Вы находитесь на странице: 1из 113

Учреждение Российской академии наук

Институт философии РАН

ПОЛИТИЧЕСКОЕКАКПРОВЛЕИL

Очерки

политической фИJIософии хх века

t

1\·/'

y,,!

Москва

Идея-Пресс

2009

УД).< 347.1

ББК67

П50

П50

Политическоекак проблема. Очерки политической

философии ХХ века. - М.: Идея-Пресс, 2009. - 224 с.

ISBN 978-5-903927-08-1

Понятие «похитическое»какпредмет особой политико-философской

рефлексии во многом является плодом развития политической мысли ХХ

века. Настоящая книга, не претендуя на исчерпывающую полноту и все­

сторонний охват подходов к решению проблемы политического, знакомит

читателя с наиболее представительными и значимыми из них.

Yl$. 347.1

ББК67

*********************************************************************

Научное uзgанuе

Политическое как проблема.

Очерки политической философии ХХ века.

Подписановпечать13.03.2009. ФорматБОх90/1Б.ГарнитураВаltiсас.

Печать офсетная. Бумага офсетная NQ 1. Печ. л. 14,0. Тираж 1000 ЭКЗ. Заказ NQ 1624.

000 «ИздательсгвоИдея-Пресс». 123056, Москва, Тишинская пл. б, к. 31

OrпечатаносготовыхдиапозитивоввОЛО ордена«3накПочета»

«Смоленская областная типография им. В. И. Смирнова».

214000, r. Смоленск, проспекг им. Ю. Гагарина, 2.

ISBN 978-5-903927-08-1

е Алексеева ТА., 2009

© Ерохов И.А., 2009

© Ильинская с.г., 2009

е МихайловИ.А.,2009

© Мюрберг И.И., 2009

е ПантинИ.К.,2009

© Самарская Е.А., 2009

© Федорова М.М., 2009

© Идея-Пресс, 2009

СОДЕРЖАНИЕ

~нформация об авторах

редисловие

4

5

Понятие политического в теории гегемонии

,

Антонио Грамши

7

23

Карл Шмитт: автономия политического

Прогностика тоталитаризма.

Макс Хоркхаймер о политике

.

Человеческое и политическое:

философия Ханны Арендт

Политическое как эротическое:

«Великий Отказ» Герберта Маркузе

Политическое в контексте

феноменологическойкритикифилософииистории:

Мерло-Понти

,

50

72

93

114

Понятие демократии и онтологизация политического:

,

,.125

141

Чарльз Тейлор и коммунитаристская трактовка политического

Постмарксизм,

lбб

189

209

3

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРАХ

Алексеева Татьяна Алексанgровна - доктор философских

наук, зав. кафедрой политической теории МГИМО (У) МИД Рф

Ерохов Илья Алексеевич - кандидат политических наук, на­

учныйсотрудниксектораисторииполитическойфилософии Ин­

ститута философии РАН

Ильинская Светлана reHHagbeBHa - кандидат политических наук, старший научный сотрудник сектора истории политиче­

ской философии Института философии РАН

Михайлов Игорь Анатольевич - кандидат философских на­

ук, старший научный сотрудник сектора современной западной

философии Института философии РАН

Мюрберг Ирина Игоревна - кандидат политических наук,

старший научный сотрудник сектораистории политической фи­

лософии Института философии РАН

Пантин Игорь Константинович - доктор философских на­

ук, главный научный сотрудник сектора истории политической

философии Института философии РАН

Самарская Елена Алексанgровна - доктор политических на­

ук, ведущий научный сотрудник сектора истории политической

философии Института философии РАН

Феgорова Мария Михайловна (отв. редактор) - доктор поли­

тических наук, зав. сектором истории политической философии

Института философии РАН

ПРЕДИСЛОВИЕ

Понятие «политическое» как предмет особой политико­

философской рефлексии во многом является плодом развития

политической мысли ХХ века. Идея автономии политическо­

го как особой сферы человеческой жизнедеятельности, хотя и тесно соприкасающейся и взаимодействующей с другими сфе­

рами - религиозной, моральной, экономической и Т.д., но неза­ висимой от них, принадлежит, безусловно, Новому времени. В

вв. трансцендентнаяинстанция в качестве высшего

XVII- XVIII

и первейшегоисточника, детерминирующегосоциальнуюсвязь

и легитимациюполитическойвласти, постепенноотходитна вто­

рой план. Современность характеризуется интериоризацией основанийсоциальностии политическойлегитимности,которые раньше, в традиционномобществе, находилисьвне границ соб­ ственно общества,были Иным по отношениюк нему: это универ­

сальноеи всеобщееоснованиесобственногосоциальногои поли­ тического бытия человек ищет теперь не во вне, а в самом себе и

усматриваетего в Разуме.

Однако развитие политических процессов рубежа XIX-

ХХвв. и попытки их осмысления с помощью теоретических

средств, разработанныхв рамках нововременнойполитической теории со всей очевидностью высветили многочисленные тео­

ретические пробелы и внутренние противоречияполитической философии, разработанной ее представителями эпохи раннего

Нового времени и Просвещения.В различныхверсиях марксиз­

ма ставится вопрос о природе и специфическихдетерминациях

политического. В 1927 г. Карл Шмитт пишет свою ставшую ныне широко известной работу «Понятие политического», в которой

говорит о несводимости политического к сфере деятельности го­

сударства. Постепенно политическое превращается в одну из

главных проблем политической философии, имеющую не толь­

ко различные решения, но и далеко расходящиеся друг от друга

способы ее постановки, различные модусы толкования и интер­

претации.

Настоящая книга, не претендуя на исчерпывающую полноту

и всесторонний охват подходов к решению проблемы политиче­

ского, знакомит читателя с наиболее представительными и зна­

чимыми из них.

5

ПОНЯТИЕ «ПОЛИТИЧЕСКОЕ" В ТЕОРИИ ГЕГЕМОНИИ

АНТОНИО fРАМШИ

fрамши - марксист, то есть представитель той линии в политиче­ ской философии, которая сегодня в России считается, если не опро­

вергнутой, то, по крайней мере, превзойденной развитием науки и

истории. При этом забывают или не принимают во внимание, что собственно грамшианский элемент в марксизме никем не подвер­ гнут сколько-нибудь убедительной критике. А между тем именно он важен и содержателен. Более того, политико-философское наследие Грамши до сих пор актуально, оно дает «закваску» размышлениям

политологов-теоретиков различных стран и различных направлений.

Как ни странно, наследие марксиста Грамши более чем прохладно

было встречено в СССР, стране, где марксизм (марксизм-ленинизм)

провозглашался государственной идеологией. На него не ссылался никто из руководящих деятелей КПСс. Его идеи не были запрещены, однако, широкая публика почти ничего о нем не знала. Политик, по­ литический мыслитель, философ действия оказался актуальным толь­ ко для достаточно узкой группы ученых-историков, обществоведов, философов. Но и они (кроме специалистов-итальянистов) не могли изучать «всего Грамши». Три тома его трудов, охватывающих пери­

од с 1919 г. по 1937 г., были изданы Политиздатом в '1957-1959 гг. Но

это изданиедалеко не полностьюохватывалотворчествоГрамши. Ра­ боты периода становления Грамши как политическогофилософа до

1919 г. на русский язык не переведены и научная общественность в нашей стране знает о них по исследованиям И.В. Григорьевой. Что ка­ сается главного философско-политического труда Грамши, то он был опубликован с громадными сокращениями, порой препятствующими

пониманию логики мысли итальянского политолога. Предпринятая

Политиздатом в 1991 г. попытка издания полной версии «Тюремных

тетрадей» не увенчалась успехом - события 1991 г. перечеркнули ее,

как, впрочем, и издательскую деятельность самого Политиздата. Была издана только первая (из трех предполагавшихся) часть «Тюремных

тетрадей». Остальные канули в Лету.

Между тем творчество Грамши имеет актуальное значение для

понимания происходящего в нашей стране, где после долгого пери­ ода монополии на власть КПСС трудно, порой в причудливых фор­ мах зарождается политическая жизнь. Он сумел обрисовать теоре­

тическую позицию, на основе которой политическая мысль конца

ХХ-начала ХХI вв. получила возможность двигаться дальше. Но и

7

диалог России с Грамши, по моему убеждению, не закончен. д1J.a­

лог не Грамши с Россией, а именно России с Грамши, поскольку воз­ никающая у нас политическая жизнь своими проблемами и проти­ воречиями буквально «прорастает» В мысленную действительность, которую когда-то создал великий итальянский политолог, и в суще­

ственных моментах может быть объяснена ею. Вот почему пробле­ ма политического у Грамши имеет, на мой взгляд, не только сугубо

исторический интерес.

Общеизвестно (и сам Грамши не раз указывал на это), что его

концепция гегемонии выросла из осмысления работ В.И. Ленина и

опыта русской пролетарской революции. Но ограничиваться этим утверждением, расценивая «корни» его концепции, было бы невер­ но. Человек с широчайшим историческим горизонтом, он опирался

сверх того на громадный массив литературы - политической, фило­ софской, исторической, связанной с Великой французской револю­ цией, событиями итальянского Рисорджименто, социалистическим движением в Европе и т п. Грамши мог бы сказать о себе, что изу­ чал историю русской революции не только по русским документам и не как явление чисто русское (российское). Он продумывал ее опыт

в рамках всей европейской жизни, включая сюда культурные тече­

ния, экономические и политические преобразования, новые между­ народные условия. Вот поче-му его «перевод» событий Октябрьской революции с русского на итальянский стал прорывом европейской политической мысли к новым горизонтам, оставил отчетливый след

в истории политической философии. Грамши в «Тюремных тетрадях» развивает, как он выражает­

ся, «философию практики». Трудно возражать исследователям его

творчества, когда они доказывают, что под «философией практики»

Грамши подразумевал теорию Маркса, имени которого он не мог на­ звать, находясь в тюремных застенках. Соглашаясь с этим утвержде­

нием, следует, однако, иметь в виду особенности истолкования Грам­

ши марксизма вообще и исторического материализма в частности.

Если угодно, Грамши переосмысливает теорию марксизма под

углом зрения исторической, прежде всего политической, практики. Это переосмысление коснулось, как мы увидим, не частностей, а су­ щественных пунктов концепции марксистского знания. В случае с

Грамши особенно отчетливо выступила наружу им же открытая за­

висимость, которую можно сформулировать так: форма, структура,

а иногда и содержание теоретического знания обусловлены и зада­ ны характером задач, которые история, ход событий ставят перед мыслителем-обществоведом, а также уровнем политической зрело-

8

сти сил, выступающих за преобразование действительности. С этой

зависимостью связаны и гениальные прозрения Грамши относи­ тельно природы политического, и его историческая ограниченность

как идеолога пролетариата индустриальной эпохи.

Главным оселком творчества Грамши, стержнем, который на­

правлял его работу по переосмыслению марксизма, стала проблема

генезиса исторического действия, формирования условий, при кото­

рых коллективная воля способна осуществить перемены в обществе.

Следует подчеркнуть, что грамшианское истолкование марксиз­

ма как философии практики вступало в противоречие с принятой

в кругах социалистов точкой зрения на учение Маркса. Глубинный

пафос марксизма заключался для марксистов «ортодоксов», прежде

всего - а иногда и исключительно - в идее исторической необходи­

мости наступления социализма, объективного и неизбежного про­

цесса изменений капиталистического общества в направлении соз­ дания условий для пролетарской революции. Даже ревизионисты

правого и левого толка не смогли поколебать сугубо детерминисти­ ческого толкования марксизма, они лишь попытались преодолеть некоторую, как им казалось, односторонность учения Маркса путем введения в его концепцию понятия воли. Никто из ревизионистов не думал посягать на основы системы, сомнению подвергалась лишь ортодоксальная традиция, которая, по их мнению, слишком упро­

щенно и прямолинейно истолковала идею исторической необходи­

мости Маркса.

Вряд ли людям поколения ХХI в. стоит придавать особое значе­

ние тому, что Грамши, живший в начале ХХ в.,былубежден в способ­

ности индустриального рабочего класса (именно его, а не другого),

стать главным действующим героем предстоящей исторической дра­

мы. Его заблуждение поправила история. для современного иссле­

дователя политической философии Грамши гораздо важнее другое

-

разведение принципиально разных истолкований марксистского

учения, необходимость пересмотра всего старого образа мысли в си­

туации, когда изменяется форма социального бытия. С этой точки

зрения становится очевидным, что концепция гегемонии Грамши не

просто переводит в другую плоскость истины философии и науки

об обществе, полученные безотносительно к задачам политической

практики, а задает новое содержание социальному знанию и вместе

с тем - новое специфическое видение объектов человеческой дея­ тельности. В определенном смысле Грамши в «Тюремных тетрадях»

утверждает, что вне и помимо политического, люди неизбежно «ви­

дят» объекты своей деятельности не так, как их нужно «видеть», что-

9

бы быть в состоянии правильно действовать в данных обстоятель­

ствах и, главное, господствовать над ними.

Если брать «онтологический» аспект политического, то здесь на

первый план для Грамши выдвигается проблема формирования кол­

лективной воли, условий, которые позволяют передовым силам воз­ действовать на действительность, а также способа восприятия жиз­

ни и истории, свойственный политическому сознанию. Как сто­

ронник материалистического взгляда на историю он решительно

отгораживается от субъективистского понимания политики, кото­ рое, по его мнению, состоит «в пренебрежении ролью экономиче­ ской деятельности, теми формами, в которых она развертывается, и теми последствиями в сфере культурных отношений и социального общежития, которые с необходимостью определяются этими эконо­

мическими формами»l. В результате не учитываются такие силы, ко­

торые постоянно действуют в человеческой истории.

