лишь один из аспектов того, что Сахаров называл «моральной деградацией общества». 61 Если не считать десятилетия либеральной хрущевской «оттепели», то и дело перемежавшейся «заморозками» (1954-64 годы), то «нравственная трясина» 62 стала «подлинно ужасающим результатом» четырех с половиной десятилетий сталинизма и коррумпированного «мягкого» брежневского тоталитаризма с его отупляющей смесью «обмана и самообмана» с «бесплодным» публичным дискурсом. 63

Подобного ухода от «элементарных понятий добра и зла», утверждали публичная гласность «цивилизованный мир еще не видел». 64 Страх, будь то во время сталинского «великого террора» 1937 года или в брежневские годы, «ужасающие банальностью» своего зла, поразил и разъел души людей «хуже кислоты», писал один из самых популярных киноактеров Советского Союза Георгий Жженов. 65 Люди «задыхались» от неспособности не только говорить, что думают, но и даже свободно думать. 66

Один из читателей «Комсомольской правды» в письме в редакцию осуждал «ужасающую и трагичную… потерю нравственности колоссальным числом людей, живущих в границах СССР». 67 Симптомы нравственного дебилизма были очевидны: равнодушие и лицемерие, цинизм, угодничество и стукачество. 68 Ужасающие «миазмы наглой и бесконечной публичной лжи и демагогии», 69 бессилие перед лицом «бюрократического всемогущества», 70 ослепляющие «плотные пары страха и демагогии», 71 растущая пропасть между жизнью людей и оглушающими лозунгами пропаганды – эти ключевые черты советского тоталитаризма породили то, что писатель Анатолий Приставкин назвал «практически новым биологическим видом» человека: «человек безответственный», который разучился действовать и даже думать без «команды сверху». 72 Приставкин назвал его «человек бездеятельный», «человек безразличный» и «человек безынициативный». 73

По мнению одного из основателей советской социологии и одного из ярчайших представителей этой науки Владимира Шубкина, произошедшее с российским народом за предшествующие семь десятилетий стало не просто «демографической и генетической катастрофой», 74 вызванной гибелью миллионов из-за террора, войны и голода. Самым страшным бедствием стало «уничтожение человека социального» и его замена «человеком биологическим»:

* Разрушение ряда основных легитимирующих мифов об истории, обществе, экономике Советского Союза рассматривается в следующей части данной книги. Полезная информация о лингвистическом «наступлении демистификации», а также о том, как различные мифы о советском социализме «свергались» и «разрушались» в советских СМИ (что, в свою очередь, «способствовало разрушению советского общественного строя», приводится в книге Нэнси Райс о «фольклоре перестройки» (Nancy Ries: Russian Talk: Culture and Conversation during Perestroika (Ithaca: Cornell University Press, 1997).

«Вся независимая [от государства] общественная жизнь была запрещена. Нельзя, конечно же, называть «общественной» жизнь, состоящую из нудной обязаловки всяческих демонстраций и собраний из, позора и полностью контролируемых «выборов» единственного кандидата, из механического единодушия при

голосовании с регулярным и надежным поднятием рук

обречены на чисто биологическое существование. Для множества невообразимые трудности и лишения при обеспечении самых элементарных потребностей в питании, одежде и жилье вытеснили всякую мысль о правах и гражданском достоинстве. Биологический человек стал героем того времени»

Большинство людей были

75

Срочное решение проблемы было крайне, жизненно необходимым. В одной из статей 1987 года «Так что же с нами происходитавтор утверждал, что народ необходимо «спасать», причем не от внешних угроз, а «прежде всего от самого себя, от последствий деморализующих процессов, убивающих самые благородные человеческие качества». 76

Как спасать? Сделав зародившуюся либерализацию судьбоносной и необратимой, не «оттепелью», а изменением климата. Но что может бы гарантировать такую необратимость? Прежде всего – появление «свободного, раскрепощенного человека, обладающего иммунитетом против возврата к духовному рабству». 77 Мы должны, наконец, понять, заявлялось в феврале 1989 года в передовице «Огонька», что лишь «человек», неспособный быть полицейским осведомителем, неспособный к предательству и лжи во имя чего бы то и кого бы то ни было, может спасти нас от возврата к тоталитарному государству. 78

Круговой характер этой логики, согласно которой для спасения народа необходимо спасти перестройку как духовную «революцию», а перестройку, в свою очередь, можно спасти, лишь если она изменит человека «изнутри», никого, по всей видимости, не волновал. Размышлявшие об этих вопросах вслух, похоже, полагали, что спасение страны посредством перестройки и извлечение ее народа из духовной трясины тесно и, возможно, неразрывно переплетены.

Главным было вернуть людей от «крепостничества» и «рабства» к гражданственности. «Хватит! – заявил Борис Васильев, автор замечателной повести о Второй мировой войне (А Зори Здесь Тихие), на основе которой был снят столь же хорошо принятый фильм. – Хватит лжи, хватит угодничества, хватит трусости. Давайте, наконец, вспомним, что все мы – граждане. Гордые граждане гордой страны!» 79

Прошло чуть более полугода с объявления Михаилом Горбачевым в январе 1987 года о начале гласности и «демократизации», как Александр Яковлев обратился к нравственным основам политической революции, которую он сам помог начать и сохранить. Достижения, основанные на «нарушении принципов честности и нравственности», не могут быть глубокими и долговечными, заявил он летом 1987 года на собрании партактива в Калуге. 80 Вопреки официальной догме он декларировал приоритет «духовного» над «материальным»:

политические и экономические достижения, как бы они ни впечатляли, утверждал Яковлев, являются «временными». Лишь «человек и его ценности вечны». 81 Дом и семья. Свобода и долг. Честность, порядочность и справедливость. Миролюбие, гуманизм и щедрость. Смелость, верность и самопожертвование. Работа и творчество. Разум и талант. 82

Для Яковлева возврат к этим ценностям после десятилетий их подчиненности государству был жизненно важен. Революционные изменения не могут происходить без «глубоких нравственных улучшений». Демократия и нравственность были неразделимы. В конечном

итоге, «суть реформ» для Яковлева заключалась в «восстановлении нравственности везде и во всех случаях». 83 Нравственность, заключал он, приобрела «политический смысл». 84 Императивом, неотъемлемым условием политической революции считалась теперь задача по создания нравственного человека и гражданина из Homo sovieticus. Это распространенное выражение обозначало человека, не чувствующего ответственности за себя и свою страну, запуганного и агрессивного конформиста, мрачного и неряшливого исполнителя хозяйских приказов.

О чем бы они ни писали в течение этих пяти лет – о продовольственном дефиците или Второй мировой войне, о промышленности или культуре, об уровне жизни или медицине, о сталинизме или марксизме, о демократии или рыночной экономике – лучшие публицисты гласности были нравственными философами, полагавшими, что «новая структура ценностей» является «ключевым вопросом» процесса, который, как они твердо верили, означал развертывание революции, а не просто «смену декораций». 85 Они были моралистами, страстными и нетерпеливыми, изъяснявшимися на языке абсолютов. Их цель заключалась в «улучшении нравственного состояния» общества. 86 Нет, даже и этого было недостаточно, речь шла о «переориентации сознания» или даже об «иной нравственности»! 87

Задача эта была не из легких. Шубкин писало «грустной печальную реальности»: люди «унижены, оскорблены, обмануты», и лишь сейчас робко «начинают догадываться, что могут быть гражданами». 88 И все же, заключалом, единственный путь из кризиса лежит через «нравственное возрождение». 89 Шубкин называл эту задачу «нравственным образованием», «пробуждением» народного сознания. 90

Таков, судя по всему, был сложившийся консенсус. Для Сахарова «возрождение» советского общества было «возможно только на [новой] нравственной основе». 91 Гласность, как писал он, также, в первую очередь, является средством создания «нового нравственного климата в стране», при котором «разъедающая ложь, молчание и лицемерие» будут

«изгнаны навеки», а «человек

задачу «демократизации» в формировании новой «нравственной атмосферы». 93 Один из крупнейших советских ведущих экономистов считал «революционные изменения

человеческого духа» «первейшим условием» общественного «самообновления». 94 По мнению одного из ведущих ученых-юристов, «наша мирная революция может добиться успеха только как высоконравственный процесс». 95

почувствует себя свободным». 92 Михаил Горбачев видел

В книге «Великий разрыв» (The Great Disruption) об обширном и судьбоносном распаде общественных нравов философ-политолог Френсис Фукуяма назвал такие попытки врачевания общественной нравственности «ренормированием», то есть введением новых норм. По утверждению Фукуямы, «великий разрыв» неустраним сам по себе. Людям придется признать, что их общественная жизнь ухудшилась, что им придется потрудиться над «ренормированием» своего общества «посредством обсуждений, аргументации, культурных споров и даже культурных войн». 96

К 1988 году такое «ренормирование» Советской России стало основным пунктом революционной повестки дня. «Мы на грани духовной революции… которая потребует от нас предельных усилий и подлинного творчества, – писал Игорь Клямкин. – Похоже, мы

лишь сейчас начинаем понимать, насколько глубокое и сложное духовное возрождение нам предстоит пережить». 97

Необходимость предвидеть – и вдохновлять! – эту нравственную революцию подтолкнула лидеров общественного мнения из числа сторонников реформ к иному использованию правды. К середине 1988 года восхищение размыванием цензуры уже сменилось более целенаправленным, дисциплинированным и практичным использованием правды как в качестве диагностического инструмента, как позволяющего оценить ущерб, нанесенный стране за предшествующие семь десятилетий, так и как средства восстановления нравственности. Честный разговор с народом о том, что произошло с ним и со страной, стал отныне незаменимым средством «укрепления ценностей и нравственных понятий». 98

Единственный путь к свободной, процветающей и достойной России лежал через познание миллионами россиян прошлого и настоящего страны.

Для трубадуров гласности не существовало более высокой и жизненно важной миссии, чем «содействовать» этим революционным «процессам самосознания». 99 Восстановление нравственности было невозможно без решительного самооткрытия. Прежде всего, перестройка нуждалась в трезвейшем, жесточайшем выжигании всякого самообмана. 100 Как заключил один из молодых публицистов, люди скрывают то же, чего боятся. 101 Если сокрытие истины было признаком страха, то ее открытие позволяло избавиться от этого ужаса. 102 Путь к России, где процветает свободный индивид, лежит «только… через абсолютно честное самопознание и самосознание». 103* В этой связи звучали ссылки на одного из лучших поэтов России Федора Тютчева: «Для общества, как и для индивида, самопознание является первым условием всякого прогресса». 104

Сказать правду и устыдить дьявола – дьявола самообмана, предательств и самоуничижения! Желавшие успеха перестройки, возможно, нашли бы свой девиз в словах шекспировского Готспера. 105 Без правды, как писала читательница в журнал «Знамя», «мы никогда не обретем достоинство и не поверим в искренность перестройки». Если сейчас, сегодня мы

* «Партии и народу нужна вся правда, .Как говорил в то время Горбачев, – правда в большом и малом. Только правда воспитывает людей с чувством гражданского долга; ложь и полуправда разъедают сознание, калечат людей…» (цитируется по статье Василия Селюнина и Григория Ханина. Лукавая цифра // «Новый мир», №2 за февраль 1987 г., с. 200).

