Вы находитесь на странице: 1из 321

ЛОГОС #6 (90) 2012

ФИЛОСОФСКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ

издается с 1991 г., выходит 6 раз в год УЧРЕДИТЕЛЬ Фонд «Институт экономической политики им. Е. Т. Гайдара»

ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР Валерий Анашвили РЕДАКТОРЫ-СОСТАВИТЕЛИ НОМЕРА Ирина Протопопова и Михаил Маяцкий (Платон); Александр Павлов (Porn Studies)

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ: Александр Бикбов, Илья Инишев, Дмитрий Кралечкин, Виталий Куренной (научный редактор), Михаил Маяцкий, Яков Охонько (ответственный секретарь), Александр Павлов, Николай Плотников, Артем Смирнов, Руслан Хестанов, Игорь Чубаров

НАУЧНЫЙ СОВЕТ: С. Н. Зимовец (Москва), С. Э. Зуев (Москва), Л. Г. Ионин (Москва), † В. В. Калиниченко (Вятка), М. Маккинси (Детройт), В. А. Мау (Москва), Х. Мёкель (Берлин), В. И. Молчанов (Москва), А. Л. Погорельский (Москва), Фр. Роди (Бохум), А. М. Руткевич (Москва), С. Г. Синельников-Мурылев (Москва), К. Хельд (Вупперталь)

Номер подготовлен при участии Центра современной философии и социальных наук философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова

Выпускающий редактор Елена Попова Дизайн и верстка Сергей Зиновьев Корректор Любовь Агадулина Редактор сайта Анна Григорьева

E-mail редакции: logosjournal@gmx.com Сайт: http://www.logosjournal.ru Facebook: https://www.facebook.com/logosjournal Twitter: https://twitter.com/logos_journal

Address abroad: “Logos” Editorial Staff. Dr. Nikolaj Plotnikov Institut für Philosophie Ruhr-Universität Bochum D-44780 Bochum. Germany. nikolaj.plotnikov@rub.de

Свидетельство о регистрации ПИ №ФС77–46739 от 23.09.2011 Подписной индекс 44761 в Объединенном каталоге «Пресса России»

ISSN 0869-5377

Публикуемые материалы прошли процедуру рецензирования и экспертного отбора

В оформлении обложки использована работа Владимира Сальникова «Igor Stravinskiy Maid’s Song-2», 2008 (х., м., 90×150 см). Из частной коллекции

© Издательство института Гайдара, 2012 http://www.iep.ru/ Отпечатано в филиале «Чеховский печатный двор» ОАО «Первая образцовая типография». 142300, Московская обл., г. Чехов, ул. Полиграфистов, 1. Тираж 1000 экз.

СОДЕРЖАНИЕ

ПЛАТОН

5

АЛЕКСЕЙ ГЛУХОВ. Реальность философии Платона

16

РОМАН СВЕТЛОВ. Сократ в спартанском камуфляже

29

МИХАИЛ МАЯЦКИЙ. К истории денацификации Платона

в

послевоенной Германии

42

ВЯЧЕСЛАВ ВС. ИВАНОВ. Архаизм и новаторство

в

практике первых русских переводов Платона

58

ВАЛЕРИЙ ПЕТРОВ. Платон и его учение у Сигизмунда Кржижановского (1887–1950)

85

ИРИНА ПРОТОПОПОВА Прыгающий лебедь:

о драматическом подходе к диалогам Платона

СКЕПТИЦИЗМ

101

ГАРРИС РОГОНЯН. Метафизика в пределах обычного

123

ТОМПСОН КЛАРК. Наследие скептицизма

PORN STUDIES

141

ИГОРЬ ЧУБАРОВ. Порно как искусство насилия

157

ЭРНЕСТ МАТИС. Культовое кино и сексуальное насилие

180

АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ. Порношик: от триумфа к забвению

196

АНДРЕЙ ЩЕРБЕНОК. Зеркало желания: женщина как визуальный объект

204

МАЙКЛ ГЕЙМЕР. Жанры для судебного преследования:

порнография и готическое

228

АРА ОСТЕРВАЙЛЬ. «Минет» Уорхола

260

ЭРИК ШЕФЕР. Калибр революции: 16-миллиметровая пленка и подъем порнофильмов

291

ЛИНДА УИЛЬЯМС. Порнография, порнуха и порно:

мысли о поле, заросшем сорняками

310

Аннотации / Summaries

317

Авторы / Authors

Платон: новое начало

Э ТОТ БЛОК статей, хочется верить, представляет со-

бой не только срез состоявшейся в сентябре 2012 года

в РГГУ трехдневной международной конференции «Пла-

тон и платонизм в европейской культуре»1, но и свидетельство

долгожданного возрождения интереса к Платону в России. Но зачем нам сейчас Платон? Неужели для воскрешения дог- матической школьной философии? Думаю, напротив, именно сейчас, после философских уроков последних десятилетий, при- шла пора здесь, в России, попытаться прочитать его по-ново- му. Ведь и сами тексты Платона взывают к этому. Почти за два с половиной тысячелетия этот философ удостоился самых раз- норечивых толкований. Одни в нем видели родоначальника ра- ционализма, другие — вдохновенного религиозного мистика, одни — идеолога тоталитарного государства, другие — пламен- ного борца со всяческой деспотией, одни — кабинетного учено- го, предшественника современной символической логики, дру- гие — тонкого эстета и стилиста… Если зарубежное платоноведение развивается бурно и мно- гообразно, то положение в России являет ему досадный кон- траст. Российский читатель, не владеющий древнегреческим, до сих пор вынужден пользоваться переводами, изданными впервые в конце 60-х — начале 70-х годов прошлого века в се- рии «Философское наследие», тогда как на основных европей- ских языках новые переводы выходят регулярно, что и неудиви- тельно: меняются подходы к прочтению, возникают новые объ- ясняющие гипотезы, а это вносит существенные корректировки в сложившиеся переводы, диктует необходимость новых фило- софских комментариев к платоновским текстам. Думается, что и Россия созрела для новых переводов диа- логов Платона с новыми философскими комментариями, при-

1. Ee соорганизаторами выступили УНИ «Русская антропологическая школа» (РГГУ), философский факультет НИУ ВШЭ, Центр изучения античной и средневековой философии Института философии РАН и Санкт-Петер- бургское философское платоновское общество.

чем требуются разнотипные их издания: академические, для «школьных» нужд, для «широкого читателя» и так далее. Кроме этого, безусловно, нужно становление соответствующего «экс- пертного» платоноведческого сообщества, нужна коммуника- ция между исследователями, для которой московская платонов- ская конференция 2012 года стала только первым шагом. На ней, в частности, было решено создать Всероссийское платоновское общество. В этом номере «Логоса» мы представляем несколько статей участников конференции, касающихся самых разных аспектов изучения платоновского наследия: политики, истории, перевод- ческой стратегии, литературной и политической рецепции, на- конец, новых подходов к платоновскому диалогизму.

Ирина Протопопова

Реальность философии Платона

АЛЕКСЕЙ ГЛУХОВ

П ОВОД для названия моего текста — один из последних лекционных курсов Мишеля Фуко. Французский фило- соф вопреки, а возможно, благодаря ницшеанскому ис-

току своей мысли неожиданно раскрывается в нем как блестя- щий комментатор Платона. Фуко читает VII платоновское пись- мо, знаменитый пассаж, в котором описываются размышления Платона о том, чтобы осуществить свой политический замы- сел. Для этого по совету друзей философ должен переправиться из Афин в Сиракузы и убедить молодого тирана Дионисия Млад- шего вести философский образ жизни. Возникали препятствия двух видов. Переправа по морю, несмотря на все опасности, ока- залась наименее трудной частью предприятия. Переправа иного рода оказалась неосуществимой. Перейти от слов к делу Платону не удалось. Обычно в связи с этим сюжетом говорят об утопич- ности платоновской философии. Тем не менее именно к этому пассажу из VII письма Фуко привязывает одну из своих важных поздних тем — размышление о «реальности философии». Фуко отличает это понятие от «философии реальности», то есть от того, что философия и философы рассказывают нам о реальности. Речь идет о том, чем в реальности свободная фи- лософская речь отличается от простого говорения, пусть даже при этом высказываются истинные положения. Реальность фи- лософии — это своего рода мера ее действенности, способности менять сами условия речи и способ существования. Свободная речь, «парресия», возможна, например, когда философ проти- воречит мнению тирана или толпы в народном собрании. Ре- альность философии не сводима к некоторому логосу, к истин- ностной или языковой игре, основанной лишь на логосе1. Реаль-

1. Foucault M. The Government of Self and Others: lectures at the Collège de France, 1982–1983. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2010. P. 228.

ность философии — политическая, а не логическая. Сам Фуко полагал, что реальность философии достигается лишь в услови- ях давления со стороны власти, что философия обретает свою реальность лишь в критическом модусе. Поэтому его привлека- ло VII письмо, где философ противостоит тирану, и отвращало «Государство», где философ становится царем.

* * * Вышесказанное может показаться маргиналией к устоявшемуся мнению о том, что Платон — философ утопический, что его рас- суждения далеки от реальности. Я собираюсь показать, что во- прос о реальности философии Платона нельзя сегодня решить без определения того, что мы понимаем под реальностью, при- чем ответ на вопрос о реализме Платона жестко фиксирует наше понимание реальности в режиме настоящего. Придется начать, наверное, с того, чтó блокирует все инте- ресные ходы мысли своей громоздкой бесспорностью. Что де- лать с тем, что автор «Государства» сам открыто признает уто- пичность своего замысла? Происходит это в конце IX книги «Государства». Известнейший пассаж, обмен репликами между Главконом и Сократом:

[Главкон:] …Ты говоришь о государстве, устройство которого мы только что разобрали, то есть о том, которое находится лишь в области рассуждений (ἐν λόγοις), потому что на земле, я думаю, его нигде нет (γῆς γε οὐδαμοῦ).

[Сократ:] Но, может быть, есть на небе его образ (ἐν οὐρανῷ ἴσως παράδειγμα), доступный каждому желающему… (592a10–b3. Пер. А. Н. Егунова. Курсив добавлен).

Для автора комментария в стандартном советском издании, В. Ф. Асмуса, наступает финальная ясность: «Тем самым диа- лог „Государство“ включается в литературный род, или жанр, так называемых утопий»2. Однако очевидно, что Асмус вклю- чает платоновский текст в серию текстов, большинство из ко- торых написано позже платоновского. Утопичность в данном случае доказывается ценой анахронизма. Но если опираться на тексты классической эпохи, возникает иная серия — притчи об основаниях новых эллинских колоний (очевидно, что «Го- сударство» — такого рода история). Эти притчи нередко содер- жали энигматический оракул — обращенное к человеку боже- ственное требование отыскать то, что исследователи называют «невозможным ландшафтом». У Фукидида Дельфийский бог по-

2. См.: Платон. Собр. соч. СПб., 2007. Т. 3. Ч. 1. С. 642.

велевает Алкмеону для очищения от убийства основать коло- нию на земле, которая в момент преступления «еще не видела солнца и не была землей (μήπω ὑπὸ ἡλίου ἑωρᾶτο μηδὲ γῆ ἦν). <…> Алкмеон был в затруднении и лишь с трудом сообразил, что речь идет о наносах [земли между островами в русле реки]»3. Фукидидовский «ойкист», основатель нового полиса-колонии, должен решить загадку оракула бога Аполлона, а именно найти землю для полиса, которая не была землей («невозможный ланд- шафт»). Аналогия: у Платона Дельфийский бог стоит во главе ев- номического, «благозаконного» режима, описываемого в «Госу- дарстве»; участники диалога называют друг друга ойкистами, им предстоит решить загадку о полисе, которого нет на земле. Эл- линские колониальные притчи отличаются тем, чего будут ли- шены сочинения Томаса Мора и Фрэнсиса Бэкона. Они часть ре- альной истории, а не вымышленной географии. Даже если с не- доверием отнестись к той версии прошлого, которую излагают античные историографы, нельзя проигнорировать тот факт, что все эти притчи повествуют об основании реальных полисов. Только поэтому они вообще попали в историю. Вымысел слова не отменяет реальность события. С новоевропейскими утопия- ми иначе: никакая истина слов не заполняет географические ла- куны. Если новоевропейская серия утопий обязательно в итоге опровергала свою реальность, то классическая с неизбежностью лишь подтверждала ее. Обмен репликами, который мы читаем

в конце IX книги, следует расценивать не как признание автора

в несбыточности своего замысла, а как типичную загадку о «не- возможном ландшафте» в притче об основании полиса4.

* * * После того как с Платона снято грубое обвинение в утопизме, уже можно отдать должное тому, как бережно он поддержива- ет то, что можно назвать «состоянием утопии». Исследования «цивилизаций полисного типа»5 указывают, что античный полис обязательно сочетает в себе два разнородных элемента: 1) «го- род» (территориальное поселение, топос, земля) и 2) «государ- ство» (политическое сообщество). Земля предполагает расчет, измерение, распределение, геометрию. Ойкистами движет жела- ние основать полис. В акте основания полиса связываются гео- метрия и желание. Полис, «город-государство», основывается на земле, то есть природном бытии, и на политике, бытии по-

3. Фукидид. История. II. 102.5–6.

4. Dougherty C. The Poetics of Colonization from City to Text in Archaic Greece. Ox- ford University Press, 1993. P. 49–52.

5. См., например, работы копенгагенского центра POLIS.

литическом6. Платон строго выдерживает эту двойственность. В «Государстве» политическое сословие, стражи, некоторое вре- мя существуют без полиса как поселения. Они пребывают в не- прерывном номадическом движении к доблести, не привязан- ном к конкретному месту на земле. Они проходят испытания, состязаются, даже ведут войну. Когда именно происходит оста- новка? Может быть, после сценария захвата полиса в III книге?7 Но в VII книге автор вновь возвращается к этой теме8. Движе- ние воинов до основания полиса по определению утопическое, тем не менее оно совершенно реально в историческом контек- сте. Прямую аналогию обеспечивает другой ученик Сократа, еще один эллинский историк, Ксенофонт, волей судьбы оказав- шийся во главе неприкаянного войска эллинов, выбирающего- ся из варварских земель на желанное морское побережье. Ксе- нофонт, афинский изгнанник, потерявший родной полис, хотел воспользоваться этой ситуацией, чтобы основать колонию, но- вую родину. В «Государстве» воспроизводится ситуация «Ана- басиса» — номадическая машина войны ищет повода для своей территоризации. Кратко, по-деловому собеседники-ойкисты об- суждают планы захвата какого-нибудь полиса-поселения для ос- нования новой колонии. Будничность военной операции урав- новешивается в диалоге пафосом загадки о прекрасном полисе с небесным образом. Многотысячный отряд Ксенофонта de fac- to захватывал новый полис всякий раз, когда войско останав- ливалось на отдых. Но для основания своего полиса Ксенофон- ту не хватило, очевидно, некоторой тайны, которая отвлекла бы его воинов от желания вернуться в Элладу. У Платона не было войска, у Ксенофонта не было загадки. До соединения движе- ния воинов и неподвижности земли, политики и экономики, платоновские стражи, как и воины Ксенофонта, пребывают в «состоянии утопии». Утопии, о которой загадывается загад- ка в конце IX книги, предшествует утопия, в которой движется политическая жизнь до захвата полиса. Обе утопии осущест- вляются в момент соединения с землей. Решение загадки о по- лисе равнозначно захвату полиса, поскольку в обоих случаях речь идет об одном и том же — о связи интенсивного и экстен- сивного бытия. Логика становится политикой, и в этом обе до- стигают реальности. Но что это значит? Не дезориентирует ли нас равнение на Фуко и его понятие «реальность философии»? Не относятся ли эти размышления к исторической, литератур-

6. Hansen M. Polis. An Introduction to the Ancient Greek City-State. Oxford Univer- sity Press, 2006. P. 56–57.

7. Платон. Государство. III . 415d7–e4.