д,ля того чтобы точно знать, каковы цели, устремления социаль­ ной группы, класса, партии нужно исследовать характер отношений

производства и обмена в данной стране, в данном обществе, расста­

новку классовых сил. Без этого невозможно понять историю, истори-

ческую практику во всей ее «осязаемой плотности», Однако то, что

для теоретиков II Интернационала являлось сущностью марксизма -

доказательство обусловленности целей борьбы объективными обсто­ ятельствами - для политического мыслителя, каким был Грамши, вы­

ступало лишь первым этапом исследования данной, конкретной исто­ рической ситуации, шире, истории как таковой. Подлинная «теория

бытия и познания» не сводилась для него к доказательству историче­

ской необходимости и детерминизма господствующих в обществен­

ном развитии, а включала в себя в качестве главного момента пони­

мание истории как «продукта человеческих деяний». Эта концепция истории не могла обойтись без учета значения идеологий, практичв­

ских схем действий, которые, по убеждению Грамши, являются по­

тенциальными, неходящимися в процессе становления исторически­

ми сущностями. Другими словами, исторически закономерное сле­

дует понимать не как «нечто фатальное, независимое от воли людей,

но как «диалектически необходимое», как результат взаимодействия

общественных сил, сталкивающихся между собой.

Итак, понятие политического у Грамши появляется в ходе прео­

доления догматического, вульгарно-материалистического и позити­

вистского истолкования теории исторического материализма, рас­

пространенного в Европе и, в частности, в Италии. Вместо «естествен­ ного» закона истории, жестко действующего помимо воли людей

10

-

некоторые формулировки Маркса дают определенное основание

для такого понимания его доктрины - Грамши ставит во главу угла человека, его волю, и действия, которые не оторваны друг от друга, а

сливаются воедино висторическом акте. Существующие закономер­

ности, управляющей движением истории не только не исключают ак­ тивностилюдей, но,наоборот,способныСТИмулироватьее,придавать иСТорическойдеятельностиновые масштабы и новоенаправление.

Таким образом, Грамши - не философ в традиционном смысле

этого слова, он, скорее, - ученый-политик, теоретик политики ис­

толковывавшийучениемарксизмавдухефилософиипрактики.'д,ля

негофилософиятолькотогдаобретаетсвойсмысл, когдаона «явля­

ется Полным осознанием противоречий [общества:. - И.л.], при ко­

тором сам философ, понимаемый как индивидуум или какцелая со­

циальная группа, не Только постигает противоречие, но и берет са­

мого себя как элемент противоречия и поднимает этот элемент до

принципа познания, а, следовательно, действия» (3,95)2.

~олитическое для Грамши - это, прежде всего мир свободы, но

такои свободы, которая ограничена рамками объективных предпо­

сылок и возможностей, хотя и не редуцируется кним, Ни процессы, протекающие в экономике, ни экономические кризисы непосред­ ственно не ПОРОЖдают исторических событий. Они лишь создают

(еслисоздают)благоприятныеусловиядляПОлитическойдеятельно­

сти,дляраспределения определенных (политических) методов мыш­

ления,.постановки и разрешения общественных задач. Причем со­

вершается это не вдруг: прежде чем та или иная идеология превра­

тится в основу практической деятельности определенных групп,

станет элементом координации их ПОлитики, она проходит ряд по"

следовате~ных ступеней, отражающих меру Политической зрело­

стиданнои силыданногоДвИжениядлярешенияпоставленныхисто­

рией задач. Таких ступеней, фаз, по меньшей мере, три; экономикс­

корпоративная, фаза борьбы за гегемонию в гражданском обществе

и государственная. Каждой из перечисленных фаз соответствует своя интеллектуальнаядеятельность, которую нельзя создатьпроиз­

вольно или вызвать раньше времени.

Чем же характеризуются эти фазы? Первая фаза - ее можно на­

зватьтеоретической - это ВОзникновение новой ИДеологии, точнее, ее теоретических основ. Как правило, новая система взглядов возни­ каетвголоваходаренныхмыслителей-одиночек, теоретиков, филосо­

фов, возвысившихся благодаря своим способностям и образованию

до предвосхищения характера будущего развития. Создатели новых теоретических систем идут чаще всего непроторенными путями, не

11

выводимыми или трудно выводимыми из движения предшествующей

мысли. На первый план на этом этапе выдвигаются черты индивиду­ ально разработанной мысли: облик творца во всей его неповторимо­

сти является существенным моментом теоретического построения.

В этом пункте для марксиста Грамши возникает трудная проб­

лема идеологии, соотношения науки и идеологии. Как известно,

основоположники пролетарского социализма неоднократно крити­

ковали феномен идеологии как извращенное, перевернутое отраже­

ние действительности, противопоставляя ей научное изучение об­

щества, его закономерностей. Еще дальше в этом отношении пошли

последователи Маркса. Они, по мнению Грамши, извратили «теоре­

тический анализ понятия идеологии». В самом деле, с точки зрения

критериев научности, идеология - это видимость, иллюзия, «пере­

вернутое» отображение действительности. Но когда речь заходит о

рассмотрении реального исторического (и политического) процесс а,

становится ясным, что «идеологии вовсе не произвольны, они пред­

ставляют реальные исторические явления, с которыми нужно бо­ роться и разоблачать их сущность как орудий господства» (1, 269).

В рамках концепции философии практики, уверен Грамши, иде­

ологию нельзя преодолеть ссылкой на реальное, научное видение вещей - люди в исторической деятельности осознают свое обще­

ственное положение и свои задачи не иначе, как через идеологию.

Как часть «надстройки» над данным базисом она преодолевается

только с изменением базиса. Но и в этом случае некоторые элементы

старой идеологической «надстройки» остаются, особенно, если эту

идеологию удалось перевести на «народный» язык.

Грамши решительно протестует против трактовки идеологии,

распространенной среди современных ему последователей Маркса. «Один из элементов ошибки, совершающейся при анализе значения идеологий, - писал он, - объясняется, по-моему, тем фактом (факт этот, впрочем, не случаен), что идеологией называют как необходи­

мую надстройку определенного базиса, так и произвольные построе­

ния, плод научного корпения определенных индивидов» (3, 71). Исто­

рически необходимые идеологии, укорененные или укореняющиеся

в культуре народа, «крепки психологически», они организуют люд­

ские массы, служат той почвой, на которой люди движутся, осознают свои собственные позиции, борются и т.д.». Рациональность и исто­

ричность идеологии проверяется, таким образом, не ее «научностью»,

ее соответствием (или несоответствием) взглядам и концепциям, ко­

торые при знаются научными в данную эпоху, а в первую очередь тем,

насколько она отвечает требованиям того или иного исторического

12

периода, ее способностью воздействовать на умственную и политиче­

скую жизньобщества.Другими словами, мераобратного воздействия

системы идей на умы и поведение людей и является, по Грамши, ме­

рой ее исторического значения, ее реалистичности, свидетельством

того, что она представляет собой «не плод индивидуального ученого корпения», а «исторический факт». Когда мировоззрение становит­ ся культурным движением, «религией», «верой», вызывает к жизни практическую деятельность и волю, в которых она сама скрыто со­ держится как теоретическая предпосылка, можно утверждать, что

данная система взглядов стала фактом общественного развития и ее следует оценивать не столько по научным абстрактно-теоретическим

меркам, а, прежде все, по историческим, политическим.

История русского народничества как идеологии крестьянской

демократии превосходно подтверждает ПЛОдотворность грамшиан­

ского разделения идеологий на «исторически необходимые» и «ра­

ционалистические», «интеллигентские». Идеология народничества

возникает в России как продукт вдияния социалистических идей За­

падной Европы на русскую освободительную мысль. С точки зрения

«науки», «научного социализма», народничество выступало как от­

сталая мелкобуржуазная социалистическая утопия с элементами ре­

акционности и романтизма. По крайней мере, так народническую идеологию оценивали русские марксисты 90-х гг. XIX в., включая

Г.В. ПЛеханова и В.И. Ленина. Очень скоро, однако, оказалось, что

«научная», абстрактно-теоретическая оценка этой идеологии недо­ статочна. Разумеется, по сравнению с марксизмом народничество

являлось отсталой мелкобуржуазной идеологией. Но историческое

общественное значение той или иной идеологии не может быть све­

дено к «научности» (или «ненаучности») ее построений. Неизмери­

мо важнее - и это понял Ленин в годы первой русской революции

-

ее соответствие (или несоответствие) определенной исторической

тенденции. Неожиданно для русских социал-демократов (и Ленина,

в том числе) крестьяне-трудовики во II Государственной Думе заго­

ворили на языке народников. Будучи, как оказалось, исторически­

органической идеологией народничество оказалось крепким «пси­

хологически», послужило той идейной почвой, на которой русское крестьянство и его политические представители осознавали свои

собственные интересы, боролись за них. На этом примере мы видим,

как далеко порой могут расходиться абстрактно-теоретическая точ­

ка зрения на идеологию и конкретно-историческая, политическая.

«Рациональность» И «ИСТОРИЧНОСть» народнического комплекса

идей как идеологии крестьянской демократии доказала русская ре-

13

волюция 1905-1907 ГГ., хотя с научнойточки зрения этот комплекс идей оставался,как раньше,утопией. Подчеркнем, речь у Грамши не идет о том, чтобы игнорировать

границумежду «наукой» И «идеологией».Наука для него - это, пре­

жде всего, реалистическая оценка позиций доводов противника (еиногда им оказывается вся предшествующая мысхь») (3,35), крити­

ческая точка зрения на мир, освобожденная от оков идеологии, по­

нимаемой в смысле слепого идеологического, фанатизма, зашорен­ ности и односторонности. «Наука» содержит в себе принцип прео­

доления идеологии, поскольку опирается на достижения философии

и всей общественной мысли. Между наукой, идеологией и политиче­

ской практикой существуют сложные, исторически меняющиеся вза­

имосвязи. Главное, что хочет доказать Грамши - это подвижность,

относительность грани между «наукой» И «идеологией» (в самом вы­

соком смысле) коль скоро ставится вопрос, в какой мере «реалистич­

на» и политически осуществима та или иная система идей. «Наука»

не превращается в идеологию -

ее назначение иное, но она может,

согласно его убеждением, стать теоретическим обоснованием опре­

деленных идеологических построений. При этом роль научного эле­ мента зависит от многих обстоятельств исторического свойства.

Таким образом, первая ступень формирования политического, по Грамши, - это возникновение комплекса идей, рассматриваю­ щих какие-то общественные слои, их потребности и интересы в каче­

стве определяющей (или способной определять) силы историческо­ го процесса. «Правивьностъ», «реалистичность» новых построений

доказывается на этой стадии сравнением их с другими, «конкуриру­ ющими» идеологиями. Критерием их «реалистичности» «историч­

ности» не может служить непосредственно политическая практи­

ка, так как общественный слой, способный воспринять эти идеи как

«свои», а тем более претворить их в сознательное действие находит­ ся еще в состоянии неподвижности и умственной спячки. Элемент теории, как бы его ни понимать, играет на этом этапе формирования

политического решающую роль.

Второй этап становления политического - распространение

уже выработанных идей среди групп «интеллигенции». На этом эта­

пе происходит превращение идей в собственно идеологию, и, что са­

мое важное, в нормы групповой (партийной) деятельности. Социа­

лизация новых идей, сопровождается, как правило, их упрощени­

ем, утратой завоеваний индивидуальной мысли. Но эти неизбежные

издержки, «социализации», идей, не должны заслонять от нас глав­

ного -

прогресса в становлении новой идеологии. Отныне уже не

14

единицы, а сотни и тысячи людей придерживаются критических по

отношению кдействительности взглядов, более того, последние пре­

вращаются в основу политической деятельности, в элемент коорди­

нации людей, их духовного и нравственного уклада. На этом этапе,

согласно Грамши, важнейшую рольиграетполитическая партия:

«

Если бы в современную эпоху был написан новый 'Государь', то

его главным действующим лицом была бы не героическая личность, а

определенная Политическая партия, которая - в различные времена и

при различных внутренних Отношениях различных наций - стремится к основанию нового типа государства (будучи сознательной историче­

ской необходимостью основанадля этойцели» (3, 134).

Вряд ли СТОИТ в данной статье подробно анализировать взгляды

Грамши на партию и партийную деятельность. Отметим главное, что

имеет значение в контексте рассматриваемой нами проблемы - роль

партий в разработке этики и политики, соответствующих данному

Мировоззрению, их деятельность, как своего рода «экспериментато­

ров», испытывающих идеологию на эффективность и реалистичность

(см.: 1, 24-25). Партии, по Грамши, являются тем тиглем, в котором

теориясплавляетсявоединос практикой,понимаемойкак реальный

историческийпроцесс.Через партию новое мировоззрениестано­

вится «актуальнымсознанием»,«четкойИ решительнойволей».

