Вы находитесь на странице: 1из 257

РЕ

iTCTBEHHOCTb ХУДОЖНИКА

САТ€Лв

ЗТИЧЕСНИЙ МИР БАРАТАШВИЛИ

СУЖДЕНИЕ

ГОРИИ

СТАТЬИ РУССКОЙ Л1<

МЕТОДОЛОГИЙ

ШРЫ"

ОБЛЕМЫ ЕВРОПЕЙСКОГО БАРОККО

СЬМА М. КОЛЬЦОВА

ТЕРАТУРНЫЕ

И ЭПИГРАММЫ

ЗДИН

12-й

год

издания

miiiff iiiifimi

ОРГАН СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ CGCP И ИНСТИТУТА Щ1ИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИМЕНИ А. М. ГОРЬКОГО АКАДЕМИИ

!

2

ДЕКАБР Ь

НИ

О

С

К

В

гэтгв

НАУК СССР

А

СОДЕРЖАНИ Е НА ТВ МЫ СОВРЕМЕННОСТИ И. МОТЯШОВ. Ответственность
СОДЕРЖАНИ
Е
НА
ТВ МЫ
СОВРЕМЕННОСТИ
И.
МОТЯШОВ.
Ответственность
худож­
ника
3
Н.
ДЖУСОЙТЫ.
О
национальной
само­
бытности
писателя
33
ИСТОРИЯ
ЛИТЕРАТУРЫ
B.
ОГНЕВ.
Мятежный
дух
свободы
(150-летию
со
дня
рождения
Н.
Ба­
раташвили)
53
ТРИБУНА
ЛИТЕРАТОРА
ОБСУЖДАЕМ
СТАТЬЮ
В.
КОЖИНОВА
О
МЕТОДОЛОГИИ
ИСТОРИИ
ЛИТЕРАТУРЫ
А.
ДЕМЕНТЬЕВ.
Сомнительная
методо­
логия
69
Д.
НИКОЛАЕВ.
Сатирическое
отрицание
и
отрицание
сатиры
91
ЗАРУБЕЖНАЯ
ЛИТЕРАТУРА
А.
МОРОЗОВ.
Проблемы
европейского
A.
барокк о
ТЭН. Традиции
.
111
реализма
в
корейсной
классике
127
ОТКЛИКИ.
РЕПЛИКИ.
ЗАМЕТКИ
Л.
ТИМОФЕЕВ,
М.
ГИРШМАН.
Подготов­
ка
коллективной
истории
русского
стиха
138
C.
ТРЕГУБ.
Вынужденные
замечания
.
143
B.
КУРИЛОВ.
Методология литературо­
ведения
или
теория
литературы?
148
П.
КРАСНОВ.
Кто
писал
аттестат
Кю-
*
хельбекера
152
К.
ПИГАРЕВ.
Строки
принадлежат
Ба­
ратынскому
155
(См
н/о)

Ежемесячный

журнал

ОБЗОРЫ

Е.

Г.

С.

А.

A.

И

ЛЮБАРЕВА.

БЕЛАЯ.

АГАБАБЯН.

ФАРБШТЕЙН.

ЧУДАКОВ.

И.

А.

РЕЦЕНЗИИ

о исследования Основываясь Эстетика Новое собрание Бунина

Повесть

Цель

поэта . на фактах комического сочинений

жизни

.

.

156

.15 9

163

167

171

Н.

.

176

B.

НИКИТИН.

Пушкин­

182

Е.

АМБАРЦУМОВ.

Италия:

 

.

.

.

186

И. ФИНКЕЛЬШТЕЙН.

 
 

193

К.

АЗАДОВСКИЙ.

за­

 

196

Ю.

АРХИПОВ.

австрий­

литература?

203

Р.

МИЛЬКИНА.

 

209

Л.

АРУТЮНОВ,

С.

БОЧАРОВ.

К. Ю.

ДАВЛЕТОВ.

ИВАНОВ.

ХАРИТОНОВ.

.

.

211

.21 3

215

 

.

217

Ал. ДЕЙЧ. В поисках В.

мужествен­

219

Е.

УМНЯКОВА.

тель,

редактор,

Мориц — писа­

.

222

Ю.

Роб-Грийе,

Пикассо,

реа­

БЕРЕСТОВ.

венски.

гейзеров.

Путеше­

224

225

 

обратно.

 
 

226

В.

БАБИЧКОВ.

.

.

.

.

229

А.

ИВАНОВ.

229

КЕРР.

.

.

230

 

.

233

 

«В

Содержани е литературы »

196 8

(№

1—J2)

245

«•ШРВИШИИФЯГИ

и. мот я шов

Ответственность художника

(ЗАМЕТКИ

КРИТИКА)

м—

1

{< Ш*

I

I

СИЛ У силы * , - >>

зна ю

»