8. Там же. VII. 540e5–541a7.

ной и политической реальности? Какое отношение они имеют к той реальности, о которой говорит современная философия?

* * * Сегодня мы находимся в привилегированном положении: фи- лософы и платоноведы XX века приложили невероятные усилия для того, чтобы от нашего внимания не ускользнули две кон- курирующие логики философского мышления и комментария. Для весьма грубой референции можно пользоваться ярлыками «континентальная» и «аналитическая» философия, но, строго говоря, нужно вести речь о логике различия и логике репрезен- тации. Если Гегель видел в истории последовательную смену ло- гических форм, то XX век рассказывает нам сагу о синхронном, параллельном существовании двух логик, несоизмеримость ко- торых проявляется уже в невозможности охватить весь диа- пазон их взаимных отношений на протяжении столетия. Они варьируются от мирной беседы Карнапа с Хайдеггером на пе- риферии Давосской конференции 1929 года9 до слепой инсти- туциональной неприязни конца столетия и глобального кон- фликта в его середине. История платоноведения вписана в это монументальное полотно. Можно вспомнить хотя бы сетова- ния Ханса-Георга Гадамера в его бесплодном обмене реплика- ми с Николасом Уайтом, автором книги по платоновской эпи- стемологии. Ученик Хайдеггера, автор книги о диалектической этике Платона, признается в том, что ощущает себя чужим в ан- глосаксонской мысли10. Массив комментариев к сочинениям платоновского корпуса, созданный в XX веке, распределяется по двум большим рубри- кам. В рубрику с условным названием «Анализ» попадают, на- пример, работы К. Поппера, Дж. Аннас и Т. Ирвина, а в рубри- ку с условным названием «Интерпретация» помещаются тексты о Платоне за авторством М. Хайдеггера, Х.-Г. Гадамера и Ж. Дер- рида. Что дает эта классификация? Она позволяет обнаружить и логически объяснить наличие слепых пятен в этих классиче- ских трудах. Одно из самых примечательных слепых пятен — это отказ комментаторов XX века принимать всерьез основную политическую проблему Платона, которая сводится к крат- кой формуле «Почему лучший справедлив?». В этой формуле связываются, с одной стороны, добродетель (ἀρετή), понимае-

9. Friedmann M. A Parting of the Ways: Carnap, Cassirer, and Heidegger. Open Court,

2000.

10. Gadamer H.-G. Zur platonischen «Erkenntnistheorie» // Gadamer H.-G. Gesam-

melte Werke. Bd. 7. S. 335; Ср.: White N. Plato on knowledge and reality. Ha- ckett Publishing, 1976.

мая как бытие лучшего (ἄριστος), отличного от всех, который преследует свое благо (τἀγαθόν), и, с другой стороны, справед- ливость (τὸ δίκαιον), понимаемая как поле «горизонтальных», то есть рассчитываемых, измеримых, конвертируемых, отноше- ний с другими людьми или вообще с иным для себя. Эта связь невыразима на языке лишь одной из этих двух логик. Логика различия признает только исключения, только аномальную, не- репрезентируемую свободу и благо лучшего, а логика репрезен- тации — только справедливость в рамках сообщества. Что мы находим в комментариях? Аналитическая традиция в основ- ном полагает, что Платон, сочетая проблематику обществен- ной справедливости с некоторой выделенной позицией лучше- го, просто совершал логическую ошибку (таков стереотипный взгляд после Поппера). В континентальной традиции сопро- тивление платоновскому вопросу принимает две формы: либо платонизм догматически интерпретируется как жесткая систе- ма бинарных оппозиций (согласно известной формуле Дер- рида из «Фармации Платона»), либо справедливость толкует- ся как вертикальная «освобождающая связь» (Bindung) с лиде- ром — философом-вождем или высшим Законом (так читает Хайдеггер символ пещеры в 1933–1934 годах). Как в анализе, так и в интерпретации производится априорный разрыв того, что предполагается найти связанным в загадке, которую загадывает автор в своем главном политическом вопросе. Утопия заранее лишается шанса на реализацию по чисто логическим основани- ям, свойственным одному из двух направлений мысли. Имен- но этот разрыв справедливости и свободы, экономики и по- литики, нейтрального и движения, системы и аномалии, воз- никший из-за схизмы в современной мысли, порождает тот искусственно сконструированный, поистине утопический од- нобокий «платонизм», который философия XX века объявляет своим врагом. Реализм Платона в том, чтобы оставить загадке шанс. Он сохраняет в политической речи обе логики, ставя во- прос о связи лучшего и справедливого. Мы же к началу нового тысячелетия добровольно отказались от единого философско- го языка, на котором можно одновременно вести речь о свобо- де и справедливости. Платон ставит вопрос, которому уже две тысячи лет и значи- мость которого целое столетие подвергалась атаке со стороны ведущих направлений философской мысли. Целое столетие ана- литическая мысль и континентальная мысль разыгрывали анти- платонические партии. Но фактически они играли между собой. Одни играли белыми, другие черными. Тексты Платона служи- ли всего лишь полем битвы. Каждое из направлений предъявля- ло Платону те же претензии, что и своему современному контр-

агенту. Одни упрекали Платона в излишней метафоричности, другие — в чрезмерной системности. Каждое из направлений предложило свою онтологию, одну из которых можно (следуя Куайну) назвать онтологией связанных, а другую (следуя Дер- рида) — неразрешимых переменных. Итогом противостояния, по-видимому, оказывается не победа одной из сторон, а загад- ка их тяжбы, загадка, которую загадал Платон. Возможно, сего- дня самое время для того, чтобы антиплатонический настрой прошлого века сменился если не новым платонизмом, то новой попыткой понимания его философии, выдержавшей испытание временем и доказавшей свою реальность.

* * * Если от реальности философии Платона мы захотим нащупать способ философской речи о реальности, нам теперь придется постоянно иметь в виду треугольник «логика — политика — ре- альность». Вне политического философия сводится к резонер-

ству, к схоластике. Свободная речь о бытии и о том, что нахо- дится по ту сторону существования, требует предварительного решения политической проблемы, как это и происходит в «Го- сударстве». В континентальной мысли подробно указываются причины этого. Разум и знание инструменты власти, а Сократ

и Платон, согласно постницшеанской догме, установили тира-

нию разума и в конечном счете власть-знание, определяющую сегодняшнюю биополитику. Обратившись к аналитической мысли, мы можем прийти к аналогичным выводам. Так, замы- сел книги Поппера о врагах открытого общества невозможно

понять, если не согласиться с тем, что «чары Платона», фило- софское слово, обладают политической силой. Правда, впослед- ствии аналитическое платоноведение разрывает связь времен

и закрывает для себя тему платоновского тоталитаризма. Это

двусмысленная услуга Платону—с философа снимаются тяжкие обвинения, в то же время его мысли отказывают в том, чтобы определять настоящее. Тем не менее при всей демонстративной нейтральности сегодняшней науки и философии науки необхо- димо помнить, что наука прежде всего — это «теория справед- ливости», совершенно в том же смысле, в котором это словосо- четание вынесено в заглавие книги Джона Ролза. Об этой роли

науки известно еще со времен Анаксимандра11. Возьмем класси-

11. Фрагмент Анаксимандра: «А из каких [начал] вещам рожденье, в те же самые и гибель совершается по роковой задолженности, ибо они выплачивают друг другу правозаконное возмещение неправды [δίκην καὶ τίσιν ἀλλήλοις τῆς ἀδικίας] в назначенный срок времени» (Цит. по: Лебедев А. Фраг- менты ранних греческих философов. М.: Наука, 1989. Ч. 1. С. 127). Ср.:

ческое высказывание о реальности, сделанное в аналитической традиции, например работу американского философа В. Куай- на «О том, что есть», реабилитировавшую метафизические спе- куляции после того разгрома, которому метафизика подверг- лась со стороны позитивистов в начале XX века. Согласно Куай- ну, реальность определяется нашей лучшей научной теорией12. Сущее — это «связанные переменные» той теории, которая удо- влетворяет, таким образом, двум условиям: 1) это «теория спра- ведливости», 2) это «лучшая теория». Современный онтологи- ческий реализм в рассуждении Куайна возвращается, сам того не ведая, к вопросу, поставленному во II книге «Государства»:

какая связь между лучшим и справедливым, почему лучший справедлив? Даже откровенно нейтральное рассуждение о ре- альности, выполненное в аналитической логике, приводит нас к политическому вопросу. Одновременно куайновское рассу- ждение помогает понять единство аргументации в IIVI книгах «Государства» — от политической проблемы до пассажа об идее блага. Другой куайновский пример. В книге «Слово и объект» рас- сказывается известная история о том, как приезжий лингвист пытается перевести с языка аборигенов восклицание «гавагай». Оптимистичная версия лингвиста: «гавагай» значит кролик. Од- нако автор доказывает, что радикальный перевод с прежде не- известного языка не может быть детерминирован. Из этого те- зиса вырастает теория онтического решения и онтического обя- зательства13. На первый взгляд, никакой политики. Для Куайна «межъязыковой случай» (лингвист и абориген) интереснее «си- туации с родным языком»14. Американский философ полагает, что неизбежная нейтрализация разногласий внутри сообще- ства сглаживает непонимание. Радикальная языковая гетеро- генность, по его мнению, требует «физической предрасполо-

Heidegger M. Der Spruch des Anaximander // Heidegger M. Gesamtausgabe. Bd. 5. Holzwege. S. 321 [296]. Хайдеггер выделяет в этом фрагменте клю- чевое слово δίκη («уклад, справедливость»), но запрещает понимать его как «право» или «закон» (S. 354). Он последовательно возражает против истолкования греческой справедливости в смысле римской правовой си- стемы (опередив в этом многих антиковедов, которые лишь во второй половине XX века пришли к выводу о некорректности рассмотрения ге- терогенных греческих реалий по аналогии с римским опытом). Но даже в его интерпретации сохраняется связь δίκη и гетерогенного отношения с иным себе, составляющая интригу научного исследования.

12. Quine W. V. On What There Is // Review of Metaphysics 2:21–38, 1948. Ср.: Chal- mers D. Ontological Anti-Realism // Metametaphysics. New Essays on the Foundations of Ontology / D. Chalmers et al. (eds.). Oxford, 2009. P. 77.

13. Куайн В. Слово и объект. М., 2000. Гл. 7.2. С. 180–181.

14. Там же. Гл. 2.10. С. 63.

женности» — географической изоляции и т. п. Однако история XX века и, в частности, история философии в XX веке показы- вает наивность такого взгляда. Например, географическая об- особленность аналитической мысли и континентальной мысли была следствием, а не причиной соперничества философских логик (первоначально внутри немецкого языка). Логическая схизма предшествовала географической. Внутри одного поли- тического сообщества, особенно в пришедшем движении, об- разуются кластеры со своими онтическими обязательствами и эзотерическими способами выражения. Платон продумывает политическое бытие, принимая неопределенность радикального перевода в рамках сообщества, «в ситуации с родным языком» за исходное условие мысли. На каком языке общаются между собой нормальные люди и стражи справедливого полиса? Оче- видно, на эллинском, поскольку Каллиполис — эллинский го- род. Но в «Государстве» отсутствуют примеры такого общения. Несмотря на общность речи, они не общаются. Коммуникация внутри полиса удается не в большей мере, чем между лингви- стом и аборигеном. Хуже того, изначально условия для обще- ния были катастрофическими. «Город свиней» — так называют амбициозные собеседники Сократа первый набросок справед- ливого полиса, сообщество нормальных людей с нормальными потребностями. То есть «гавагай», по их мнению, значит сви- нья, а не кролик. Нормальные люди берут реванш в V книге, отвечая «волнами» насмешек и неприязни по отношению к экс- траординарному образу жизни стражей. Платон тщательно ре- гистрирует и не скрывает все эти недопонимания между гра- жданами своего полиса. Он совершенно не рассчитывает на то, что родная речь сама собой устранит непереводимость. Платон делает задачей философа то, что Куайн доверяет природе язы- ка. Нормальные люди и воины — это разные этносы (421с515, ср. также: 420b7, 466a5). Конечно, в классическую эпоху слово «эт- нос» может обозначать просто группу людей. Однако этниче- ская общность обычно подразумевает нередуцируемую особен- ность языка и формы жизни: этнос ахейцев, этнос птиц, этнос пчел (Гомер); этнос смертных людей (Пиндар) в отличие от бес- смертных, которые разговаривают на своем языке; этносы муж- чин и женщин (Ксенофонт). Именно о такого рода этнической особенности рассуждает Платон в «Государстве», поскольку

15. Этнос развивается в согласии со своей природой. Ср. перевод этого пассажа у А. Н. Егунова, где вместо «этнос» используется слово «сословие»: «Та- ким образом, при росте и благоустройстве нашего государства надо пре- доставить всем сословиям возможность иметь свою долю в общем про- цветании соответственно их природным данным».

если его ремесленники — свиньи, то его стражи — собаки16. Ус- пешному общежитию слабо помогает то, что как свиньи, так

и собаки располагают общей эллинской речью. У их диалектов

разная онтическая связность, они непереводимы по сути, хотя

нет лингвистических препятствий для переводимости. Внутри каждого онтического диалекта царят свои правила веридикции

и свои языковые игры. Я намеренно прибегаю здесь к термино-

логии Витгенштейна. Платоновский этнос уместно истолковать как Lebensform, «форма жизни», ключевой термин в «Философ- ских исследованиях»: «Представить себе язык — значит предста- вить форму жизни»17. Платон представляет разные формы жиз- ни, тем самым он представляет и разные языки, занятые сво- ими языковыми играми, существующие внутри общего языка.

* * * Платон не довольствуется указанием на несоизмеримость и ге- терогенность способов бытия. Он не останавливается на мате- риале I книги «Государства», где разные формы жизни персо- нифицированы: религиозный, экономический образы жизни (Кефал), евномический (Полемарх), тиранический (Фрасимах), софистический (Сократ в первой книге). Между этими обра- зами жизни диалог также не заладился. Платон пробует свою философию на реальность, переходит от логики языковых игр к свободному политическому слову, каким является «Государ- ство». Он использует фундаментальную асимметричную раз- метку — различает между нейтральным и интенсивным, между геометрической логикой и логикой желания. Прообраз этой не- равной пары можно усмотреть в двусложном единстве полиса — сочетании земли и политии. Прошлый век в философии и поли- тике был грандиозной попыткой мыслить вдоль одной из двух координат. Философия распалась на две части. На глобальной политической сцене геометрический капитализм либеральных

демократий встретился с аномальными режимами, мысливши- ми не в логике экономического расчета, а в трансгрессивной жа- жде все новых жертв и свершений. Даже вопреки откровенно- му антиплатонизму XX века асимметричная пара экстенсивного

и интенсивного, ремесленников и воинов, репрезентации и раз- личия, вновь обнаружила себя в новейшей истории.