Грамшиотдаетсебеотчетвтом,насколькотруден,полонпроти­

воречий,разбродаи шатанийпроцесссозданияслояновой,партий­

ной интеллигенции.Все это порождает впечатлениеоб интеллиген­

ции как о чем-то «придаточном»,дополнительном,зависимом,под­ черкивание ГОСПОдствующейроли элемента практики в единстве теория-практика.На делепринижениероли теориисвидетельству­ ет лишь о том, что движение не вышло из примитивной, экономико­

корпоративнойфазы, «картина «базиса» изменяетсяколичествен­

но, а соответствующеекачество - надстройка только возникает,

но еще не обрело органической формы» (3, 24). Между тем назначе­

ние идеологии, особенно «партийной», заключается, по Грамши, в

осмыслении интересов «своей» группы В качестве всеобщих, в выхо­

де за пределы корпоративных рамок. «На этой стадии ранее возник­

шие идеологии превращаются в «партию», сталкиваются друг с дру_

гом, вступают в борьбу, которая длится до тех пор, пока одна из этих

идеологий (или, по крайней мере, одна из их комбинаций) не начи­

нает становиться преобладающей, стремясь к тому, чтобы стать го­

» (3, 169). Здесь совершается выход за рамки чисто

сподствующей

корпоративного сознания, происходит осознание экономических

15

ин тересов определенной социальной группы в качестве всеобщих

«универсальных», связанных с «прогрессом». Грамши называет это

переходом «от экономического базиса к сфере сложных надстроек». Развитие определенной группы, распространение ее влияния пред­

ставляется в качестве движущей силы всеобщего развития, разви­

тия всех видов национальной энергии. «Государственная жизнь рас­

сматривается при этом как процесс, в результате которого постоян­

но образуются системы непрочного равновесия между интересами

»

доминирующей группы и интересами зависимых групп (там же). Разделяя процесс политического становления определенной со­ циальной группы на стадии, Грамши прекрасно понимал, что в ре­ альной жизни картина идеологии неизмеримо сложнее. Она зави­ сит, с одной стороны, от социальных и экономических отношений в данной стране (<<горизонтальный» срез) и, с другой - от отноше­

ния территории к центру [квертикехьный» срез). А если к указан­ ным различиям прибавить влияние международных отношений, то картина возможных комбинаций становится еще более пестрой. К

тому же необходимо учитывать, что «идеология, возникшая в бо­ лее развитой стране, распространяется в странах менее развитых, втягиваясь в игру этих местных комбинаций» (3,170), что еще более

осложняет анализ реального политического значения идеологии. В

качестве примера можно взять Россию 90-х гг. ХХ в., когда проис­ ходилдемократический переворот. Как выяснилось к 1993 г., соеди­ нение политических устремлений интеллигентского «авангарда» И народных масс не осуществилось. Дело в том, что демократическая

идеология в ее «классическом» виде отвечала культурному кругозо­

ру и потребностям достаточно узкого социального слоя - научно­ технической и гуманитарной интеллигенции (в том числе части партийно-государственной номенклатуры), включенной благода­ ря образованию и положению в обществе в систему более широких

мировых отношений. Что же касается массовых слоев населения, то

для них современный демократический идеал представлял собой не­ что абстрактное, иностранное, не связанное с проблемами повсед­ невной жизни. Вот почему носителем новых идей и освободительно­ го импульса в России стала, выражаясь словами Грамши, «не эконо­

мическая группа» (класс), а «слой интеллигенцию>.

В результате демократическая идеология вошла в сознание рос­ сийского общества скорее как сколок с проблем и противоречий за­ падного общества, чем выражение непосредственных нужд народа. В

отсутствие массовой поддержки «снизу» российская интеллигенция

связала свои надежды на демократическое будущее с новой государ-

16

ственной властью, которая, как казалось демократам 1991 г., сама по

себе, без коренного расширения сферы общественной деятельности способна обеспечить желаемые перемены в стране. Имея в виду как

раз такого рода ситуацию, Грамши писал о том, что у интеллигенции

«понимание пропагандируемого государства видоизменяется: оно

понимается как вещь в себе, как рациональный абсолют» (1,291).

И, наконец, третья фаза становления политического. Ее Грамши

связывает с соотношением военно-политических сил, имея в виду,

прежде всего, события Рисорджименто. На деле эта фаза трактуется

им гораздо шире: речь идет о кризисе старой государственной вла­

сти, т.е, о революции.

«В каждой стране кризис принимает различные формы, но везде его

содержание одинаково - кризис гегемонии правящего класса. Чрезвы­

чайно важно, чтобы процесс политического формирования прогрессив­

ных сил прошел через указанные фазы, т.е. был бы 'органическим'. Ес­

ли этого нет, если процесс стимулирован отдельными лицами, их волей

и инициативой, то положение дел останется неизменным: или старому

обществу удастся устоять и обеспечить себе период 'передышки' путем

физического истребления еШе враждебной ему группы и терроризиро­

вания масс, являющихся его резервом, или произойдет взаимное унич­

тожение борющихся сил и воцарится могильный покой, который, веро­

ятно, будет охраняться штыком иностранца» (1, 73).

В то время, когда создавались «Тюремные тетради», Грамши не

знал еще одной, весьма специфической формы разрешения кризиса

революционными силами, когда победившая партия в ходе внутрен­

ней борьбы сама уничтожает собственную элиту, в результате чего

происходит перерождение партии, она теряет свое первоначальное

содержание, становится инструментом в руках вождя» бонапартист­

ского (тоталитарного) типа. Но так или иначе, Грамши прекрасно по­

нимал, что кризис гегемонии правящего класса не предрешает авто­

матически победы прогрессивных социальных групп. Различные слои

населения обладают не одинаковой способностью быстро переориен­

тироваться и перестраиваться в соответствии сритмом событий. Пра­

вящий класс с его обученными кадрами, разветвленными связями в

обществе и военной верхушке способен сменить непопулярных лю­

дей во власти и даже изменить свою программу, чтобы восстановить

контроль над ситуацией раньше, чем это сделают силы, опирающиеся

на народные массы. В современных условиях, как мы знаем, именно

этот тип разрешения (предотвращения) кризисов является преобла­

дающим во всех экономически развитых странах, что, впрочем, не ис­

ключает угрозы применения военной силы правящими классами.

2·1624

17

На этапе органических кризисов власти решающее значение

для достижения целей прогрессивных слоев, согласно Грамши, име­

ет проблема формирования коллективной воли. Здесь мы непосред­

ственно подошли к центральномупункту грамшианского понимания политического - проблеме гегемонии. Идея гегемонии у Грамши,

как указывалось выше, появляется в результате глубокого осмыс­

ления опыта русской революции 1917 г., доказавшей возможность

консолидации крестьянства, как основной массы населения стра­ ны вокруг революционного пролетариата. Рабочий класс России, со­

гласно Грамши, доказал, что его действия могут рассматриваться «в

качестве движущей силы всеобщего развития. Сегодня мы можем

утверждать, что ПОДЛИнный характер пролетарской революции 1917 г. оказался не вполне понятным итальянским марксистом. Пролетар­

ская революция в России в собственно экономическом смысле не бы­

ла (да и не могла быть) социалистической, в том смысле, как социа­

лизм понимался западноевропейскими марксистами, включая Грам­

ши. Экономическое ее содержание определялось главным образом

завершением буржуазных преобразований, которые не смогли до­

вести до конца, ни буржуазия, ни царизм. Власть буржуазии оказа­

лась свергнутой не потому, что капитализм стал тормозом экономи­

ческого развития страны, а потому, что эта власть не смогла разре­

шить главный вопрос буржуазной революции вРоссии - аграрный.

Характернымпримеромтого,какВызываласькжизниидейство­

вала народная коллективная воля, для Грамши было французское

якобинство. Якобинцы, по его мнению, были единственной на деле

революционной партией, поскольку они представляли не только не­

посредственные нужды и стремления французской буржуазии, но и революционное движение в целом как единый исторический про­

цесс; потому что они представляли также интересы будущего и нуж­

ды не только определенных представителей французской буржуа­ зии, но и всех национальных групп, которые должны были быть ас­

СИмилированы главной существовавшей тогда группой.

Якобинцы как наиболее передовой элемент третьего сословия с

помощью своей аграрной политики обеспечилиусловиядлятого,что­

бы сельская Франция приняла гегемонию Парижа. Если бы не аграр­

ная Политика якобинцев, то Валдея была бы уже у ворот Парижа. АРже

якобинскийтеррор,согласноГрамши,имел(особеннопоначалу) свой

смысл: «якобинцы хорошо поняли, что для победы над внешним вра­

гом они должны уничтожить внутри страны его союзников и не поко­

лебались совершить сентябрьские избиению> (3, 3бб). Конечно, свое

положение руководящей партии, понимал Грамши, якобинцы «навя-

18

зехи» Парижу и Франции. Но это они могли сделать лишь потому, что, во-первых, сумели расширить ряды буржуазии как таковой, отожде­

ствив ее интересы с интересами всех национальных сил; во-вторых,

объединили массовые слои общества для разгрома иностранных ин­

тервентов, что позволило им не допустить возможности контррево­

люции. В итоге они не только сделали буржуазию господствующим классом во Франции, но и создали буржуазное государство, превра­

тили буржуазию в руководящий класс нации (гегемон), обеспечили

условия для существования современной французской нации. Наиболее развитую форму гегемония определенной обществен­ ной группы (класса) приобретает, согласно Грамши, в государствен­ ной власти. Грамши был свидетелем поражения пролетарских револю­ ций в Венгрии, Германии и других странах. Это обстоятельство застав­

ляло его задуматься о природе живучести буржуазного государства и тех прочных нитях, которые связывают его с буржуазным обществом.

Победа большевиков, с одной стороны, падение пролетарских рево­ люционных режимов в странах Европы, с другой - показали ему, что политическое господство буржуазии в современном государстве обе­

спечивается не только государственным аппаратом, судами, органа­

ми подавления «низших», социальных групп. Буржуазное государ­

ство, осознает Грамши, сильно другим - поддержкой гражданского общества, моральной, культурной гегемонией господствующего клас­

са. В этом смысле государство, его средства насилия составляют, так

сказать, первую линии обороны буржуазного общества. Если она про­ рвана, то в действие вступает могучий резерв - буржуазное граждан­ ское общество. Именно слабость этой второй линии обороны позво­ лила большевикам в России не только захватить власть, но и удержать

ее вопреки давлению сил интервентов и контрреволюции.

Иная ситуация в европейских странах. Даже тогда, когда социа­

листы оказывались у власти, как, например, в Венгрии, они сталки­ вались с сопротивлением буржуазного гражданского общества, со­ противлением, которое силой преодолеть невозможно. Отсюда крах

попыток пролетарских элементов овладеть властью и победа кон­ трреволюции. Размышляя о природе государственного господства определенной социальной группы, он приходит к выводу, что это го­

сподство выступает, прежде всего, как политическое руководство

буржуазии, основанное на консенсусе деятельности государства и гражданского общества. К орудиям правления и гегемонии относит­

ся и такой фактор, как «сосуществование И рядоположенность раз­

личных цивилизаций и культур, скрепленных государственным при­

нуждением и организованных с помощью культуры в «моральное

2*

19

сознание», противоречивое и в то же время «синкретичное» (3,219).

Равным образом к ним относится и идеология.

Иными словами, политическая гегемония буржуазии предпола­ гает не только и столько силу (военную или экономическую) сколь­

ко «согласие», воспитание граждан в духе «согласия». Это согласие

определяется помимо всего прочего характером буржуазного госу­

дарства, «открытостью» буржуазии - в определенных пределах, ко­

нечно, - к другим слоям и группам. «Революция, совершенная бур­ жуазией в теории права, и, следовательно, в определении функции государства, - пишет Грамши, - состоит, главным образом, в стрем­

лении к конформизму (следовательно, и в утверждении этического характера государства и права). Прежние господствующие классы,

- продолжает он, - были по существу своему консервативными в

том смысле, что они не стремились проложить путь, по которому мог

бы осуществиться органический переход от других классов к ним са­ мим, т.е. не стремились расширить свою классовую сферу и «физи­

чески» и в идеологическом смысле, придерживаясь, таким образом,

концепции замкнутой касты. Класс буржуазии утверждается как на­ ходящийся в непрерывном движении организм, способный адсор­ бировать все общество и поднять его до собственного культурного и экономического уровня. Вследствие этого роль государства изменя­

ется: государство «становится воспитателем» и Т.д. (3, 244)

Выдержка велика, но она, на наш взгляд содержит главное в по­ нимании Грамши проблемы буржуазной гегемонии. Грамши вслед за Марксом, (но по-иному, нежели Маркс!) признает глубокий харак­ тер изменений, внесенных буржуазией в право и государство - фор­

мальную возможность для всех классов и групп превратиться в бур­

жуа. Иными словами, поднимаюшаяся к исторической жизни бур­ жуазия еще верит в свою способность адсорбировать, вобрать в себя все общество без изъятия, поднять его до собственного культурного и экономического уровня. д,ля Грамши не важен иллюзорный, «идео­ логический» (в смысле Маркса) характер этой уверенности. Главное,

что эта уверенность заражает миллионы людей, подвигает на исто­

рическое действие и буржуазию, и зависимые от нее общественные

группы. Скажем резче, эта идеология постулирует идеологию «демо­ кратии», под лозунгами которой совершалась мировая история XIX-

ХХ ВВ., включая российскую (революция 1905-1907 ГГ., демократи­ ческий натиск в августе 1991 г.], а также гегемонию идейную и поли­ тическую буржуазных слоев в освободительных движениях. Человек своего времени, к тому же марксист, Грамши уверен, что такое положение дел носит преходящий характер. Класс бур-

20

жуазии считает он, уже «насыщен», он не расширяется, а напротив,

разлагается. Его ассимиляторские возможности сужаются и за счет

процессов распада, затронувших часть буржуазии. Класс, способ­

ный ассимилировать все общество, это, по Грамши, рабочий класс.

«Он осознает необходимость упразднения государства и права,

ставших бесполезными вследствие того, что они исчерпали свою за­

дачу и им предстоит быть поглощенными гражданским обществом»

(3,244). Сегодня мы знаем, что процесс изживаниягегемониибур­

жуазии оказался неизмеримо более сложным и длительным, чем

предполагал в начале ХХ в. Грамши. Да· и совершается он (там, где

совершается)существенноиначенежели,то, какпредставлялсебе

итальянский марксист - не на «классовой» основе, а на основе ко­ ренного изменения культуры общества, характера труда и процес­ сов материального производства. Да и буржуазное государство ме­

няет свой характер, становиТСЯ «социальным». Не осуществился и

прогноз Грамши относитехьно того, что буржуазия вернется к «кон­

цепции государства как голой СИЛЫ». Впрочем, фашизм показал, что

и такаятенденция существовала в буржуазном обществе. Однако не следует спешить с опровержением Грамши. Благодаря

своей концепции гегемонии он раньше всех оценил значение граж­

данского общества как противовеса авторитарному и хаотическому

вмешательству государства в область экономики и его роль в разви­

тии государственности кактаковой [кобшего понятия государства»).