Действительно, в первые два года гласности ее считали не просто условием или ключевым «институтом» перестройки, а ее «гарантом» и «выражением» нового, «другого взгляда на человека», новых и других «отношений между людьми». В ходе одного из первых опросов общественного мнения, проведенного в начале 1988 года газетой «Аргументы и факты», весьма значительное относительное большинство опрошенных (31%, при том, что следующее по популярности определение выбрали 13% опрошенных) определили демократию как «свободу выражать свое мнение» («говорить, что думаешь, не опасаясь последствий»). Напротив, отсутствие гласности означало не просто отсутствие информации, но «символ недемократичных общественных отношений», эквивалент «беззакония и произвола». Когда «народ молчит, правят автократия и

мелкая тирания». Страна без гласности означает «застой и смерть общества». (Н.К. Козырев, письмо в журнал

«Огонек», приведено в сборнике Christopher Cerf and Marina Albee, eds

People to Ogonyok Magazine, 1987-1990, New York: Summit Books, 1990: 87; Юрий Буртин. Возможность возразить / Сборник под ред. Ю. Афанасьева «Иного не дано». Москва: «Прогресс», 1988 г., с. 479; О. Маслова, Как мы представляем себе демократию и гласность? // «Аргументы и факты», 20-26 февраля 1988 г., с. 4; Александр Бовин. Перестройка… / Сборник под ред. Ю. Афанасьева «Иного не дано» с. 550; Григорий

Small Fire*: Letters from the Soviet

не станем открыто «говорить правду», утверждала читательница, то «не заслужим ничего, кроме презрения других народов». 106

Страна, которая так долго лгала себе, должна была наложить на себя «епитимью» правды. 107 Каждый институт – политический, экономический, общественный – должен был предстать перед «судом правды и совести». 108 Бояться говорить правду, «всю правду», когда страна оказалась «на грани катастрофы», было «аморально». 109

За этим последовал безжалостный общенациональный самоанализ поразительной широты и силы – важнейший элемент колоссальных и отчаянных усилий выковать более достойного и добродетельного человека, государство и общество. В следующих главах книги речь пойдет о том, что видели деятели, подталкивавшие нацию на этот болезненный путь самооткрытия, и что, по их мнению, следовало с этим делать.

Однако прежде стоит упомянуть о людях, чьи чувства и опасения сформировали идеи и идеалы набирающей силы революции – о трубадурах гласности и перестройки, о «страстных в своей нравственности мятежниках», 110 или, говоря словами блестящего английского морального и литературного эссеиста 18-го века Сэмюэла Джонсона, об «учителях истины». 111

Их были сотни: писатели, публицисты, журналисты, документалисты, ученые. Они выступали с публикациями и передачами повсеместно – от «Известий» и центрального телевидения до множества местных газет, радио- и телевизионных станций. Они различались в той же мере, что и их аудитории, пейзаж, климат и часовые пояса их бескрайней страны.

При этом в биографиях ряда самых знаменитых и влиятельных представителей этой плеяды нечто общее. Было ли им сорок, пятьдесят или шестьдесят лет, они с гордостью относили себя к шестидесятникам, достигшим политического совершеннолетия и ощутившим вкус правды о Сталине в хрущевской речи 1956 года на ХХ съезде КПСС и затем в ходе кампании по борьбе со сталинизмом 1961-63 годов. Ненависть к сталинизму была краеугольным камнем их «политической культуры», а все написанное ими основывалось на горячей вере в то, что «в любом честном и думающем человеке сталинизм может вызвать только лишь яростный отпор, протест, противостояние, желание изменить эту бесчеловечную систему». 112 Именно они, говоря словами Александра Яковлева, «сорвали ржавые запоры большевизма, выпустив правду из железной клетки на свободу». 113

Как зачастую бывает в ходе революций, ярость этого наступления произрастала из нечистой совести революционных «Апостатов»: из необходимости искупить вину за молчаливое непротивление (а порой и соучастие) политике режима, который они ныне объявили безнравственным, особенно непротивление «запрету на истину» и «организованному забвению» на протяжении предшествующей четверти века. 114 Это был их шанс, столь драгоценный, столь неожиданный, искупить прожитую жизнь и загладить «собственное молчание, угодничество и поклонение ложным кумирам». 115

Бакланов. Выступление на пленуме правления Союза писателей, 27-28 апреля 1987 г. // «Литературная газета», 6 мая 1987 г., с. 2).

Некоторых из крупнейших звезд гласности справедливо называли «функционерами Старой площади», где стояло здание Центрального Комитета. 116 Другие прежде работали в научно- исследовательских институтах, обслуживавших Центральный Комитет, или активно помогали проводить в жизнь его «линию» в ведущих центральных газетах и журналах, на телевидении, в книгах и вузовских аудиториях: Юрий Афанасьев и Александр Бовин, Федор Бурлацкий и Юрий Черниченко, Лен Карпинский и Юрий Карякин, Иван Лаптев и, Геннадий Лисичкин, Отто Лацис и Александр Пумпянский, Василий Селюнин и Николай Шмелев, Егор Яковлев и, конечно же, сам Александр Яковлев. 117*

Они считали себя «облученными взрывом» хрущевской десталинизации. 118 Однако позже они поняли, что взрыв, пусть «потрясший и накренивший кумира», все же не уронил его с пьедестала. Сейчас же, когда, по словам одного из них, «дети ХХ съезда пришли в нашей стране к власти», 119 настало время наверстать упущенные годы «завуалированности» и «увиливаний». 120 «Добить Сталинастало их первым боевым кличем. 121

Гласность в буквальном смысле слова началась с вышедшего в 1986 году антисталинского фильма-аллегории «Покаяние», который упоминается предисловим. Решение Политбюро о его выпуске пробил Александр Яковлев, несмотря на яростные споры. 122 Следующие полтора года расширяющаяся свобода печати была почти синонимична публикации антисталинских работ в «толстых» литературных журналах их редакторами- шестидесятниками. В их числе увидели свет: роман Рыбакова «Дети Арбата», поэма Твардовского «По праву памяти» и, конечно прежде всего роман «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана. Вскоре за ними последовали: «1984» Джорджа Оруэлла, «Колымские рассказы» Варлама Шаламова, где в литературной форме рассказывалось о худших советских лагерях смерти; роман Владимира Дудинцева «Белые одежды» о лысенковском погроме советской генетики в 1940-х годах, повесть Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая» с ее рвущими душу описаниями советских детдомов и опустошенных кавказских аулов после высылки чеченцев в 1944 году, множеством смертей.

«Во время революций жизнь течет быстро», 123 и интеллектуальная одиссея потрясающего темпа и дерзновения вскоре подвела «учителей истины» к пониманию того, что, несмотря на «сенсационную» смелость Хрущева, он так и не поставил «коренной вопрос»: что надо сделать, чтобы эти «кошмары, этот террор, этот геноцид» никогда не повторились? 124

Именно эту цель они были готовы теперь преследовать ревностно и до конца. Подобно семинаристу Хоме Бруту, столкнувшемуся со злыми духами в гоголевском «Вии», они собрали все свое мужество, чтобы направить взор вверх и выйти за пределы мелового круга, которым очерчивалось то, что раньше считалось допустимым. 125 Если они критиковали исключения из правил, то теперь они взялись за сами правила. 126

* Например, Шмелев был лектором Центрального Комитета, и одно время – зятем Хрущева; Бурлацкий до того, как стать главным редактором «Литературной газеты», работал старшим референтом в Центральном Комитете и обозревателем «Правды»; Бовин, ранее работавший помощником Юрия Андропова, был обозревателем «Известий» и телекомментатором; Лисичкин также был обозревателем «Правды»; Егор Яковлев ранее входил в редколлегию «Правды», подобно Лену Карпинскому, (ранее также работавшему секретарем ЦК Комсомола,) и Юрию Карякину; а ректор Историко-архивного института Юрий Афанасьев ранее возглавлял Всесоюзную пионерскую организацию (Черниченко, Трава…, с. 600-601).

Ставки были колоссальными. Первоначальный диагноз «глубокой болезни» и «деградации» был усилен до «глубокого всеобъемлющего кризиса». 127 Два предшествующих десятилетия позорная вакханалия брежневизма») по словам эссеиста гласности поставили страну «на грань национальной катастрофы» – общенационального, «вселенского Чернобыля» (по аналогии с трагической аварией 1986 года на советской атомной станции), «экономического

и политического, социального и национального, идеологического и нравственного». 128 Это

была, по их мнению, «последняя черта», за которой лежала «пропасть». 129 Если революция потерпит поражение, то Родина продолжит необратимо соскальзывать к состоянию «ощетинившейся частоколом мегатонных ядерных ракет слаборазвитой страны, особенно в научно-технической сфере». 130

Теперь «поезд истории страны» внезапно пришел в движение. 131 История была возобновлена. 132 При этом трагедия прерванной хрущевской «оттепели», как и память об отцах, матерях и старших братьях, убитых или замученных Сталиным, была у учителей истины в самой глубине души. Над «ними» призраком витало ощущение хрупкости чуда, сотворенного Михаилом Горбачевым. Этот шанс, «подаренный» им Горбачевым, никогда не представится вновь, история не простит их, если они его упустят. 133 «Как бы не

опоздать– таким было их основное опасение, навязчивая идея: 134 «достоинство, гордость

и честь» страны и их самих будут либо восстановлены и сохранены, 135 либо утеряны навеки. 136

В выполнении этой монументальной миссии, возложенной ими на себя, не могло быть отступлений. Их «жизненным уроком» стала неспособность Хрущева загнать осиновый кол в сердце сталинского «культа», а их лозунгом – «Никогда больше!» 137 «Можем ли мы сейчас остановиться» и позволить снова загнать болезнь внутрь при «дальнейшем нарушении основных прав человека? – спрашивал лауреат Ленинской премии по литературе Чингиз Айтматов. – Этого не должно произойти. НИКОГДА138

Отечество в опасности, как сказал на первом Съезде народных депутатов академик Дмитрий Лихачев, бывший узник Гулага и один из ведущих историков российской литературы. «И его судьба – в ваших руках». 139