16. Надо заметить, что платоновские стражи — киники; эту возможность совер- шенно упускает Фуко в своем последнем курсе, отдавая приоритет Дио- гену перед Платоном. Foucault M. The Courage of the Truth (The Govern- ment of Self and Others II): lectures at the Collège de France, 1983–1984. Pal- grave Macmillan, 2011. 17. Витгенштейн Л. Философские исследования // Философские работы. М.: Гно- зис, 1994. Ч. 1. С. 86, 90, 314.

Но Платон не просто воспроизводит некий инвариант поли- тического мышления. В этом еще мало достоинства. Сохранение инварианта в XX веке отнюдь не сделало эту эпоху идеалом для последующих поколений. Это был век катастроф и провальной политики. Платон вводит в свой полис фигуру философа, при- звание которого — установить справедливость, то есть создать свободное распределение различий между формами жизни18. Философ не сглаживает и не устраняет противоречия между гражданами, но сочиняет справедливый полис как текст, кото- рый можно читать в различных кодировках. Он сочиняет авто- хтонный миф о происхождении граждан. Этот миф читается как текст о справедливости (каждому в полисе отводится свое ме- сто), но в то же время как текст о стремлении к лучшему, по- скольку граждане отличаются в добродетели. Философ сочиня- ет способ общения в условиях непереводимости: нормальные люди платят налог с экономической прибыли за безопасность своего мира; для стражей продовольствие, которым их обеспе- чивают ремесленники, не имеет никакого отношения к эконо- мическим реалиям,— это часть природного бытия, в котором они существуют. Что делает философ? Он сочиняет ткань полиса, соединяет справедливое с лучшим, но эта ткань рассказывает нам о реаль- ности, о различных онтических обязательствах, которыми свя- зывают себя граждане полиса. Более того, в случае с воинами можно сказать, что философ изобретает для них онтологию, ко- торая придает интенсивность их существованию. Изнутри каж- дой из полисных форм жизни понятна только своя часть бытия, поэтому идея блага постоянно остается за пределами сущест- вования, как сам автор за пределами текста. Платон прибегает к рекурсивным образам: символ пещеры состоит из нескольких вложенных форм существования, причем в процессе восхожде- ния к новой форме она кажется истиной, но после этого превра- щается в клетку, ограничивающую свободу. Призвание филосо- фа — постоянно обновлять онтологическую ткань, чтобы новые степени свободного бытия получали возможность для справед- ливой реализации. Платон предвосхищает то, что впоследствии получает на- звание метафизика, предлагая лучшую теорию справедливости. В таком виде метафизика вспоминает о себе в XX веке, пусть даже в некотором полусне. В таком виде метафизика может по- требоваться нам сегодня, если мы хотим осмыслить наследие антиметафизического столетия.

18. Подробнее см.: Глухов А. Политическая логика Платона (в печати).

Сократ в спартанском камуфляже

РОМАН СВЕТЛОВ

1.

П РИ ВСЕМ многообразии оценок философского творче- ства Сократа в современной науке среди них господствуют три атрибута: «диалектика», «ирония» и «морализм»1. Они

перевешивают все другие черты античного мыслителя — и у апо- логетов афинского «босоногого мудреца», и у его оппонентов. Они доминируют и в подавляющем большинстве реконструкций обра- за Сократа. Мы же попытаемся посмотреть на Сократа не со сто-

роны его диалектичности, а с точки зрения практической, пове- денческой стороны избранного им образа жизни. Едва ли может быть оспорен тезис о том, что философия Со- крата дошла до нас в виде набора его биографий, в большей или меньшей степени фрагментарных. Соответственно, прочтение (толкование) жизни своего учителя последователями Сократа показывает нам тот вектор развития его идей, который они из- бирают. Любое биографическое свидетельство в таком случае приобретает герменевтический характер (и значение), являясь не только сообщением, но и интерпретацией. Через образ Со- крата проявляются как этические и политические, так и эписте- мологические идеи его биографов. Достаточно вспомнить знаме- нитый моральный экскурс Сократа из «Теэтета», который фор- мирует не только «вертикальную» составляющую платонической этики (бегство в подлинную отчизну), но и демаркацию типов знания — обывательского и философского. Наиболее подробный вариант «персоны» Сократа представ- лен в изложении Платона и Ксенофонта. При всех различиях в описании ими образа жизни своего учителя в нем обнаружи-

1. См. название классической книги Г. Властоса: Vlastos G. Socrates, Ironist and Mo- ral Philosopher. Ithaca: Cornell University Press, 1991. Ср. рассказ о парадок- сах и загадках знакомого, казалось бы, образа Сократа в его новейшей био- графии на русском языке: Суриков И. Е. Сократ. М.: Молодая гвардия, 2011.

вается ряд общих, четко выраженных поведенческих доминант. Предметом рассмотрения в настоящей статье будет только одна из них: стилизация поведения (и в известной степени облика) под образ спартанца, известный нам по античной историогра- фии. Эта стилизация оказывается шире лаконофильства как по- литической установки Сократа, очевидной для его современни- ков и ставшей одним из мотивов процесса 399 года до н. э.2

2. Именно в текстах учеников Сократа и их преемников присут- ствуют важнейшие свидетельства о спартанском этосе (помимо диалогов Платона, таких как «Гиппий Больший», «Протагор», «Законы», сочинений Ксенофонта, здесь особенно показателен Плутарх Херонейский). Данный факт в свое время привел ряд исследователей к гипотезе о «спартанском мираже» — предполо- жению, что хорошо известные нам особенности лакедемонско- го общественного строя и законодательства отражают не спар- танскую реальность, а утопические представления греческих историков и политических идеологов (в первую очередь пла- тоников)3. На наш взгляд, сторонники данной гипотезы слиш- ком скептически относятся к аутентичности античной информа- ции о политических и поведенческих реалиях Лакедемона. Одна- ко «платонические» следы в образе Лакедемона все-таки видны, и один из их источников Сократ, точнее, группа свидетельств о его внешности, поведении, мотивах некоторых его поступков. Порой в текстах Платона обнаруживают иронию по отноше- нию к спартанцам. Примером может послужить диалог «Гиппий Больший», где Сократ подсмеивается над самовлюбленным со- фистом Гиппием, который оценивает свою искушенность в му- дрости количеством заработанных денег. При этом выясняет- ся, что в Спарте, где Гиппий бывал чаще всего, он не заработал ни одной мины. Спартанцы совершенно не интересовались ма- тематикой, астрономией, натурфилософией — этими «конька- ми» Гиппия, в которых тот был очень осведомлен (возможно, Гиппий — первый настоящий историк философии, изложивший мнения древних мудрецов в своем «Сборнике»4). Зато они рас- спрашивали его о прошлом: об основании городов, о славных деяниях предков и обо всем том, что было предметом интере-

2. Недовольство лаконофильством Сократа скрыто за хорошо известными пунк- тами обвинения против него, но причина здесь очевидна: в 399 году до н. э. вести антиспартанские процессы афиняне еще не решались.

3. Ollier F. Le Mirage spartiate. Étude sur l’idéalisation de Sparte dans l’antiquité grecque du début de l’école cynique jusqu’à la fin de la cité. Paris: Les Belles-Lettres, 1933–1943. T. I–II . См. обзор литературы о законодательстве Ликурга и точности све- дений о нем в: Oliva P. Sparta and her social рroblems. Prague: Academia, 1971.

4. См.: Patzer A. Der Sophist Hippias als Philosophiehistoriker. Freiburg: Alber, 1986.

са античных поэтов и логографов — Каллина и Мимнерма, Ксе- нофана и Гекатея5. Возникает вопрос: связано спартанское равнодушие к матема- тическим и натурфилософским знаниям — достоянию раннегре- ческой мысли — с их «военной туповатостью», вызванной извест- ным требованием Ликурга не заниматься ничем, кроме ратного дела, или же с тем, что они и так обладали мудростью? В «Протаго- ре» Сократ говорит: «Раньше и больше всего философия у эллинов была распространена на Крите и в Лакедемоне»6. Следующее в этом диалоге ниже рассуждение А. Ф. Лосев в комментариях назвал «ми- фом о глубоко скрытом интеллекте спартанцев» (напомним—там речь идет о том, что со своими мудрецами лакедемоняне беседуют тайно от иноземцев). Однако можно указать на некоторые основа- ния для подобного мифа. В Спарту приезжали учителя мудрости (тот же Гиппий), и им предлагали выступать перед юношеством. Древний царь Агасикл (рубеж VII–VI веков до н. э.) любил приве- чать у себя мудрецов, как нам об этом сообщает Плутарх7. Неко- торые древние мудрецы-космогонисты (например, Алкман, Эпи- менид) имели отношение к Криту и Лакедемону. Именно в Спарте установил свой гномон милетский философ Анаксимандр. Поли- эн в своих «Стратегемах» рассказывает о том, как царь Леонид пе- ред неким сражением увидел собирающиеся грозовые тучи и объ- яснил своим офицерам, что причиной грозы являются природные закономерности, а именно движение звезд8. Отсюда следует, что «ирония» платоновского Сократа толь- ко кажущаяся, и уже в «Протагоре» мы видим ту форму, в ко- торую воплощалась спартанская мудрость: лаконическая речь. «Если бы кто захотел сблизиться с самым никчемным из лакон- цев, то на первый взгляд нашел бы его довольно слабым в речах, но вдруг в любом месте речи метнет он, словно могучий стрелок, какое-нибудь точное изречение, краткое и сжатое, и собеседник кажется перед ним малым ребенком»9. Лаконичности у спартан- цев учились якобы и знаменитые «семь мудрецов». Это и есть «древний способ философствовать лаконское немногословие». Эти суждения закладывают основу будущего «тренда»: пре- вращения сборников спартанских речений в своего рода «фло- рилегии» практической мудрости. Вершиной данного процесса станет Плутарх, оставивший наиболее полные собрания мораль- ных максим, приписывавшихся спартанцам. «Этический рацио- нализм» спартанцев, представленный в сборниках Плутарха,

5. См.: Платон. Гиппий Больший. 285 сd.

6. См.: Он же. Протагор. 342 аb.

7. См.: Плутарх . Моралии. 208 b.

8. См.: Полиэн. Военные хитрости. I. 32,2.

9. Платон. Протагор. 342 е. Пер. В. С. Соловьева.

прямо перекликается с этической программой платоновского Сократа: спартанские цари призывают приучать себя властво- вать и подчиняться10совсем как справедливый человек в «Го- сударстве», упражняющийся в подчинении разуму и властвую- щий над своими страстями. Тем не менее отождествление лаконической манеры спартан- цев и стиля философствования Сократа кажется невозможным:

афинский философ — сама олицетворенная стихия речи. Он та- кой же мастер кратких хлестких фраз («смерть — освобождение души от тела», «лучше подвергаться несправедливости, чем са- мим совершать ее» и т. д.), но его тяга к общению, эта страстная философская говорливость совсем не напоминает молчаливо- сти граждан Лакедемона. И все-таки говорение Сократа бывает парадоксально срод- ни лаконичности спартанцев. И не только в том, что претенду- ет на истинность (в тех случаях, когда оно на нее претендует), но и в том, что Сократ, как и спартанцы, в некоторых условиях выступает как парресиаст. В лекционных курсах 1982–1983 годов Мишель Фуко неодно- кратно обращается к теме парресии (παρρησία), специфического понятия из античной риторики, означающего речь, в которой от- сутствуют какие-либо сознательные условности и риторические фигуры и которая свободно говорит правду — бесстрашно и бес- компромиссно11. Фуко решительно отличает парресию от сокра- тической диалектической иронии, видя в последней майевти- ческое искусство12, но невозможно отрицать, что «Апология» Сократа (как в варианте Платона, так и в варианте Ксенофон- та) — это также говорение правды, говорение, которое происхо- дит в ситуации смертельной опасности. Фуко соглашается с тем, что Сократ выступает настоящим парресиастом в «Апологии». С его точки зрения, защита Сокра- та на суде — философская свободная речь, не ставящая орато- ра над собеседниками, но испытывающая и самого подсудимо- го, и афинян13. Именно в этом он видит природу «управления

10. Когда у спартанского царя Агесилая спросили, почему спартанцы счастливее остальных народов, тот ответил: «Они больше кого бы то ни было упраж- няются в навыке повелевать и подчиняться» (Плутарх. Указ. соч. 2.51).

11. См.: Фуко М. Дискурс и истина // Логос. 2008. № 2 (65). С. 159–262. Подробнее о феномене парресии в античном мире см.: Free speech in classical antiqui- ty / Rosen R., Sluiter I. (eds). Leiden; Boston: Brill, 2004.

12. См.: Фуко М. Управление собой и другими. СПб.: Наука, 2011. С. 68: «Нет ниче- го более далекого от parresia, чем знаменитая сократовская или сократо- платоновская ирония. <…> О чем идет речь в сократовской иронии? Речь идет об игре, в которой наставник притворяется, будто он ничего не зна- ет, и подводит ученика к формулированию того, чего он знать не знает».

13. Ibid. С. 334–335.

собой и другими» — подлинно царственную способность, кото- рой, по мнению апологетов Сократа, сполна обладал этот мыс- литель. Свободная речь Сократа достоинство, которое воспи- тала в нем философия, и именно оно в момент суда делает его не ответчиком, играющим по правилам афинской судебной ри- торики, а подлинно независимым человеком, способным испы- тывать своих судей. Спартанские речи, вырванные из контекстов нравоучительных сборников и помещенные в реальность породивших их истори- ческих ситуаций (выдуманных или нет — несущественно), также перестают быть риторической условностью. Достаточно привести историю, которую нам рассказывает Геродот о беседе спартанско- го диссидента Демарата с персидским царем Ксерксом перед нача- лом битвы при Фермопилах. Удивленный поведением стоявших на аванпостах спартанцев, украшавших свои головы венками, Ксеркс не верит, что они будут сражаться с его армией. Демарат напоминает, что он уже предупреждал царя об этих людях до на- чала похода на Элладу. В тот раз Ксеркс поднял его на смех, но те- перь вынужден признать, что слова Демарата о странном нра- ве его соотечественников были верны. Несмотря на недоумение и недоверие Ксеркса, перебежчик утверждает, что своей великой задачей считает говорить в его присутствии правду — какой бы она ни была14. Полностью зависящий от воли персидского царя Демарат восхваляет своих соотечественников как самое славное эллинское племя. Несмотря на свое «придворное» положение, он осмеливается говорить правду в лицо варварскому владыке. Перебросить смысловой «мостик» от Демарата к Сократу до- статочно просто. Даже один из главных античных «сократоху- лителей» Аристоксен не отрицает его прямодушия. Согласно Плутарху, он изображает Сократа как человека грубого и неве- жественного, но вместе с тем честного15. Прямота, простота и бе- зыскусность—вполне достаточная характериологическая основа для парресии. Но ведь философ и не может быть на суде кем-то иным, кроме как безыскусным простецом, разрушающим эри- стический судебный дискурс. Недаром Сократ называет защиту «трудным делом» в начале своей «Апологии», а доблестью орато- ра считает говорение истины16. Вопреки уже настроенной против него обвинителями аудитории он готов говорить правду, причем не риторическим языком, а самым обыденным, тем самым, кото- рый был свойственен его беседам с афинянами. Различия в сти- ле и способе свершения сократовской и спартанской речи в си-

14. Геродот. История. VII. 209.