Гражданское общество - это сфера, где зарождаются новые тенден­

ции и устремления, площадка, где проверяются «на прочность» новые

идеологии и новые партии. Грамши не случайно отвергал отождест­

вление государства с правительством. д,ля него такое отождествление

ЯВЛЯЛОСЬ выражением низшей, «экономико-корпоративной формы

гегемонии», когда гражданское общество и общество политическое

еще смешаны (думается, эту, низшую фазусегодня проходит Россия,

приступившая к созданию демократического государства). Что каса­

ется высшей формы государственной гегемонии, то она, согласно его

взглядам, включают в себя обязательно элементы гражданского об­

щества и без них немыслима. «В этом смысле, - подчеркивает Грам­

щи, - можно было бы сказать, что государство = политическое об­

щество + гражданское общество, иначе говоря, государство являет­

ся гегемонией, облеченной в броню принуждения» (3,247). Именно с

развитиемэлементови функцийгражданскогообществаГрамшисвя­

зывал эволюцию государстваи его место в будущем «упорядоченном

обществе», где «принудительнаясторона государствапостепенно ис­

черпываетсебя в результатетого,чтоутверждаютсявсе более значи-

21

тельные элементы упорядоченного общества (т.е. этического государ­ ства или гражданского общества}» (3, 247). Сильное государство определяется не только деятельностью пра­

вительственного аппарата, оно предполагает согласие управляемых,

причем согласие активное и прямое, а не пассивное, выражаемое во

время выборов. Без «частной инициативы» граждан, организаций,

гражданского общества, даже если она вызывает на время «види­

мость разложения и беспорядка», государство в современных усло­ виях существовать не может. Это будет не государство в собствен­

ном смысле слова а некий социум власти, чья инициатива встре­

чается населением с настороженностью и недоверием, потому что

единство власти и общества носит чисто словесный, декларативный характер. И наоборот, развитое государство предполагает и стиму­

лирует активное согласие граждан.

Подведем итоги и обобщим сказанное. Концепция гегемонии Грамши «встраивает» сферу политики в процесс исторической эво­

люции как своего рода механизм, с помощью которого осуществля­

ется переход от одной социальной структуры к другой, более высо­

кой. Политическое оказывается не просто автономным по отноше­ нию к экономике образованием, но фактором, который оказывает в критиче­

обратное влияние на общественное развитие и даже -

ских ситуациях - определяет его. Благодаря этому политические

действия предстают у Грамши как естественные и внутренние по­ тенции действительности к изменению, фиксируемые в научных

понятиях. Однако в отличие от естественнонаучного анализа поли­

тическая деятельность людей и связь этой деятельности с преобра­

зованием общества не помаются описанию в качестве «вечных» И

«необходимых. научных объектов. Эта связь меняется и развивает­

ся с движением истории, определяясь той или иной политической зрелостью, сил, стремящихся к изменению, данной общественной

ситуацией. Именно эти меняющиеся «нормы» политической дея­

тельности, их взаимосвязь и зависимость от состояния политическо­

го субъекта фиксируются в концепции гегемонии Грамши.

и.к. Паптин

КАРЛ ШМИП: АВТОНОМИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО

Теоретик политики и права в Веймарской Германии, активный член Национал-социалистической партии Германии в 1930-е го­

ды' объект критики со стороны как «левых», так и «правых». Карл

Шмитт сегодня, тем не менее, признан в качестве одного из круп­

нейших политических теоретиков ХХ столетия и при этом само­

го непримиримого критика либерализма и парламентской демокра­

тии. Пожалуй, за последнее столетие в мире не было политического

мыслителя, который бы столь тщательно и убедительно показал сла­

бости и противоречия либеральной политической теории и практи­

ки и оказал более сильное влияние на современный консерватизм,

особенно в США. Шмитт, кроме того, был родоначальником школы

авторитарного этатизма. Российский социолог А,Ф. Филиппов в по-

П

v

Ш

1\

слесловии к русскому из-данию« олитическои теологии»

митта

подчеркивал, что без его трудов нам никак не разобраться в том, что

же такое политическое, без чего политическая философия была бы

бедна и, скорее всего, неполноценна.

В 1923 г. Карл Шмитт, еще совсем молодой человек, опублико­

вал работу «Римская католицизм и политическая форма», в которой

изложил свои взгляды на «похитическую теологию». Уже здесь он

выдвинул тезис об отношениях друг-враг, которые и предопреде­

ляют политический характер общества. Будучи в то время глубоко

верующим католиком, Шмитт рассматривал церковь как ресурс для определения критерия, кого следует считать врагом, а также как воз­

можный «зонтик», под которым могли бы объединиться все «евро­

пейские друзья». Обратим внимание на то, что в данной работе уже

присутствуют три тесно связанных между собой темы, предопреде­

лившие развитие мышления Шмитта: противопоставление друзей и

врагов, необходимость выявления критерия политического, поиск

центра силы, определяющего, кто есть друг, а кто враг.

На том этапе таким центром силы для Шмита выступила като­ лическая церковь. Что же придает катохической церкви авторитет

и как именно в этом контексте Шмитт рассматривает взаимоотно­

шения «друг-враг»? Остановившись на отмеченной еще Максом

1

Цит, по: Триюрьева и.в. Исторические взгляды Ангонио Грамши. М., 1978. С. 80.

2

произведения в трех томах. М., 1957-1959. В скобкахпервая арабскаяциф­

ра обозначаеттом, вторая - страницу. Несколько ссылок даются по: Грамши Антонио. Тюремные тетради в трех

частях. М., 1991 (увидела свет только первая часть). В этом случае первая

римская цифра обозначает том, вторая, арабская - страницу.

22

и романтизм, т.е, соответственно политическое, экономическое и эстетическое воплощение нового секуляризованного протестантиз­

ма, ослабляют Европу в ее противостоянии с Советской Россией.

Как известно, протестантизм в период Реформации привел к фун-

23

даментальным изменениям в мировоззрении и образе жизни - пас­

сивному уходу из социальной жизни, акценту на индивидуахиэме,

апологетике частной жизни. По мнению Шмита, в отличие от проте­

стантизма, католицизм противопоставляет публичное и объективное

частному и субъективному. Все это находит свое выражение в от­

даваемом католицизмом приоритете политики по отношению к до­

машней, экономической сфере. Сакрализация же приватного, част­

ного в протестантизме приводит к сокращению публичной сферы, в

Европе представлявшей принципы власти или общества, справедли­

вости, демократии и гуманности. Эти ценности и отделяют европей­ скую цивилизацию от того, что Шмитт назвал странной амальгамой

византийского христианства, коммунизма и анархизма, охватив­

шей страну, граничащую с Восточной Европой (очевидно, имелась в виду Советская Россия). Но сегодня публичная сфера сократилась

практически до минимума и изменилась кардинальным образом. Ее

представляет совокупность частных собственников и членов групп интересов и партий, голосующих за поддержку собственных мате­

риальных интересов.,для Шмитта эти люди уже не являются «пред-

,ставителями» каких-то реальных интересов, они играют в обще­ стве экономико-технические роли. С его точки зрения, либеральная

схема делает акцент на количественной, а не качественной сторо­

не, заботясь лишь о математическом представительстве. Он обви­

нил западных либералов и социалистов в том, что они заигрывают с

присущим Советскому Союзу типом мышления, жертвующим каче­

ственными и содержательными характеристиками ради технически

манипулируемых и экономически рассчитанных аспектов человече­

ской реальности. Католицизм же весьма чувствителен к объектив­ ному человеческому содержанию и, в отличие от капитализма, либе­

рализма и в особенности коммунизма, настаивает именно на каче­

ственной стороне жизни.

«Человек» - идея католической церкви, рассматривающей ин­

дивида как нечто большее, чем простое биологическое существо, и

полагающей, что он способен на добро при содействии соответству­

ющего интеллектуального наставника. Шмитт считал, что для вырос­

ших из православия русских радикалов люди -

это материал, кото­

рым можно манипулировать с помощью технологий, т.е. своего рода

сеть природных импульсов, нуждающихся в организации. В отличие

от православия, католицизм - наследник юриспруденции Рима и, как институт, содержит историческую возможность сохранения бо­ жественной компоненты в человеке. Он заботится о нормативном наставлении, не занимается формулами манипуляций во имя некой

24

цели, подобно тому, как это делает экономический и технический

рационализм, практикуемый Советским Союзом.

Католическая церковь - это «комплекс противоположностей»,

воплотивший все политические формы, знающий, когда стать союз­

ником одних и воевать с другими. Как следствие, полагает Шмитт, сущность католицизма политическая: он заключает союзы и объяв­

ляет своих врагов. Макс Вебер писал, что политический смысл вы­

текает из конфликта, причем чаще всего конфликта с применени­ ем силы. Однако для Шмитта веберовский империалистический ли­

берализм, тесно связанный с протестантизмом, его капитализм, а

также, несмотря на все возражения Вебера, романтизм, не могут создать основу для подлинно «политической» теории. Веберовское

разделение субъективной морали и объективного рационального

мира, политики убеждения и политики ответственности предпола­

гает такое осмысленное действие, как большая политика. Однако, по

Шмитту, подлинная политика появляется только там, где возникают

отношения друзей-врагов. В книге «Римский католицизм и поли­

тическая форма» он начал строить такую политику, противопостав­

ляя католицизм-друга Советской России-врагу. Но это были лишь

первые шаги Шмитта в осмыслении политики и политического. В наиболее ясной форме идея политического была представлена

Шмиттом в работе «Концепция похитическогоэ', Это небольшоеэс­

се вызвало огромный интерес в академическойсреде. Эрнст Юнгер

назвал его «миной, которая тихо взорвалась». Шмитт обращается

здесь к вопросу, с которого начинаетсявсякая политическаятеория:

что такое политика? Однако для него этот вопрос звучит несколь­ ко иначе: что такое политическое (das Politische)? Под «похитиче­

ским» он понимал не образ жизни и не совокупность институтов, а

критерийдля принятия определенногорода решений. Мораль нахо­

дит такой критерий в различении дурного и хорошего, эстетика -

красоты и уродства. Но что может стать адекватным критерием для

политики? Шмитт отвечает, подобно оракулу: специфически поли­

тическое разделение, к которому могут быть сведены все политиче­

ские действия и мотивы, различение между другом и врагом.

Подобно Ханне Арендт К. Шмит утверждает автономию полити­

ческого, жестко противопоставляя политическое экономическому,

техническому или правовому, При этом, будучи юристом, он, разу­

меется, делает основной акцент на различии между политическим и

правовым. Логика его рассуждений достаточно проста: концепция

права основана на разделении соответствия или несоответствия ле­

гальным нормам; концепция политического - на разделении дру-

25

зей и врагов. Идентификация друга и врага - это экзистенциальное решение, которое не может быть осуществлено с помощью права.

Более того, политическое не просто отличается от правового, оно -

предшествует ему, поскольку никакие правовые системы или нор­

мы не могут быть разработаны или применены без предшествующе­

го момента решения, выходящего за пределы регулирования данных

норм. Таким образом, государство как политический актор не мо­

жет быть сведено к системе прав и его легитимность не выводится из

права. В чрезвычайной ситуации суверенное решение «или-или»

не может быть принято на основе существующих норм права. В силу

сущностной ограниченности законов, правил и норм, политическое

решение об идентификации друга и врага должно быть принято со­

вершенно автономно.

Эти утверждения позволили целому ряду критиков сделать вывод

о том, что Шмитт вообще подчиняет нормы права политике. Так, Ри­ чард Волин пишет, что центральная роль, отводимая втеории Шмитта

политическому решению и угрозе войны, мотивирована «витально­

стью» И «политикой аутентичности», направленными на свержение

буржуазного порядка", Результатом становится прославление наси­

лия". Но это очевидная передержка: Шмитт подчеркивает роль поли­

тического решения исключительно в самых крайних случаях, когда

речь идет о войне и возникает необходимость идентификации экзи­

стенциального врага. Аналогичный характер носят и выводы о том,

что политическое неизбежно тоталитарно. С прямолинейностью ортодоксального коммуниста Георг Лукач писал, например: «Не мо­ жет существовать невинно реакционный Weltunschauung (миро­ воззрение. - А. Т.). От Ницше к Зиммелю, Шпенглеру и Хайдеггеру

и Т.д. прямой путь лежит к'Гитверуя". Попытка Шмитта охарактери­

зовать политическое с точки зрения разделения на друзей и врагов

существенно сложнее и тоньше, чем это представляется многим его

критикам. Вне зависимости от личных черт автора и его выбора соб­

ственной судьбы, следует признать, что вклад Шмитта в развитие по­

литической философии как минимум невозможно иг-норировать, а

как максимум следует оценить весьма высоко.

Природа дружбы -

ключевая тема классической политиче­

ской мысли, но Шмитт оставляет впечатление, что дружба возни­

кает только из совместной неприязни. Как это формулирует Мар­

тин Джэй, «ненавидимый другой необходим для того, чтобы сфор­

мировать солидарность гомогенного я». Но это не совсем так. Враг,

о котором он думает, это публичный враг, а не частный, не личный

враг. По Шмитту, коллективность есть политическое тело только в

26

той степени, в которой оно имеет врагов. Если, будучи немцем, я рас­

сматриваю Францию или Россию в качестве своих врагов, я не счи­

таю своими личными врагами отдельных французов или русских,

меня не интересуют их моральные или эстетические качества, рас­

суждает Шмитт. Враждебность возникает тогда и только тогда, ког­

да я признаю, что определенные люди и группы людей «экзистенци­

ально другие» и представляют собой «Других», «Чужих». Более того,

определение своего врага - это шаг в направлении познания самого

себя. «Скажи мне, кто твой враг, и скажу, кто ты», напишет он позд­

нее в работе «Гхоссариум».

Но если акт различения себя от своих врагов - сущность поли­

тики, тогда политика всегда содержит в себе угрозу конфликта и воз­

можность войны. Томас Гоббс был первым, кто обратил внимание

на естественность враждебности в человеческих отношениях, и весь

его «Аевиафан» направлен на то, чтобы обуздать эту враждебность.