« Учителя истины» напоминали людей, чей нравственный крестовый поход за сто с лишним лет до этого привел к потрясению в стране, являвшейся для советской России постоянным образцом и пугалом, – в Соединенных Штатах. Подобно американским аболиционистам, вождей гласности вела за собой непреклонная вера в «нравственную… революцию», которая может «окончиться только победой свободы». 140 Подобно им, российские освободители начинали как горстка смельчаков, выступивших за раскрепощение народа. Они считали себя «кипятильниками в котле общественного мнения», 141 а их «способность вызывать возмущение», как и у аболиционистов, оказалась «несоразмерной» их численности. 142

В первые два года перестройки они были, скорее, воинами крестового похода за нравственность, а не политическими революционерами. Цепи, которые они стремились порвать, «сковывали не только ноги, но и разум и волю». Повсюду вокруг себя они видели «раба в каждом человеке» либо самодовольного зазнавшегося автократа – «торжествующего хама». 143 Пока не будет восстановлено достоинство, присущее хозяину своей собственной жизни, никакие разговоры о «гарантиях» от возврата тирании не имели смысла. 144

Эта задача была глубоко личной. «Рано или поздно, – писал один из них, – наступает момент, когда люди, не потерявшие совесть, спасают свой народ, свое общество, свою Родину». 145 Это был их «поворотный пункт», их «нравственная революция – такое чудовищное, трагичное, счастливое» событие! 146 Они выступали гарантами необратимости этих «радикальных революционных перемен». 147 Не ждать, чтобы революция помогла мне, а помочь ей самому! Решающий фактор – «моя ответственность, мое мужество, моя смелость». 148 Подобно аболиционистам, их не интересовали реформы. Они жаждали обращения других в свою веру. 149*

В вопросе из фильма «Покаяние» («К чему дорога, если она не ведет к храму?») писатель Борис Васильев слышал народную отповедь и мольбу: «Когда же вы, интеллигенты, восстановите дорогу к храму народного достоинства, нравственности, счастья?» 150 Поднимаясь в ответ на этот призыв, трубадуры гласности задумывались ни много ни мало как о «новом видении мира», готовясь дать «пример бескомпромиссного, бескорыстного поиска истины». 151 Говоря словами главного редактора журнала «Новый мир» Сергея Залыгина, они думали о том, как «воссоединить» свою страну с «общечеловеческими» ценностями, от которых она была «отделена железным занавесом». 152

Они были бескомпромиссны, пылки и мечтательны, а их планы – грандиозны и судьбоносны. При этом они не были слепы перед лицом грандиозных препятствий, стоявших на пути. «Выдавливание» из себя внутреннего «раба по капле», как говорил Чехов, долгий и болезненный труд. 153 Подобно тому, как на невозделанной почве растут лишь сорняки, в несвободном человеке спонтанно порождаются лишь агрессивность и нетерпение. Способность мыслить как свободный человек достигается лишь тяжелыми усилиями. 154

Они подозревали, что пройдет очень много времени, прежде чем страна оправится от нравственного «паралича», покрывшиеся коркой от десятилетий лжи «бельма» спадут с глаз народа, а их правда станет «народной правдой». 155 Расставание с мифами будет болезненным, а многих приведет в замешательство. 156 Свобода требовала труда. Свобода означала ответственность и отсутствие определенности. 157 Они знали, что научиться «вдыхать воздух свободы и ценить ее грандиозные дары» будет очень сложно. 158

Требовалась встряска, чтобы вывести народ из спокойно-равнодушного состояния и преодолеть его естественное сопротивление «горькой правде». 159 Должны были зазвучать колокола скорби. Истина, которая не «травмирует ничью совесть», удобная, дозированная истина, была им уже не нужна. 160 Помочь могла только правда, которая «разорвет наш уют на части». 161

Подобно принцу в «Ромео и Джульетте», «учителя истины» добровольно стали «генералами бед»: главными плакальщиками, скорбящими за миллионы людей, погибших в годы террора, умерших от голода или непосильного труда, пущенных в расход в годы войн, которые велись полным пренебрежением к жизни солдат. Ответственность за самих себя и за свою страну начиналась «с боли, с чувства вины, причем личной вины, за все

* «Каждый день перестройки», писал обозреватель газеты «Московские новости» Валерий Третьяков, «означает спасенные ею души» (Спасенные перестройкой // «Московские новости» от 1 января 1989 г., с. 3).

происходящее вокруг нас». 162 Нравственная ответственность и личная вина были основными предпосылками национального возрождения. (Цитировали Маркса, по- прежнему считавшегося полубогом, говоря, «что люди должны сами себе ужаснуться, чтобы в них вселилась храбрость»). 163

Российских аболиционистов вдохновляли славные национальные традиции. Дело в том, что российская художественная литература была, по словам Залыгина, «учительской литературой». 164 Она учила нравственности. Она была священником, обвинителем, социологом. Она «судила общество по законам этики и здравого смысла». 165 В России, продолжал он, не было Канта и Гегеля; вместо этого «у нас были Пушкин, Достоевский и Толстой». 166

Именно такого рода «морализаторскую» литературу они стремились оживить или возродить. Они были убеждены, что другого подобного магинеского времени для литературной работы в России никогда не было (и может никогда не появиться вновь). 167 Писателю предстояло стать «врачом, выполняющим спасительную операцию» правды на теле тяжелобольной страны. Его проза, подобно «лезвию скальпеля», должна была исцелять правдой, шла ли речь о «Колымских рассказах» Варлама Шаламова, «Департаменте ненужных вещей» Юрия Домбровского или «Жизни и судьбе» Василия Гроссмана. 168 «Клич свободы» вновь «исходил из груди литературы». 169 Это должно было стать не «культурной революцией» (не приведи Господь!), а «революцией через культуру», культуру «очищения». 170 Если правда была необходимым условием краха тоталитаризма, то, как утверждалось в статье в журнале «Октябрь», «демифологизация» была одним из способов, позволяющих литературе принять участие в этом процессе». 171

Там, где другие усматривали непоследовательность порой противоречивых экономических

и политических реформ и критиковали их, «учителя истины» приветствовали и праздновали

перестройку как «очищение нравственной атмосферы, формирование нового нравственного климата, освобождение мысли». 172 Подобно редактору «Огонька» Виталию Коротичу, они полагали, что хотя народ «воспитан на лжи», ныне он «отказывается принимать эту ложь как основу своей жизни», потому что осознает, что «право на истину равнозначно праву на жизнь». 173 Устав от лжи, люди жаждали «истины любой ценой», и сами при этом «становились более доверчивыми, смелыми, чистыми». 174 На взгляд одного из лучших публицистов гласности Юрия Черниченко, «миллионы учились писать «М-ы н-е р-а-б- ы!» 175 «Духовное освобождение» и «нравственная революция», как считалось, набирали скорость при «возрождении» народного достоинства и преодолении «рабской психологии». 176

Как и Андрей Сахаров, трубадуры гласности были убеждены, что, несмотря на «трагическую деформацию нашего народа из-за террора, множество лет, прожитых во лжи

и лицемерии… нравственность всегда живет в народе». 177 Эта «нравственная сила» была способна к росту, если только дать ей возможность развиться. 178

По всей видимости, они были убеждены, что Россия выйдет из этого безжалостного самоанализа, как из русской бани: с осоловелыми глазами и красными рубцами от березовых веников но наконец-то чистой, светлой, трезвой, серьезной и готовой к тяжелой честной работе. Да, впереди лежало множество огромных задач, но народ «освобождался от страха, привычки к смирению, жизни с закрытыми глазами», народ «сбрасывал свою кожу», заново определял «основы нашей нравственности». 179

«Учителя истины» видели подтверждение этих преобразований в сотнях тысячах писем, поступавших в редакции их журналов: 10 тысяч писем еженедельно в «Аргументы и факты», 180 200 тысяч писем в год в «Огонек» к 1990 году, 181 – в то время люди «открыли для себя свободу обсуждать действия тех, кто навлек трагедию на их страну, и в полной мере воспользовались этой свободой». 182

Ежедневно их ободряли понимание и благодарность соотечественников. «Спасибо за все, что вы делаете ради страны, – писал один из читателей журнала «Знамя». – Кто защитит нас, если не писатели-публицисты. Я знаю, что вы жертвуете своей творческой работой ради святого дела возрождения». 183 В анкете, распространенной «Московскими новостями» среди читателей перед голосованием в марте 1989 года на выборах кандидатов на Съезд народных депутатов, самой популярной категорией «идеального» кандидата в депутаты был «журналист-публицист, писатель и ученый, чья работа отражает важнейшие проблемы нашего времени». 184

Уже в апреле 1987 года один из авторов гласности удивительным образом предвидел, как будет нарастать поддержка нравственной «революции правды» и ее лидеров:

«То, что терпели лишь вчера, сегодня стало нестерпимым… В обществе, где столь долго накапливалось невысказанное несчастье, слово становится детонатором. Публично высказанная мысль обретает волшебную силу. Похоже,все знали правду, но молча, каждый для себя. И даже если они действительно говорили правду, обязательно оглянувшись по сторонам и понизив голос, ничего не менялось. Трудно набраться смелости для индивидуального протеста, если видишь, что то, что вызывает в тебе гнев, другие переносят с кажущимся спокойствием. Однако как только заговор молчания вокруг общественного зла разрушен, происходит быстрая кристаллизация общественного мнения. То, что вчера человек считал своей личной проблемой и несчастьем или несправедливостью, внезапно наполняется социальными измерениями и рассматривается как социальное явление. Требования изменить нынешнее состояние дел, обновить экономическую и политическую жизнь начинают высказываться в полный голос. Кругом нарастает нетерпение. И берегитесь все, если оно не найдет выхода». 185

1 Alexander Yakovlev, Sumerki (Twilight), Moscow: Materik, 2003: 464.

2 Boris Vasiliev, “Prozrenie,” Sovetskiy ekran 6, March 1987: 5.

3 Yuri Chernichenko, “Zemlya, ekologiya, perestroika” (Land, ecol ogy, perestroika), Literaturnaya gazeta, January 29, 1989: 3.

4 Andrei Nuykin, “Idealy ili interesy?” (Ideals or interests?), Novy mir 1, January 1988: 190; and Vasiliev, “Prozrenie,” 5.

5 Yakovlev, Sumerki, 373.

6 Ibid., 471; A. Zotikov, “Vozvrashchenie s prodolzheniem” (Return with continuation), Znamya 5, May 1990: 220.

7 Igor Vinogradov, “Mozhet li pravda byt’ poeatpnoy?” (Can the truth be doled out in stages?), in Yuri Afanasiev, ed., Inogo ne dano (There is no other way), Moscow: Progress, 1988: 279.

8 Leonid Batkin, “Vozobnovlenie istorii” (The resumption of history), in Afanasiev, ed., Inogo ne dano. 155.

9 Ibid.

10 Alexander Gel’man, “Chto snachala, chto potom

what comes later), Literaturnaya gazeta, September 10, 1986: 10.