. «Слово — полководец сильных

слов

человечьей точных — сфор-

трансплантацию

себя

эти

та

к

~~~ в выражениях

и мулировал поэт то, что люди испытывали тысячелетиями. искусство сердца. Замирая в тревоге и надежде, человечество дискутирует о лю­ одного, двух, трех десятков людей. миро­ воззрений. Он имеет дело не с одним и не с двумя людьми, а с тысячами с вом. Но, видимо, оттого, что искусство началось не вчера, а бы, размыш­ ляем о бремени моральной ответственности, которое ложится на че­ ловека, владеющего Словом.

сущест­

вовало как бы вечно, мы меньше и реже, чем следовало

человечест­

ЬвМтЛ

Нас поражает

хирургов, делающих

бремени моральной ответственности, которое берут на

ди.

и

Но

ведь

они решают

судьбу

Художник

миллионами,

трансплантирует

целыми

свойства

классами

и

души,

характера,

народами — с

» Оно способно удесятерить эту силу. Но может и уменьшить. Оно злу. Слово? Кому оно служит?

«Слово — полководец человечьей силы

ее ко благу.

Но способно

В

чьих

руках

и обратить ко

Ка­

может направить

Слово — оружие. кую цель преследует?

Художник

ность.

отвечает за

свой талант,

за общественную цен­

как

ответствен перед родиной, той землей, которая по­

ответствен перед народом, чей нравственный идеал,

Художник родила, вскормила и выпестовала его, дала силу для творчества. Художник исторический опыт, многовековая мудрость и богатства культуры — его

за судьбу своего народа, за тот путь, который народ для себя избирает. И возвышать своим творчеством, а не профанировать, не снижать уны­ и Гражданский, партийный и — одновременно — общечеловече­ ский долг художника — беззаветно служить передовым идеям эпохи, утверждать их в сознании современников, помогая борьбе за их осу­ ществление, за приближение коммунистического завтра. Таково высокое предназначение художника, которое тот осуществляет сво­ бодно. Марксизм рассматривает свободу как осознанную необходимость. С этих позиций В. И. Ленин писал о грядущей литературе социали­ стического реализма, свободной литературе, которую будут питать «идея социализма и сочувствие трудящихся», которая станет на служ­ бу «не пресыщенной героине», но «миллионам и десяткам миллионов трудящихся, которые составляют цвет страны, ее силу, ее будущ­ ность». Ленин ветствии действительному положению истории. Сила вости. Правда как эстетическая категория нссиодима к так называемой

духовный

Художник

еще

хлеб. ответствен также перед временем, перед историей

ответствен

художник перед искусством, которое призван

формы, не пятнать ложью.

лой посредственностью содержания

иерности:

реальному

ее

соот­

видел

всесилие

Марксова

учения

и

нощей

его

и

роялизма — в

ходу

правди­

литературы

социалистического

«правде факта», к простой констатации того, что писатель увидел или услышал. Любое явление действительности событие, движение масс, социальный тип, характер — лини» тогда стапоиится фактом подлинного искусства, когда оно понято и изображено художником

с возможной полнотой и объективностью, II разинтпп оно становится фактом социалистического игкугпиа,

и перспективе;

когда худож­ ник дает его эстетическую и праиствопную оценку о позиций передово­

го, наиболее революционного класса общества. Для правды такого искусства, как бы тяжела и горька, трудна п сложна она подчас ни была, преград в нашей литературе высот произведение одновременной глубоко национальное, и вместе с тем — общечеловеческое. Это — закономерность. Ибо истинная правда не­ делима и в своей основе общечеловечпа, хотя служит в классовом об­ ществе не всем, а только прогрессивным, революционным классам. Правда Поэма А. Блока «Двенадцать», «Хождение по мукам»Л. Толстого, «Тихий Дон» М. Шолохова потрясали и потрясают сердца строителей и

нового общества.

пет

п

не

может

художестионпои

быть.

Писатель,

достигший

правды,

создает

многогранна.

Но

они потрясали

сердца тех,

кто

был врагом

мГнностпа. Разница в том, что противники революции читают в

ною

1мм1\ ироинпедениях приговор своим идеалам, своему образу жиз­

же Художественная правда качественно отличается от правды поли­ цейской н< но сканано, кто главный враг,

ни, (мн'щм

ее видят

в них подтверждение

своей правоты.

прокламации,

характерной своей однозначностью. Там

и ясно

ему.

сказано,

к Михаилу

что надо с этимвра-

от­

|м\1 делам». Читая «Тихий Дон», мы относимся к Григорию Мелехову И то отказываем

им приходится действовать. Тут важен конечный результат — общий in or иеппиисти, которые возбудило в нас чтение книги. Если книга утвер- ,н;шет пас в исторической правоте революции, помогает освобождать­ ся от скверны прошлого, учит любить людей, жизнь, зовет к борьбе и нооеде,— это хорошая, нужная книга. ()диой из таких книг в литературе последнего года представляет- сн роман Ф. Абрамова «Две зимы и три лета», глубоко и аргументи- poimnno рассмотренный рядом критиков (В. Иванов, «Факты жизни и художественное обобщение» — «Литературная газета», 29 мая l%N года, Ал. Михайлов, «Пролог к новой жизни» — «Литературная Го<пш», 7 июня 1968 года). К сожалению, мы встречаемся еще с критическими статьями, авторы которых недооценивают художест- ш'пиую специфику произведения искусства, уравнивают его, может и ми,, невольно с политической прокламацией. Авторы таких статей менее всего бывают заинтересованы в рассмотрении художественного прошшедения как целостного и сложного организма, извлекают из него отдельные фразы и, облекая их вольными, заранее допущенны­ ми «ш.гводами», ставят авторам как лыко в строку. Именно так посту­ пи.! с романом Ф. Абрамова критик П. Строков в статье «Просчет или мадамкость?», опубликованной в дискуссионном порядке в «Литератур­ но fi России» (7 июня 1968 года).

и» как

к ирагу, то сочувствуем

Кошевому мы

ему в сочувствии. Чувства

эти

в которых

другу,

к ни in н сложны и противоречивы,

нос имен

то

как

как iи».in, как сложны и противоречивы обстоятельства,

сложны и противоречивы

исех наших чувств, переживаний, тревог, радостей, любви и

«В основу романа,— пишет автор,— положен довольно спорный

конфликт — противоречие

нием

;шмм

с войны, и тем, что происходит в действительности за первые «две

и

три

лета» после

войны».

люди

между тем, что ожидали

оконча­

ничуть не смущает то обстоятельство,

При конфликта (ни как основного, ни как второстепенного)

этом критика

бытовая

хроника,

несколько реплик,

когда герои

в сердцах того, в глубине-то

на обиду или разочарование

от

что победа

души

в

та­

абра-

что

кого

мо иском романе, построенном как

Кпк

они конечно, что такого изменения и не могло быть, просто в дни крайнего именного напряжения всем очень хотелось, чтобы чудо свершилось, и ;ма иллюзия поддерживала силы, намечала ту финишную черту, до Kompoii надо было Дотянуть, хотя бы ценой полной самоотдачи.