После Гоббса практически все политические мыслители рассматри­

вали войну как слом здоровой политической жизни, для них она была

скорее исключением, чем правилом. Шмитт, в отличие от них, вновь

возвращается к Гоббсу, показывая, что именно такие исключения до­

казывают, что все является потенциально политическим, поскольку

и мораль, и религия, и экономика, и искусство могут в экстремаль­

ных ситуациях превратиться в политические вопросы, в объект про­

тиворечий с врагом, а стало быть, в источник конфликта. Даже са­

мые либеральные из государств мгновенно поменяют свои рыноч­

ные весы на сабли, если почувствуют, что нечто угрожает самому их существованию. Враждебность - это сущностно необходимый элемент человеческой жизни, и каждый человек в символическом смысле воин. Мир без войны будет миром без политики; мир без по­ литики станет миром без враждебности; мир без враждебности ока­

жется миром без человеческих существ. Однако было бы большим

упрощением ограничивать политическое функцией войны. Теорети­ ческая позиция Шмитта предполагает априорную субстанциональ­

ную приверженность отношениям между «дружбой» и «социальной

солидарностью». Его оценка политического авторитета основывает­

ся на почти гегелевском понимании отношения индивида к сообще­

ству и его смертности. Критерий «друзья-враги» определяет впол­ не конкретную форму жизни, в которой групповая идентичность це­ нится выше, нежели ицдивидуальное физическое существование.

Поэтому Шмиттовская позиция должна быть понята не как отрица­

ние имеющегося морального порядка, а как ответ на культуру ниги­

лизма, в которой исчезают не только ценности, но и смысл.

27

Основная идея концепции политического Шмитта заключается

в утверждении, что государственная власть основывается на антаго­

низме во внутренней политике и извечной настороженности, бди­ тельности в международных делах. Иными словами, власть означа­

ет способность делать различие между друзьями и врагами внутри

страны и в международной системе. Тогда политическое -

это со­

вокупность тех или иных свойств и особенностей общественных от­ ношений, интегрированная индивидами или объединениями (клас­

сы, партии, нации, государство, социальные группы) в процессе их совместной политической деятельности (политического взаимодей­ ствия) в конкретных условиях (политическая обстановка, ситуация)

и проявляющаяся в их отношениях друг к другу, к тому, что они име­

ют, к политике и власти, к политическим явлениям, процессам, со­

бытиям в общественной жизни. Шмитт пишет:

«

политическое не означает никакой собственной предметной обла­

сти, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации лю­

дей, мотивы которых могут быть религиозными, национальными хо­ зяйственными или мотивами иного рода Реально разделены на груп­ пы друзей и врагов столь сильно и имеет столь определяющее значение,

что неполитическая противоположность в тот самый момент, когда она вызывает такое группирование отставляет на задний план свои предше­

ствующие критерии и мотивы: 'чисто' религиозные, 'чисто' хозяйствен­

ные, 'чисто' культурные и оказывается в подчинении у совершенно но­

вых условий и видов отныне уже политической ситуации»7.

,

В самом начале работы он делает исключительно важное мето­ дологическое указание: « Статус (т.е. государство. - А. Т.) и народ получают смысл лишь благодаря более широкому признаку, Т.е. по­

литическому, если неправильно понимается сущность политическо­

го, они становятся непонятнымия''. Это означает, что у Шмитта и

государство, и народ оказываются вторичными, производными по

отношению к политике. Приведенное положение крайне важно, по­

скольку до него политика и государство, как правило, рассматри­

вались практически как синонимы, или же государство, а уж тем

более народ подавались как источник политики. Само слово «поли­ тика» употреблялось в практико-техническом смысле при юридиче­

ском или административном разрешении единичных случаев, и го­

сударство рассматривалось как структура, обладающая монополи­ ей на политическое.

Однако такой подход утрачивает свой смысл, когда, как это про­ исходит в современном мире, государство и общество более уже не

28

взаимно противопоставляются, а проникают друг в друга. Это поло­

жение Шмитта перечеркивало один из важнейших постулатов либе­

рализма - разделение государства и гражданского общества, а так­

же убеждение, что источник государственной власти - в гражданах, т.е. в народе. «Все вопросы, прежде бывшие государственными, ста­ новятся общественными и наоборот; все дела, прежде бывшие лишь общественными, становятся государственными, как это происходит

необходимым образом при демократически организованном обще­

ственном устройствея",

Области, которые прежде считались «нейтральными» (в смысле

негосударственными, неполитическими) - религия, культура, обра­

зование, хозяйство - утрачивают свою «нейтральность», политизи­ руются. Возникает «тотальное» государство, предполагающее тож­

дественность государства и общества, оно захватывает все пред­

метные области человеческой жизнедеятельности. В тотальном же

государстве все политично; тем не менее, просто отсылка к «государ­

ству» более не в состоянии обосновать специфически различитель­ ный признак «политического». Вот почему «политическое» имеет собственные критерии различия и противостоит моральному, эсте­ тическому, экономическому. Самостоятельность, автономия поли­

тического заключается именно в способности различать «друга» И

«врага». «Смысл различения друга и врага состоит в том, чтобы вы­

явить высшую степень интенсивности соединения и разделения, ас­

социации и диссоциации; это различение может существовать тео­

ретически и практически, независимо от того, используются ли од­

новременно все эти моральные, эстетические или иные различия»10.

Враг, по определению, «есть именно иной, чужой». При этом Шмитт

полагает, что экстремальный конфликтный случай могут уладить лишь сами его участники. Только каждый из них может самостоя­

тельно решить, означает ли в данном конкретном случае инобытие чужого отрицание его рода существования, и потому это бытие чу­

жого отрицается или побеждается, дабы сохранить свой собствен­

ный род жизни. Иными словами, противопоставление свой-чужой,

в сущности, носит субъективный характер и основывается на соб­

ственном восприятии степени.

Шмитт выстраивает следующую схему восприятия «чужого»:

Морально злое Эстетически безобразное ----I~~ еще не враг.

Экономически вредное

29

Морально доброе Эстетически прекрасное

Экономически полезное

------.~ еще не друг.

Иными словами, различение «друг-враг» имеет экзистенциаль­

ный смысл, а не метафорический или символический. Более того,

враг - это всегда публичный враг; это борющаяся совокупность лю­

дей, противостоящая точно такой же совокупности друзей.

Внутри государства - организованного политического единст­

ва, которое как целое принимает на себя решение о друге и враге, -

наряду с первичными политическими решениями возникают много­

численные вторичные представления о «политическом»:

Однако политическое бытие (Dasein) - не всегда война, а поли­

тическое воздействие - отнюдь не непременно действие военное. Более того, ни победоносная война, ни успешная революция не есть социальный идеал, к которому следует стремиться. «Главное значе­

ние здесь имеет лишь возможность этого решающего случая, дей­

ствительной борьбы, и решение о том, имеет ли место этот случай

или нет»11. Это и есть реальная политика.

«Всякая противоположность, - писал Шмитт, - религиозная, мо­

ральная, экономическая или этническая - превращается в противопо­

ложность политическую, если она достаточно сильна для того, чтобы эф­

фективно разделять людей на группы друзей и врагов. Политическое заключено не в самой борьбе, которая опять-таки имеет свои собствен­

- отожествление политического с государственным; ные
-
отожествление политического с государственным;
ные технические, психологические и военные законы, но, как сказано, в
-
противопоставление государственно-политического партийно-

политическому; появляется возможность говорить о политике как сфе­

ре религии, о школьной политике, коммунальной политике, социаль­

ной политике самого государства; здесь также присутствуют проти­

вопоставления, но релятивированные существованием государства;

-

карикатурные «политики», В которых от разделения «друг­

враг» остается лишь какой-то антагонистический момент: тактики,

практики, конкуренция, интриги, гешефты, манипуляции и др.

Наряду с этим Шмитт говорит О легко фиксируемых феноменах в политической сфере:

1) Все политические слова имеют полемический смысл; они пред­

полагают конкретную противоположность в ситуации войны или ре­

волюции. В противном случае если такая ситуация исчезает, они ста­

новятся пустой и призрачной абстракцией.

2) В актуальной практике политическое отожествляется с

партийно-политическим. Внутригосударственное, а не внегосудар­

ственное разделение на группы «друзей И врагов» имеет решающее

значение для вооруженного противостояния; стало быть, граждан­

ская, а отнюдь не межгосударственная война есть высшее выраже­

ние политического.

И слово «враг», И слово «борьба» здесь следует понимать в смыс­

ле бытийной изначальности. Оно означает не конкуренцию, не чи­

сто духовную борьбу-дискуссию, не символическое борение - вся

человеческая жизнь есть борьба. Иными словами, понятия «друг»,

«враг», «борьба» получают свой реальный смысл благодаря тому, что

они соотносятся и сохраняют особую связь с реальной возможно­

стью физического убийства. Война следует из вражды - онтологи­

ческого отрицания чужого бытия.

30

определенном этой реальной возможностью поведении, в ясном позна­ нии определяемой ею оборонной ситуации и в задаче правильно разли­

чатьдрузей и врагов»12.

Таким образом, дело не в том, что, скажем, религиозное сообще­ ство ведет войны, а в том, что оно является сообществом, т.е. полити­ ческим единством. Оно определяет качества врага для своих членов. Также и «класс» В марксистском понимании перестает быть катего­ рией экономической и становится политической только тогда, ког­

да всерьез принимает классовую борьбу, рассматривает противника

как врага и осознает собственное единство. Политическое единство разрушается, если нет способности самостоятельно определить сво­ его врага. Если же противодействующие хозяйственные, культурные

или религиозные силы столь могущественны, что принимают самые

серьезные решения исходя из собственных критериев, то именно

они и превращаются в новую субстанцию политического единства.

«Политическое может извлекать свою силу из различных сфер че­ ловеческой жизни, из религиозных, экономических, моральных и иных противоположностей; политическое не означает никакой собствен­ ной предметной области, но только степень интенсивности ассоциации и диссоциации людей, мотивы которых могут быть религиозными, на­ циональными (в этническом или в культурном смысле), хозяйственны­

ми или же мотивами иного рода, и в разные периоды они влекут за со­

бой разные соединения и разъединения. Реальное разделение на группы друзей и врагов бытийственно столь сильно и имеет столь определяю­

щее значение, что неполитическая противоположность в тот самый мо­ мент, когда она вызывает такое группирование, отодвигает на задний

план свои предшествующие критерии и мотивы: 'чисто' религиозные,

31

'

, ные - и оказывается в подчине-

'чисто'хозяйственные, чисто культур

"

х своеобразных и с

нии у совершеннО новы ,

, 'елигИОЗНОГО, чисто

точкизренияэтогоисходно-

хозяйственного или иного,

v

го пункта, т.е. чисто Р

Д

'циональных' условии и выво-

13

о вательн ы х и ирра

часто весьма непосле

довотнынеуже политическойситуации»

И далее:

v

пи ование, ориентирующееся на серьезныи

«Вовсяком случаегруп Р

оборот дел, является по

литическим всегда.

И потомуоновсегдаестьнаи-

а потому и политическое един-

важнейшее разделение людей на группы, наиважнейшее 'суверенное'

ство если оно вообще наличествует, есть ю именнОемувсегданеоб-

,

единсТВО втом смысле, что

ходимыМ образом должно п

по самОМУ ПОНЯТИ

шение относительнО самого

Р инадлеж ать ре

v

14

аже если он исключительныи» .

важного случая, Д

тно политическому единсТВУ принадле­

а. -А.Т.), т.е. реальная возможность

Государ.ствукак СУЩНОС

житjus Ье1l!(правовоиныи Р б ениогорешенияопределить

ми

ае в силу со

В некоем данном случ

ств

таким образом, сконцентри-

врагаи боротьСЯс ним. государствоч,ия.возможностьвестивойну

ровало у себя неверо

и темсамымоткрытораспоряжатьсяж

ятные ПОЛНОМО

изнью людей. Jus ьви содер-

.

.

жит в себедвояК

-

ую возможность:

жит к собственномународу,го-

требовать от тех, кто принадле

<<Нормальное г

ть жизнью самому

осударство» мож

v ность И порядок», т.е.

б

или убивать других (врагов);

ет ввести на своей территории

создать «нормальную»

товности пожертвова

-

«спокоиствие, езопас

ьзначение правовые нормы.

ситуацию,вкоторойкогдамогути:е:внутреннего врага» происхо-

При объявлениИ государство

а ства как политическо

v

гражданскои вои

д ит разрушение госуд Р

v

u

В

гражданскои воины. ходе

судьбе этого единства.

го единства - это знак

u ны решается вопрос о

_ ко-

сфе е политического, он должен

«покуда народ существует в ( р ом имеет ли место крайний слу­

v

ем случае

тя бы и только в краин

но

о

т

,

определить различение друга и

чай решает он сам, самостоятельно) - тической экзистенции. Если У

,

врага. В этоМ состоит с

ущество его поли

азличению, он прекращает поли-

негобольшенетспособностикэтомуР чтобы кто-точужой предпИ­

тически существовать.

Если он позволяет,

ого ему можно бороться, апротИВ

сывалему,ктоестьеговрагипротивк литическисвободнЫМнародоми

б

кого нет, он ольше

уж е не является по

u

15

или же включен в нее » .

подчинениной политическои системе

u изм и политическая форма» критери- ал гуманизм в «По-

v шмитт назЫВ

.'

В работе «РимскИИ католиЦ

ем разделенияна друзеи и врагов

32

нятии политического» же гуманизм им полностью отрицается. Он

пишет, что гуманизм -

это не политическая концепция, и никакое

политическое единство или общество, никакой статус ему не соот­

ветствует. Исходное политическое разделение друг-враг для Шмит­ та носит совершенно автономный характер и не зависит ни от ка­

ких прочих разделений - морального (добро-зло), эстетического

(красивое-уродливое), и даже теологических. Это подлинное вос­

славление и романтизация политического.

В последние годы Веймарской республики Шмитт использовал свой тезис об отношениях друзей и врагов для критики либераль­ ного плюрализма и парламентаризма, способствующих, по его мне­ нию, разжиганию непримиримых идеологических противоречий внутри общества. Сравнивая подобный сценарий приближающей­ ся гражданской войны с гоббсовским положением о «войне всех против всех» в «естественном состоянии», Шмитт настаивал на не­

обходимости института, который бы прекратил взаимное разруше­

ние двух партий, а также уничтожение государства. Говоря словами

. Гоббса, подобная ситуация настоятельно требует «видимой власти»,

способной удовлетворить все желания, умиротворить внутреннюю

и внешнюю политику. Государство Веймарского периода, по мне­

нию Шмитта, превратилось в слугу всех антагонистических соци­

альных групп, т.е, стало «тотальным количественным государством».