11 A. N. Yakovlev, “Perestroika i nravstevnnost’ ” (Perestroika and morality), Sovetskaya Kul’tura, July 21, 1987: 2.

12 Fyodor Burlatsky, “Sud’ba reformatorov strany” (The fate of the country’s reformers), Literaturnaya gazeta, June 27, 1990: 1.

13 Alexander Bovin, “Perestroika: Pravda o sotsializme i sud’be sotsializma (Perestroika: The truth about socialism and the fate of socialism), in Afanasiev, ed., Inogo ne dano, 520.

14 Geoff rey A. Hosking, “At Last an Exorcism,” Times Literary Supplement, October 9– 15, 1987: 1111, and Philip Taubman, “Soviet Party Conference Delegates Turn Anger on Press and Economy,” New York Times, June 30, 1988: A1.

15 Igor Klyamkin, “Pochemu tak trudno govorit’ pravdu” (Why it is so diffi cult to speak truth), Novy mir 2, February 1988: 238.

16 L. Lazarev, “Dukh svobody” (The spirit of freedom), Znamya 9, 1988: 218.

17 See, for example, Lev Gudkov and Boris Dubin, “Literaturnaya kul’tura:

protsess i ratsion” (The literary culture: the pro cess and the allotment), Druzhba narodov 2, February 1988: 182; Dmitry Kazutin, “Simvoly vmesto tseley” (Symbols instead of goals), Moskovskie novosti, June 5, 1988: 10; Marina Pavlova- Sil’vanskaya, “Neterpenie” (Impatience), Literaturnaya gazeta, April 29, 1987: 10; and A. E. Tugaev, “Spiritual Food Shortage,” a letter to Ogonyok, April 1988, reprinted in Christopher Cerf and Marina Albee, eds., Small Fires:

Letters from the Soviet People to Ogonyok Magazine, 19871990, New York: Summit Books, 1990: 61.

18 Nikolai Bykov, “Pryamaya rech” (Direct speech), Ogonyok 33, 1987: 19.

19 Gudkov and Dubin, “Literaturnaya kul’tura

20 Bykov, op. cit.

21 Marina Pavlova Sil’vanskaya, “Neterpenie” (Impatience), Literaturnaya gazeta, April 29, 1987: 10.

22 “Tirazhi ryada tsentral’nykh gazet i zhurnalov v 1985– 1989,” (The pressruns of the central newspapers and magazines in 19851989), Izvestiya TsK KPSS, no. 1, 1989: 139. (See also the reprint in Argumenty i fakty, May 612, 1989: 3.)

23 Le Monde, November 4, 1987, reprinted in FBIS- SOV, November 10, 1987: 7.

24 See, for example, Andrei Romanov, “The Press We Choose,” Moscow News, February 21, 1988: 2; Boris Nazarenko, “Pravdu i tol’ko pravdu!” (Truth and only truth!), a letter to the editor, Moskovskie novosti, December 4, 1988: 9, and Hedrick Smith, The New Rus sians, New York: Random House, 1990: 107.

25 Alain Jacob, “Democracy, Openness, and Patriotism,” Le Monde, November 4,

.” (What comes fi rst,

,” 179.

1987: 4, reprinted in En glish translation in FBIS- SOV- 87217, November 10, 1987: 71.

26 Christopher Cerf and Marina Albee, Ac know ledg ments, in Cerf and Albee, eds., Small Fires, 7.

27 “Slovo chitatelya” (A word from the reader), Ogonyok 1, 1989: 6.

28 Cerf and Albee, Small Fires, 69. (The letter was published in Ogonyok in September

1988.)

29 Lev Gudkov and Boris Dubin, “Chto my chitaem” (What we read), interviewed by Mikhail Gurevich, Literaturnoe obozrenie 1, 1988: 9394.

30 Izvestiya TsK KPSS (Herald of the Central Committee of the CPSU), no. 1, 1981: 139.

31 Gudkov and Dubin, “Chto

”: 93.

32 David Remnick, “Soviets Publish Shalamov Tales of the Gulag,” Washington Post, June 22, 1988: C9.

33 V. Stel’makh, “Novye starye knigi” (New old books), Izvestia, February 1, 1989: 2.

34 S. Bobkova, “Avtor b’yot pryamo v tsel’ ” (The author hits the bull’s eye), Novy mir, January 1987: 267.

35 Alexander Arkhangel’skiy, “Mezhdu svobodoy i ravenstvom: Obshchesvennoe soznanite v zerkale ‘Ogon’ka’ i ‘Nashego sovremennika’ (Between freedom and equality: Public conscience as refl ected in Ogonyok and Nash sovremennik, 19861990), Novy mir 2, February 1991: 230.

36 Yuriy Afanasiev, Len Karpinskiy, Marina Ogorodnikova, “Myshlenie bez ‘pogon’ ” (Thought that knows no rank distinctions), Moskovskie novosti, September 25, 1988: 8.

37 Ibid.

38 V. Arseniev, “S’ezd v televizionnom izmerenii” (The tele vi sion dimension of the Congress), Izvestia, June 16, 1989: 7. The proceedings of the Congress were “regularly” watched by between 70 and 90 percent of adults in Moscow, Leningrad, Kiev, Tallin, and Alma- Ata. (Vera Nikitina, “God za godom:

1989” [Year after year: 1989], Informatsionnyi bulleten’ monitoringa [The public opinion monitoring information bulletin] 4, no. 30, JulyAugust 1997:

38.)

39 N. Bondaruk, “Den’ vtoroy” (Day two), Izvestia, May 27, 1989: 1.

40 Vera Nikitina, “God za godom: 1989” (Year after year: 1989), Informatsionnyi bulleten’ monitoringa (The public opinion monitoring information bulletin) 4, no. 30 (JulyAugust 1997): 38.

41 Igor Klyamikin, Trudniy spusk s ziyayushchikh vysot (The diffi cult descent from the yawning heights), Moscow: Pravda/Biblioteka Ogon’ka, 1990: 3.

42 Grigoriy Tsitrinyak, “Stepen’ svobody” (The degree of freedom), an interview with Andrei D. Sakharov, Ogonyok 31, 1989: 29.

43 Ibid.

44 A. D. Sakharov, “S’ezd ne mozhet sdelat’ vsyo srazu

do everything right away), Literaturnaya gazeta, June 21, 1989: 11.

45 Ibid.

46 Alexander Bovin, “Perestroika: Pravda o sotsializme i sud’be sotsializma (Perestroika:

The truth about socialism and the fate of socialism), in Yuri Afanasiev, ed., Inogo ne dano (There is no other way), Moscow: Progress, 1988:

519.

47 Alexei Kiva, “Krizis ‘zhanra’ ” (The crisis of the “genre”), Novy mir 3, March 1990: 206.

48 Klyamkin, “Pochemu

49 Ibid., 220.

50 Leonid Lazarev, “Dukh svobody,” (The spirit of liberty), postscript to Vasily Grossman, Zhizn’ i sud’ba (Life and fate), Moscow: Knizhnaya palata, 1989:

661, and Alexander Tsypko, “Istoki Stalinizma” (The sources of Stalinism), Nauka i zhizn’ 2, February 1989: 56.

51 Alexander Tsypko, “Khoroshi li nashi printsipy?” (How good are our principles?), Novy mir 4, April 1990: 201.

52 Igor Zolotusskiy, “Krushenie abstraktsiy” (The downfall of abstractions), Novy mir 1, January 1989: 236.

53 Tsypko, “Khoroshi li,” 192.

54 Ibid.

55 Ibid.

56 Klyamkin, “Pochemu

.” (The Congress cannot

”: 229 and 219.

,” 215, and Viktor Krivorotov, Sergei Chernyshov,

and Georgiy Tselms, “Mify nashey revolyutsii” (The myths of our revolution), Literaturnaya gazeta, March 7, 1990: 5.

57 A. Bocharov, “Mchatsya mify, b’yutsya mify” (Myths are whirling, myths are stirring), Oktyabr’ 1, January 1990: 191.

58 Kiva, “Krizis ‘zhanra,’ ” 215.

59 Klyamkin, “Pochemu

60 Ibid.

61 Andrei Sakharov, Neizbezhnost’ perestroiki” (The inevitability of perestroika), in Afanasiev, ed., Inogo ne dano, 123.

62 Yuri Burtin, “Vam, iz drugogo pokolen’ya Oktyabr’ 8, August 1987: 202.

63 Ibid.

64 Klyamkin, “Pochemu

65 Georgiy Zhzhyonov, “Sud’ba naroda i cheloveka” (The fate of the people and of an individual), Komsomol’skaya pravda, November 7, 1988.

66 Ibid.

67 A. Kozhevnikov, “Proigran li nami etot vek?” (Have we lost this century?), letter to the editor, Komsomol’skaya pravda, December 28, 1990: 2.

68 Andrei Sakharov, “Neizbezhnost’ perestroiki” (The inevitability of perestroika), in Afanasiev, ed., Inogo ne dano, 123; Zhzhyonov, “Sud’ba naroda,” 4.

69 Igor Vinogradov, “Mozhet li pravda byt’ poetapnoy?” (Can the truth be doled out in stages?), in Yuri Afanasiev, ed., Inogo ne dano (There is no other way), Moscow: Progress, 1988: 277.

70 Ibid.

71 L. Lazarev, “Dukh svobody,” postscript to Vassily Grossman, Zhizn’ i sud’ba (Life and fate), Moscow: Knizhnaya palata, 1989: 661.

72 Anatoly Pristavkin, “Otvetsvennost’ ” (Responsibility), Ogonyok 32, 1987: 7; Chingiz Aytmatov, “Tsena prozreniya” (The price of regaining one’s sight), Ogonyok 28, 1987: 6.

73 Pristavkin, “Otvetstvennost’.”

74 Vladimir Shubkin, “Trudnoe proshchanie” (The diffi cult farewell), Novy mir, April 1989: 175.

75 Ibid.

76 Mikhail Antonov, “Tak chto zhe s nami proiskhodit?” (What really is happening to us?), Oktyabr’ 8, August 1987: 44.

77 Ibid., and Mikhail Shatrov, “Neobratimost’ peremen” (The irreversibility of the changes), Ogonyok 4, January 1987: 4.

78 Ogonyok 5, 1989: 23.

79 Boris Vasiliev, “Prozrenie” (The recovery of sight), Sovetskiy ekran 6, March 1987: 5.

80 Yakovlev, “Perestroika.”

81 Ibid.

82 Ibid.

83 Ibid.

84 Ibid.

85 Andrei Nuykin, “Otkrytoe pis’mo” (An open letter), Ogonyok 40, 1989: 6; Alexander M. Yakovlev, “Otverzhenie i utverzhdenie” (Rejection and affi rmation). Ogonyok 43, 1988: 14.