понимают,

мгпоиенпого изменения жизни;

попросту нет.

что-то по­

не принесла

выражают

хожее

Но ;»i и реплики , стол ь понятны е и закономерны е в уста х предельн о устав -

ших людей, никакого влияния на течение жизни пекашинцев, на их судьбы и вообще на развитие действия романа не оказывают. И тем не менее П. Строков строит весь анализ романа Ф. Абрамова, исходя из якобы обнаруженного Он цитирует разговор между председателем колхоза Лукашиным и партии никак сразу после войны? Я не думальщики. Ладно, обсудили вопросы стратегии войны и мира,— » не «распре­

сыта

до­

им «основного конфликта».

Подрезовым:

было накормить

нельзя

секретарем

«— А

райкома

ты думаешь,

думаю

эту

бабу

Подрезов усмехнулся.— Мы с тобой солдаты, а

смущением сказал

Подрезов

«Автор дает понять,

если уж

вдруг с незнакомым Лукашину

И вывод критика:

что красную», то вполне сытую жизнь можно было обеспечить сразу же

после войны». Доказательства? Очень просто: «Почему же Подрезов усмехнулся? Почему ушел от прямого ответа?

Да потому, что он, как

и Лукашин, близкий сердцу автора, внутренне убежден, что все-таки

можно было накормить «бабу» досыта, да вот, мол, беда: приходится »

Как легко приписать автору слова, которые говорят «близкие его сердцу» герои! Как легко того же Подрезова отнести к категории

ли же, «бабу» можно было накормить сразу после войны. И Лукашин, как

и всякий другой, знал, что для этого нужно: скостить «бабе» налоги

хотя бы вполовину. Но

по-солдатски, не рассуждая, выполнять указания

«винтиков», равнодушных

существу дела!

к

Но

Лукашин

задает

наивный

вопрос.

Конечно

свыше

это?

пекашинскую

так

бабе?

ж А если всем, то как восстанавливать разрушенную войной страну? Подрезов усмехается наивности лукашинского вопроса, возвра­ щает председателя к горькой, но неизбежной реальности, противо­ гордое слово «солдаты» ироническому «думальщики», и

поставляя тут же смущается своей иронии, представив, должно быть, тех са­

вконец измочаленных на Никак невозможно поэтому согласиться с П. Строковым, будто «никаких — ни художественных, ни публицистических — попыток лот

взглянуть

мых стожильных,

тогда

почему

одной

пекашинской

жизнью «баб», которых —

новые жертвы.

послевоенных

с обще­

иного выхода нет — приходится

звать

на жизнь государственных позиций в романе нет». Это верно, что действие романа локально замкнуто

и быт деревни первых

русской деревни тех лет. Верно

в дероипе Пе- кашино, экономические и географические условия которой трудно и то, что меж­ ду картинами, нарисованными в романе, и эпилогом -- дистанция огромного размера. Но в том все и дело, что от художника, пишущего роман на определенном конкретном материале, вовсе по требуется, чтобы он «художественно» или тем более «публицистически»

назвать типичными для

расска­ зал решительно обо всем, что происходит в это время на псом белом све­

те. юг) до деревни слухи доходят, и автор об этом говорит.

Л йог о наро­ дах Востока, «воодушевленных разгромом немецкого и японского им­ периализма», в Пекашине, видимо, в ту пору еще не особенно :шдумы-

О засухе 46-го года на юге (а дл я

иен страна —

пекашинцев

почти

с пекашинской осведомленностью. Не зря сравнивают настоящее ху­ дожественное произведение с айсбергом. В романе Ф. Абрамова все, что передумал и пережил автор, выплывает на поверхность. составит жертвы тонкие неные часики горожанки кажутся немыслимой роскошью, их скром­ ные радости, читая о которых сегодня лет слитности судеб глухой северной деревеньки с судьбами страны, которая воевала, и поднималась из руин и пепла, и помогала подни­ маться многим иным народам, отказывая себе в самом необходимом и

сегодня, чтобы послезавтра что про запас. Вот откуда

и пекашинцы, не говоря уже о коммунистах Илье Нетесов'е, Анфисе Петровне, Лу- хотя порой и посетуют на судьбу и в душе клянут всяких уполномоченных, на алтарь и последний рубль, и оторванный от детишек хлеб, и собствен­ в разные ошибки в руковод­ ошибках в романе говорит­ ся мало, мельком, ибо автор знает: они временами усиливали беды пе­ кашинцев, но не они определяли тяжесть той жизни. Ошибки были в в народ верил в это и, как хорошо показал Ф. Абрамов, не ошибся нужду и лишения. Да, в романе Ф. Абрамова немало горьких, мрачных картин. Но ведь и солнца сколько! Солнца, которое мощно пробивается

в

ной,

те

по­

избы — оттого, что в первые годы после войны рядовые

кое-

вались. Но это вовсе не означает,

что

сам

автор пишет

свой роман

но

Однако

понять,

что

и

тогдашнее разорение,

внимательному

военные

и

читателю

не

послевоенные

большого

пекашинцев,

труда

их

чулки и гра­

в сравнении

с которым

с трудом сдерживаешь слезы,

успехи,— свидетельство

равно

как

и пришедшие

много

спустя

иметь

не только

на

один день, но

и мебель,

в финале

романа

и электричество,

новые

кашине,

инвалиде

войны Петре Житове, Михаиле Пряслине,

радости.

ради завтрашней

И

однажды вскрывала

об этих

и отдают

хотя

партия

продолжают

верить в необходимость новых жертв

общий

ное здоровье — все

следующие

годы

не

стве нашим сельским хозяйством,

тактике. А стратегия

партии

и

своей вере, не зря терпел

единственно правиль­

годы

была

через самые плотные, обложные, казалось бы, беспросветные тучи. И в этом высший смысл романа — в утверждении необоримости и правоты народа, идущего к великой цели, в апофеозе созидательного людям. что иной, даже талантливый литератор идет доморо­ щенную концепцию какого-либо общественного явления, иллюстри­ специальным обра­ зом подобранными и выстроенными, и несет читателю под видом худо­ жественной правды. В этом случае писатель утрачивает свою прямую

главную душ ского дилетанта. И получается так, что концепция, которую сам писа­ тель отстаивал как правду, оказывается неправдой, расходится с правдой Как избежать этой опасности?

и

ских

ему функцию политиче­

труда

и сердечной доброты

Но случается

к

и так,

не от живой действительности, а сперва создает кустарную,

рует эту концепцию фактами действительности,

функцию — исследователя

жизни,

— и

присваивает

неприставшую

инженера человече­

объективной

действительности.