15. См.: Плутарх. О злокозненности Геродота. 9. 856c.

16. См.: Платон. Апология Сократа. 18a, 19a.

туации опасности становятся несущественны: перед нами речи парресиастов, прекрасно осознающих, что делают.

3. Перекличка образов Сократа и спартанцев особенно нагляд- на, когда мы читаем о последних часах жизни афинского филосо- фа. Готовящийся к смерти Сократ предстает в «Федоне» собран- ным, бодрым и даже веселым. Своим опечаленным и удивлен- ным друзьям он высказывает тезис, который станет знаменитым:

философия есть приготовление к смерти. «Те, кто подлинно пре- дан философии, заняты на самом деле только одним — умира- нием и смертью»17. Сократ заявляет, что ожидает от смерти «ве- личайших благ», в частности надеется встретиться с лучшими людьми, и уверен, что судить его будут мудрые и благие боги18. Описание «философской» смерти Сократа оказывает завора- живающее воздействие на читателей «Федона». Между тем у Пла- тона были предшественники, призывающие к мужественной встрече кончины, и один из них для нас очень показателен. Речь идет о спартанском поэте Тиртее, по распространенной легенде прибывшем в Лакедемон из Афин19 и бывшем представителем за- мечательной плеяды музыкантов и поэтов (Терпандр, Фалет, Тир- тей, Алкман), которые, по легендарной традиции, сформировали основные гражданские празднества Лакедемона, вдохнули муже- ство в воинов и помогли сложиться знаменитому спартанскому ратному этосу. В одной из сохранившихся элегий Тиртея имеет- ся пронзительно созвучный «Федону» мотив. Поэт призывает:

Вражеских полчищ огромных не бойтесь, не ведайте страха, Каждый пусть держит свой щит прямо меж первых бойцов, Жизнь ненавистной считая, а мрачных посланниц кончины — Милыми, как нам милы солнца златые лучи! <…> Да, хорошо умереть для того, кто за землю родную Бьется и в первых рядах падает, доблести полн20.

Отметим, что ожидание славной смерти как достойного завер- шения славной же жизни — тема, которая постоянно встречается у античных историков при описании мужества спартанцев, осо- бенно в классический период истории Лакедемона. Смерть Сократа перекликается с самой известной спартан- ской смертью — гибелью Трехсот при Фермопилах. Геродот со- общает, что перед началом войны дельфийская пифия предрекла разрушение Спарты, избегнуть которого та могла, лишь принеся

17. Он же. Федр, 64a.

18. Там же. 63be.

19. Ср.: Он же. Законы. I. 629a.

20. Тиртей . Элегии (fr. 6–8 Diehl). Пер. Г. Церетели.

в жертву одного из царей. Утром решающего дня боев за Фермо-

пилы предсказание о гибели подтвердил прорицатель Мегистий, гадавший по внутренностям жертвенного животного21.

Но буквально то же самое мы видим и в рассказе о гибели Со- крата. Согласно «Апологии» Ксенофонта, Сократ еще до начала процесса полагает, что боги сами ведут его к смерти22. В «Крито- не» же Платон описывает сон Сократа, в котором некая прекрас- ная и величественная дама предсказывает ему смерть на третий день23. В стихе из «Илиады», цитируемом ею («В третий день мы достигнем плодородной Фтии» [IX 363]), содержится угроза ос- корбленного Агамемноном Ахилла покинуть лагерь ахейцев и вер- нуться на родину. Созвучие греческих слов «Фтия» (Φθία) и «гиб- нуть» (φθίνω) заставляет чуткого к таким вещам Сократа увидеть

в этих словах предсказание о скорой смерти, которая станет для

философа возвращением на его подлинную занебесную родину. Перед появлением учеников в тюрьме в день казни Сократ пы- тался сочинять стихи, следуя указанию Аполлона, который в по- вторяющихся снах призывал его «служить музам». Если до это- го под служением музам он понимал философию, то в последний день своей жизни обратился к поэзии24. Согласно Плутарху, спар- танцы перед сражением также приносили жертву музам, дабы получить добрую славу, которая потом будет воспета потомка- ми25. Добрая слава—один из базовых моментов указанной выше моральной мудрости, содержащейся в «спартанских изречени- ях». Именно эту славу спартанцы воспевали во время застолий. Плутарх же сообщает нам о любви спартанцев к пению. Служе- ние музам на ратном поле и на поле философских баталий ока- залось созвучно—в обоих случаях оно было связано со смертью. В целом ряде мест у Платона и Ксенофонта Сократ изобра- жается как воин, не страшащийся, а жаждущий славной гибели. В «Апологии» Сократ отказывается принимать в расчет смерть, предпочитая в первую очередь заботиться не о себе, а о спра- ведливости поступка. В «Критоне» Законы обращаются к нему с увещеванием: «Нельзя отступать, уклоняться или бросать свое место в строю»26. Самообладание Сократа в битве при Делии

21. Геродот. Указ. соч. VII. 219, 220.

22. См.: Ксенофонт. Апология Сократа. 5. Ученики Сократа объясняют знание му- дреца о своем будущем воздействием его демона. Диоген Лаэртский же ссылается на слова Аристотеля о некоем сирийском маге, предсказавшем Сократу его судьбу (См.: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изрече- ниях знаменитых философов. II. 5. 45).

23. См.: Платон. Критон. 44ab.

24. См.: Он же. Федон. 60c.

25. Плутарх. Моралии (О древних обычаях спартанцев). 16.

26. Платон. Критон. 51с.

(424 год до н. э.), когда афинский строй был нарушен («все уже разбрелись») и на поле боя господствовала вражеская конница, красноречиво описывает Алкивиад в «Пире»27. Эти и другие сви- детельства напоминают, порой буквально, те ценности воинско- го строя и верности соратникам, которые воспевал для спартан- цев уже упоминавшийся Тиртей.

4. Перенесение на общественную и философскую позицию Со- крата спартанских черт особенно заметно, если мы вспомним известную спартанскую верность законам, отмечавшуюся как классическими греческими историками, так и «сократиками» Платоном и Ксенофонтом. Но эта позиция как нельзя лучше со- четается с той, которую занимает Сократ в «Критоне», где объ- ясняет причины, по которым не желает бежать из тюрьмы, сле- дующим образом: «Надо либо его (государство) переубедить, либо исполнять то, что оно велит, а если оно к чему пригово- рит, то нужно терпеть невозмутимо, будут ли то побои или око- вы, пошлет ли оно на войну, на раны и смерть; все это нужно вы- полнять, ибо в этом заключена справедливость»28. Верность установлениям означает исполнение даже таких из них, которые нам представляются странными. Присмотрим- ся к еще одному свидетельству Законов «Критона»:

Ты, Сократ, никогда не выезжал из нашего города ради празд- неств, где бы их ни праздновали, разве что однажды на Истм, да еще на войну; ты никогда не путешествовал, как другие люди, и не нападала на тебя охота увидеть другой город с другими за- конами. С тебя было довольно нас и нашего города — вот как ты любил нас и при этом соглашался жить под нашим управле- нием; да и детьми обзавелся ты в нашем городе потому, что он тебе нравится29.

Бегство от правосудия привело бы к тому, что Сократ будет жить, «заискивая у всякого и прислуживаясь»30, то есть в позоре и бес- честии. Так и у Тиртея: беглец с поля боя «горькую вкусит судь- бу». Сократ утверждает: оказавшись, например, в Фивах, где за- коны хороши, он, бежавший из своего города, станет их врагом. Тиртей в уже цитированной нами элегии утверждает, что беглец повсюду будет врагом для тех, кто его примет. Приведенный фрагмент из «Критона» особенно важен для темы сравнения образов Сократа и спартанцев в античной тра-

27. Он же. Пир. 221ab.

28. Он же. Критон 51b; здесь и далее пер. М. С. Соловьева.

29. Там же. 52b.

30. Там же. 53е.

диции потому, что Плутарх утверждает: Ликург запретил спар- танцам покидать пределы своей страны, за исключением пе- риода военных действий или участия в дипломатических и ре- лигиозных посольствах31. По его мнению, зарубежные поездки могут вызвать расшатывание твердых устоев спартанского нра- ва32. Возможно, по той же причине Сократ не отправился к ино- земным правителям, которые приглашали его к себе, в частности к Архелаю Македонскому и Скопасу из Краннона, «к которым от- носился с презрением»33. Как мы знаем, Сократ покидал Афины лишь во время боевых действий да однажды побывал на Истме во время религиозного празднества. Если он и был обладателем земельного надела, то едва ли часто посещал его: недаром в «Фед- ре» говорится, что Сократ почти не выходит за городские стены34.

5. Занятия, которым предавались спартанцы и Сократ на своей родной земле, казалось бы, радикально отличались друг от дру- га. Спартанцы, если верить античной традиции, представленной в сочинениях Фукидида35, Плутарха и других авторов, постоянно готовили себя к военным действиям36. Именно с этим было свя- зано особое внимание к воспитанию детей, о котором подробно говорит Ксенофонт в «Лакедемонской политии»37. Особо отме- тим, с одной стороны, строгость воспитания, а с другой то, что, по словам Ксенофонта, Ликург «смешал в Спарте все возрасты» вопреки обычаю, когда сверстники проводят время со сверстни- ками. Легендарный законодатель полагал, что это позволит мо- лодым людям учиться на опыте старших, быстрее подготовить- ся к тяготам взрослой жизни. Но ведь и платоновский Сократ стремится проводить время с людьми другого возраста. В диалоге «Парменид» он выведен пытливым юношей, общающимся с мудрыми элейскими мыс- лителями. В диалоге «Теэтет» пожилой философ представляет себя как воспитателя юношества. Общение с молодыми людь- ми стремились запретить Сократу Тридцать тиранов38, и именно за «развращение молодежи» его судили в 399 году до н. э.

31. Плутарх. Сравнительные жизнеописания (Ликург и Нума). 27.

32. Ср. историю царя Левтихида, подкупленного фессалийцами, или печальную судьбу полководца Павсания, победившего персов при Платеях, а потом развращенного образом жизни побежденных варваров.

33. См.: Диоген Лаэртский. Указ. соч. II. 5. 27.

34. См.: Платон. Федр. 230c.

35. См. известное место из речи Перикла: Фукидид. История. II. 39.

36. К слову, Сократ также «занимался телесными упражнениями и отличался крепким здоровьем» (Диоген Лаэртский. Указ. соч. II. 5. 22).

37. Ксенофонт. Лакедемонская полития. 5.2–7.

38. Он же. Воспоминания о Сократе. I. 2. 33.

К этому следует добавить, что, занявшись философией, Сократ оставил в стороне все остальные дела39. Одно место из Диогена Лаэртского подсказывает нам, что он предпринимал некие торго- вые операции, на что и жил40. Но в диалогах Платона Сократ не за- нят никаким промыслом. Хотя он и обладает достаточной соб- ственностью, чтобы служить в рядах гоплитов, эту собственность философ давно забросил41. Сократ весь в философии и не отвле- кается ни на что, кроме неизбежных общественных и военных обязанностей. С этим образом человека, отказавшегося от хозяй- ственных забот, очень созвучны слова Плутарха: «Одним из благ и преимуществ, которые доставил согражданам Ликург, было изобилие досуга. Заниматься ремеслом им было строго-настрого запрещено, а в погоне за наживой, требующей бесконечных тру- дов и хлопот, не стало никакой надобности, поскольку богатство утратило всю свою ценность и притягательную силу»42. Сократа в историко-философской традиции изображают как истинно свободного человека. В диалоге «Теэтет» Платон вкла- дывает в уста Сократа программные слова о необходимости уда- ления истинного мудреца от обывательской суеты, связанной со стяжательством, страхом социальной депривации и господ- ством судебной эристики. Но образ жизни спартанских муж- чин в той мере, в которой он описывается авторами «спартан- ского миража», полностью лишен черт обывателей из «Теэтета». По мнению Плутарха, основным достоинством лакедемонян была свобода: «Один спартанец, находясь в Афинах и услышав, что кого-то осудили за праздность и осужденный возвращается в глубоком унынии, сопровождаемый друзьями, тоже опечален- ными и огорченными, просил окружающих показать ему челове- ка, которому свободу вменили в преступление»43.

6. Еще одно место соприкосновения образа Сократа со «спар- танским миражом» Дельфы. Признавшее Сократа мудрейшим среди афинян пифийское святилище находилось в традицион- ных дружественных отношениях со Спартой. По преданию, од- ним из первых проявлений этой дружбы стало санкционирова- ние Дельфами ликургова законодательства. Когда Ликург явил- ся в святилище, оракул обратился к нему со словами: «Не пойму, как мне именовать тебя — богом или же человеком?». Сократ «скромно» признает, что оракул не приравнял его к богу, «все-

39. Платон. Апология Сократа. 31b.

40. Диоген Лаэртский. Указ. соч. II. 5. 20.

41. См.: Платон. Апология Сократа. 31 b.

42. Плутарх. Сравнительные жизнеописания (Ликург и Нума). 24. Пер. С. П. Мар- киша.

43. Там же.

го лишь» признав, что он намного выше афинян44. Возможно, главный мотив здесь не столько в подчеркивании особого ста- туса мудреца, сколько в сравнении Сократа со знаменитым зако- нодателем. Если мы и не можем приписывать платоновские по- литические проекты (например, «Государство») историческому Сократу, то на близость с Ликургом в деле заботы о воспитании молодежи Сократ претендовать мог45.

7. Эротизм Сократа для античных авторов имел не только фило- софский подтекст. Страстная природа Сократа выражена в его внешности. Уже Платон и Ксенофонт говорят об этом. Алкивиад в платоновском «Пире» сравнивает облик своего учителя с изо- бражениями силена, одной из ипостасей сельского демона пло- дородия46. Смысл сравнения понятен: Алкивиад противопостав- ляет внешний образ Сократа, отсылающий нас к той «деревенщи- не», которую высмеивали в «сатировых драмах» (и которая могла во время обострения межполисных отношений ассоциироваться с «сельской» Спартой), его внутренней душевной красоте. И все же не следует забывать, что силены и сатиры ассоциируются с сексу- альной энергетикой, свойственной земледельческим культам. Пла- тону вторит Ксенофонт. В его «Пире» Сократ иронически обсужда- ет свои «рачьи» глаза, вздернутые ноздри и пухлые губы47, которые для античного сознания были признаком чувственности натуры. С точки зрения наследников афинского мудреца, его страст- ную натуру полностью преобразовали занятия философией. Об этом говорит нам Порфирий в «Истории философии»48. Характе- рен также рассказ Цицерона в «Тускуланских беседах» об ошиб- ке физиономиста Зопира, пытавшегося по чертам лица фило- софа «прочитать» его характер49. Победа «небесного» Эроса над страстной природой особенно видна в платоновском «Федре».