86 Shubkin, “Trudnoe proshchanie,” 184.

87 Oleg Poptsov, “Kak stat’ realistom” (How to become a realist), in V. G. Kazakov, ed., Razvedka slovom (Reconnaissance by word), Moscow: Moskovskiy rabochiy, 1988: 70, and Antatoly Rybakov, “Deti Arbata v 1937 godu”

,” 230.

.” (To you, from a diff erent generation),

,” 205.

(The children of Arbat in 1937), interview with Moskovskie novosti, September 2, 1990: 16.

88 Shubkin, “Trudnoe proshchanie,” 183.

89 Zhzhyonov, “Sud’ba naroda.”

90 Shubkin, “Trudnoe proshchanie, 174, 176.

91 “Andrey Dmitrievich Sakharov,” an obituary, Novy mir 2, February 1990: 271.

92 Sakharov, “Neizbezhnost’,” 127.

93 As quoted in Svyatoslav Fyodorov, “Chtoby nikogda ne povtorilos’!” (So as this does not happen again!), Ogonyok 8, 1987: 1.

94 Pavel Bunich, “Novye tsennosti” (New values), Oktyabr’ 12, December 1987: 149.

95 Marat Baglay, “Moral’ i politika” (Morality and politics), Sovetskaya kul’tura, July 27, 1989: 4.

96 Francis Fukuyama, The Great Disruption: Human Nature and the Reconstitution of Social Order, New York: Free Press, 1990: 250.

97 Klyamkin, “Pochemu

98 Zhzhyonov, “Sud’ba naroda.”

99 Mikhail Kapustin, “Kamo gryadeshi?” (Whither art thou?), Oktyabr’, August 1987: 175.

100 Yuri Karyakin, “Eto nash posledniy shans,” in “Chto budet, esli i eta perestroika pogibnet?” (What will happen if this restructuring, too, perishes?), a roundtable discussion, Moskovskie novosti, June 5, 1988: 9.

101 Dmitry Furman, “Nash put’ k normal’noy kul’ture” (Our road to a normal culture), in Afanasiev, ed., Inogo ne dano, 570.

102 Ibid.

103 Vladimir Kantor, “Imya rokovoe” (The fateful name), Voprosy literatury 3, March 1988: 85.

104 Ibid., 69.

105 William Shakespeare, Henry the Fourth, part 1, act 3, scene 1, 58.

106 K. Anisova, a letter to the editor, in “Chitateli o poeme A. T. Tvardovskogo ‘Po pravy pamayati’ ” (Readers on A. T. Tvardvoskiy’s poem “In memory’s name”), Znamya 8, August 1987: 233.

107 Alexander Gel’man, “Chto snachala, chto potom

what comes later), Literaturnaya gazeta, September 10, 1986: 10.

108 Len Karpinsky, “Pochemu stalinizm ne skhodit so stseny?” (Why won’t Stalinism leave the stage?), in Afanasiev, ed., Inogo ne dano, 660.

109 Alexey Kiva, “Krizis ‘zhanra’ ” (The crisis of the “genre”), Novy mir 3, March 1990: 207.

110 Michael Gerson, Heroic Conservatism, New York: HarperOne, 2007, as quoted in John Podhoretz, “Activist,” Commentary, January 2008: 54.

111 Samuel Johnson, Rasselas, Poems, and Selected Prose, ed. Bertrand H. Bronson, New York: Holt, Rinehart and Winston, 1971: 259.

112 Burlatsky, “Sud’ba reformatorov

113 Yakovlev, Sumerki, 2003: 587.

114 Yuri Burtin, “Vam,” 194.

115 Alexander Tsypko, “Do We Need Yet Another Experiment? Ideological Paradoxes of Reform,” Rodina, no. 1, January 1990.

116 Yuri Chernichenko, “Trava iz- pod stoga” (Grass from under a haystack), in

,” 205, 237.

.” (What comes fi rst and

.”

Afanasiev, ed., Inogo ne dano, 591620.

117 Yakovlev, Sumerki, 2003: 587.

118 Yuri Chernichenko, “Trava iz- pod stoga” (Grass from under a haystack), in Afanasiev, ed., Inogo ne dano, 601.

119 Arkhangel’skiy, “Mezhdu svobodoy,” 230.

120 Zolotusskiy, “Krushenie abstraktsiy,” 241.

121 Ibid., 241.

122 Ibid., 39495.

123 Lord Macaulay, The History of En gland, New York: Penguin Classics, 1968: 273.

124 Shubkin,” Trudnoe proshchanie,” 168.

125 Zolotusskiy, “Krushenie abstraktsiy,” 240.

126 Ibid.

127 Andrei Sakharov, “Neizbezhnost’ perestroiki” (The inevitability of perestroika), in Afanasiev, ed., Inogo ne dano, 122– 23; and Alexei Kiva, “Krizis ‘zhanra’ ” (The crisis of the “genre”), Novy mir 3, March 1990: 213.

128 Kiva, “Krizis ‘zhanra,’ ” 216, and Karyakin, “Eto nash.”

129 Georgiy Zhzhyonov, “Sud’ba naroda i cheloveka” (The fate of the people and of an individual), Komsomol’skaya pravda, November 7, 1988: 4.

130 Ales’ Adamovich, “Vospominanie o budushchem, kotorogo ne dolzhno byt’ ”

(Remembrance of a future that must not be allowed to be), in “Chto budet,

esli

131 Leonid Batkin, “Vozobnovlenie istorii” (The resumption of history), in Afanasiev, ed., Inogo ne dano, 154.

132 Ibid.

133 Karyakin, “Stoit li,” 220, and Vasily Selyunin, “Istoki,” Novy mir 5, May 1988: 189.

134 Selyunin, “Istoki,” 163.

135 Karyakin, “Eto nash,” and Karyakin, “Stoit li,” 220.

136 Karyakin, “Eto nash,” 8.

137 Ales’ Adamovich, “Optimizm delaniya” (The optimism of doing something), Moskovskie novosti, September 11, 1988: 13.

138 Chingiz Aytmatov, “Tsena prozreniya” (The price of recovering sight), interview with Felix Medvedev, Ogonyok 28, 1987: 7.

139 Dmitry S. Likhachev, Speech at the First Congress of People’s Deputies, a transcript, Izvestia, June 1, 1989: 4.

140 As quoted in James M. McPherson, Battle Cry of Freedom, New York: Oxford University Press, 1988: 6364.

141 Chernichenko, “Trava

142 Jonathan Yardley, “Reexamining a neglected era of invention and expansion,” Washington Post Book World, November 25, 2007: 15.

143 Alexander Vasinskiy, “Terpimost’ k inakomysliyu” (The tolerance toward dissent), Moskovskie novosti, September 11, 1988: 13.

144 Leonid Gozman, in “Bol’she sotsializma!” (More socialism!), a roundtable discussion, Ogonyok 14, 1988: 7.

145 Lev Voskresenskiy, “Obresti dostoinsvo v bor’be” (To fi nd dignity in a struggle), Moskovskie novosti, January 17, 1988: 13.

146 Yuri Karyakin, in “Bol’she sotsializma!” (More socialism!), a roundtable discussion. Ogonyok 14, 1988: 7, and Karyakin, “Nastupat’ li,” 219.

147 Karyakin, “Nastupat’ li,” 219.

148 Ibid.

.”

,” 601.

149 Louis Menand, The Metaphysical Club, New York: Farrar, Straus and Giroux, 2001: 14.

150 Boris Vasiliev, “Prozrenie” (Recovery of sight), Sovetskiy ekran 6, March 1987: 5.

151 Igor Kon, “Psikhologiya sotsial’noy inertsii” (The psychology of social inertia), Kommunist 1, January 1988: 64.

152 Sergey Zalygin, “God Solzhenitsyna” (The year of Solzhenitsyn), Novy mir 1, January 1990: 240.

153 Ibid.

154 Ibid.

155 Zolotusskiy, “Krushenie abstraktsiy,” 243.

156 Kiva, “Krizis ‘zhanra,’ ” 208.

157 Ibid.

158 Alexander Vasinskiy, “Terpimost’ k inakomysliyu” (The tolerance toward dissent), Moskovskie novosti, September 11, 1988: 13.

159 Zolotusskiy, “Krushenie abstraktsiy,” 243.

160 Igor’ Dedkov, “Vozmozhnost’ novogo myshleniya” (The possibility of new thinking), Novy mir 10, October 1986: 229.

161 Ibid.

162 N. Zorkaya, “Dorogoy, kotoraya vedyot k khramu” (By the road which leads to the temple), Iskusstvo kino 5, 1987: 53, and Anatoly Pristavkin, “Otvetsvennost’ ” (Responsibility), Ogonyok 32, 1987: 7.

163 Evgeniy Starikov, “Marginaly” (The marginal people), Znamya 10, October 1989: 158.

164 Zalygin, “God Solzhenitsyna,” 237.

165 Viktor Erofeev, “Pominki po sovetskoy literature” (A wake for Soviet literature), Literaturnaya gazeta, July 4, 1990: 8.

166 Zalygin, “God Solzhenitsyna,” 237.

167 Grigoriy Baklanov, “Vystuplenie

,” speech at the Plenum of the Presidium

of the Writers’ Union, April 27– 28, 1987, Literaturnaya gazeta, May 6, 1987: 2.

168 Zolotusskiy, “Krushenie abstraktsiy,” 239.

169 Ibid., 238.

170 Andrei Voznesensky, “A Poet’s View of Glasnost,” The Nation, June 13, 1987; and Maya Ganina, “Bez obol’shcheniy prezhnikh dney” (Without the delusions of bygone days), Literaturnaya gazeta, January 13, 1988: 11.

171 Bocharov, “Mchatsya myfy,” 190.

172 Anatoly Rybakov, “Rana, kotoraya krovotochit” (The wound that is bleeding), Moskovskie novosti, November 27, 1988.

173 Vitaliy Korotich, foreword to Korotich and Cathy Porter, eds., The New Soviet Journalism: The Best of the Soviet Weekly Ogonyok, Boston: Beacon Press, 1990: vii.

174 Vitaliy Korotich, introduction to Christopher Cerf and Marina Albee, eds., Small Fires: Letters from the Soviet People to Ogonyok Magazine, 19871990, New York: Summit Books, 1990: 15.

175 Yuri Chernichenko, “Zemlya, ekologiya, perestroika” (Land, ecol ogy, perestroika), Literaturnaya gazeta, January 29, 1989: 3.

176 Arkhangel’skiy, “Mezhdu svobodoy,” 230; Egor Yakovlev, “Chetyre dnya: Kak eto bylo” (Four days: This is how it was), Moskovskie novosti, July 10, 1988: 3; and Anatoliy Vengerov, “Zaslon vozhdizmu” (The hedge against a leader’s cult), Ogonyok 23, 1988: 14.

177 “Andrey Dmitrievich Sakharov,” an obituary, Novy mir 2, February 1990: 271.