В противоположность ему «качественное тотальное государство»

должно дистанцироваться от них, действуя исходя из собственной

ответственности ради установления порядка и подавления внутрен­

них антагонизмов и защиты от внешнего врага.

Следует отметить, что взгляды Шмита были не просто результа­ том анализа массы эмпирических данных политической истории. В

их основе лежала важнейшая теоретическая предпосылка - разра­

ботанное немецким мыслителем антропологическое предположе­ ние о природе человека, способное дать настоящий урок истории. Это предположение, рассуждал Шмитт, подводит нас к выводу, что

всякая группа людей нуждается в суверене, чьей задачей является

принятие решения о том, что делать в экстремальных или исклю­

чительных обстоятельствах, в том числе, самое главное из всех ре­

шений -

вступать ли в войну и против какого врага воевать. Су­

веренное решение государства именно таковым и является: оно не

опирается ни на какой универсальный принцип и не признает ника­

ких естественных связей. Шмитт считал, что практикуемые в Рим­

ской империи назначения временных диктаторов, которым позво­

лялось произвольно разрешать классовые противоречия, были наи-

3 - 1624

33

более чистым классическим выражением потребности в суверенных

решениях.

Доктрина Шмитта получила наименование «десизионизм» (от англ. decision - решение). Объектом его критики стал современный либерализм, рассматривающий государство в качестве нейтрально­

го института в условиях правового правления, занимающегося до­

стижением компромиссов и разрешением противоречий между ин­ дивидами и группами. По Шмитту, либеральный идеал морально универсального и пацифистского мирового порядка был разрабо­

тан в очевидном противостоянии естественной враждебности меж­ ду группами людей и произвольным решениям суверена. Посколь­ ку этот идеал не опирается на фундаментальные элементы политиче­ ского, то Шмитт пришел к выводу, что либеральная политика вообще не существует, а имеется лишь либеральная критика политики. Кро­ ме того, Шмитт уделил немалое внимание демистификации либе­ ральных ценностей гражданского общества и плюрализма. Однако антилиберализм Шмита имеет свои концептуальные

трудности, которые так и не удалось преодолеть. Философ часто жа­

луется, что мы живем в эпоху нейтрализации и деполитизации, что здоровые противоречия политической жизни подменяются част­ ным потреблением, публичным развлечением и «вечными дискус­ сиями»; все это - порождения либерализма. В то же время мы на­ ходим у него и утверждения о том, что либерализм носит политиче­ ский характер, хотя не преуспевает в этом. Слабости либеральных

правительств - их легальный формализм, гиперкритическая «ней­

тральность», колебания между военным пацифизмом и моральными крестовыми походами - приводят к необходимости искоренить ту самую естественную враждебность, которая и определяет собствен­ ное политическое существование либерализма.

Таким образом, именно идеи Гоббса Шмитт по существу ставит в

центр своей политической философии. Это ясно видно и в «Концеп­

ции политического», и в более поздних «Лекциях о Гоббсе». Подоб­ но Гоббсу, Шмитт пытался как можно выше поднять значимость по­

литического авторитета, вскрыл центральную роль насилия в жизни

человека, ассоциировал суверенитет с властью, реализуемой груп­

пами, увязшими в конфликте. В главе XV «Аевиафана» Гоббса мы также встречаем упоминания «врага» И «друга». По существу, про­ тивопоставление друзей и врагов Шмитта играет же теоретическую роль, что и «естественное состояние»: если Гоббс выводилсовремен­

ное государство из «естественного состояния», то у Шмитта «кон­

цепция государства предполагает концепцию политического».

34

в «Левиафане» Гоббс указал на взаимосвязь «Защиты» И «Под­

чинения», предугадав стремление к хаосу, вытекающее из противо­

речий между автономными группами. Эта проблема занимала так­ же и Шмитта. Он предложил свой путь разрешения противоречий

«естественного состояния», выхода из гражданской войны и лик­

видации ее постоянной угрозы. Английский философ Дж. МакКор­ мик считает, что Шмитт, как и Гоббс, признает страх наиболее эф­

фективным способом влияния на людей, поэтому известный карте­ зианский принцип cogito ergo sum для государства должен звучать

как protego ergo obligo (защищаясь, подчиняюсь)!", Иными словами,

страх - это источник политического порядка.

Прояснение теоретического значения гоббсовского «естествен­ ного состояния» Шмитт начинает с раскрытия радикально субъек­ тивных характеристик либеральной политики. Либеральная полити­

ка для него ассоциируется с отсутствием централизованной власти,

поэтому каждый ее участник сам может оценивать адекватность об­

раза жизни своего противника и соответственно принимать реше-

. ние о борьбе с ним. Иными словами, сам факт отсутствия центра­

'лизованнойвластипредполагаетабсолютное отсутствиестандартов,

в соответствии с которыми другой человек может быть определен

в качестве врага. Это - очевидное возвращение гоббсовского сце­

нария естественного состояния, в котором каждый человек - сам судья собственных страхов. Получается, что страх возврата к «есте­

ственному состоянию» стимулирует принятие мер, препятствующих

сползанию к гражданской войне. Таким образом, Шмитт оправдыва­ ет сегодняшний и будущий террор необходимостью сохранения су­ ществующего порядка. для этого граждане должны вновь подтвер­ дить «общественный договор», позволяющий выйти из «естествен­ ного состояния» И заложить основы гражданского общества, и снова

делегировать свое право решать, кто именно является врагом и дру­

гом качественно иному - тотальному государству, поскольку, по

Шмитту, только лишь государство принимает решение в отноше­ нии как внутреннего, так и внешнего врага. Во внутриполитическом плане Шмитт отверг либеральный плюралистский подход к государ­ ству как просто еще одной группе интересов, существующей наряду с другими, или даже как обслуживающую общество структуру. Госу­ дарство, по его мнению, должно всегда стоять над обществом. Еще один источник шмитттовского мировоззрения - это, безу­ словно, политическая философия Г. Гегеля. Именно Гегель дал опре­ деление буржуа как индивида, не желающего по кидать свою аполи­ тичную, лишенную рисков частную сферу. Это совпадает и с глубо-

3*

35

ко негативным отношением Шмитта к индивидуализму, особенно к

той форме, которую индивидуализм приобретает в современном об­

ществе потребления образов и товаров. Кроме того именно Гегель

в «Философии права» сформулировал определение врага как отри­

цание «чужого». Д;Iя него также война - это фундаментальная воз­

можность политической жизни, она может быть выгодной. Она яв­ ляется фундаментальной возможностью, поскольку государство

противостоит другим государствам индивидуально, а это сущностно

предполагает отрицание. Даже если группа государств создаст свое­

го рода «семью», им будут противостоять другие «семьи» И они обя­

зательно создадут «врага». Важным здесь является не личное уча­

стие, а связь каждого с универсальным.

Как это часто бывает в политической философии, глубинный

смысл изложенного становится ясным через диалог, который имел

для Шмитта решающе важное значение. Это - нескончаемый дис­

пут сЛео Штраусом. Понятно, что теоретик политического вынуж­

ден быть политическим теоретиком. Поэтому и трактат о полити­

ческом, Шмитт был в этом убежден, неизбежно должен носить по­

литический характер, т.е, отражать и вызывать враждебность. В

«Заметках по поводу «Концепции политического» Шмитта», Лео

Штраус применил метод радикального тестирования важнейших по­ ложений, доведения их до логического конца, что позволило ему увя­

зать конфронтацию с основаниями похитического!".

Диалог между двумя мыслителями имел место в 1932-1933гг., он

не всегда носил открытый характер, это был своего рода «молчали­

вый» скрытый диалог, посколькудаже в издании работы Шмита 1933

г. уже невозможно было даже упомянуть имя оппонента, имеюще­

го еврейское происхождение. Но для Шмитта такой оппонент все же был своеобразным знаком отличия. Что же побудило Лео Штрауса,

уже признанного философа, имеющего к тому времени мировую из­

вестность, и вступавшего в дискуссию лишь с такими крупнейшими

мыслителями того времени, как Александр Кожев и Мартин Хайдег­

гер, начать диалог с еще молодым человеком?

Прежде всего, радикальная критика либерализма, к которой стре­

мился Шмитт'", Отметив это стремление, Лео Штраус тем не менее при­

шел к выводу о том, что Шмитт не смог выйти за рамки либеральной си­

стемы. Штраус решил завершить критику либерализма и с этой целью усилить наиболее значимые аргументы Шмитта. Он начал со шмиттов­

ского утверждения о разрыве с либеральной «философией культуры».

Либерализм говорит о том, что искусство - дитя свободы, а так­

же о суверенитете гения и автономии моральной, эстетической и

36

экономической сфер, однако это кажется самоочевидным до тех

пор, пока имеется неправильное понимание политического, а про­

тивоположность между другом и врагом искажена, продолжает рас­

суждать Шмитт. Мирное сосуществование сфер человеческой мыс­

ли и действия подрывается возможностью реальной борьбы, свя­ занной с концепцией врага, конституирующей политическое. Хотя индивид может свободно входить в любую сферу культуры как ли­

цо «свободно принимающее решение», сфера политического втор­

гается туда как объективная внешняя сила, которая оказывает на ин­

дивида экзистенциальное воздействие, ставя перед ним проблемы жизни смерти. Он может добровольно умереть во имя цели, кото­

рая либералами была бы сочтена частным, личным вопросом. При­ нимая собственное неизбежное решение, человек вынужден до­ стичь ясности в отношении собственной идентичности, поскольку

политическое предполагает не борьбу саму по себе, а поведение, со­

риентированное на реальную возможность войны. Штраус коммен­

тирует этот антилиберальный пафос Шмитта следующим образом;

«Война - это не просто 'крайнее политическое средство', это чрез­ вычайная ситуация не только для 'автономной' сферы - сферы по­

литического, -

но и для человека, просто потому что торжествует

и 'будет сохраняться возможность физической смерти'эЧ'; эта ори­

ентация, создающая политическое, показывает, что политическое -

это фундаментальная, а не просто «относительно независимая сфе­ ра», существующая наряду с другими. Политическое имеет «господ­

ствующий» характер". Последнее утверждение вынудило Шмитта внести существенные уточнения в издании 1933 г., акцентировав це­

лостность, суверенность и независимость политического, поскольку,

во-первых, всякий вопрос потенциально является политическим и

на него может оказать влияние политическое решение; и, во-вторых,

поскольку человек полностью и экзистенциально потружен в поли­

тическое участие. Политика - это судьба.

Однако и это был лишь определенный этап в развитии взглядов

Шмитта. Он делает следующий шаг и начинает говорить о «тоталь­

ном государстве», которое не оставляет какую-либо сферу вне сво­ его интереса, потенциально проникает во все сферы. «Точка поли­ тического», соответственно, может возникнуть в любой сфере, вез­ де про никнуть и захватить все, поскольку оно - не отдельная сфера,

а «высшая степень интенсивности связи или раскола, ассоциации и

диссоциации». Так концепция сферы замещается моделью интенсив­

ности, в которой ключевую роль играет степень интенсивности. От­ казавшись от модели сфер общественной жизни, Шмитт включил В

37

свою концепцию политического также гражданскую войну. Теперь у

него появилась возможность бороться с либерализмом в его главной

области - во внутренней политике. Это существенно расширяет об­

ласть борьбы. Если раньше в его теории ИИТlес к внешнеполитиче­ ской проблематике преобладал над внутрипо .' тическими аспектами,

начиная с 1930-х П., оба плана приобретают равное значение. Не слу­ чайно поэтому он уделяет важное место проблеме «внутреннего вра­ га», «внутригосударственной декларации враждебности» «диссенте­ ров» И «еретиков». Соответственно, и война перестает быть просто

межгосударственным конфликтом. Священные войны и крестовые походы, которые организовывала церковь, также как и другие войны

проводились на основании решения о том, кто есть враг.

Штраус интерпретирует «Концепцию политического», как если бы рассматривал текст теоретика, претендующего на знание исходя

из того, что он человек, и как если бы только подобное знание име­

ло значение. Это особенно ясно видно при обсуждении вопроса о

том, почему Шмитт считает политическое неизбежным. Все подлин­

но политические теории предполагают злое начало в человеке, бо­ лее того, многие политические философы даже писали о человеке как об опасном и одновременно крайне динамичном существе. Поэ­

тому положение о политическом имеет свою высшую предпосылку в

опасности, которую представляют собой одни люди для других, хотя

Шмитт, по мнению Штрауса, и не доводит эту мысль до конца". Ведь

в таком случае неизбежно возникает вопрос о том, насколько обяза­

тельна эта опасность и можно ли ее избежать.

Штраус счел, что тезис Шмитта о неизбежной опасности, кото­ рую представляет собой человек, имеет статус чистого предположе­ ния. Штраус же противопоставляет знание вере, тогда как Шмитт

именно в теологии видит основание политического: связь между по­

литической теорией и теологической догмой греха, о которой писа­

ло множество мыслителей, включая Ж. де Местра, Бональда, д. Кор­

теса и Ф. Сталя, может быть объяснена с точки зрения связности необходимых интеллектуальных предположений в отношении как

теологии, так и политики. для Шмитта базовая теологическая догма о греховности мира и человека подобно различию между другом и

врагом, ведет к расколу между людьми, увеличению дистанции меж­

ду ними, что делает невозможным оптимизм в отношении существо­

вания универсального человека либералов. В хорошем мире, среди

хороших людей, естественно, преобладал бы мир, безопасность и

гармония - и в этом теологи соглашаются с политиками. Тем не ме­

нее, тексты философов, равно как и опыт бесчисленных сект, ерети-

38

ков, романтиков и анархистов со всей очевидностью показали, что

означает первородный грех для социальной и индивидуальной пси­

хологии. Методологическая связь между теологическими и полити­

ческими предположениями, по мнению Шмита, вполне очевидна. Но как раз характер этой связи и вызывает сомнение у Штрауса: для не­

го в данном случае речь идет всего лишь о структурной аналогии,

не предполагающей, общего происхождения политических и теоло­

гических утверждений. Шмитт подчеркивает, что все теории госу­

дарства и политические идеи могут быть разделены на две группы:

те, которые предполагают в человеке «естественное зло», И те, ко­

торые считают человеческую природу доброй. Причем «подлинны­

ми политическими теориями» он считает лишь первые, так как толь­

ко они отражают реальность политического, имеющего свои глубин­

ные основания в первородном грехе.