44. Ксенофонт. Апология Сократа. 15.

45. Там же. 24.

46. См.: Платон. Пир. 215b.

47. См.: Ксенофонт. Пир. V. 5 и далее.

48. «Порфирий утверждает, что Сократ, сын Софрониска, в молодости отличался невоздержанностью, но, одолев себя и усердно занимаясь [науками], смог избавиться от худшего и проявить черты философии» (Феодорит Кир- ский. Врачевание эллинских недугов. IV. 2). Ср.: Кирилл Александрийский. Против Юлиана Отступника. VI. 76. 784d–785a): «Порфирий к тому же пи- шет о Сократе: „В повседневной жизни он был неприхотлив, и для удовле- творения каждодневных нужд ему требовалось немногое; что же до лю- бовных дел, то он был охоч до них, хотя они и не принуждали его стано- виться дурным человеком“».

49. «Некий Зопир, утверждавший, будто он умеет распознавать нрав по облику, однажды перед многолюдной толпой стал говорить о Сократе; все его под- няли на смех, потому что никто не знал за Сократом таких пороков, каки- ми наградил его Зопир, но сам Сократ заступился за Зопира, сказав, что

Сократ призывает здесь не отдаваться телесному влечению, обуз- дывая «черного коня», ответственного за чувственные желания50. И вновь мы видим спартанские параллели. О той же эроти- ческой сдержанности говорит в «Лакедемонской политии» Ксе- нофонт —только теперь в отношении законодательства Ликурга:

Если кто-то, будучи человеком достойным, возлюбив душу маль- чика, попытался сделать из него безупречного друга и быть с ним вместе, того Ликург хвалил и считал такое воспитание прекрас- нейшим. Считая одновременно позорнейшим, если кто-то обна- ружит стремление к телу ребенка, законодатель сделал так, что в Лакедемоне поклонники ничуть не менее избегали любовной связи с любимцами, чем родители и дети или родные братья51.

8. Можно говорить о многих других более или менее прямых указаниях на близость спартанского образа жизни поведению Сократа: о его супруге Ксантиппе, похожей скорее на спартан- ских, чем на афинских, женщин, о сравнении в «Теэтете» софи- стов с пельтастами — тем родом войск, массовое использование которого привело к крушению норм классического гоплитско- го боя спартанцев. Однако самое важно и буквально очевидное для современни- ков Сократа — это его облик. Было ли в нем что-то спартанское? Если следовать принципу стилизации в его «сильной» форму- лировке, мы должны обнаружить спартанские черты и во вне- шнем виде афинского мудреца. Наши ожидания оправдываются и в этом случае. В полном согласии с традициями, установленны- ми Ликургом, спартанцы не ухаживали за своим телом так, как это делали остальные эллины. Они мылись, наряжались и укра- шали головы венками, лишь когда шли на войну. Как ни парадок- сально, что-то подобное можно заметить и в поведении Сократа. Как минимум два подтверждения этому нам сохранил Аристофан. Хронологически первое—в «Облаках», где Аристофан сравнивает мрачных, глядящих в землю и небрежно одетых учеников Сократа с взятыми в плен при Пилосе лаконцами52. В более поздних «Пти- цах» Аристофан описывает «моду» на спартанский способ жизни, распространенную среди афинян, ссылаясь на пример Сократа:

Все люди просто бредили лаконцами:

Они ходили грязные, заросшие, Голодные и с палкой, по-сократовски53.

пороки эти у него действительно были, но что он избавился от них силою разума» (Цицерон. Тускуланские беседы. IV. 37 (80). Пер. А. Артюшкова).

50. См.: Платон. Федр. 256 ab.

51. Ксенофонт. Лакедемонская полития. II. 12. Пер. M. Курилова, A. Куриловой.

52. См.: Аристофан. Облака. 225.

53. Там же. 1280. Пер. С. Апта.

Вполне вероятно, эта мода была распространена во время Ни- киева мира. Сократ явно не занимался «банным» и «парфюмерным» ухо- дом за собой. «Гигиеническая аскеза», очевидно, имела своей целью приучение тела к тяготам как и в случае лакедемонян. «Умытым и в сандалиях» мы встречаем Сократа в «Пире» (что удивляет всех участников этого диалога)54. Но стоит заметить, что данный текст посвящен теме Эроса и представляет собой ри- стание в восславлении «древнего демона». Это ристание стано- вится для Сократа чем-то вроде испытания — как для спартан- цев война. И, как мы видим, он ведет его без устали даже когда все засыпают, наш философ занят беседой о том, могут ли авто- ры комедий писать трагические произведения, и наоборот55. От- метим, что вплоть до появления Алкивиада собеседники в этом диалоге держат зарок не пить вина, проявляя ту же твердость, что и участники легендарных спартанских сисситий56.

9. Подытоживая спартанские черты образа Сократа в текстах его учеников, мы можем предположить, что перед нами открывает- ся еще не разработанная сторона историко-философских шту- дий: неречевое измерение античной (и не только) философии, представленное не в эзотерическом молчании, но в символиче- ском отражении в жизни философов некоторых реальных или вымышленных образцов. В отношении Сократа эта тема важ- на, в частности, в связи с его «незнанием», которое приветство- вал дельфийский оракул. Понимаем ли мы «незнание» афинского философа как методический принцип, «расчищающий» учени- кам место для «разыскания себя» и для их будущих философских доктрин, или же трактуем его как критику софистической му- дрости — в любом случае речевое «незнание» не означает утраты поведенческих ориентиров. Отказывающийся определять муже- ство, красоту и правильное мнение мудрец в практической дея- тельности мужественен, справедлив и морально прекрасен; он полностью тождественен сам себе в своем поведенческом сим- волизме, в стойкости на суде и перед лицом смерти. С этой точки зрения он выступает для учеников подлинным «знающим», толь- ко знание это так сложно выразить в слове, диалоге, биографии…

54. Платон. Пир. 171а.

55. Там же. 223с.

56. Ср.: Ксенофонт. Лакедемонская полития. V. 3–7; Плутарх. Сравнительные жиз- неописания (Ликург и Нума). 12.

К истории денацификации Платона в послевоенной Германии

МИХАИЛ МАЯЦКИЙ

К АК И ЕГО немецкие коллеги Фихте, Гегель и Ницше, Платон

был в 1933 году мобилизован нацистами на идеологический

фронт. Социальный заказ—или, скорее, официальный при-

каз — сверху часто дополнялся, а то и предварялся предложени- ем снизу: множество историков древнего мира и античной мысли предложили свои услуги на поприще переписывания истории ан- тичности и греко-римской философии, в том числе платоновской, в духе, который должен был в их понимании встретить благоже- лательный прием у хозяев положения. С тех пор эта — во многом бесславная — страница рецепции Платона при нацизме хорошо исследована1. Гораздо хуже изучен вопрос о том, как проходила послевоенная реабилитация Платона. Я рассмотрю здесь различ- ные типы истолкования «нацистского прошлого Платона», кото- рые привели к сегодняшнему Платону, отмытому от любых подо- зрений, целиком восстановленному в правах в качестве полно- ценного объекта академического исследования и полноправного члена плеяды великих отцов-основателей западной философской традиции, способного, если надо, и поучить демократии. Такой исход полвека назад был вовсе не очевиден, и представлялось со- вершенно невозможным отмахнуться от недавнего нацистского истолкования. И причиной этой невозможности был не кто иной, как философ Карл Раймунд Поппер.

1. Losemann V. Nationalsozialismus und Antike. Studien zur Entwicklung des Faches Alte Geschichte, 1933–1945. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1977; Antike und Altertumwissenschaft in der Zeit von Faschismus und Nationalsozialis- mus / B. Näf, T. Kammasch (Hg.). Mandelbachtal; Cambridge: Cicero, 2001; Chapoutot J. Le national-socialisme et l’Antiquité. Paris: P.U.F., 2008 (2-е изд. под названием Le nazisme et l’Antiquité, 2012). Специально о Платоне см.:

Orozco T. Die Platon-Rezeption in Deutschland um 1933 // «Die besten Geis- ter der Nation». Philosophie und Nationalsozialismus / I. Korotin (Hg.). Wien:

Picus, 1994. P. 141–185; Chapoutot J. Op. cit. P. 231–281.

Когда скверная новость об «аншлюссе», то есть о захвате, Ав- стрии Германией в марте 1938 года докатилась до новозеланд- ского города Крайстчёрча (Christchurch), где преподавал в ссыл- ке Поппер, он принял решение свести счеты с тем губительным компромиссом, в котором пребывала его университетская дис- циплина, философия, в течение уже многих веков,— с компро- миссом, заключенным ей с властью. Тогда он и задумал свой труд «Открытое общество и его враги». Первый том, озаглав- ленный «Чары Платона»2, ставил центральный вопрос: как объ- яснить то магическое влияние, которое политический Платон продолжает оказывать на теорию и практику общества? Но австрийской горечи вынужденного к ссылке еврея-выкре- ста исторически предшествовал британский юмор. В 1937 году Ричард Кроссман, интеллектуал и видный активист лейборист- ской партии, опубликовал свой памфлет «Платон сегодня»3. За тривиальным названием, настраивающим на рассуждения о том, что у Платона актуально, а что нет сегодня и т. д., кроет- ся замысел куда более радикальный и забавный. Автор отправ- ляет Платона в путешествие на машине времени прямо в сего- дняшний день. Греческий философ, превращенный в туриста, странствует по современной Европе и в своих письмах моло- дому ученику Аристотелю делится впечатлениями об Англии и других европейских странах и их нравах. В частности, он по- падает в Берлин вскоре после того, как там происходит смена властей. Платону повезло: он попал прямо на огромную и от- лично организованную ассамблею, где слушатели молчат и ап- лодируют, как по команде («не чета нашим неуправляемым афинским собраниям»). Из многочисленных ораторов Платон выделяет двоих. Первый, «с хеттской головой», был опытным демагогом. Чтобы пересказать его речь, Платон-Кроссман вы- нужден заполнить пять страниц чудовищными антисемитскими выпадами. Платон немало шокирован этой диатрибой. Он зна- вал немало евреев, но не заметил в них той злоумышленности, которую углядел в них «Доктор»4. Второй оратор тем более привлек внимание Платона тем более, что был философом и даже специалистом по философии… Пла- тона! Оратор начал с того, что поблагодарил Бога за то, что сту- денты сожгли все его труды о Платоне, написанные до 1933 года. Ибо только теперь он понял одновременно смысл текущего ис- торического момента и смысл Платона, поскольку понять одно

2. Popper K. The Open Society and its Enemies. Vol. 1: The Spell of Plato. L.: Rout- ledge, 1945.

3. Crossman R. Plato Today. L.: Allen & Unwin, 1937.

4. Ibid. P. 144–149. Ch. «Plato looks at Fascism».

можно, только осознав другое. Он только что завершил «вели- кий труд» под названием «Платон и исток национал-социали- стической идеи государства» (Platon und der Ursprung des natio- nalsozialistischen Staatsgedanken): «В этой книге я доказываю, что Платон призывал к той самой революции, которую так велико- лепно начал Адольф Гитлер, революции духовного возрождения нации, ее освобождения от духа коммерции, от индивидуализ- ма и культурного большевизма»5. Слушая такие речи, Платон с трудом сдерживает гнев. Он подходит к оратору после оконча- ния собрания и пункт за пунктом разрушает его построение: нет, Сократ не был лишь насмешником и разрушителем; нет, любовь Платона к Спарте не была такой безоговорочной, как утверждал выступавший, и, наконец, как человек, называющий себя фило- софом, может радоваться, что философия поставлена на служ- бу «благородной» (то есть полезной) лжи?! Кроссман не дает имен персонажам своей исторической фик- ции. Если в «хеттском докторе» мы без труда различаем интел- лектуальный и физиогномический профиль Йозефа Геббель- са, то второй докладчик, вероятно, персонаж собирательный; по крайней мере, у него нет однозначного прототипа. Это мог быть и Йоахим Баннес6 (но до 1933 года он занимался не Пла- тоном, а Гуссерлем) или Ханс Ф. К. Гюнтер7 (но этот расовед и евгеник не был ни философом, ни историком философии). В качестве наиболее вероятного кандидата в прототипы на- прашивается все же Курт Хильдебрандт, главный платоник ин- теллектуальной ассоциации, сгруппировавшейся вокруг поэта Штефана Георге8. Единственный пункт, в котором подлинный Хильдебрандт расходится со своим вымышленным двойником, состоит в том аутодафе, на которое этот последний с удоволь- ствием обрек свои прежние сочинения о Платоне. Историче- ский Хильдебрандт в этом вовсе не нуждался. Все написанное им

5. Crossman R. Plato Today. P. 150.

6. Bannes J. Hitlers Kampf und Platons Staat. Eine Studie über den ideologischen Auf- bau der nationalsozialistischen Freiheitsbewegung. Berlin: de Gruyter, 1933. Текст этой брошюры был два года спустя включен в качестве главы в книгу: Platon: die Philosophie des heroischen Vorbildes. Berlin: de Gruyter,

1935.

7. Günther H. F. K. Platon als Hüter des Lebens. Platons Zucht- und Erziehungsgedan- ken und deren Bedeutung für die Gegenwart. München: Lehmann, 1935 [1928]. См.: Ajavon F.-X. L’étrange et inquiétant Platon de Hans F. K. Günther. Un exemple d’appropriation idéologique de la pensée grecque // Laval théologique et philosophique. 2006. Vol. 62. № 2. P. 267–284. См. обсуждение вопроса об «эллинофильском расизме» в контексте истории биополитики: For- ti S. Racism, Nazism, and Plato // Political Theory. 2006. Vol. 34. № 1. P. 9–32.

8. См.: Маяцкий М. Спор о Платоне: Круг Штефана Георге и немецкий универси- тет. M.: Изд. дом НИУ ВШЭ, 2012.