178 Ibid.

179 Yakovlev, “Chetyre dnya.”

180 V. Starkov, N. Zyat’kov, A. Meshcherskiy, and L. Novikova, “Za chto kritikuyut ‘AiF’ ” (What do they criticize AiF for), Argukmenty i fakty, November 1824, 1989: 2.

181 Korotich, introduction: 14.

182 Ibid., 13.

183 K. Anisova, letter to the editor.

184 Alexander Gasparishvili, Alexander Kolokol’tsev, and Sergey Tumanov, “Portret kandidata v Narodnye Deputaty SSSR” (The portrait of a candidate for a People’s Deputy), Moskovskie novosti, March 19, 1989: 7.

185 Pavlova-Sil’vanskaya, “Neterpenie.”

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Сталин, память, покаяние, искупление

Обратно реки не текут, Два раза люди не живут, Но суд бывает сотни раз!

Юрий Домбровский, эпиграф к роману «Факультет ненужных вещей» (Москва, «Советский писатель», 1989 г.).

Мы же все видели – и … молчали. Молчала наша совесть.

Дмитрий Лихачев, «Тревоги совести», Литературная газета, 1 января 1987 г., с.

7.

Нашим убитым, нашим замученным мы даже памятник не поставили. Кто же мы, что же мы за народ? Стыдно.

Юрий Левитанский, «Из разных десятилетий», Огонек, №. 26, 1988 г., с. 16.

Национальная гордость без национального исторического стыда за преступления превращается в шовинизм. Исторический стыд становится не разрушительной, а созидательной силой.

Евгений Евтушенко, «Судьба Платонова», Советская культура, 20 августа 1988 г., с. 5.

И если, по мере того, как мы узнаем о Гулаге из воспоминаний, мы начнем понимать, что задавали не те вопросы, что сами вопросы должны быть другими, то тогда, пожалуй, мы приблизимся к правде о нас самих и о мире, в котором живем.

Андрей Василевский, «Страдание памяти», Октябрь, апрель 1989 г., с. 191.

Покаяние – сложный нравственный поступок. Оно требует решения признаться именно в том, что больше всего желаешь скрыть или забыть, назвать прошлые прегрешения и преступления своими именами. Тот, кто готов покаяться, принимает на себя вину многих, считает себя в ответе за воцарившееся зло.

Н. Зоркая, «Дорогой, которая ведет к храму», Искусство кино, № 5, 1987 г., с. 52.

Мы просто не можем избежать национального покаяния, оно идет. Я имею в виду не единовременный ритуал, а нравственное самоочищение каждого человека и общества в целом.

Юрий Афанасьев, «Перестройка и историческое знание», Литературная Россия, 17 июня 1988 г., с. 3.

Я представляю себе Мемориал [жертвам сталинизма]: серая гранитная стена, очень длинная, почти бесконечная, а на ней контуры человеческих лиц. Женщины, дети, мужчины. Тысячи, десятки тысяч лиц! И никаких имен, никаких дат. Только лица, в каменных глазах которых навечно застыл вопрос: «За что

Из письма «рабочего» Владимира Колесника в редакцию журнала «Знамя», август 1987 г., с. 225.

Геолог жаловался приехавшему из Москвы журналисту на условия работы на Колыме:

«Наш бульдозер снимает верхний слой почвы, и мы видим пласты трупов. Они так близко к поверхности, и вечная мерзлота сохранила их, как есть. Иней на бородах, а в остальном выглядят, как живые. Как нам через них пройти?» 1

В сетованиях геолога звучала тема, которая преобладала на страницах ведущих либеральных изданий страны в 1987 и 1988 годах. Что делать по поводу Сталина и его наследия? Это стало первым моментом национального самоанализа, который «Огонек» назвал «самоочищением и пробуждением». 2 Вдруг возникло нечто вроде консенсуса: без того, чтобы как-то «пройти через» Сталина, без сведения счетов с ним и созданным им «верхом бесчеловечности, безнравственности, презрения к людям и человеческому достоинству», 3 начинающаяся революция будет сильно ограничена, а возможно, и сорвана, и новая Россия будет практически невозможна.

За предшествующие тридцать лет за хрущевской «полуправдой» (как бы «оглядываясь через плечо») последовали два десятилетия «удушения правды». 4 Хотя, как говорили, средством была не петля, а «мягкая подушка», результат был тот же: режим «безупречно» рассчитал, что если не преподавать предмет в школе и не напоминать о нем каждый день, подавляющее большинство людей о нем очень быстро забудут. 5 Тело Сталина продолжало лежать у Кремлевской стены, на самом священном в стране кладбище.

«Пройти через Сталина» означало, во-первых, «вычеркнуть из памяти кощунство» безымянных массовых захоронений, в которых лежали миллионы. 6 Не знать и спрашивать: «Сколько человек погибло в лагерях? Сколько среди них было женщин и детей? Где лежат их тела сегодня? Кто их хоронил?». Спрашивать и не получать ответа было «безнравственно». 7

Установление имен «раскулаченных» крестьян считалось особенно безотлагательной нравственной обязанностью, поскольку масштабы и жестокость этого преступления, с одной стороны, и тщательность организованного государством забвения с другой, были поразительными даже по меркам сталинизма. В своем выступлении по национальному телевидению 20 августа 1990 года (первое и по сей день единственное выступление советского или российского руководителя на тему репрессий 1920-80-х годов и нравственного императива искупления) Александр Яковлев осудил «беспрецедентное бездумное насилие» против «земледельцев». «До того история не знала такой концентрированной ненависти к человечеству», добавил он. 8

Однако общенациональный акт признания и поминовения должен был быть не просто возданием почестей павшим, сколь благородно и насущно необходимо это ни было. В процессе решительного расставания не только со Сталиным, но и с созданной им

системой, возрождение памяти должно было служить «гарантией», защитой от возрождения тоталитаризма. Только беспрестанная, живая и постоянно обновляемая память о массовом убийстве («во всех его деталях и со всеми переплетениями причин и механизмов») могла стать надежным барьером против «восстановления преступного режима». 9 Правда о масштабах притеснений послужила бы своего рода «шоковой терапией»: заставить людей заглянуть в бездну, чтобы они не позволили стране вновь пойти по этому пути. 10 Без такой «терапии» невозможно будет восстановить «нравственное здоровье» общества. 11

Эту кошмарную повесть надо было вновь рассказать не только как правдивую и полную историю, но и как нравственную притчу, которую бы вновь читал каждый взрослый, каждый ребенок на протяжении поколений и веков – повесть о «лжи, отвратительных в своей изощренности операциях, цинизме тех, кто арестовывал и пытал». 12 Воспоминания выживших, которые учителя читали бы в школе своим ученикам, стали бы нравственным аналогом «прививок от холеры, оспы или чумы, утверждал один обозреватель из журнала «Огонек»:

Пусть содрогнутся, пусть зальются слезами, пусть ужаснутся – содрогание будет очищением, ужас исцелением. Они должны знать, что сталинизм делает с человеком, они должны [научиться] быть бдительными, чтобы узнавать его под любыми масками, чтобы бороться с ним, не щадя себя. Потому что он несет смерть, физическую и нравственную, стране, ее гражданам, их детям и внукам». 13

Считалось, что прогресс был уже невозможен без преодоления основных «нематериальных» пережитков сталинизма – страха, раболепия и, самое главное, глубокой безнравственности. 14 «Мы все жертвы сталинизма, утверждал «Огонек», даже если мы не были в лагерях [Гулага]. Только освободившись от него, сможем мы изменить нравственный климат». 15 Неискупленный сталинизм без покаяния был как открытая «кровоточащая рана», «нарыв», который необходимо было вскрыть, пока он не прорвался и не отравил весь организм. 16 Требовалось «нравственное очищение». 17 Противостояние сталинизму было вопросом «духовного здоровья страны», ее «духовной гигиены». 18

Так же, как и стимулированная государством амнезия рассматривалась теперь как опора тоталитаризма, память должна была стать лекарством, которое могло помочь восстановить души, опустошенные, исковерканные, искалеченные сталинизмом. Память помогла заново выучить «словарь гуманизма» великодушие, милосердие, сострадание. 19

Расчет, прежде всего, был на то, что обращение к памяти искоренит страх, «леденящий, парализующий страх», 20 пропитавший поколения советских людей. Избавление от страха было необходимо для воспитания людей, которые понимали, что те, кто не защищает других от беззакония, сами становятся его жертвами. 21 Новая Россия будет невозможна без тех, кто, услышав громкий стук в дверь глубокой ночью, не «замирал бы от страха», а лишь удивился бы, кто это осмелился беспокоить их в такой час. 22* Именно таким людям, хозяевам своей собственной жизни и, тем самым, ответственным повелителям судеб своей

* Если жертв голода и «раскулачивания» не будут поминать среди «мучеников сталинизма», писал Юрий Черниченко, если их имена не будут написаны на «монументах» в каждой деревне, где они были арестованы, корни страха навечно останутся в земле деревенской России. «Горестные годы» останутся в душах людей, как «тягостный груз, сковывающий инициативу, порождающий неуверенность и недоверие к жизни», мешающий возвращению «детей и внуков» тех, кого насильно согнали с земли. (Юрий Черниченко. Земля, экология, перестройка // «Литературная газета», 29 января 1989 г., с. 3; Анатолий Ананьев. По течению или наперекор // «Октябрь», октябрь 1989 г., с. 5-6).

страны, которые «свободно мыслят, смело говорят и независимо поступают», надлежало стать окончательной «внутренней гарантией» необратимости перемен. 23

Создание таких нравственных преград сталинизму неизбежно должно было быть «болезненным и медленным». 24 Для этого требовалось не только вспомнить всех жертв сталинизма. Для этого понадобилось обратиться от жертв к мучителям, злоумышленникам и, что еще важнее, к десяткам миллионов их сообщников.