Еще один аспект проблемы связан с тем, что Шмитт не признает

человеческое зло в качестве «невинного» зла, Т.е. природного, ана­

логичного животному. Именно так подходил к «естественному злу»

человека Т. Гоббс. Подобное утверждение ни в коей мере не свой­

ственно Шмиту: для него первородный грех - нексус, вокруг кото­

рого строится вся его антропологическая приверженность вере. Раз­

личия между «природным злом» И «природным добром» в человеке,

по его мнению, не имеет ни морального, ни этического смысла. Все

подлинно политические теории находятся в состоянии гармонии с

истиной первородного греха. Это позволило Шмиту заключить, что

отношения в «онтологическом И экзистенциальном смысле» между

теологией и политикой носят фундаментальный характер. Он при­

шел к выводу о том, что политическая теология отнюдь не сводится

«просто К нормативной морали». После того как Штраус осудил Шмитта за «очевидную симпа­

тию к злу, которое не следует понимать в моральном смысле», не по­

зволяющую прийти к гармонии с самим собой, Шмитт изъял из тек­

ста целый ряд замечаний, имеющих отношение к данной теме 22 •В

издание 1933 г. в ответ на замечания Штрауса он включил следую­

щий текст: «Здесь имеется непосредственная связь политической антропологии с тем, что философы государства ХУН в. (Гоббс, Спи­

ноза, Пуфендорф) называли «естественным состоянием», в кото­

ром государства живут друг с другом, состоянием вечной опасности и угроз, в которых именно в силу этой причины действующие субъ­

екты являются «злом», или иначе, не могут успокаиваться, подобно

животным, действия которых предопределяются инстинктами голо­

да, жадности, страха, ревности, и соперничеством во всех возмож-

39

ных проявхенияхь-", Шмитт повторяет впоследствии, что подлинная

враждебность, возможна вообще только между человеческими су­

ществами. Поэтому и политические различия междудругом и врагом

глубже, нежели любые противостояния, существующие в животном мире. Различие между другом и врагом не имеет ничего общего с со­

перничеством, мотивирующим животных, вообще не имеет ничего

общего с животностью и невинным животным злом.

Еще одно добавление в текстиздания 1933 Г.:противоположность

между другом и врагом носит духовный характер, как и все человече­

ское существование. Спустя почти два десятилетия он разъяснил эту

главную идею своей «антропологии»: «Собака не ставит само суще­

ствование кошки под вопрос духовно или морально, и наоборот, кош­ ка не делает того же по отношению к собаке». Их противостояние полностью противоположно враждебности, преобладающей среди

людей, которую не генерирует природа. Ибо враждебность среди лю­

дей содержит напряжение, сильно превосходящее естественнов-".

Благодаря ясным и точным вопросам Штрауса Шмитт вынужден

был постоянно возвращаться к вопросу о необходимости политиче­

ского, причем в разных аспектах и контекстах. На тезис Штрауса о

том, что до тех пор, пока в опасность человека верят, политическое

«в принципе находится под угрозой»25, Шмитт ответил следующим

утверждением: «Когда И где действительно деполитизированное со­

стояние земли и человечества будет иметь место, не знаю. В насто­

ящее время оно не существует. Будет безответственной фантазией

предполагать, что такое состояние рядом». В ответ Штраус заметил,

что никто и даже сам Шмитт не сможет успокоиться благодаря тому,

что деполитизированное состояние в данное время не существует.

Штраус отметил наличие сильного пацифистского движения, рас­

пространение идей отказа от войн, и постоянно возникающей в по­

литическом дискурсе вопрос, сохранит ли война, а стало быть, и по­

литическое, свое значение завтра? для Шмита война как возмож­

ность сохранится не только завтра, но и до скончания веков именно

потому, что базируется на «метафизических противоположностях».

Эти противоречия могут быть выражены в моральных и экономиче­

ских терминах, но это не означает, что их не существует вообще. Ме­

тафизика неизбежна, полагал Шмитт, ибо она - ядро всякой поли­

тики и политические противоположности будут неизбежны до тех

пор, пока метафизические противоположности не устранимы".

Штраус достаточно ясно показал, что означает «утверждение

политического без учета морали» и, можно добавить, без учета те­

ологической составляющей. «Утверждая политическое как таковое,

40

он (К Шмитт. - А. Т.) ставит себя в нейтральную позицию по отно­

шению к группам друзей и врагов». Он «уважает всех, кто хочет бо­

роться; он столь же толерантен, как и либералы, но с противополож­ ным намерением: либералы уважают и терпимо относятся как всем

«честным» убеждениям до тех пор, пока те при знают легальный по­

рядок, мир и святость; утверждая политическое как таковое, он ува­

жает и терпимо относится ко всем «серьезным» убеждениям, т.е.

всем решениям, сориентированным на реальную возможность во­

йны. Таким образом, утверждение политического как такового обо­

рачивается либерализмом с обратным энакомь'". Это было довольно

серьезным обвинением, и Шмитт вынужден был на него отреагиро­ вать: в издании 1933г. он ввел различие между двумя принципиально разными типами отношения к войне: «состязательным» И «политиче­ ским». Он противопоставляет «политическую оппозицию» как «под­

линную оппозицию между другом и врагом» «состязательной оппо­

зиции», «неполитическому, состязательному соревнованию». Одна­

ко противопоставление кажется ему все же не до конца понятным, и

он вынужденно вводит в аргументацию метафизику. По его мнению, великая метафизическая оппозиция между

«агонахьным» (соревновательным) и «политическим» присутству­

ет в любом серьезном обсуждении проблемы войны. В частности, она также имела место в известном диспуте между Эрнстом Юнге­ ром и Паулем Адамсом в 1933 г. Эрнст Юнгер придерживался прин­

ципа соревновательности (ччеховек не создан для мира»], в то вре­

мя как Адамс видел смысл войны в утверждении господства, поряд­ ка и мира. Шмитт солидаризируется со вторым участником диспута

-

Адамсом. Он вновь и вновь повторяет, что в основе всякой вой­ ны лежит решение относительно того, кто есть враг и борьба против

него с последующим утверждением господсеве.

Штраус воспринял полемику со Шмиттом вокруг либерализма как превентивное или подготовительное действие, призванное очи­ стить поле для борьбы решений, которая происходит только меж­

ду смертельными врагами, между «духом техники» и «массовой ве­

рой, инспирирующей антирелигиозный, в духе здешнего мира акти­

ВИЗМ», т.е, сражение между духом и верой. Он уверен, что главное для

Шмитта - это отнюдь не борьба против либерализма. В битве веры против веры либерализм занимает нейтральную позицию и заслоня­ ет врага «на линии огня». Разве не либерализм является автором «ве­ ликого метафизического конструирования и интерпретации исто­ рии», провозгласившим линейный прогресс человечества «от фана­

тизма к духовной свободе и духовности грядущего века, от догмы к

41

критике, от предрассудков к просвещению, от темноты к свету»? Раз­

ве не либерализм не служит «активистской метафизике», написав­ шей на своих знаменах лозунг «неограниченного преодоления есте­

ственных границ» при неограниченных возможностях естественно­

го, здесь-и-сейчас имеющегося мира для существования человека во

имя изменений и счастья? Тем не менее, либерализм фигурирует в

издании 1933 г. как «новая вера», стремящаяся к окончательной «по­

беде» в сфере экономики, промышленности, технологии над государ­

ством, войной и политикой»28. Эта «новая вера», пишет Шмитт, ро­

дилась в 1814 г., в год, когда Англия утвердила свой военный импери­ ализм, одержав победу над Наполеоном. Эта «новая вера» означала

«поворот В сторону экономики», работу во имя победы «промышлен­

ного, коммерческого общества», судьбой которого должна была стать

которого должна была стать ,для того чтобы родилось

,для того чтобы родилось политическое, по Шмитту, либерализм

должен был сублимироваться в марксизме. Либерализм и марксизм

начали «окончательную войну против человечества», которая долж­

на якобы привести к всеобщему миру и безопасности. Оба они выте­ кают из оgной веры. Эта идея оказалась для Шмитта принципиаль­ но важной. Позднее в работе «Левиафан, или учение о государстве Томаса Гоббса» (Лейпциг, 1943), а также в послевоенных работах 19S0-x ГГ., он вновь и вновь возвращался к этой теме. Марксизм, по его мнению, следует за своим либерально-буржуазным оппонентом в сфере экономики. В одной из своих работ Шмитт говорит даже, что марксизм- это буржуазность послезавтрашнего дня. Оба тече­

не столько политика, сколько экономика.

ния опираются на экономику, строят свои рассуждения на промыш­

ленном развитии и приведут человечество к безбрежному потреби­

тельству. Таким образом, враг определяется на уровне веры и может быть идентифицирован через его собственную метафизику. В изда­ нии «Политического» 1933 г. Шмитт упоминает уже не просто о «но­

понятой как «наука», И О полном внедре­

вой вере», но о метафизике,

нии в жизнь либерального катехизиса, совершенном Бенжаменом

Констаном, «отцом Церкви» и творцом всей либеральной духовно­

сти девятнадцатого столетия.

Практически все довоенные труды Шмитта, создавшие ему все­

мирную славу, неизменно говорят о враге. Они могут быть прочита­ ны как утверждение принципа политической враждебности и суве­

ренного десизионизма. Так, в работе «Легальность и легитимность»

(1932 г.] он писал, что хаос Веймарской конституции проистекает из либерального нежелания справиться с внутренними врагами как сле­ ва, так и справа. Он критиковал Веймарскую конституцию за допу-

42

щение парламентского плюрализма и легальные процедуры, вызыва­ ющие бесконечные дебаты, не создав возможности для утверждения

единства и легитимности режима. В другой работе «Часовой консти­

туции» (1931 г.) он подчеркивал, что ни один индивид, ни один ин­ ститут в Веймарской республике не несет ответственности за защи­ ту конституции и нации в целом от их внутренних врагов - правых и левых радикалов. Следует отметить, что это подход разделялся и мно­

гими другими юристами и политологами в Германии того времени.

Однако самая фундаментальная проблема либерализма, как счи­

тал Шмитт, заключается в том, что он боится принимать решения

больше, чем боится своих врагов. Но суверенные решения неизбеж­

ны в политике - даже в политике, построенной на демократических

принципах. Еще в своей ранней книге «Диктатура» (1921 г.)29 он рас­

смотрел историю институтов со времен Рима до «диктатуры пролета­

риата» в СССР и попытался В мягкой форме восстановить концепту­

альную легитимность диктатуры. Вслед за этой работой последовала

другая - «Интеллектуальные условия современного парламента­

ризмах (1923 г.], в которой утверждалось, что даже временные дик­

татуры, выполняющие волю единого народа, более совместимы сде­

мократическим правлением, нежели либеральный парламентаризм,

который управляет косвенно через процедуры и элиты. В то же вре­

мя концепция «народа» (das Volk) не получила полного разъяснения

в трудах Шмитта. Фактически народу отказано в самостоятельном,

самодостаточном существовании - его «существование, единство и безопасность» оказываются в самой тесной зависимости от «пред­

шествующего политического решению>. Таким образом, в предво­

енных трудах Шмитта уже обозначились все темы (произвольность

решений суверена - вождизм, единство народа, неизбежность во- ,

йн, поиск внутренних и внешних врагов и т.д.),которые обусловили пристальный интерес к нему со стороны нацистских властей после

прихода Гитлера к власти в 1933 году.

ИсториясотрудничестваШмиттаснацизмомудручающа. Шмитт

вступил в союз с прусским аристократом генералом Куртом фон

Шхяйхером. Их целью был роспуск парламента с использованием

чрезвычайных полномочий президента Германии Пауля фон Гин­

денбурга. Шмитт взял на себя формулирование легальности этого

акта и власти фон Гинденбурга в целом с помощью идиосинкразиче­

скогопрочтенияВеймарскойконституции,атакжеметафизической

легитимности, связав президентский пост с мифами «нации» И «на­

рода». Кабинет фон Шляйхера, в котором Шмитт занималдолжность советника, хотел управлять страной с помощью президентских ука-

43

зов фон Гинденбурга с тем, чтобы изолировать коммунистические,

социал-демократические и национал-социалистические силы, пред­ ставленные в парламенте. Эта стратегия в целом была аналогична

той, которую использовал Муссолини в Италии и которая вызывала

восхищение у Шмитта в 1920-е годы.

Лео Штраус, анализировавший формирование взглядов Шмит­

та на политическое, подчеркивает особое значение работы с фон

Шляйхером для формирования его политической теории. Тем не ме­

нее, у него было несколько теоретических замечаний. Прежде всего,

он считает, что Шмитт слишком С большим доверием полагается на

Гоббса, ибо гоббсовская теория государства уже была «беременна

зародышами либерализма». Выступая за абсолютную власть, Гоббс

в то же время допускал для подданных свободу совести, моральный

агностицизм у короля и т.д., Т.е. элементы либерализма, которые, в

конце концов, подорвут государственную вхасть-".

По мнению Лео Штрауса, Шмитту следовало бы найти более на­

дежную интеллектуальную основу для развития своей теории. До­

статочно было сказать, чтоЛЮДИ просто нуждаются втом, чтобы ими управляли. В своей книге «Политическая философия ТомасаГоббса»

он предложил два возможных пути. Первый путь предполагает новое

обоснование государственной власти через реинтерпретацию тру­

дов самого Гоббса. Второй - альтернативу гоббсовским воззрени­

ям в трудах «классиков» политической фихософии", Новый рекон­

струированныйГоббс, по мнению Лео Штрауса, с помощью проде­

ланнойШмиттомэстетизациинасилияпредполагает,что поманные

подчиняютсягосударствуи это не требует никаких дополнительных

пояснений.Безграничныйтеррор, присущий «естественномусосто­

янию», долженбыть замененгосударственнойвластью,котораядей­

ствует по своему усмотрению и не нуждается в легитимации своих

действийспомощьюделегированияполномочийили как-тоеще.