о Платоне с 1910 года было не только подчинено единому замыс-

лу, но и предвосхищало будущую нацистскую интерпретацию. Начиная с 1933 года ему достаточно было лишь подкорректиро- вать идентичность Führer-лидера (отныне уже не Штефан Геор- ге, а Адольф Гитлер воплощает платоновскую мечту о философе на троне) и проявить свою медико-биологическую компетенцию на историко-философском поприще, чтобы задаться вопросом

о подозрительном (восточном? семитском?) фенотипе Сократа9. Но Платон не предстает в рассказе Кроссмана носителем ко- нечной истины и справедливости. Если он подвергает критике, например, британскую демократию, то для того, чтобы дать ей советы, которые явно рискуют привести, скорее, к худшим след- ствиям. Именно в этом направлении строит Поппер свою атаку на Платона, и он многократно цитирует Кроссмана и других ли- беральных критиков в своем труде10. Опубликованный в конце войны (1945 год, но предисловие датировано 1944-м) том Поп- пера совпал с «перезагрузкой» всей немецкой гуманитаристики, и не в последнюю очередь антиковедения и, в частности, пла- тоновских штудий. Диагноз либерала Поппера странным, сму- щающим образом наложился на образ Платона, пропагандиро- вавшийся в течение 12 лет существования рейха. В чем состоял этот образ? В целом акцент в нем делался на патриотизм, аристо- кратизм (аристократия отождествлялась с партией или ее вое- низированными или полицейскими подразделениями), на слия- ние философии с властью в лице философствующего правите- ля или правящего философа, на мотивы неравенства, евгеники, божественности/святости истины и т. д. Естественно, что интер- претация Платона не была монолитной и в зависимости от кон- кретного исполнителя вводила существенные вариации. Сле- довало бы говорить о сходных, но все же различных прочте- ниях, вступивших между собой в определенное конкурентное состязание, движимое волей к признанию своего толкования — не столько «единственно верным», сколько единственно офи- циальным. Основные конкурирующие группы были представ- лены: 1) сторонниками концепции «третьего гуманизма» во гла- ве с Вернером Йегером; 2) платониками Круга Георге (кроме уже упомянутого Курта Хильдебрандта, на этом поприще трудились

9. Предисловие к: Platons vaterländische Reden. Apologie. Kriton. Menexenos / K. Hildebrandt (übers, eingel.). Leipzig: Meiner, 1936. 10. Несколько текстов, еще до выхода работы Поппера обсуждавших вопрос о платоновском тоталитаризме, были переизданы в сборнике: Plato, Pop- per and Politics: some contributions to a modern controversy / R. Bambrough (ed.). Cambridge: Heffer, 1967; см. особенно: Hoernle R. Would Plato have ap- proved of the National-Socialist State (1938); Acton H. The Alleged Fascism of Plato (1938), а также: Field G. On Misunderstanding Plato (1944).

Хайнрих Фридеман, Эдгар Залин, Курт Зингер, Йозеф Лигле, Ро- берт Бёрингер и, наконец, ученик Виламовица Пауль Фридлен- дер, наиболее — если не единственный из них — получивший широкое платоноведческое признание, разумеется, благодаря своей американской карьере); 3) профессиональными идеоло- гами рейха, такими как Альфред Розенберг11 или Эрнст Крик12, и, наконец, 4) отдельными «специалистами», как уже упомяну- тые Йоахим Баннес13 или Ханс Ф. К. Гюнтер. Принципиальное сходство интерпретации (хоть и с проти- воположными знаками) между всеми ними, с одной стороны, и либеральным мыслителем, с другой, внесло в процесс реа- билитации Платона дополнительные сложности. Куда проще было бы, действительно, заявить, что нацисты и близкие к ним толкователи полностью переврали подлинного Платона, если бы Поппер весьма пространно не развил ту идею, что нацисты как раз все прекрасно поняли и лишь ясно высказали то, что уни- верситетские исследователи стыдливо умалчивали или в луч- шем случае признавали скрепя сердце14. Что же оставалось делать? «Забыть Платона»? Внести его в список наконец-то преодоленных человечеством заблуждений? Ни для «платоников», ни для «платоноведов» об этом не могло быть и речи. Необходимо было, напротив, организовать его за- щиту, даже против него самого15, и на обоих фронтах. Эта защи- та строилась, конечно, весьма различно в Германии и за ее пре- делами. Тень нацизма незримо присутствует во всех послевоен- ных немецких работах, хотя их авторы не дают себе опуститься

11. Розенберг отнюдь не был готов принять Платона безоговорочно. Например, платоновскому иерархическому членению души он предпочитал май- стер-экхартовскую «искорку в душе» (Seelenfünklein), которую толковал как «вождя-в-нас» (Führer-in-uns): Rosenberg A. Der Mythus des XX. Jahr- hunderts. München: Hoheneichen, 1930. P. 217 sq.

12. Ср: Krieck E. Völkisch-politische Anthropologie. Leipzig: Armanen Verlag, 1936.

13. В начале своей брошюры 1933 года «Борьба Гитлера и государство Платона» он жалуется на платоников Круга Георге, которые превратили свои кни- ги в якобы необходимые пролегомены к Платону. Сам автор уверяет, что усмотрел единство нацизма и платонизма в текстах диалогов без всякой помощи других толкователей.

14. Schmitz M. Plato and the Enemies of the Open Society. Ein Beitrag zur politischen Theorie in bezug auf die Platon-Deutung der NS-Zeit sowie Karl R. Poppers vor dem Hintergrund der (Ir) Rationalismusproblematik in der Philosophie des beginnenden 20. Jahrhunderts // Antike und Altertumwissenschaft in der Zeit von Faschismus und Nationalsozialismus. P. 465–485.

15. Выражение принадлежит Марио Веджетти, который посвятил недавнюю ра- боту истории рецепции политической философии Платона: Vegetti M. Un paradigma in cielo. Platone politico da Aristotele al Novecento. Roma: Caroc- ci, 2009; ср. название гл. 7 «Защитить Платона от Поппера (и от себя са- мого?)» (P. 121).

до прямой полемики: с одной стороны, nomina sunt odiosa, а с дру- гой—низкий уровень большинства текстов, увидевших свет при рейхе, не предполагал никакой серьезной дискуссии. Что же ка- сается труда Поппера, то в англоязычном мире работа Поппера сразу встречает преимущественно позитивный отклик (напри- мер, со стороны Эрнста Гомбриха, Бертрана Рассела или Гильбер- та Райла) и на несколько десятилетий становится неизбежной ре- ференцией в профессиональных дискуссиях, тогда как немецкие реакции на него были весьма редки до его перевода на немец- кий язык в 1957 году, а настороженными остались и после этого. По мере того как немецкие исследователи отдают себе отчет в утрате немецкой наукой об античности абсолютного дотоле мирового престижа, она постепенно выходит из своей исклю- чительной позиции и все более учитывает англоязычную лите- ратуру. Обращение к Попперу позволяет одним немецким ав- торам опровергнуть тоталитарную интерпретацию, не упоми- ная ненавистных и постыдных имен, другим же, не подставляя себя, защищать определенные платоновские идеи, снискавшие благосклонность нацистов. Многими считавшаяся необходимой реабилитация Платона виделась различным протагонистам, однако по-разному. Одна стратегия заключалась в том, чтобы отвергнуть тоталитарное толкование целиком и на корню: Поппер (а нацисты и подавно) неправильно понял Платона, неверно истолковал ряд пассажей, не дочитывал многие из них до конца, толкал Платона к чуждым ему выводам, выносил анахроничные суждения с высоты сво- его опыта середины ХХ века…16 Такого рода защита часто ис- пользуется, чтобы обезвредить попперовскую «бомбу», дедра- матизировать его трактовку. Например, Хартмут Эрбсе17 «пере- сказывает» «Государство» в настолько невинных выражениях, что неосведомленный читатель невольно задастся вопросом о том, как можно было додуматься до нелепых тезисов, подоб- ных попперовским. Тоталитарное прочтение Эрбсе квалифи- цирует как «толкование, враждебное Платону» (platonfeindliche Exegese), что является не только чисто идеологическим сужде- нием, но и противоречит фактам: тоталитарное истолкование Платона нацистами было проявлением вовсе не враждебности, а, наоборот, дружелюбия по отношению к философу, в котором они видели модель и предвосхищение рейха. Эрбсе напоминает, что вопреки авторам тоталитарного толкования государствен-

16. См. прежде всего: Levinson R. B. In Defense of Platon. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1953.

17. Erbse H. Platons «Politeia» und die modernen Antiplatoniker // Gymnasium. 1976. № 83. P. 169–191.

ный порядок устанавливается в платоновской политии без вся- кого насилия, с всеобщего согласия: стражники осознают, схва- тывают разумом обоснованность данного режима и доброволь- но, сознательно и охотно принимают его последствия. Ведь они по сути становятся платониками! «Приятие философии Пла- тона и есть предпосылка для осуществления всего проекта!»18 Платон, конечно, критиковал демократию, но, естественно, не нашу с вами демократию, которой не знал, а ужасную демо- кратию Афин IV века до н. э., которая была издевательством над самим ее понятием. Поппер просто пал наивной жертвой «ко- варства омонимии» (die Tücken einer Homonymie). Читая такого рода комментарии, трудно не задаться вопросом, кто здесь наи- вен (и зачем это ему нужно). В близкой манере трактует отношение Платона к демократии философ и католический мыслитель Хельмут Кун. Так же как Поп- пер, в свое время вынужденный эмигрировать, он после возвра- щения из США построил свою политическую философию на пла- тоновских основаниях19. Он считает книгу Поппера абсолютно неверной и бьющей мимо цели, хотя и признает определенное сходство некоторых черт платоновского полиса с монструозно- стями Орвелла или Хаксли20. Критику Платоном демократии ча- сто трактуют неверно. Платон осуждает ее не в пользу другого режима, а во имя принципов самого полиса. А из этих принци- пов ясно вытекает, что по-настоящему свободный человек может жить только при демократическом общественном устройстве21. Сходным образом известный (в том числе и в России) поли- толог Отфрид Хёффе отвергает попперовскую позицию на том основании, что лишь малая часть общества у Платона должна была претерпеть радикальные изменения, остальные же мас- сы — крестьяне, ремесленники, торговцы — могли спокойно ве- сти привычный образ жизни при условии, что будут стремить- ся к благоразумию или мудрости и добровольно (frei) признают власть тех, на кого возложена миссия править. В целом О. Хёф- фе считает, что общество, описанное или предписанное Пла- тоном, не столь уж далеко от того, что Поппер называет от- крытым обществом: знание (в отличие от религии и искусства) не подвергается здесь никакой цензуре; в этом государстве пра- вят не нравы и обычаи, а диалектика; ремесла и торговля ни- как не регламентируются; наконец, правителями здесь отнюдь не рождаются, а становятся в ходе долгого педагогического вос-

18. Erbse H. Platons «Politeia» und die modernen Antiplatoniker. P. 181.

19. Kuhn H. Der Staat. Eine philosophische Darstellung. München: Kösel, 1967. P. 13.

20. Ibid. P. 21; Сн. 8.

21. Ibid. P. 417.

хождения. Сравнение платоновского государства с тоталитар- ными режимами ХХ века еще больше располагает в пользу пер- вого: в нем нет ни массовых организаций, ни тайной полиции, ни пыток, ни тюрем (добавим: ни лагерей). В конце концов, пе- реходу от закрытого общества к открытому у Поппера доволь- но точно соответствует у Платона переход «от общества частно- го благополучия к обществу благополучия общего» (von der par- tikularwohl-zur gemeinwohlbestimmten Gesellschaft)22. Как показывают эти три примера, за историко-филологи- ческими аргументами, направленными против Поппера, ча- сто кроется политико-идеологическая подоплека. То же касает- ся и другого — очень распространенного — типа опровержения, состоящего в том, чтобы упрекать Поппера, что он не учел (или недоучел) утопический характер платоновской политии. Поп- пер принял-де все написанное Платоном за чистую монету: нет, Платон не собирался запретить собственность и ввести проми- скуитет в нравы полиса. Нужно уметь его читать. Такого рода аргументам дал отповедь Александер Грэзер в 1977 году23. Он отверг подобные попытки запутать философ- ский месседж Платона, разжижая его спасительно-смутными концептами типа «ирония» или «диалектика», к которым тол- кователи прибегают, когда им нужно дерадикализировать ка- кой-нибудь элемент платоновской философии, который они считают вредным или опасным для нее. То же и с подчеркива- нием утопического характера политии: он ничего не доказыва- ет. Невозможно отрицать, согласно А. Грэзеру, что Платон вы- сказал в «Государстве» некоторые нормативные положения. За- чем бы ему понадобилось обсуждать теорию идей в этом вроде чисто этико-политическом труде, если не для того, чтобы под- черкнуть его всеобщий характер? Ну и что, что эти метафизиче- ски обоснованные нормативные политические и моральные по- ложения высказаны в утопическом регистре? Мы обязаны тем не менее отнестись к ним всерьез: «Было бы в изрядной степе- ни гротеском утверждать, что тоталитарный характер государ- ственной модели у Платона не „реален“, но является лишь неко- торым семантическим свойством определенного языкового вы- ражения, никак не связанного с реальностью. [далее в сноске:] Как бы то ни было, ссылка на специфичность утопии при бли- жайшем рассмотрении ничего не приносит делу»24.

22. Höffe O. Vier Kapitel einer Wirkungsgeschichte der «Politeia» // Platon. Politeia / O. Höffe (Hg.). Berlin: Akademia, 1997. P. 356–357.

23. Graeser A. Bemerkungen zu Platons «Politeia» und die modernen Antiplatoniker // Gymnasium. 1977. № 84. P. 493–501.

24. Ibid. P. 494–495.

Отметим в этих дебатах весьма оригинальную позицию Райн- харта Маурера, консервативного историка и критика модерна

в духе, близком Ницше, Хайдеггеру, Арнольду Гелену и Г. Дави-

ла25. Р. Маурер одобряет Гадамера, требующего научиться читать

Платона философски, а для этого сначала «обратить в мысль» по- литические тезисы Платона вместо того, чтобы принимать их

в чистом виде. Что означает не применять их (или не представ- лять их примененными) к социальной действительности, а ско- рее пытаться выявить их философский смысл. Тезис «обращения

в мысль» как раз и предполагает необходимость релятивизиро-

вать, смягчить, ослабить эффект платоновских политических те- зисов. Гадамер, философ и эрудит, всегда умел находить компро- миссы, что позволило ему найти место в университете и при на- цистах, и после них без всякой необходимости демонстрировать какие-то перемены (при переиздании текстов небольшой рету- ши обычно было достаточно)26. Согласно Мауреру, примыкающе- му в этом к гадамеровскому императиву, Поппер грешил именно слишком буквальным толкованием, которое препятствовало об- ращению-переводу политических тезисов в философскую мысль. Кроме этого, Маурер весьма любопытно пытается обернуть поп- перовскую критику против самого Поппера. Поппер именно по- тому-де столь нетерпим к Платону, что основоположения пла- тоновской политической философии реализовались в середине ХХ века в либеральном мире, прежде всего в Америке. Совре- менное технократическое общество и есть аристократический платоновский режим, а отождествление аристократии с обще- ственным разумом находит параллель в идеологии современ- ной технократии. Просто модерновое общество запрещает себе открыто признавать свой аристократический характер, и впол- не олигархическая (но прячущаяся за эвфемизм «меритократи- ческая») социальная реальность умело дополняется идеологи- ей равенства и прав человека. Подлинный исток попперовской критики Платона лежит в лицемерии современного социума, со- стоящем в приписывании Платону его собственных пороков. Ми- шень этой аргументации становится ясной после парадоксаль- ного и провокационного заявления Маурера, что политический аспект философии Платона развивался в XIX и XX веках именно

25. Николас Гомес Давила (1913–1994) — внеуниверситетский колумбийский по- литический мыслитель, развивший свой вариант политической теологии.

26. См.: Orozsko T. Platonische Gewalt. Gadamers politische Hermeneutik der NS-Zeit. Hamburg: Argument, 1995. Автор весьма документированно показывает Гадамера консервативным и оппортунистичным автором, не вполне чу- ждым идеям, бывшим в ходу в рейхе. Однако такое толкование представ- ляется мне не лишенным известной тенденциозности.