Ибо сталинизм был не только величайшей трагедией российского народа, но и его огромной виной:

«Это вина всех нас – и живших, и не живших в то трагическое время, потому что вина наших отцов и дедов, которые жили тогда, … останется на их детях и внуках. И она останется на нас, пока мы не искупим ее хотя бы сегодняшним нашим покаянием – за них и от их имени, по праву и долгу нашего им наследования. Виноваты и те, кто был организатором и вдохновителем преступлений, и те, кто был исполнителем, и те, кто знал о них, оставаясь их молчаливым свидетелем, и те, кто не знал и не хотел знать, потому что их незнание тоже не исключало их из участия в жизни, сеявшей смерть… Это вина всех, в разной степени, но все равно вина». 25

Преступников – составителей смертельных списков, дознавателей, тюремщиков, убийц в тюрьмах и лагерях с середины двадцатых до «времени диссидентов», 26 как назвал его Яковлев – должны были ждать «суды совести». Люди должны знать их имена, всех и каждого, как и имена их жертв, чтобы общество могло судить, если не по юридическим критериям, то по нравственным меркам, тем меркам, которые стране «так необходимо было» восстановить и принять к действию. 27 «Сегодня мы живем не только среди героев и мучеников, говорилось в редакционной статье в «Огоньке». Мы также живем среди негодяев, подлецов. Мы должны знать их и подвергнуть их наказанию – нашим презрением на протяжении жизни будущих поколений». 28*

Для миллионов мужчин и женщин, чьи души были отравлены поддержкой преступного режима, сотрудничеством или просто сосуществованием с ним – их молчанием, их поднятыми руками на собраниях и митингах, тем, что они притворялись, что не замечают голодных, мучимых, арестованных среди соседей, родственников, друзей, соотечественников – для них было «публичное покаяние». 29 Искупление надлежало заслужить почтением памяти невинных жертв, 30 безоговорочным осуждением их убийц, 31 и, самое главное, построением новой и справедливой России. Признанные со стыдом и раскаянием, вызывающие содрогание и стенания, ужасы сталинизма предстояло искупить через создание государства и общества, которое бы никогда больше не допустило, чтобы страна управлялась с помощью массовых убийств.

Пришло время «общественного покаяния и нравственного очищения», заявил один из самых популярных российских актеров Георгий Жженов, сам бывший узник сталинских лагерей. 32 Какое замечательное, емкое слово «покаяние», писал лучший в России глазной хирург Святослав Федоров, отец которого тоже погиб в сталинских чистках. «Как

* Другие были далеко не уверены в том, что нравственного суда достаточно. Бывшие палачи и мучители живут и радуются, писал поэт Анатолий Жигулин, переживший самые черные лагеря Воркуты, Колымы и Тайшета. «Пока они не понесут наказания, – продолжал Жигулин, – мы не победим сталинизм… Преступники сталинизма должны предстать перед судом. Даже посмертно». Он также настаивал на том, чтобы «пропаганда сталинизма» была признана уголовно наказуемым преступлением (Анатолий Жигулин. Вина! Она была, конечно… // «Московские новости», 31 июля 1988 г., с. 12).

подходит оно к нашим временам! Покаяться, рассказать все, ничего не утаивая, чтобы начать жить лучше!» 33

«Вспомнить всех поименно!» стало лозунгом Всесоюзного добровольного историко- просветительского общества «Мемориал», учрежденного в августе 1988 года журналом «Огонек», Союзом кинематографистов, Союзом театральных деятелей и Союзом архитекторов. 34 Его руководящий орган («Общественный совет») должен был организовать и проконтролировать проведение конкурса на разработку проекта «Мемориала жертвам сталинизма», а также организовать общенациональную кампанию по сбору средств на его строительство. Рядом с памятником предполагалось построить обширный архив и музей, в котором выставлялись бы экспонаты, «собранные по всей стране». 35*

В январе 1989 года 500 делегатов от отделений «Мемориала» съехались в Москву со всего Советского Союза на общенациональный учредительный съезд. 36 Сопредседатель общества, ректор Историко-архивного института Юрий Афанасьев видел в «Мемориале» «в первую и главную очередь, нравственное движение, движение совести», а его важнейшую задачу в «преодолении отчуждения человека от истории». 37 Мы понимаем, сказал далее Афанасьев, что восстановить [совесть] в обществе можно только, восстановив ее в каждой личности. Во многих языках слово «совесть» похоже на слово «сознание». Мы считаем, что помочь людям «осознать» [сталинизм] – это и есть правильный путь к их совести, к ощущению вины, к покаянию. 38

С самого начала «вспомнить всех поименно» оказалось исполинской по сложности задачей. Сообщения о методическом уничтожении мест захоронений на протяжении предшествующей четверти века потоком шли в газеты и журналы со всей страны. В одном из таких сообщений рассказывалось о совещании, прошедшем в кабинете партийного руководителя в городе Колпашеве в Западной Сибири, в 225 километрах от областного центра Томск в сентябре 1965 года. Присутствовали также руководитель Управления КГБ по Томской области и «товарищ из Москвы». Последний достал запечатанный пакет и попросил местного руководителя вскрыть его и прочитать содержимое в их присутствии. 39 В служебной записке до сведения местных органов власти доводилось, что массовое захоронение казненных «врагов народа», расположенное вдоль берега реки Оби рядом со старым зданием НКВД, находится под угрозой смыва. «Останки могут оказаться на поверхности и быть опознаны родственниками». Служебная записка заканчивалась «просьбой» «оказать содействие в уничтожении вещественных доказательств». 40

В соответствии с распоряжениями, по всей территории захоронения были пробурены скважины с помощью буровых установок, позаимствованных у местных геологов. В скважины залили негашеную известь и воду. Зачистка проводилась ночью силами местных воинских частей. (Призывников потом досрочно демобилизовали до истечения двухлетнего срока службы, «чтобы они не обсуждали эту операцию с местным населением»). Тем не менее, в результате химической реакции, повалил густой белый и

* На той же странице «Огонька», где было опубликовано это сообщение, было напечатано и письмо одного из читателей: «Моя семья, которая подверглась всем ужасам сталинских репрессий, считает, что монумент надо построить так, чтобы его было видно из довольно хорошо известного здания [центрального аппарата КГБ] на Лубянке [на Лубянской площади]». Монумент должен быть в ее центре. Но монумент для всех безлик. Вот почему мы предлагаем в дополнение к монументу мемориальный парк, где жены, сестры, дети и внуки могли бы посадить дерево в память о своих погибших родных. Ну, и, конечно же, [должна быть] книга с именами всех жертв сталинизма. Мы должны торопиться, время не ждет. Это обязанность всех живых». (В. Шамборант, «Огонек», 37, 1988 г., с. 29).

желтый дым. Встревоженным жителям Колпашева сказали, что идут противопожарные учения. 41

Четырнадцать лет спустя, в мае 1979 года, Обь обнажила еще один слой песчаного берега, и оттуда показались «ноги, руки, головы». 42 Местные мальчишки, обнаружившие останки, бросали черепа в реку или насаживали их на палки и бегали с ними по городу. Вскоре туда прибыли военные строители (стройбат) и обнесли это место ограждением. Вдоль возведенного по периметру ограждения поставили круглосуточный наряд милиции. Подогнали баржу, чтобы помочь обвалить еще часть берега, и останки «столкнули в Обь». 43 По завершении работ томское управление КГБ наградило капитана баржи транзисторным радиоприемником. Некоторые из участников «операции» – солдаты, речники, геологи и учащиеся местного профессионально-технического училища – получили часы, или по двадцать рублей деньгами, и «личную» благодарность председателя КГБ «товарища Андропова». 44 К ноябрю 1990 года из берега то тут, то там только «выглядывали» доски. Говорили, что это часть подземного хода, который вел из здания НКВД к месту казни. 45 *

Даже прямым потомкам тех, кого казнили больше пятидесяти лет назад, не разрешали прочесть материалы «следствия». Один из них был сыном профессора математики в Промышленной академии, лучшей на тот момент в Советском Союзе школы подготовки перспективных партработников и руководителей предприятий. Отца забрали, когда сыну было четыре месяца от роду. 46 Хотя его отца «полностью реабилитировали» (то есть приговор был аннулирован «за отсутствием состава преступления»), представитель КГБ сообщил этому человеку, что ему «категорически запрещено» смотреть дело отца. 47 Если у него есть «конкретные вопросы» про «дело», на них можно ответить, при условии, что они будут представлены в письменном виде.

«Как я могу задавать “конкретные вопросы”– спросил сын. Ему ничего не было известно о «деле» отца, он понятия не имел, о чем спрашивать. (Его вместе с матерью и двумя братьями десяти и пяти лет выслали в Казахстан после того, как отец был осужден). Может быть, ему хотя бы зачитают что-нибудь из дела, что угодно, что сочли возможным рассекретить? В КГБ согласились, при условии, что ничего не будет записываться на магнитофон. Сын делал пометки, пока полковник КГБ зачитывал фрагменты из материалов дела отца. *

* Известный русский поэт-символист и близкий друг великого Сергея Есенина Николай Клюев был сослан в Колпашев после ареста в 1933 году. Годом позже он писал своим друзьям: «Поселок Колпашев – это бугор глины, усеянный почерневшими от бед и непогодиц избами. Есть нечего, продуктов нет, или они до смешного дороги. У меня никаких средств к жизни, милостыню же здесь подавать некому, ибо все одинаково рыщут, как волки, в погоне за жраньем … Налетающие с тысячеверстных болот дожди, немолчный ветер — это зовется здесь летом, затем свирепая 50-градусная зима … Население – 80% ссыльных – китайцев, сиртов, экзотических кавказцев, украинцев, городская шпана, бывшие офицеры, студенты и безличные люди из разных концов нашей страны, – все чужие друг другу и даже, и чаще всего, враждебные, все в поисках жранья, которого нет, ибо Колпашев – давным-давно стал обглоданной костью Вспомни обо мне в этот час – о несчастном – бездомном старике-поэте, лицезрение которого заставляет содрогаться даже приученных к адским картинам человеческого горя спецпереселенцев. Скажу одно: «Я желал бы быть самым презренным существом среди тварей, чем ссыльным в Колпашеве!» (Запецкий. И снова…). Клюев был казнен в 1937 году. Его останки тоже растворили с помощью негашеной извести или утопили в Оби?

* Автор, Грант Гукасов, узнал, как его отец сознался в том, что «проректор по учебной работе Академии предложил ему вступить в контрреволюционную организацию и заниматься подрывной деятельностью».