Б ыть художником! Быть Человеком! Таким, который постоянно ощущает, «что все несовершенство мира лежит на совести его» (Вас. Федоров). Таким, который, по сло­ ву Пришвина, знает, что «самое главное для него — жизнь, что он стремится не отстать, не захиреть, приблизить к себе, к своей собст­ венной личной жизни великие вопросы общества, природы, куль­ туры». Нет ничего гибельнее для писателя, чем провинциализм мыслей и чувств. Узость взгляда. Поверхностное знание народной жизни и поверхностное представление о том, что происходит па земле. Тогда большой мир — с его болью, страданиями, борьбой, по­ ходами негров, пылающей землей Вьетнама, партизанами Анголы, многомиллионными забастовками, предательскими выстрелами на­ емных убийц, истеричными воплями неофашистов,— этот расколотый враждой, гордо сопротивляющийся империалистическому насилию мир как бы уходит из поля зрения художника. Художнику может казаться, что это не так, что он мгновенно и остро реагирует на все сигналы большого мира, ежеминутно достав­ ляемые ему с пэмощыо радио, газет, слухов, что сам он — некий центр и средоточие кипящих вокруг страстей, своего рода вдохнови­ тель и арбитр вселенского боя за Человечность. И он спешит заявить о своем отношении к сменяющим друг друга фактам если не худо­ жественным образом, то подчас хотя бы публицистической фразой. Увы, сама эта поспешность порой лишний раз обнаруживает само­ уверенность ограниченности, близорукость наивности, блаженное упрямство неведения. Определенность гражданской позиции для та­ кого художника оказывается настолько иллюзорной, что его попытки сохранить таковую па деле превращаются как бы в слепое хождение взад-вперед через демаркационную линию, отделяющую добро от зла, человечность от бесчеловечности, мир социалистических идеалов от мира «идеалов» капиталистических. Разумеется, всякий подлинный скому направлению он ни принадлежал, и в сознании своем, и в твор­ честве отражает реальную действительность. Но как же мало способствует правдивому ее отражению паивно-мехапистическое, примитивно-прямолинейное толкование отражательной функции ис­ кусства! Может быть, и не след требовать от каждого художника- практика научно глубокого осмысления его литературного труда. Но настоящий писатель должен чувствовать особую ответственность за каждую свою строку. Об этом нельзя не подумать, знакомясь, на­ пример, с тем, как формулирует свое понимание творчества Л. Воз­ несенский. В предисловии к циклу стихотворений «Истина» («Дружба паро­ дов», 1968, № 6), он пишет:

художник, к какому бы творче­

«Видели ли вы, как фотографируют зеркалкой? Человек приставляет аппарат к животу или груди и смотрит па него, наклонив голову. Со стороны кажется, человек рассматривает

себя, занят изучением собственного пупа. Ан нет! Идет процесс за- печатлевания Поэт нутро. Отсюда и творчество — взгляд в себя, изучение своего внут­ реннего мира. А значит, и внешнего. Всегда опосредованно. Через личность».

Подобная концепция по существу заранее снимает, делает лишним отнюдь не лишний (а вернее сказать, как раз главный, карди­ нальный для реалистического искусства) вопрос о содержании само­ познающей и самовыражающейся души. Все просто! Поэт — зеркал- ка. Стремится он к тому сознательно и целеустремленно или нот, в заманчивая простота и легкость решения проблемы, подкрепленная в свое время естественной реакцией так называемой «молодой литера­ туры» на поверхностно-командировочное «изучение» жизни, на схема­ тизм и заданность появлявшихся вследствие такого «изучения» книг,— не она ли породила стойкое убеждение некоторых литера­ изучать?

«Вопросы литературы»

действительность отражается

действительности.

зеркалка,

же

— та

когда мир преломляется,

попав

через

нем

независимо

от

него.

Не

эта

ли

торов, будто

1962 году

В

в

«Молодые — о себе»

способ

набирания

жизнь вообще

ответе

не следует анкету

на

А. Вознесенский

журнала писал: «Думаю, что лучший не жизнь с неким микроскопом, а просто жил»,— вторил ему в той же анкете Е. Евтушенко. «Жизнь «изучается» сама по себе. Я не отно­ к

В. «Изучать» ее незачем — нужно просто жить»,— подхватывал 10. Ка­ заков. Вряд

особо доказывать, все граждански и художественно зрелое появилось отнюдь не благодаря практическому осуществлению этих легкомысленно-задорных декла­ раций, а вопреки им. Вряд ли нужно особо доказывать также, на­ сколько далеки и эти декларации, и опирающиеся на них рассуждения о «поэте — зеркалке» от действительно научного, марксистско-ленин­ ского понимания сущности отражения в искусстве. о Льве

опыта — это

жить».

«Я

жизненного

изучал

«изучения»,— заявлял

шусь к жизни

как

объекту

Аксенов.

ли

нужно

что все лучшее в творчестве

правдивое,

глубокое,

названных писателей,

по-настоящему

В известной

статье В. И. Ленин говорит

Толстом

как

о

«зеркале русской революции». Однако суть в том, что ленинское тол­ кование «зеркала» лишено малейшего намека на упрощающий бук­ вализм. Это толкование философское, диалектическое, учитывающее всю сложность и качественную «особость» специфики художественно­ го творчества. «И если перед нами действительно великий художник,— хотя в лишь мысли — ту, что констатирует факт отражения художником револю­ ции, несмотря на непонимание ее движущих сил и закономерностей. Но в приведенном утверждении заключен и косвенный ответ на воп­

рос: может ли быть «зеркалом»

говорит

сторон

Владимир Ильич,— то некоторые

революции он должен

Обычно обращают внимание

бы из существенных

на

произведениях».

сторону

был отразить

своих

одну

ленинской

мере)

может — то

если

в

какой

писатель, отражающий действительность, не осмысленную, не поня­ тую им с позиций передовой общественной идеологии? И вот, если мы поставим вопрос таким образом, то получим совершенно ясный том

в действительно великий художник. Однако и ему в этом случае ни­ когда не удастся нарисовать исчерпывающе верную, нигде не иска­ женную картину существенных сторон действительности, и он от­ них. Нетрудно увидеть, что Ленин исходит из социальной активности отражения, из признания важного, определяющего значения в худо­ жественном творчестве передового мировоззрения, целенаправленно­ го и углубленного изучения художником реальной действительно­ сти. И это понятно. Ведь чем больше вмещает душа писателя, тем он больше художник, тем меньше ему грозит индивидуализм, тем меньше он ошибается, тем он свободнее. Конечно, никто не гарантирован от ошибок полностью. Тем бо­ лее писатель, человек, который по самой природе своей — искатель, разведчик нового. Но ошибки ошибкам рознь. Все зависит он

ник ищет, куда

ответ Ленина: да, может, но только

случае, если перед

нами

разит лишь некоторые из

от того, где и что худож­

идет.

в предисло­ вии к последней его книге «Дачная местность» Вера Панова написа­ ла

наших дней». По мнению В. Пановой, писатель «симпатизирует лю­ «Но

дям деятельным, творческим, независимым»

О первых итогах литературного пути Андрея Битова

так:

«Главный

герой

Битова — его

сверстник,

молодой

человек

не только И этим как бы без всяких авторских усилий, как бы сама собою подни­ мается громадная родная страна с громадной своей судьбой».

художника-

молодого активного героя любит он, а и людей вообще

своего

Под гражданина, чье творчество отличается углубленным психологиз­