в англосаксонских странах, тогда как в Германии господствовал как раз «аполитический образ Платона» (unpolitisches Platobild)27. Позиция Гадамера и Мауера близка к мысли других консер- вативных авторов, например, Герхарда Небеля (19031974). Друг Карла Шмитта, братьев Эрнста и Фридриха Георга Юнгеров, Г. Не- бель развивался в орбите Хайдеггера, Ясперса и таких антични- ков, как Пауль Фридлендер и Эрнст Хофман. После войны он по- святил античной философии и, в частности, Платону несколько работ, в которых пытался восстановить гуманистическое ви´де- ние античности, как он считал, грубо прерванное и преданное нацизмом. В годы нацизма многие ученые стремились пока- зать сходство, а то и тождество античных политических тео- рий с идеологией, господствовавшей в рейхе, для того, чтобы польстить деспотам и придать им престижа28. Но они забывали, что если у Платона и шла речь о деспотизме, то это был деспо- тизм добра, а не Зла или Пустоты, как это свойственно современ- ной эпохе. Заметим здесь, что если «Зло» на языке эпохи озна- чало фашизм (и/или тоталитаризм), то «Пустота» — еще со вре- мен Веймарской республики — отсылала к болезням общества либерально-демократического. Таким образом, Г. Небель более решительно, чем его консервативное окружение, дистанциру- ясь от недавнего фашистского прошлого, не забывает бросить камень и в сторону «модерна» негерманского окружения. Имен- но эта Пустота мешает современным толкователям (имя Поппе- ра, естественно, даже не называется) адекватно оценить Плато- на: на вкус современного читателя Платон невероятно завышает планку, он слишком требователен, авторитарен, слишком объ- единяющ. Но это наша проблема, не его. Тот факт, что политика у него проникает во все, а не ограничивается одной определен- ной и замкнутой областью, говорит в его пользу. Его печальные сицилийские опыты объясняются не тем, что он поддался како- му-то авантюризму, а потому что, по его мнению, лишь полис мог выступить гарантом той сосредоточенности на внутреннем и высшем, которая необходима философу29. Поэтому же Пла- тон находит вполне уместным и даже необходимым обсуждать в «Государстве» теорию идей. Постижение эйдоса выступает во- все не праздным упражнением, а плодом совершенно определен- ных политических и педагогических усилий. Философия не есть чистое — от всего человеческого, то есть социального,— созер- цание (Schau), она становится, зреет в постоянной конфронта-

27. Maurer R. Platons «Staat» und die Demokratie. Historisch-systematische Überle- gungen zur politischen Ethik. Berlin: Walter de Gruyter, 1970. P. 219. N. 26.

28. Nebel G. Griechischer Ursprung. Bd. 1. Wuppertal: Marées Verlag, 1948. P. 11.

29. Ibid. P. 15.

ции с полисом30. Платон понял, что пришло время, когда нель- зя только советовать ту или иную форму жизни, но нужно са- мому включиться в нее и испытать ее на себе31. Тем не менее Г. Небель резко дистанцируется от той слепой эллинофилии, которая питала «третий гуманизм» и Круг Георге (чью поэзию он бесконечно ценит). Никакая критика современ- ности не должна, по его мысли, скатываться в иррациональное язычество. В отличие от греков, мы обладаем внутренним миром, этим бесценным даром Христа. Поэтому всякое желание любой ценой следовать за греческой моделью красоты может вылиться только в чистую имитацию, чистый фасад32. Во всех упомянутых случаях мы имели дело с явной волей порвать с тоталитарным толкованием, будь то в агиографиче- ском исполнении нацистских идеологов или в критической вер- сии либерала Поппера. Но подобный разрыв в послевоенном интеллектуальном пейзаже не всегда был таким ясным. Неко- торые нацистские авторы продолжали печататься и после вой- ны. Одни претерпели (или предприняли) более или менее пол- ное «обращение»33, другие сохранили (и достаточно ясно демон- стрировали) верность прежним позициям. К этой последней категории относятся Оттомар Вихман34 и Курт Хильдебрандт35. К. Хильдебрандт переиздал в 1959 году свой главный платонист- ский опус 1933 года (завершенный в конце 1932-го). Программ- ное георгианское название «Платон. Борьба духа за власть» было заменено невинно-расхожим «Платон. Логос и миф». В по- слесловии автор указывает, что местами адаптировал георги- анский словарь к «современному стилистическому вкусу». Эта информация по меньшей мере не точна. Хильдебрандт и в са- мом деле вынужден был вычеркнуть длинные пассажи евгени- ческого толка (считать которые георгианскими было бы силь- ным преувеличением36), зато он как будто в отместку усугубил

30. Nebel G. Griechischer Ursprung. P. 44.

31. Ibid. P. 15.

32. Ibid. P. 20.

33. См., например: Schilling K. Platon. Einführung in seine Philosophie. Wurzach; Württ: Pan-Verlag, 1948.

34. Wichmann O. Platon. Ideelle Gesamtdarstellung und Studienwerk. Darmstadt: Wiss. Buchges., 1966. Он многократно цитирует георгианцев и Й. Баннеса.

35. Hildebrandt K. Platon. Der Kampf des Geistes um die Macht. Berlin: Bondi 1959 [1933] (2-е изд. под названием Platon. Logos und Mythos).

36. Редукционистская и биологизаторская склонность К. Хильдебрандта, профес- сионального психиатра, начиная с 1920-х годов наталкивалась на про- тест со стороны многих, если не большинства, георгиан. Наиболее яв- ственно свое отторжение выразили Эдит Ландман и Рената фон Шелиха. Первая, «гносеолог» Круга и одна из его летописцев, пыталась начиная с 1930-х годов разработать своего рода георгианскую этику, которую она

некоторые выражения в сторону нацистского вокабуляра: так, Платон из «идеалиста» первого издания превратился во втором

в «великого вождя (Führer) идеализма»37. За этими редкими ис-

ключениями содержание книги 1933 года не подверглось ника- кой серьезной переработке, что сам Хильдебрандт рассматривал как доказательство своей политической невиновности (невин- ности?), а мы сегодня склонны считать скорее знаком непол- ноты (или колебаний) послевоенной политики денацификации. Восточная Германия стоит в этой связи особняком. Ее идео- логическая и культурная политика со дня ее основания естест- венным образом сталкивалась с вопросом об отношении к насле-

дию прошлого. Была ли немецкая и европейская катастрофа под- готовлена исключительно «реакционными течениями» немецкой мысли (Лютером, Гегелем, Бисмарком, Ницше, Вагнером, Шпен- глером…) или ее истоки нужно искать глубже, в Просвещении,

а может быть, и в античности? Нужно ли стремиться прежде все-

го различить и отделить «наших» от «чуждых» авторов, то есть авторов, близких нашим социалистическим идеалам, от авторов, далеких от них? Нужно ли противопоставлять «наших» Гейне и Демокрита «чуждым» Гёте и Платону или же нужно стремить- ся доказать, что и Платон, и Гёте тоже были «наши» (только их нужно правильно истолковать)? Дело усугублялось железным за-

навесом. Книга Поппера не стала здесь известной ни до, ни после ее перевода на немецкий язык. В этом контексте восточногерман- ский журнал Das Altertum поместил на своих страницах дискус- сию, которая была своего рода ремейком заграничных дебатов. Георг Мендэ исполнял здесь роль Поппера38 (добавляя местного колорита своим обвинением в адрес платоновской философии

в том, что она снабдила «врагов народа авторитетной моделью»),

а Рудольф Шотлендер выступал в роли защитников Платона39. Более 65 лет — и каких лет! — прошло со времени публика- ции труда К. Поппера. Не раз изменился не только платоно- ведческий, но и весь интеллектуально-политический контекст. В послевоенном мире, в лагере атлантических победителей, ли-

возводила к античности (см.: Landmann E. Stefan George und die Grie- chen. Idee einer neuen Ethik. Amsterdam: Castrum Peregrini, 1971 [1951]). Ее близкая подруга Р. Ф. Шелиха, одно время посещавшая семинар К. Хиль- дебрандта, демонстративно отошла от него, когда он вступил в партию и громогласно занял антисемитские позиции. В своих послевоенных ра- ботах она явно стремилась к возрождению гуманистических идей ан- тичности; см., например: Von Scheliha R. Freiheit und Freundschaft in Hel- las. Amsterdam: Castrum Peregrini, 1968.

37. См. соответственно: P. 245 и P. 227 обоих изданий.

38. Mende G. Zum «Streit um Platon» // Das Altertum. 1964. Bd. 10. P. 230–234.

39. Schottländer R. Der Streit um Platon // Ibid. P. 142–154.

берализм стал естественным идеологическим консенсусом, во- площавшим антитоталитарный дух и четко отгораживавшим «свободный мир» от недавнего не слишком удобного союзни- касталинского коммунизма. Но несколько десятилетий спустя расклад уже вовсе не так ясен. Филиппики против индивидуа- лизма современного общества и жалобы на слабое государство, уклоняющееся от своих обязанностей, стали расхожим местом. В конце ХХ века можно написать против попперовской трак- товки Платона: «Изменить закон, чтобы восторжествовало все- общее благо вместо блага частного,— такой императив может показаться наивным; во всяком случае его стоит считать жела- тельным. <…> Согласно наивному либерализму, всеобщее бла- го есть результат конкуренции между собой частных благ, или благосостояний. Платон чрезвычайно скептичен по отношению к этой концепции»40 (автор этих суждений, уже цитировавший- ся Отфрид Хёффе, не скрывает, что разделяет с Платоном этот скептицизм). Ориентация самого К. Поппера также трансформи- ровалась к концу жизни в сторону социал-демократии и госу- дарственного контроля41. Неужели чары Платона не прекратили свое тлетворное влияние даже на их самого сурового критика? В этом изменившемся контексте через полвека после своего выхода в свет труд К. Поппера перестал быть ориентиром, по от- ношению к которому было бы обязательным занять какую-то артикулированную позицию. Он практически не учитывает- ся в дискуссиях о политическом Платоне, в котором дух време- ни требует видеть все больше великого теоретика диалектики и диалога, убеждения (против принуждения) и даже великого учителя парламентской демократии и толерантности. Доля пре- увеличения и интерпретационного насилия — пусть и ответ- ного по отношению к прежнему42— представляется здесь несо- мненной. В этом смысле тоталитарная интерпретация Платона продолжает ex negativo воздействовать на академические дебаты.

40. Ibid. P. 356.

41. Popper K. After the Open Society: Selected Social and Political Writings / J. Shear- mur, P. N. Turner (eds.). L.; N.Y.: Routledge, 2008. Ср. рецензию: Fuller S. // Isis. 2009. Vol. 100. № 4. P. 963–964.

42. Для примера можно сослаться на Ж.-Ж. Вюнанберже. Он отвергает обвине- ния Платона в тоталитаризме, поскольку считает, что его следует трак- товать скорее в русле органицистской или традиционалистской мысли типа Юлиуса Эвола или Рене Генона. Глубокий пессимизм и радикальная реакционность делают Платона несовместимым с любыми мессианскими и тоталитарными проектами Нового времени. Именно в силу этого он должен считаться антитоталитаристом: Wunenberger J. J. Platon, ancêtre du totalitarisme? Quelques interprétations contemporaines // Images de Pla- ton et lectures de ses œuvres / A. Neschke-Hentschke, A. Étienne (dir.). Lou- vain; Paris: Peeters, 1997. P. 443–447.

Архаизм и новаторство в практике первых русских переводов Платона

ВЯЧЕСЛАВ ВС. ИВАНОВ

В ВИЗАНТИИ после запрета Юстиниана традиция Пла- тоновской Академии продолжалась только в претво- ренной форме. Она возрождалась в других областях во-

сточного христианства (например, в старой Грузии в Гелатах возле Кутаиси), но не в России. Древняя Русь восприняла ви- зантийское богословское недоброжелательство по отношению

к Платону (особые сомнения мог вызывать его тип мистициз-

ма1). На Руси о Платоне знали по цитируемым отрывкам или пересказам фрагментов его сочинений у переводимых на цер- ковнославянский авторов. Его имя почиталось, но отношение

к нему со стороны православной Церкви оставалось в духе позд-

невизантийской тенденции настороженным. Единичные похва- лы таких нестандартных мыслителей, как Максим Грек, не ме- няли в целом этой картины2. Как показали Чижевский и другие исследователи в работах о Платоне в Древней Руси, там на про- тяжении более семи столетий его не переводили3. Если кто тогда этим и занимался, тексты остаются нам неизвестными. Изменение в этой части русского восприятия античности на- чалось в последней четвeрти XVIII века. В то время открытие многих до того неизвестных чужеземных авторов было связано с публикаторской и публицистической работой Николая Ива-

1. Ср.: Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М.: Языки русской культуры, 1996. С. 327.

2. См.: Абрамов А. И. Оценка философии Платона в русской идеалистической фи- лософии. В кн.: Платон и его эпоха. Ленинград: Наука, 1977.

3. См.: Чижевский Д. Платон в Древней Руси. Записки русского исторического об- щества в Праге. Кн. 2. Прага, 1930.

новича Новикова и возглавлявшейся им группы авторов-розен- крейцеров. Такие периоды внезапного ознакомления широкой аудитории с утраченным или вовсе неведомым и неосвоенным культурным наследием неоднократно происходили в русской истории. Как правило, они длятся недолго. Один из этих цик- лов начался недавно. Оттого особенно поучительно сравнение с более ранними отчасти сходными событиями. Приходится на- блюдать длительные паузы (порой многовековые) и прерываю- щие их краткие временные подъемы, затрагивающие просве- щенные круги общества. Первые публикации переводов диалогов «Федон», «Первый Алкивиад или о человеческой природе» и «Пир» Платона (a так- же диалога «Теагес», в принадлежности которого Платону спе- циалисты сомневаются) вместе с изложением по Платону «жи- тия и свойств Сократа» и c опиcанием жизни и трудов cамого Платона появляются в масонском журнале «Утренний свет» Н. Новикова (начиная с первой его части), выходившем в 1777– 1780 годах4 (Платон 1777–1779). Новиков сам руководил философской стороной журна- ла и поместил в нем пять собственных статей на темы этики и философской антропологии. Они, как и платоновские перево- ды, написаны понятным языком, близким к разговорному. Как представитель гностического просветительства времени барок- ко, Новиков в своей писательской и издательской деятельности следовал принципам сочинительства, выбираемым в зависимо- сти от задач текста5. Для популярных книг, обращенных к мас- совой аудитории, он предпочитал и рекомендовал ясную форму изложения. Сообщение более специальных сведений из области науки, истории, религии должно было совершаться в произведе- ниях, написанных для просвещенной публики. Наконец, узкий

4. Жизнь Платонова // Утренний свет. 1779. Ч. 6. № 1. C. 1–40; Житие и свойства Сократовы // Утренний свет. 1777. Ч. 1. № 1. С. 1–44; Платон. Федон, или разговоры о безсмертии души. Разговор первый // Утренний свет. 1777.

Ч. 1. № 2. С. 41–104; Он же. Федон, или разговоры о безсмертии души. Раз-

говор вторый // Утренний свет. 1777. Ч. 1. С. 104–144; Он же. Федон, или разговоры о безсмертии души. Разговор третий // Утренний свет. 1777.