После того как чтение закончилось, сын убитого профессора хотел сделать снимки с двух фотографий на титульном листе дела (в фас и в профиль, как обычно). Это были последние снимки его отца. Хотя ему сначала отказали («только по распоряжению Генерального прокурора СССР или Главного военного прокурора!»), затем был найден компромиссный вариант: титульный лист дела закрыли плотной бумагой, оставив только небольшое окошко, через которое видны были фотографии. 48

С каждым днем все громче раздавались требования правды и восстановления памяти. Преподаватели и студенты Московского историко-архивного института требовали опубликовать «Белую книгу» (перечень преступлений) о «Сталине и его режиме», а также настаивали, чтобы соответствующему комитету был предоставлен полный доступ к архивам Центрального Комитета, ОГПУ-НКВД-КГБ, прокуратуры и к личным документам жертв. 49

В Красноярске (юг центральной Сибири) активисты (они хотели, чтобы их историческое общество называлось «Людские судьбы») планировали разыскать и проинтервьюировать очевидцев затопления в реке Енисей барж с заключенными. 50 Дальше на востоке, в Чите, волонтеры пытались создать музей и общество бывших узников лагерей. Когда они начали искать места казней и брать интервью у бывших сотрудников НКВД, историков- любителей забросали письмами и телефонными звонками «с угрозами и требованиями прекратить поиски». 51 Они заявили, что «не боятся», и продолжили работу. Очень кстати пришлась помощь в размере тысячи немецких марок, присланных несколькими бывшими заключенными, ныне проживающими в Западном Берлине, которые провели в воркутинских лагерях двадцать пять лет. 52

Пожалуй, наиболее ярким примером желания свести счеты со сталинизмом была «Неделя совести», прошедшая в Москве с 19 по 26 ноября 1988 года, с субботы по субботу, в Доме культуры электролампового завода на площади Журавлева. Сводчатый зал с тремя ярусами балконов от пола до потолка не смог вместить всех желающих. Очередь растянулась вокруг квартала почти на полкилометра. 53 Люди часами ждали под мокрым слякотным снегом московского ноября. 54 В конечном итоге, в здании побывали более 33 тыс. человек, чтобы «лично принять участие в восстановлении правды и справедливости». 55

Откликнувшись на призывы «Огонька», главного спонсора и организатора этого мероприятия, 56 пришли и выступили некоторые из ярчайших представителей либеральной интеллигенции: актеры Михаил Ульянов и Юрий Никулин, драматург Михаил Шатров и глазной хирург Станислав Федоров, поет Евгений Евтушенко, писатель Алесь Адамович, публицисты Юрий Карякин, Лев Разгон и Юрий Черниченко. *

Последняя заключалась в том, что он «включил в программу большой объем материалов, которые некоторые студенты не могли усвоить в полном объеме, и при этом завышал их оценки на экзаменах, тем самым создавая иллюзию понимания предмета, что в дальнейшем мешало им в усвоении смежных дисциплин». Выездная военная коллегия Верховного Суда приговорила его к десяти годам лагерей и пяти годам ссылки. «Почему «военная»?» – спросил Гукасов. Ему ответили: «Потому что преступление касалось высших руководителей промышленности». * Спонсором «Недели совести» выступил Союз театральных деятелей Российской Федерации (их днем на выставке было 19 ноября), «творческие и общественные организации Ленинграда» – 20 ноября, Союз композиторов Российской Федерации – 21 ноября, литературный журнал «Юность» – 22 ноября, «Московские новости» – 23 ноября, «Литературная газета» – 24 ноября, Союз кинематографистов – 25 ноября, журнал «Огонек» – 26 ноября. (Мемориал совести // «Огонек», 47, 1988, с. 7)

Проекты памятника жертвам, представленные на первый этап конкурса, выставили рядом с Информационным центром, где был вывешен список из 15 тыс. имен приговоренных «к высшей мере наказания» – расстрелу. 57

Центральное место в экспозиции занимала Стена памяти – 280 фотографий и 1700 документов, предоставленных родственниками погибших в ответ на опубликованный в «Огоньке» за три месяца до этого призыв присылать документы. 58 Среди фотографий на кирпичной стене (молодые лица жертв, как писали, были «такие умные, добрые и лучистые» 59 ) была одна с надписью: «Басюбин, Василий Григорьевич, начальник Главгидроэнергостроя. Умер в лагере. Басюбина, Татьяна Ефремовна, хирург, арестована. Светлана Васильевна Басюбина, дочь, родилась в лагере и проживала там». 60 Еще одна надпись гласила: «Мартемьянов, Иван Михайлович. Проживал в деревне Благовещенское, имел на иждивении девять детей. Арестован в 1937 году. Судьба неизвестна». 61 И еще одна: «Кто знал моего отца, Сергея Алексеевича Зайцева?» А рядом фотография молодой супружеской пары с ребенком: «Кто знал Сергея Ивановича Макеева? До мая 1937 года работал печатником в Душанбе (Таджикистан). Май-июнь – тюрьма на Лубянке, июль- декабрь 1937 года и позднее – лагеря». 62 И подпись под шестью старыми фотографиями:

«Из моих родных никто не вернулся. К.А. Дудинская (г. Горький)».

Рядом со Стеной памяти была карта Гулага, нарисованная на кирпичах (символ тысяч «промышленных объектов» и целых городов, построенных заключенными), на которой белой краской было отмечено местонахождение 162 лагерей. Выжившие заключенные говорили, стоя перед этой картой: «Мой номер был Щ-270. За Полярным кругом в Инте. Теперь это город. Мы его построили». 63 «Мне в 1945-м было девятнадцать … и меня вместе с моими друзьями-студентами арестовали. Самому молодому из нас было шестнадцать, талантливый математик. Ему потом продлили срок и использовали на самых тяжелых работах в лагере. Математикой ему было не суждено заняться – не дожил». 64

Неподалеку стояла тачка – символ сталинской индустриализации и главный инструмент зеков. В нее люди стали бросать пожертвования, и к концу выставки в ней набралось 57 тыс. рублей. 65 * (Средняя месячная зарплата в то время составляла около 100 рублей). Горы свежих цветов закрывали нижнюю часть Стены памяти.

«После “десятилетий страха” не слишком ли мало всего одной “недели совести”– задавался вопрос в статье в «Московских новостях». Нет, отвечал сам же автор, это уже было и так много, ибо «теперь было возможно продолжение!» – продолжение памяти, покаяния и нравственного возрождения. 66

Это были жертвы, реабилитированные только в течение одного года – 1955-ого, и только Военной коллегией (трибуналом). (Реабилитациями также занимались областные суды). В общей сложности автор этого проекта, студент Историко-архивного института Дмитрий Юрасов, составил каталог имен с кратким описанием истории 128 тыс. жертв. (Немировская. Неделя…; Кабаков. Неделя…) * В середине «Недели памяти», 23 ноября, вышел специальный выпуск газеты «Московские новости», который распространялся добровольцами с перечислением вырученных средств Фонду «Мемориал». Среди добровольцев были актеры одного из самых известных московских театров – Театра им. Вахтангова, офицеры Политуправления Главного штаба ВВС, научные сотрудники Института химической физики Академии наук и студенты факультета журналистики Московского государственного университета. За газету стоимостью 10 копеек люди платили рубль, два с половиной и даже двадцать пять рублей. Было продано 45 дополнительных экземпляров, и 18,5 тыс. рублей поступили в «Мемориал» в виде пожертвований. (Кабаков. Неделя…)

1 Vitaly Korotich, “Uchimsya nazyvat’ veshchi svoimi imenami” (We learn to call things by their right names), Moskovskie novosti, July 3, 1988: 15. 2 “Nedelya sovesti,” (The week of conscience), no author, Ogonyok 49, 1988: 32.

3 Anatoly Rybakov, “Rana, kotoraya krovotochit” (The wound that is bleeding), Moskovskie novosti, November 27, 1988: 7.

4 Otto Latsis, “Stalin protiv Lenina” (Stalin against Lenin), in Kh. Kobo, ed., Osmyslit’ kul’t Stalina (To comprehend Stalin’s cult), Moscow: Progress, 1989: 215. 5 Ibid.

6 Leonid Gozman, in “Bol’she sotsializma!” (More socialism!), a roundtable discussion, Ogonyok 14, 1988: 10.

7 Ludmila Saraskina, “Smotret’ pravde v glaza” (To look the truth in the eye), Moskovskie novosti, April 10, 1988: 12.

8 Alexander Yakovlev, “Akty spravedlivosti i pokayaniya” (The acts of justice and repentance), a tele vi sion address, August 20, 1990, in Alexander Yakovlev, Muki prochteniya bytiya (The torments of reading life), Moscow: Novosti, 1991:

261.

9 Dmitry Kazutin, “Zhertvoyu pali” (Fallen a victim), Moskovskie novosti, November

27, 1988: 5; and Korotich, “Uchimsya

10 Alexander Tsypko, “Khoroshi li nashi printsipy?” (How good are our principles?), Novy mir, April 1990: 201.

11 Ibid.

12 Svyatoslav Fyodorov, “Chtoby nikogda ne povtorilos’!” (So as not to let it happen again!), Ogonyok 8, 1987: an insert between pp. 5 and 6.

13 Tatyana Ivanova, “Kto chem riskuet” (Who risks what), Ogonyok 24, 1988: 12.

14 Rybakov, “Rana, kotoraya krovotochit,” 7; Ol’ga Nemirovskaya, “Nedelya sovesti” (The week of conscience), Ogonyok 49, 1888: 1.

15 Nemirovskaya, op. cit.

16 Rybakov, “Rana, kotoraya krovotochit,” 7, and Tamara Sevko, a letter to the editor, published in Pravdu i tol’ko pravdu (Truth and only the truth), Moskovskie novosti, December 4, 1988: 9.

17 Anatoliy Rybakov, “S proshlym nado rasstavat’sya dostoyno” (Bidding farewell to the past must be done with dignity), Moskovskie novosti, July 1988: 11.

18 Vinogradov, “Mozhet li pravda,” 283, 288.

19 Rybakov, “Rana, kotoraya krovotochit.”

20 Fyodorov, “Chtoby

21 Rybakov, “Rana, kotoraya krovotochit,” 7.

22 Nikolai Shmelyov, Paskhov dom (Pashkov’s house), Znamya, March 1987:

99, 135.

23 Rybakov, “Rana, kotoraya krovotochit,” and Shmelyov, Pashkov dom, 99, 135.

24 Shmelyov, Pashkov dom, 98.

25 Vinogradov, “Mozhet li pravda,” 282.

26 Rybakov, “Rana, kotoraya krovotochit,” and Yakovlev, “Akty

27 Evgeniya Al’bats, “Proshcheniyu ne podlezhat” (No forgiveness for them), Moskovskie novosti, May 8, 1988: 13; Evgeniya Al’bats, “Anatomiya merzosti” (The anatomy of villainy). Moskovskie novosti, October 16, 1988: 13; and Alexander

.”

,” 1.

,” 261.

Yakovlov, “Akty

28 “Memorial sovesti” (The memorial of conscience), Ogonyok 47, 1988: 7.

29 Alexander Yakovlev, “Only moral democracy can overcome our tragic past,” Moskovskie novosti, 1, 1990: 6.

30 Ibid.

31 Kazutin, “Zhertvoyu

32 Zhzhyonov, “Sud’ba naroda.”

33 Fodorov, “Chtoby

34 “Ot redaktsii” (From the Editorial Board), no author, Ogonyok 32, 1988: 5.

35 Ales’ Adamovich, “Optimism delaniya,” Moskovskie novosti, September 11, 1988: 13; and “Memorial sovesti” (The memorial of conscience), Ogonyok 37, 1988, no author: 29.

36 Moskovskie novosti, November 27, 1988: 12; and Yuri Afanasiev, “Memorial— v dialoge s proshlym i nastoyashchim” (Memorialin a dialogue with the past and the present), Moskovskie novosti, February 5, 1989: 4.

37 Afanasiev, “Memorial

38 Ibid.