мом и масштабностью социальных обобщений. Иной образ возникает

в статье Л. Аннинского «Точка

не отказывает А. Битову в психологизме, но полностью исключает мас­ штабность. Какая там «громадная страна с громадной судьбой», если в любой из битовских вещей последних лет мы не найдем ничего, кроме «утонченного аналитизма, сконцентрированного на замкнутой площадке души»! Не видит Л. Аннинский у А. Битова и «молодого активного героя», «деятельного, творческого, независимого», которо­ го бы Битов любил, знал и^мог показать во весь нравственный рост. Самое большее, что, по мнению Л. Аннинского, можно поставить в заслугу писателю,— это то, что «Битов действительно выразил жаж-

пером

автора

предисловия

возникает

образ

опоры» («Дон», 1968, № 6). Критик

ду духовности. Но жажда духовности,— замечает критик,— это еще не жизнь духа. Битову нечем заполнить ту пустоту, которую он хочет заполнить». Л. Аннинский, однако, не отчаивается. Он черпает надежду в самой неокончательности битовского поиска, в неудовлетворенности писателя его результатами. Мне же думается, нужно вести речь и ис­ ходных посылках, которые, будучи ложными в своей основе, грозят завести ярко одаренного писателя, при всем благородстве субъектив­ но понимаемых целей, в тупик, из которого нет выхода. Речь пойдет прежде всего о той самой личностной оценке челове­ ка, за которую ратует в своей статье Л. Аннинский и которую, по его, Л. Аннинского, мнению, пока довольно безуспешно, но на вер­ ном пути ищет А. Битов. Для А. Битова «Путешествие к другу детства» (с выразительным подзаголовком «Наша биография») — вещь безусловно программная. Ни в какой другой его повести авторская мысль не заострена столь откровенно публицистически, как здесь. Причем публицистическая «подкладка» повести — особого рода. Поскольку главный герой — рассказчик — является писателем, его выраженные в форме путево­ го дневника рассуждения касаются и ряда вопросов взаимоотношения литературы и жизни. Это обстоятельство, почему-то скромно обой­ денное Л. Аннинским, имеет для характеристики и понимания по­ вести едва ли не первостепенное значение и делает последнюю осо­ бенно интересной для нашего разговора. Основа для литературных раздумий героя-рассказчика зало­ жена в сюжете повести. Рассказчика просят в одной из редакций на­ писать очерк о молодом человеке, подлинном щрое нашего времени. На отри­ цательных у меня сил не хватает». Но затем, однако, вспоминает, что есть один на примете: «Вот уж положительный, вот уж герой! Не человек — символ!» — знаменитый исследователь вулканов Ген­ рих Ш., хорошо знакомый рассказчику с детства. Повесть — рассказ о поездке в «страну вулканов» и рассказ о Генрихе Ш. У Веры Пановой вызвали теплое сочувствие «и сам рассказчик, его, Л. Аннинский считает, что, «сочинив этого цезаря, геркулеса, Битов стал, глумясь, описывать его двенадцать подвигов. Он с ним разделался!». Да, интерес Битова к сверстнику обернулся неприятием и от­ кровенной попыткой развенчания натуры активной, деятельной и целеустремленной. Я далек от мысли видеть вслед за Л. Аннинским в повести Бито­ с

военное детст­

и друг

во

о принципиальной направленности творчества А. Битова, о тех

Вначале тот вяло уклоняется: «У меня все положительные

и детали

их дружбы и работы, и их трудное

».

Ш. Мол, «слои все слетели, бы так

ва только разоблачение Генриха и ничего

луковицы,

как

не осталось». Если

и «ничего», то чем

уж объяснить доброжелательную реакцию В. Пановой, проникновенной читательницы? Нет, тут, конечно, все сложнее. В густой иронии рас-

сказчика, как молоко в киселе, отчетливо впчны m врпннее изумление,

удивление, восхищение. Это своего на стараясь оправдываясь в невольной любви. Генрих Ш.— это, конечно, не только «лпжк

тельным,

сказчик

исинмгн ми очник последова­

люоош. нетншсть. \ И рас­

ми шчшвием,

и стыдливо

Гннннекан

пусто­

рода

протяжении

всей понести

обосновать свое

и рано

та.

легенда,

и «мае и мим мм легенда. А если

«кто то

гимн,

ли?»

(А.

Битов).

Л.

Аннинским,

вулканолог «весь количественный», что «у пеги mivipii нет цели, нет

ничего», то, говоря

словами самого А. Битова, «иунч непонятно,

часами (при

чего

//,

/1/

) кружат

над

и горячится —

облете местом и зачем Генрих ». Л. Аннинский утверждает: «За непрерывным количественным на­ растанием достоинств, умений, титулов, подвигом IHIMMI обнаружива­ цел к, не прощу­

еуоычпивному ощущению Битова. А не вернее ли сказать иначе: 1>птои не обнару­ живает в Генрихе пустоту, а попросту не видит, не желает иидеть

содержания? Конечно, художник остается художником. II духовная, нравственная субстанция Генриха, тщательно от нас скрываемая, прорывается, ном рассказчику волнении над кратером вулкана. Но надо учитывать и особенность манеры А. Битова. Во всех его книгах психологически раскрыт лишь один герой: в конечном итоге сам автор, его «альтер чужой души»

издалека глянул», что о людях сто­

или собственный сын, «ли­ рический герой» Битова «судит извне, функционально». Вот почему в «Путешествии к другу детства» есть живой образ рассказчика, ибо сообщаемые и карикатуру, которая отражается в сознании рассказчика. Вот почему в повести есть биография рассказчика, но нет «нашей биографии». Л. Аннинский склонен поставить Битову в заслугу, что теперь- хорошо книг, Битов «поразительным писательским наитием

то, сделавшись автором нескольких

догадывается, что он еще не перешагнул в человеке той черты, за которой начинает­ ся его, другого человека, духовный мир».

писательское лось, оказывается, писателю для того, чтобы через пять лет работы в литературе наконец «открыть» для себя элементарнейший закон сво­ его ремесла: закон перевоплощения. Ну, а вся прежняя, «добитов- ская», литература — как ж£ она-то сразу начинала с перешагивания «той черты»? Одно из двух: либо Л. Аннинский уверен, что Битов, до того как сделаться писателем, вообще никогда не слышал о литерату-

зачем

одним

было

это

и

бы

тем

они

из-за

вулканом.

так

же

вол пун ген

ет деловитую холодность. Бездушие. Цель, высшая пывается в этом победоносном коловращении энергии». Я думаю, тут Л. Аннинский слишком доверился

независимо от воли рассказчика,

хоти бы и непонят­

зго». И прав Л. Анцданский, когда пишет,

Битов все еще «не проник. Так,

ронних, будь это даже друг детства, жена

Генрихе

мы,

по

страдают явной

сути,

ничего

неполнотой

не знаем,

что «внутрь

но

о

нам

видим

факты

лишь

и односторонностью,

мы

оцененных

критикой

Вот тебе раз! «Поразительное

наитие» потребова­

и талантом и «поразительным писатель­

ре ским наитием» до всего доходит. Либо, что более правдоподобно, Л. Аннинский странение от внутренней, духовной жизни другого человека — созна­ тельная гражданско-эстетическая позиция писателя А. Битова. раз вообще знаем о людях? — признается рассказчик