В 1933 г. после провала разработанной К. Шмитом программы фон

Шлейхер уходит с поста канцлера. После прихода к властиАдольфа Гитлера Шмитта пригласили помочь в легализации новой коалиции

фашистского режима. Шмитт оставался в стороне, когда его преж­

ние друзья и коллеги «левой» ориентации или евреи потеряли свою

работувуниверситетах. Эти изгнания начались вапреле 1933 года. 1

мая 1933 г. Шмитт вступил В Национал-социалитическую партию и

быстро выдвинулся в партийной иерархии академии. Шмитт не от­

носился к авангарду нацистской партии, тем не менее уже в годы,

предшествующие приходу нацистов к власти, он считался одним из

наиболее видных теоретиков антилиберализма и выдающимся кри-

44

тиком несправедливости Версальского договора и Веймарской Кон­ ституции. Благодаря своей лояльности властям он получил престиж­

ную должность профессора в Берлинском университете, к которой

долго стремился. Уже через несколько месяцев официальная нацист­ ская пресса называла его «коронованным юристом Третьего рейха». Таким образом, подобно некоторым другим немецким интеллекту­

алам, включая крупнейшего германского философа Мартина Хайдег­ гера, Эрнста Юнгера, Готтфрида Бенна и других, Шмитт публично под­ держал нацистов после их прихода к власти. Однако он сделал и нечто большее: сталофициальным защитником нацистского режима. Под па­

тронажем самого Германа Геринга, он был назначен членом Прусского

государственного совета, получил должность профессора в Берлине и стал издавать влиятельный юридический журнал. Нацисты, очевид­ но, надеялись, что Шмитт придаст новому режиму юридическую ре­

спектабельность, и Шмитт их не разочаровал. Вскоре после прихода к власти Гитлера он написало работу, защищающую принцип фюрер­

ства (вождизма), о приоритетной роли Национал-социалистической

партии, а также попытался обосновать расизм с помощью тезиса о

том, что «все права принадлежат конкретному народу».

Фон Шляйхер и его жена были убиты во время «ночи длинных но­

жей» 30 июня 1934 года. Шмитт, в отличие от многих других интеллек- туалов не уехал из Германии и не удалился в частную жизнь, даже, не­ смотря на уничтожение новым режимом человека, который ввел его

в политику. Наоборот, он опубликовал статью, узаконивающую эти

действия нацистского режима под чудовищным заголовком «Фюрер

защищает закон». Позднее Шмитт рассчитывал стать главным архи­

тектором нацистского права. В октябре 1936 г. он выступил на одной из конференций с докладом на тему «Германская юриспруденция в борьбе против еврейского духа», тем самым заявив о своей официаль­ ной поддержке антисемитизма. Более того, он при звал к исключению

трудов еврейских авторов из библиотек, отказу от их цитирования,

настаивал, чтобы цитата сопровождалась указанием, что автор-еврей. Существует мнение, что Шмитт сделал это сознательно, стремясь

успокоить своих врагов в правительстве, так как в это время начина­

лись идеологические чистки, в ходе которых из партии исключали

так называемых «мягких нацистов». Однако в 1936 г. нацисты реши­ ли проверить биографию Шмитта. Подозрение у СС вызывало все: и его раннее увлечение католицизмом, и дружба с коллегами-евреями

в 1920-е гг. Шмитт понял, что это уже реальная угроза его жизни.

Он неофициально вышел в отставку, сохранив, впрочем, должность

профессора в Берлине. Статьи того периода носят скорее теоретиче-

45

ский характер и не касаются острых политических тем. К этому пе­

риоду относятся его работы по международным отношениям и ком­

ментарии к «классическим» текстам политической философии, на­

пример, к «Левиафану» Томаса Гоббса.

Свое исследование по Гоббсу, опубликованное в 1938 г., сам Шмитт характеризовал как либеральную книгу, содержащую кри­

тику национал-социалистического режима с точки зрения индиви­

дуальных прав. Это была критика с позиции человека, ратовавшего

за авторитаризм, противопоставляемый Веймарской республике, но

отнюдь не за тоталитаризм нацистского типа. В «Левиафане» Шмитт

попытался проанализировать гоббсовские метафоры государствен­

ной власти и посмотреть, как они видоизменялись на протяжении

истории. Шмитт обвинил Гоббса в использовании воображаемых

технологий для описания Левиафана, что по целому ряду направ­

лений привело к инструментализации государства. По его мнению,

основные мифологические описания Левиафана можно проследить

в иудео-христианских, и в особенности в иудейских источниках. Ми­

фологический образ был выбран неверно, полагал Шмитт, посколь­

ку И в иудейской, и в христианской традиции гигантское морское чу­

довище Левиафан уничтожается в конце концов религиозным фана­ тиками. Миф, по его мнению, не существует сам по себе, а вытекает

из технологических и теологических источников. Он воплощается

в представляющей народ и нацию личности, которая способна под­

держивать качественный статус государства, не позволяя превра­ тить его в количественный инструмент наиболее влиятельной соци­

альной группы. В сущности, кошмарной реальности германского на­

цизма он противопоставил идею фашизма в духе Муссолини.

Логика Шмитта не безупречна. Ганс Кельзен, видный юрист, по­

литический теоретик, в то время теоретический противник Шмит­

та спрашивал: что может воспрепятствовать нейтральному в шмит­

товской интерпретации президенту стать активным участником со­

циального конфликта, занятьчью-то сторону? Президентская власть

тем самым может стать источником социальных беспорядков. Кто

может гарантировать, что шмиттовский «качественный» президент­

ский фашизм 1920-х годов не превратится в миф «количественной»

партии в конце 1930-х? Отвергнув индивидуальные права в диалоге

сЛео Штраусом еще в Веймарские времена, Шмитт практически ли­

шился достаточного основания для критики нацизма. Миф о прези­

денте, который воплощает народ и нацию, который должен добить­

ся спокойствия в обществе, становится столь же принудительно ти­

раническим, как и режи-мы, основывающиеся на мифе о «партии»,

46

когда не существует никаких теоретических и институциональных

гарантий «нейтральности « президента. Очевидно, что «Веймарский фашизм» Шмитта был далеко не нейтральным. У Шмитта были вполне очевидные предпочтения по

отношению к участникам предгражданской войны, которая шла в Веймарской республике. д,ля него было важно, чтобы политическая

победа ни в коем случае не досталась социал-демократам, не говоря уже о коммунистах. Группы, которые станут их «врагами», В соот­

ветствии с шмиттовской концепцией «политического», лучшие дру­ зья государства. Если эти «друзья» обретут кон троль над государ­

ством, то им следует подавить «врагов» государства -

такова логи­

ка шмиттовской интерпретации Гоббса. Как известно, именно это

и сделали национал-социалисты после прихода к власти, причем ку­

да более жестоко, чем мог предположить Шмитт. Таким образом, те­

ория Шмитта вдохновляла на захват государства такой радикальной

идеологической социальной силой, как нацисты. Ханна Арендт позд­

нее назовет Шмитта «кабинетным политическим экстремистомеЧ

И «Концепция политического», и «Левиафан» - наглядная де­

монстрация ухода Шмитта с теологических позиций. Существует мнение, что католическая церковь, не меньшей чем прусское люте­ ранство, ответственна за приход нацистов к власти. д,ля сторонни­

ков этой точки зрения, Шмитт - католический тоталитарист. Отча­ сти повод к такому пониманию дал сам Шмитт. Однако его труды го­

ворят и о том, что религиозная сторона его ми-ровоззрения утратила

свое значение в 1920-30-е годы, будучи замененной фашизмом.

В 1938 г. Шмитт оказался в теоретическом тупике и личном кри­

зисе. Он предпринял тогда еще одну попытку восстановить свое ин­

теллектуальное влияние. Между 1939 и 1941 гг. он выдвинул теорию географической сферы интересов, названную им «Пространство»

(Grossraum).

Он отталкивался от знаменитой американской «доктри­ ны Монро» (<<Америка для американцев») в качестве прецедента и

доказывал, что именно эта теория может гарантировать мир в эпо­

ху массовой демократии и механизированнойвойны. Это была оче­ видная попытка оправдания империалистическихамбиций Гитлера.

Позднее, правда, Шмитт утверждал, что пытался переориентировать

и смягчить эти амбиции. Тем не менее, ему более уже не удалось вос­

становить свою репутацию в глазах фашистского режима, и его до­ вольно быстро забыли, хотя он и продолжалпреподаватьфактически

до дня падения Берлина под натиском Советских войск в 1945 году. Нацистская репутация Шмитта была вполне очевидной. Он сразу

же попал в список подозреваемых и неоднократно подвергался допро-

47

сам со стороны «союзников», оккупировавших Берлин. Его арестова­

ли СовеТские оккупационные власти, затем отпустили. «Я пил нацист­ ские бациллы, но не заразился», - сказал он советскому офицеру.

Затем его арестовали американцы, ему пришлось восемнадцать меся­

цев провести в лагере NIЯ интернированных и, в конце концов, его да­

же перевеэли на Нюрнбергский процесс. Здесь он избрал иную ли­

нию защиты, доказывая, подобно Хайдеггеру, что чувствовал себя вы­ ше Гитлера и пытался сформулировать собственную интерпретацию

национал-социализма. Что же касается уничтожения евреев, то он на­

помнил судьям о том, что христианство также ответственно за мил­

лионы невинных жертв. В конце концов, он был освобожден и со­ слан в свой родной город, будучи лишенным права преподавания.

До последних дней своей жизни Шмитт был крайне агрессивен в

оправдании своего сотрудничества с нацистами. После войны он пи­

сал «записные книжки» С самооправданием, некоторые из которых

позднее были опубликованы под названием «Глоссариум» в велико­ лепном издании с золотыми обрезами и подписью самого Шмитта на обложке. Книга стала сенсацией, шокировав даже тех теорети­

ков, которые защищали Шмитта. Однако с течением времени благо­

даря усилиям самого Шмита его научная репутация восстановилась.

Хотя он и заявлял, что пребывает в состоянии «молчания безопасно­

СТИ», на самом деле неустанно трудился над пропагандой своих ра­

бот и идей раннего периода. Он посылал свои работы практически всем известным людям. Как следствие уже спустя десятилетие после

Победы его дом в Плеттенбурге стал местом паломничества множе­ ства интеллектуалов и политиков. Французский мыслитель Раймон

Арон, имеющий непререкаемую либеральную репутацию, перели­ сывался с ним и в своих «Мемуарах» назвал Шмитта великим соци­ альным философом в традициях Макса Вебера. В 1960-е гг. у него по­

бывал Александр Кожев - видный философ-гегельянец.

Послевоенные труды Шмитта носили не столь полемический, но и не менее амбициозный характер. В работе «Номос Земли» (1950 г.] он обратился к мифической истории международных отношений, в основу которой положил отношение человеческой враждебности к

завоеванию земли, морей и воздуха. Шмитт увидел в растущей гео­

графической мобильности современного человека причину одновре­ менного разрушения суверенитета и развития враждебности. Резуль­ татом этих тенденций в нашем столетии станут тотальные войны, ко­

торые страны будут вести против абсолютных врагов, используя все

имеющиеся ресурсы, руководствуясь универсальными, однако не

реализуемыми моральными принципами. В других своих работах, в

48

частности, в «Теории партизана» (1963 г.). Шмитт развил эту мысль

дальше, утверЖдая, что партизанские войны и терроризма связано с

тем же самым историческим процессом по мере того, как войны меж­

ду странами уступают место граЖданским войнам или войнами за на­

циональноеосвобождение.которыеведутсянаднациональнымисетя­

ми партизан. Хотя очевидно, что Шмитт предпочитал старую систему

сфер влияния, во главе которых стояли суверены-противники, вед­

шие сравнительнонебольшие национальныевойны,унегонетника­

койностальгии.Стильегопозднихработхолодныйианалитический.

Шмитт обрел подлинную популярность спустя десятилетие по­

сле смерти в 1990-е гг. Его труды оказали немаловажное влияние на

консервативнуюмысльвсША большую, нежеликультурныйкон­

серватизм Лео Штрауса, который, по существу, и познакомИЛ аме­

риканцевсвзглядаминемецкогополитическоготеоретика.Вкнигах

«политическихреалистов» вмеждународныхотношениях,такихкак

Ганс Моргентауи СэмуэльХантингтон явственночувствуетсявлия­

ниеКарлаШмитта.Меньше известно,какоебольшоевлияниетруды Шмитта оказали на Фридриха фон Хайека. Таким образом, влияние

идей Шмитта присутствует и практически во всех течениях совре­

менного американского консерватизма, начиная от культурного кон­

серватизмаЛеоШтрауса,экономическогоконсерватизмафонХайе­

ка и кончая внешнеполитическим консерватизмом Ганса Моргентау.

Т.А. Алексеева

1 Филиппов А. Карл Шмитт: расцвет и катастрофа / / ШМИТТ К. политиче­

ская теология. москва: Канон-пресс-Ц. Кучково поле. 2000. С. 262.

2 «Понятиеполитического»- единственныйтекстШмитта,которыйизданв

трех разных версиях (1927, 1929 и 1933), отражающих не только изменение по­ литической ситуации в Германии, но и учитывающей его ответы на критику,

чтообъясняетнекоторыеотЛИЧИЯвинтерпретациипоставленныхвопросов. 3 Wolin R. Carl Schmitt: The Conservative Revolutionary Habitus and the Aesthetics ofHorror / / political Theory. 1992. August. Vol. 20. NQ 3. Р. 432.

4 Эта линия интерпретации берет свое начало от эссе Карла Аовита 1935 г.

«ПериодическийдесизионизмКарлаШмитта» изатемпостояннонекри­

тичновоспроизводитсявпоследующихтекстахcaMЫ~ра