Ч.

1. С. 145–190; <Он же.> Пир Платонов о любви // Утренний свет. 1770.

Ч.

5. № 1. С. 83–159; Он же. Первый Алкивиад или о человеческой приро-

де // Утренний свет. 1778. Февраль. Ч. 2. С. 99–182; Теагес или разговор о мудрости // Утренний свет. 1778. Октябрь. Ч. 4. С. 106–140.

5. Иванов Вяч. Вс. Россия и гнозис // 500 years of Gnosis in Europe. Amsterdam, 1993.

P. 12–21. См. английский перевод: Там же. С. 44–53; по-русски также из-

дано в: Полигнозис. 1998. № 2. С. 134–156, и в: Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т. IV. Семиотика культуры, ис- кусства, науки. М.: Языки славянских культур, 2007. С. 290–300. Ср.: «Ут- ренний свет» Николая Новикова. Сб. М.: Рудомино, 2012.

круг текстов для избранных допускал эзотерические способы выражения: часть таких текстов для масонов Новиков печатал в особой тайной типографии, которой он располагал помимо той университетской и других (как вольная типография И. В. Ло- пухина), где публиковались многочисленные его общедоступ- ные издания. Новиков сам не интересовался проблемами авторства, и мы поэтому не знаем, кто из его группы масонов перевел оставшие- ся анонимными переложения текстов Платона, но они руковод- ствовались общими правилами, им изложенными. По своему языку напечатанные в «Утреннем свете» перево- ды «Федона», «Алкивиада» и «Пира» существенно отличают- ся от рассматриваемого ниже книжного издания, вышедше- го несколькими годами позже. В журнальных переводах замет- но стремление передать разговорную речь участников диалога возможно более живым образом. Книжные церковнославян- ские термины нередко заменяются обиходными (философ вме- сто любомудра6 и т. п.). В качестве примера стиля, ориентированного на обычную беседу, приведем из напечатанного в «Утреннем свете» перево- да «Пира» отрывок разговора Сократа с Диотимой:

Какъ, прервала она усмехаясь, можетъ почитаться любовь за ве- ликаго Бога между теми, которые не признаютъ ее и за Бога? Да кто могутъ быть таковые, сказалъ я? Ты и я, отвечала она. Какъ, прервалъ я, можешь ты удостоверить, что бы я хотя по- хожее на то выговорилъ? Я тебѣ сiе легко докажу, сказала она. Отвѣчай мне. Не уверяешъ ли ты, что всѣ Боги прекрасны и счастливы? Можешь ли ты лишить единаго изъ Боговъ сихъ преимуществъ? Нетъ, въ томъ клянусь Юпитеромъ, отвечалъ я. Не тѣхъ ли ты называешь счастливыми, которые обладают бла- гомъ и красотою? — Конечно тѣхъ.— Однако ты въ прежнихъ словахъ твоихъ не удостовѣрялъ ли, что любовь жаждетъ блага- го и прекраснаго; и что желанiе служитъ доказательствомъ ли- шенiя того, чего желаешь? — Какъ я это утверждалъ? — Какъ же, прервала Диотима, можетъ быть Любовь Богомъ, бывъ лишена сихъ преимуществъ? — Я долженъ признаться, что сiе невозмож- но, отвѣчалъ я. «Такъ видишь ли ты, что ты не признаешь Лю- бовь за Бога?»7

Сравним с древнегреческим подлинником и одним из признан- ных классическими современных переводов:

6. В узком кругу посвященных слово сохранилось до начала следующего века, ко- гда так себя называли члены философского кружка, возглавлявшегося князем Одоевским, см. о них и Платоне Тихеев 2011, а также ниже.

7. Пир Платонов о любви // Утренний свет. 1779. Ч. 5. № 1. С. 140.

Καὶ ἣ γελάσασα Καὶ πῶς ἄν, ἔφη, ὦ Σώκρατες, ὁμολογοῖτο μέγας θεὸς εἶναι παρὰ τούτων, οἵ φασιν αὐτὸν οὐδὲ θεὸν εἶναι; Τίνες οὗτοι; ἦν δ’ ἐγώ. Εἷς μέν, ἔφη, σύ, μία δ’ ἐγώ. Κἀγὼ εἶπον, Πῶς τοῦτο, ἔφην, λέγεις; Καὶ ἥ, Ῥᾳδίως, ἔφη. λέγε γάρ μοι, οὐ πάντας θεοὺς φῂς εὐδαίμονας εἶναι καὶ καλούς; ἢ τολμήσαις ἄν τινα μὴ φάναι καλόν τε καὶ εὐδαίμονα θεῶν εἶναι; Μὰ Δί’ οὐκ ἔγωγ’, ἔφην. Εὐδαίμονας δὲ δὴ λέγεις οὐ τοὺς τἀγαθὰ καὶ τὰ καλὰ κεκτημένους; Πάνυ γε. Ἀλλὰ μὴν Ἔρωτά γε ὡμολόγηκας δι’ ἔνδειαν τῶν ἀγαθῶν καὶ καλῶν ἐπιθυμεῖν αὐτῶν τούτων ὧν ἐνδεής ἐστιν. Ὡμολόγηκα γάρ. Πῶς ἂν οὖν θεὸς εἴη ὅ γε τῶν καλῶν καὶ ἀγαθῶν ἄμοιρος; Οὐδαμῶς, ὥς γ’ ἔοικεν. Ὁρᾷς οὖν, ἔφη, ὅτι καὶ σὺ Ἔρωτα οὐ θεὸν νομίζεις8;

Как же могут, Сократ,— засмеялась она,— признавать его ве- ликим богом те люди, которые и богом-то его не считают? — Кто же это такие? — спросил я. — Ты первый, — отвечала она, — я вторая.— Как можешь ты так говорить? — спросил я.— Очень просто, — отвечала она. — Скажи мне, разве ты не утвержда- ешь, что все боги блаженны и прекрасны? Или, может быть, ты осмелишься о ком-нибудь из богов сказать, что он не пре- красен и не блажен? — Нет, клянусь Зевсом, не осмелюсь,— от- ветил я.— А блаженным ты называешь не тех ли, кто прекра- сен и добр? — Да, именно так.— Но ведь насчет Эрота ты при- знал, что, не отличаясь ни добротою, ни красотой, он вожделеет к тому, чего у него нет.— Да, я это признал.— Так как же он мо- жет быть богом, если обделен добротою и красотой? — Кажется, он и впрямь не может им быть.— Вот видишь,— сказала она,— ты тоже не считаешь Эрота богом9.

Сопоставление журнальных и книжных переводов этого времени (ср. другие приводимые ниже примеры) заставляет усомниться в справедливости замечаний о языке переводов в первом (един- ственном вышедшем) томе истории русской философии Г. Г. Шпе- та10. Он следовал той отчасти справедливой критике тяжелого языка книжного издания, которое было дано в XIX веке значи- тельно более успешным новым переводчиком Карповым. Но Шпе- ту казалось, что отсутствие языковых возможностей передачи Платона по-русски делало всю затею переводов в XVIII веке пре- ждевременной. С этим можно не согласиться. Язык журнальных

8. Платон. Пир. 202b10-d7.

9. Перевод С. К. Апта.

10. См.: Шпет Г. Г . Очерк развития русской философии. Ч. 1. Петроград, 1922.

переводов показывает, что и в этой сфере намечалось противопо-

ставление стилей, подобное тому, которое в художественной ли- тературе начала XIX века вело к спору архаистов и новаторов11. Сама возможность выбора одного из предложенных Ломоносо- вым трех основных стилей — высокого, принятого в основном

в описываемом ниже книжном издании, среднего, к которому

склонялись переводы новиковского журнала, и низшего-просто-

народного — существовала благодаря системе этих стилей.

За первыми журнальными переводами диалогов в «Утреннем свете», выдержанными в духе среднего стиля, допускавшего ис- пользование элементов церковнославянского происхождения

в ограниченном числе, следует стилистически ему противополож-

ное (как будет видно из приводимых ниже примеров) издание пе- реводов И. Сидоровского и М. Пахомова, пользовавшихся в основ- ном тем высоким стилем русского языка, который был еще пре- дельно близок к русскому изводу церковнославянского, хотя слова и обороты диалогов переведены общепонятной разговорной рус- ской речью. Сравним с приведенным выше отрывком из беседы Диотимы с Сократом (и с современным переводом С. К. Апта) пе- реложение той же части диалога, выполненное М. Пахомовым:

Какъ, рекла она, возсмѣявшись, Любовь можетъ отъ тѣхъ утвер- ждатися быть божествомъ великимъ, которые не признаютъ ее божествомъ даже? Кто суть таковы, вопросилъ я, сии люди? Единъ еси ты, отвѣтствовала она, и я есмь едина. Какъ сказуешь, вопросилъ я. Удобно, продолжала она, покажу сие. Возвѣсти, Со- кратъ, не утверждаешь ли, что всѣ боги суть блаженны и изящ- ны? Или же дерзнешь утверждать нѣкоего изъ боговъ неизящна быти, ниже блаженна? Никакъ, Диотима. Блаженными же име- нуешь, вопросила она, не благая и изящная стяжавшихъ? Сихъ по истинн, я отвѣтствовалъ. Не зришь ли, вопросила она, что и самъ ты Любви не признаешь за божество нѣкое?12

В цитированном месте пахомовского перевода отчетливо про- ступает его синтаксическая усложненность в сопоставлении как с журнальным переводом, так и с подлинником. Примечательны церковнославянские обороты с прилагательными типа «неизящна быти», «изящная стязавших». Из лексических заведомых архаиз- мов, повторяющихся во всех текстах, обращает на себя внимание рекла = ἔφη, «зришь» = «видишь». Особенно показателен контраст совсем простой реплики «я и ты» в переводе новиковского журна-

11. См.: Тынянов Ю. Н. Архаисты и новаторы. Ленинград: Прибой, 1929.

12. Платон. Федон // Творения велемудрого Платона часть первая переложенная с греческаго языка на российский И. Сидоровским и М. Пахомовым, на- ходящимся при обществе благородных девиц. Ч. 1. СПб., 1780.

ла и насыщенного церковнославянизмами высокопарного «Единъ еси ты, отвѣтствовала она, и я есмь едина» с уже не употребляв- шимися в разговорном языке формами настоящего времени гла- гола бытия (связки) «есмь», «еси». Русские богословы и религи- озные философы соотносили Платона с православной мыслью

и винили его в выявлявшемся несообразии. Переводчики перво-

го собрания его диалогов стремились погрузить его в стихию свя-

щенного церковного языка, затруднявшего понимание тем чита- телям, которые далеки были от церковнославянской речи. Это издание избранных переводов было осуществлено в 1780–1785 годах и охватывает 25 диалогов. Остановимся на каж- дом из двух переводчиков, совершивших труд первого почти полного перевода сочинений Платона. Оба они были из незнат- ных семей вне столицы и испытали соответственные трудности в начале жизненного пути. Преодоление этих трудностей при- вело обоих к преподаванию в созданном при Екатерине II учеб- ном заведении для девиц высокого сословия. Там они прорабо-

тали вместе, став свойственниками и сопереводчиками многих древнегреческих авторов. Иоанн Иоаннович Сидоровский (17481795) известен как пи- сатель и филолог (лингвист-руссист)13. Он учился в духовной се- минарии в Костроме и начинал там же преподавать древнегре- ческий язык и латынь14. Но недостаточность жалованья (посто- янная беда российского учительского сословия до наших дней)

и необходимость обеспечить деньгами семью вынудила просить

о получении сана священника. В этом новом качестве он рабо-

тал сперва в селе Сидоровском (откуда он родом, о чем говорит

и его фамилия) среди враждебно настроенных старообрядцев.

Приход был настолько бедный, что ему самому приходилось па-

хать. Он проявил незаурядные способности к выживанию и сно- ва обратился с просьбой о перемене места работы. Благодаря содействию покровительствовавшего ему архимандрита (позд- нее митрополита) Гавриила Петрова15 он получил возможность стать священником в Новодевичьем Воскресенском монастыре, а потом учителем Закона Божьего в том Смольном институте для воспитания «благородных девиц», где работал и Пахомов. В связи с этой новой деятельностью, продолжавшейся до конца его недолгой жизни, он написал и выпустил учебные пособия

13. Никольский А. Иоанн Иоаннович Сидоровский // Большой биографический словарь. 1904.

14. См.: Андроников Н. О. Исторические Записки о Костромской духовной семи- нарии и Костромской губернской гимназии. Кострома, 1874.

15. В Российской национальной библиотеке хранится том переводов Платона с надписью Сидоровского П. Петрову. Он посвятил своему покровителю и один из своих церковных переводов с древнегреческого.

по церковным предметам: «Наставление юношества в христи- анской жизни» (1784) и «Изъяснение воскресных и праздничных евангелий» (Санкт-Петербург, 1783). После выхода первого тома платоновых переводов и других трудов он был выбран в Импе- раторскую Российскую академию (специализировавшуюся, как

и французская, на исследовании родного языка). Это новое зва-

ние Сидоровского указано во втором томе переводов Платона на титульном листе. В качестве члена академии Сидоровский участвовал в составлении «этимологического» русского сло- варя: им собраны слова на буквы З и О и составлено объясне- ние слов на буквы А и Б. Он сочинил также «Российскую грам-

матику» (17841786), в особенности разделы, посвященные сло- вообразованию. Они в большей своей части вошли в изданную

в 1794 году Академией наук «Грамматику архиепископа Апол-

лоса»16. Он перевел кроме Платона и других греческих авторов,

в том числе Лукиана, многие вместе со своим свойственником

Матвеем Сергеевичем Пахомовым — писателем, переводчиком

и профессиональным педагогом. Тот родился в 1745 году (сопе-

реводчики почти однолетки, хотя и не строго ровесники), умер

в 1792 году, незадолго до своего сопереводчика. Пахомов был

выходцем из купеческой архангелогородской семьи, в 1772 году

из «студентов не у дел» он был определен в Воспитательное об- щество благородных девиц «для производства письменных дел

в должность секретаря совета, также и для обучения благород-

ных девиц и мещанских». Этим он продолжал заниматься и по- сле издания его переводов Платона. Его продвижение по службе отмечалось званиями в соответствии с табелью о рангах. В 17751780 годах (как раз до выхода в свет первого тома издания пе- реводов Платона) Пахомов имел чин коллежского регистратора,

что указано в этом издании. Затем Пахомов, продолжая работу секретаря совета общества (такое его звание обозначено во вто- ром томе издания переводов), обучал девиц российскому право- писанию и грамматике. Он оставался до 1776 года единственным мужчиной-преподавателем в Смольном институте. С 1779 года он преподавал также географию, историю, французский и немец- кий языки, арифметику и другие предметы. В 1783 году он состо- ял при И. Ф. Янковиче де Мириево в Комиссии по учреждению народных училищ и в этом году после реформы 1783-го в Смоль- ном институте был назначен при Обществе благородных девиц

и училище мещанских девиц надзирателем (в его обязанности

входило составление еженедельных отчетов об успехах смоля- нок17).