в «Путешествии другу».— А все судим и судим». Он не желает судить о внутренних стимулах чужих поступков, потому что не уверен, что правильно пой­ мет их. «Сужу или не понимаю — одно и то же»,—

замечает он. Что же остается на писательскую долю? Анализ собственных ощу­ щений плюс регистрация увиденного и установление к нему собст­ венного отношения. Выходит, герою Битова, писателю, вовсе никакого дела нет, есть там, за внешней оболочкой его друга Генриха, нравственная пустота, как думает Л. Аннинский, или пылает огонь большой душевности и гражданственности. Может, да, а может, и нет — не в том для Битова суть. А в том, что битовский рассказчик в принципе считает такой

образ поведения ложным, суетным, нечеловечным, в принципе воз­ мущается теми, кого такой образ поведения восхищает, кому он ка­ жется примерным. Отсюда и фантастическая гиперболизация шабло­ нов нашей печати, доведение до абсурда стилистических восторгов наших газетно-журнальных очерков «о хороших людях». Пусть кто-то восторгается силой воли, бесстрашием, целеустрем­ осу­ ществляет свое дело. Рассказчик согласен признать за Генрихом все его выдающиеся качества и почти всякий шаг его назвать подвигом. Ио он не желает разделять с другими их восхищения, потому что Генрихова борьба за личное первенство представляется ему ложной, антигуманной. Прославленным в печати подвигам «вулканавта-I» автор-рассказ­ чик противопоставляет незаметные поступки незаметных, «обыкно­ венных» людей. По этому поводу в повести есть даже специальное рассуждение о подвигах и поступках. «Время выдвигает свое слово,— пишет А. Битов.— И слово это — ПОСТУПОК Поступок — форма воплощения человека. Он неприхотлив на и ид и исключительно труден в исполнении. Неблагодарен в прин­ ципе. Подвиг ищет форму и требует условий, подразумевает награду. Поступок существует вне этого». Это, конечно, мысли, близкие самому Битову, ибо все написан­ ные им произведения так или иначе художественно воплощают это эстетическое «кредо». Может быть, я и не стал бы вдаваться в столь была Но псе дело в том, что мысли А. Битова, подкрепляемые его литератур­ ной практикой, имеют своих сторонников не только в числе тех, кто механически противопоставляет «подвиг» — «поступку», «героиче-

и лишь

сам, своим умом

тут несколько лукавит и не желает признать, что от­

сам-то А.

Битов

этого

как

не скрывает. «Что

мы

к

Между тем

ленностью, беспредельностью самоотдачи, с какими

Генрих

пристальный анализ этих взглядов, если бы такая точка зрения

присуща исключительно автору «Путешествия к другу детства».

ское» — «будничному» и т. п., но и в мтмг нч, \ миоеамо направление творчества А. Битова и некоторых друi м\ о шнсич ому писателей но вызывает гражданской тревоги за судьоу m ними.

и Однако порой эта наивность звучит кощут ничто, когда мысль чи­

конечно, наивны.

тателя от подвигов Генриха Ш. обращаем и в подвигам Лазо, Кос­ Островского

модемьянской, молодогвардейцев, Гайдара, Николаи и cooi номмчшп

о том, что «подвиг ищет форму мевает награду»! Но

и огнедышащие кратеры, сеое новые восторги, но и гот или иной посту­ пок. Главное, насколько он труден и человечен но существу. Ирония автора по отношению к «двенадцати подвигам Генриха» уместна, ког­ да речь идет о-поступках общественно бесполезных - тысячекратном выжимании штанги или прыжке с «Ласточкина гнезда». Она бестакт­ на, когда рассказчик говорит о преданности своего друга науке. Тогда опа, увы, сродни обывательскому смешку — этой самозащит­ ной реакции маленьких людей, стоящих в стороне от большого дела. Противоречивость противоречивости художественной практики. Жизненная активность Генриха Ш. объявляется, причем априорно, бездоказательно, «меха­ нической» и бесчеловечной, тогда как идеальной формой поведения провозглашается формула «просто жить». эта формула. к

\чи IVIIBO,

Рассужденрш А. Битова о подвиги

Какой вопиющей неправдой кажутся А. Битова

и Генрих,

ведь

всякий раз рискует

слова и i реоует условии, подразу­

с. ними

когда спускается

не только заслужить

сломать шею. И дело не в том, будет ли награжден

и нечеткость эстетической позиции ведет к

Не много дает

Ну, можно еще посмеяться

над кри­

«быть

жизни»:

мол, совсем не

оригинален.) Или с героем «Жизни в ветреную погоду» Сергеем, тоже писателем, прийти к древней мудрости, «что главное — это просто ни плодотворное, неплодотворное,— лишь бы было живое, без омертве­ ». «Просто жить», по А. Битову,— значит пребывать в том блажен­ состоянии гармонии и родства художник не «Юность преподобного Сергия», запечатлевшей начинающего свя­ Л. «Битов ощущает неистинность, неокончательность того мира простых природных ценностей, в который он сбежал из городской суеты». Критик тил в себе, но которую ему пока нечем заполнить. Я же, читая прозу и в его творчестве пустоты, если будет с порога от­ что лежит ности: человеческий идеал и человеческую деятельность во имя осу­ ществления этого идеала.

не запол­

рицать

состояние —

тическими «куда уж

призывами

писателям

к (Как видим, тут А. Битов

ближе

ближе, если ты живой!»

и поэтому,

жить, быть живым,

ний

какое бы

было твое

ко­

ном идиллическом

торое хорошо изобразил в свое время

того в обществе

кроткого

медведя.

со всем миром,

Нестеров на карти­

полагает,

что

Аннинский

толкует о духовной пустоте, которую герой А. Битова ощу­

думал о том, что

писатель никогда

в основе всякой человеческой духов­

А. Битова, с грустью

нит образовавшейся

то главное,

Безвыходностью и даже жутковатым холодком небытия дохнуло

Ш., це повести «Жизнь в ветреную погоду» образа:

на

— нет,

меня

не от Генриха

а от дважды возникающего

в кон­

«

на и снова его переворачивало и, на какой-то краткий, но очень длитель­ ветру».

Не есть ли это, пусть интуитивный, неосознанный, образ самого битовского героя, одиноко и безвольно трепещущего на ветру нашего времени? Этот милый автору герой отказывает Генриху Ш. (мы так и не узнаем, справедливо ли) в нравственном идеале, в наличии той ос­ и идеи ли­ шен, и у него в душе нет идеала, и сам он выглядит еще более бедным от «же­ под

и, ветром, прокатывается по жизни без веры, без цели, без смысла, а Не зря Л. Аннинский говорит о «точке опоры». Ее, этой точки, би- товский герой не находит на ветреной, неуютной земле. Но далыдэ У признать, что герой сам лишил себя возможности найти эту точку. Впрочем, тут Л. Аннинский, видимо, разделяет заблуждение писате­ Во всяком случае, в начале своей статьи он как что ров». А между тем несколькими строками ранее пишет: «духовное со­ знание связано (для меня) с личностным началом». И уточняет, что личностное начало — это такое понятие, «при котором личность мыс­ лится мерой мира, его содержательной, духовной пробой, причем личность выступает не как оборотная сторона «общности», а как пер­ воэлемент и критерий ее человеческого смысла». Нарочитая ся, не случайна. Она скрывает противоречие дальнейших рассужде­ ний критика. Потому что, скажи Аннинский проще, например, чго личность есть наиболее полное и совершенное выявление человече­ ской индивидуальности во имя человеческой общности, ему в таком бы

и нелиде­

Ветер

гнал большой лист картона

лист

вставал, замирал

лежа

мгновение, затем шлепал по насыпи и прокатывался,

и пыля,

ный по ощущению миг, он замирал и, дрожа, сопротивлялся

новной идеи, которая стояла бы над идеей работы, очеловечивала

духовно оплодотворяла

последнюю.

Но

ведь и сам он такой

и жалким, чем нарисованная им карикатура,

лезного Генриха»,

сам — картонный

как

ибо, в отличие

тот

кусок

картона

противоборствуя,

лишь

слабо

сопротивляясь

Аннинский останавливается.

не

обстоятельствам.

него почему-то недостает мужества

ля.

бы между прочим

лидеров

«людей на

говорит,

он вообще

против деления

«замудренность»

последней

формулировки,

думает­

случае труднее

было бы ни отнеслись

просто нарисованной А.

отмахнуться

от

Битовый

Генриха

Ш. Ведь

но

к даже избранный им «метод» изображения этого персонажа не может Ш.—гораздэ Ибо требует максимального выявления заложенных в организме физиче­ ских возможностей, так точно и личность немыслима вне максималь­ ного выявления творческих, деловых потенций человека. А послед­ за избранном деле, без творческого соревнования, без той одержимости работой, которая выдвигает человека из ряда ему подобных, делает или об испечении торта «наполеон». И отнюдь не такой уж второстепенный

его лидером

как

скрыть того совершенно очевидного факта, что Генрих

более личность, чем любой другой герой А. Битова.

мы

карикатуре,

как

спорт

свое первенство

нее попросту невозможно без борьбы человека

в

— все равно, идет ли речь об исследовании вулканов

вопрос, какое у человека состояние — плодотворное или неплодо­ творное. Ведь жить-то можно по-разному. В том как раз и противоречие рассуждений на этот счетБитова — Аннинского, что оба, внутренне отрицая печальную перспективу «об­

ратного» развития к дождевому червю, и то же время выплескивают с водой мертвой бездуховности живое дитя деятельной, соревнователь­ ной активности. Да и в бездуховности ли туг беда? Мне думается, то, что Л. Аннинский именует бездуховностью б итонского героя, на деле является всего-навсего лишь безыдейной духовностью. Нравственные стимулы и даже нравственное «кредо» у героя есть, но и то и другое резко ослаблено, выхолощено отсутствием идейного, социального, классового стержня. И оттого кажется, будто внутри и вовсе нет ни­ чего, пусто. Духовность исчезла! Не напоминает ли подобный едко высмеял ими «исчезновение» материи? В. И. Ленин, как известно, писал по этому поводу: «Материя исчезает» — это значит исчезает тот предел, до которого мы знали материю до сих пор, наше знание идет глубже; исчезают такие свойства материи, которые казались раньше абсолют­ и которые теперь обнару­ живаются, как относительные, присущие только некоторым состоя­ ниям материи» г . Было бы недопустимой вульгаризацией механически переносить закономерности физического мира на общественные явления. Но за­ коны диалектики — всеобщие законы. «Ошибка махизма вообще,— писал далее Владимир Ильич,— и махистской новой физики состоит в том, что игнорируется эта основа философского материализма и различие материализма метафизического от материализма диалек­ тического. Признание каких-либо неизменных элементов, «неизмен­ ной сущности вещей» и т. п. не есть материализм, а есть метафизиче­

ский, т. е. антидиалектический материализм»

ход мыслей

логику тех философов,

якобы открытое

за

которых в свое время

В. И. Ленин

ными, неизменными, первоначальными

2

.

Именно на позиции такого антидиалектического материализма оказываются сегодня те, кто вместо естественного движения понятий нравственности и духовности хотел бы видеть некие от века неиз­ менные «начала». И когда они замечают, как подобные «начала» пере­ страиваются, переходят в свою противоположность, меняют форму и т. д. под воздействием всепроникающей борьбы человека и челове­ чества за жизнь, борьбы индивидуальной и общественной, классовой, им кажется порой, будто духовность вообще исчезает. Но исчезает отвергаемое самой историей наше вчерашнее пони­ мание духовности. Незыблемость первичных заповедей оказывается иллюзорной, обнаруживая всю относительность наших понятий о добре и зле, релятивность даже таких, казалось бы, атомов общест­ венного сознания, как «доброта», «гуманность»

1 Полы. собр. соч., т. 18, стр. 275.
2 же , стр. 275—276.

В. И.

Т

а

м

Л

е

п

и

н,

нравствен­ ный закон мистически внушаемым («категорический императив») или разумно выработанным в процессе эволюции от питекантропа к об­ щественному человеку, мы останемся на позициях философского идеа­ лизма или в лучшем случае метафизического материализма до тех пор, пока от нашего понимания будет скрыто диалектическое движе­ ние нравственных категорий. Не равнозначно ли сказанное полному отрицанию моральных ценностей? Разумеется, не равнозначно,— точно так, как отрицание незыблемых будто бы свойств материи вовсе не равнозначно отрица­ нию самой материи как субстанции, данной нам в ощущении. «Мате­ рией» морали, неизменной и незыблемой точкой отсчета в системе нравственных ценностей всегда были и будут интересы того класса или того общества, к которому принадлежит действующий субъект. Коммунистическая нравственность, говорил Владимир Ильич, слу­ жит для того, чтобы человеческому обществу подняться выше. Вот этой «точкой отсчета» и пренебрег А. Битов в своем писатель­ ском поиске, а критик Л. Аннинский — в своей обстоятельной и во многом верной статье о творчестве А. Битова.

от того, признаем ли мы вслед за Кантом

Независимо

о

О

что объ­

Практи­ ка прошлого показала нам, сколь малопродуктивны в обращении раз­ ного рода ярлыки и жупелы, сколь мало помогают они двия^ению ли­

тературы. Опыт самой литературы не в пример поучительнее.

В этом смыс­ ле мне представляется весьма своевременным обращение к произведе­ нию уже давнему, однако же не утратившему своей злободневности и в роман Ю. Олеши «Зависть». представляет ный анализ «Зависти» и «Путешествия к другу детства» уже хотя бы

большой соблазн параллель­

через много лет как-то по-новому входящему

к ясняющим терминам — «мелкотемье», «дегероизация» и т. п.

Говоря

об А.

Битове, мне не хочется

прибегать

мало

нашу жизнь.

Я

имею

в

виду

Для литературоведа

сходства основных линий:

Кавалеров — Андрей Бабичев Как пишет «репертуар для эстрадников». Как и Кавалеров, герой А. Би­ но борется личности и завидует ему. Одна из глав битовской повести так и назы­ вается — «Моя зависть». что сродни привлекательности зеленой травки над бездонным окошком в болоте. Поэтому лучше просто вернуться к роману Ю. Олеши как он о нем.

в силу некоторого

(и не только

внешнего) герой-рассказчик — Генрих

и

III.

и герой А.

Битова,

Кавалеров имеет отношение к литературе —

с обаянием его

това не просто ненавидит своего антипода,

Боюсь,

однако,

привлекательность

подобных

параллелей

есть и поговорить Многие исследователи и сегодня, анализируя

роман, а ное самоустранение автора (причем не в одной только первой части,

именно пол­

упускают

из виду чрезвычайно важный момент его построения,

что и ранее отмечалось критикой) в характеристике псого, что связано с новой, советской действительностью, к том числе и с on разами Андрея не глазами строя, места,

врагов

Бабичева, Володи и Вали. Все они увидены

Юрия Олеши,

случае, людей, не нашедших лагающих рого

попок»

а

глазами

если

и

не

прямых

то,

во

всяком

по­

и liana лоров, кото­ И). Олеши (1956)

обозленных

нем своею каковыми

в

к

себя обиженными,

в

или юте н

я

«Избранному»

В. Перцов

предисловии

называет «лишним человеком», и Иван Бабичем. схематизме образов Во­

не чужды черты деля­ лишенным и уииденный перед читателем че­ де­ потому не­

над миром новым, При сил и очернить противников. Но на стороне этих противников — понятое художником Время.

Обвиняющие отнюдь не страдают самокритичностью. Они пода­ ют себя в ореоле поэзии, романтизма, чуть ли не рыцарства. Они кор­ чат из себя борцов за человечность, за богатство чувств, за правду, «за пафос, за личность». Это, конечно, не так. Семейство Бабичевых — личности. И борь­ ба братьев — это борьба двух талантом: человечного, поставленного на службу народу таланта Андрея и античеловечного по своей сути, антинародного по направленности таланта Ииана. Оба — лидеры. За Андреем — массы, народ. За Иваном — пьяницы, пошляки, выкину­ тый из жизни нэпмановский сброд, маленькой, но весьма органиче­ ской частицей которого становится и Кавалеров. Иван — загубленный талант, талант, погибший в отрыве от вре­ мени, от народа, от истории. Кавалеров — безвольное Ровесник века, Николай Кавалеров не участвовал в революции, славы он каприз фортуны. Вместо того чтобы честно сказать себе, что он, отрастивший

убежден, что власть

и власти. Подобно

не воевал на гражданской

Конечно, можно говорить о некотором лоди и Вали. Правда и то'что Андрею Бабичеиу он Но нельзя глазами недружественными, ловеком великодушным, страны, врагам. в «Зависти»

чества, что

зачастую выглядит

тонкости.

лом преображения

примиримым к

По

сути,

его

мира кавалеровых

этом слово дано

старается

обелить

же

не замечать

Бабичев предстает

преданным

идет суд. старого

и иванов бабичевых

над

только обвиняющей

себя,

доказать

свое

человеком,

душевной

и другого,- - даже

самозабвенно увлеченным

благородным

и

коммунизму

мира

миром

Она

на

социализма.

изо

всех

существование

стороне.

право

ничтожество,

бездарность.

и не строил

социализм.

Но он хотел

удачи,

всем

и

малоталантливым и пассивным

слава — результат

случая,

людям

круглое Г) рюш ко,— бездельник, вся «драма»

к двадцати

которого, «драма» неудачника, и том, что, не желая трудиться «по спо­ собностям», он тем но мопсе желает получать «но потребности», Ка­ валеров завидует Бабичеиу, его успеху, его положению в обществе. Зависть Кавалерова — зависть обывателя. И известной басне Эзопа. «Меня разбирает

семи

годам

он ведет

себя

в точности, как лисица

в отношении винограда в

он

о

Ба-

злоба,— говорит

бичеве.— Он — правитель, коммунист, он строит новый мир. А сла­ вышел Не о такой славе го­ » бесплодие, свою неспособность изобрести хотя бы новый сорт колбасы и тем самым реально послужить обществу будто

ворили мне жизнеописания, памятники, история

новый сорт колбасы. Я не понимаю этой славы

ва в этом новом мире вспыхивает оттого, что из рук колбасника

Свое

творческое

Кавалеров выдает за нежелание это делать. Как что-либо настоящее, помимо стишков типа:

он способен на

шум Все давно смешалось там:

Машинистке Лизочке Каплан Подарили барабан

В учрежденья

и тарарам,

Кавалеров хочет, чтобы подобная бездарная пошлятина принес­ слава

и колбасе, в «этом мире» уже давно существовала слава иного поэта, Маяковского. В последней своей книге «Ни дня без строчки» Олеша пишет: «Слава Маяковского была именно легендарной». «Удивительно, ший как футурист, писавший в общем для немногих, после Октябрь­ ской революции так страстно жить его, воодушевляло, молодило». И еще: «Маяковский не был, как из­ он страны — против всякого рода врагов, от Чемберлена до бюрократа или взя­ точника,— в его руках, казалось, сверкал меч». Олеша своей любви к Маяковскому, его его взгляды и вкусы»,— пишет он. Книга «Ни дня по на просвет,— душа человека доброго, влюбленного умеющего восхищаться красотой и понимающего все значение труда, в

землю; всего себя отдать утверждению добра. свидетельство пытающегося всеми силами догнать его. В книге «Ни дня себе,

молодому, кто прежнем, «Да, забавными рифмами, припевками, шутками. Но дело было не толь­ в

тому,

преобразующего

«этот мир»,

велеречиво

ла ему славу, колбасу. Но

когда

и обвиняет

Кавалеров

в котором

разглагольствовал

приходит за

славе

о

что этот поэт,— продолжает

стал рваться

к

без этого общения

Олеша,— начинав­

читательской

оно радовало

массам, к

с массами,

толще

Он не мог

вестно, членом партии, но он был всей душой коммунистом. Когда

читал стихи, направленные

против

врагов

новой жизни

И вот что особенно примечательно.

в огромной и нежной

щается

народностью

и

гражданственностью

разделял

ки» — удивительный

не просто

и

в

признается

не просто восхи­

«Я

тоже

без строч­

таланта.

искренности и чистоте документ. В ней, как

ней — душа

И

в

поэта, то же отставшего

в мир

который

людей,

стремится книга эта — и

время

от времени

духовной драмы человека,

без строчки» Олеша

автору

известен

лице

«Зависти»

и

читателю как

— как

о другом

горько и радостно завидует «Трех

толстяков», и

особенно

«Зубило».

Он

пишет

о

себе,

человеке.

фельетоны с

был

в третьем

он, по-видимому,

умел писать стихотворные

ко

этом.

Дело

было

прежде

всего

в

том,

что

его

фельетоны

отражали

со тателями и помощниками не только через письма. «Зубило» нередко на Это и была

журналисту, пор щеголяет иногда в беседе до сих пор рассказывает на тепло оттого, что тормозной кондуктор, обращаясь раз говорил:

когда

бывал

каждому

сих

жизнь, быт, труд железнодорожников

своими чи­

Он общался

линии среди

сцепщиков,

путеобходчиков,

он был

стрелочников.

Он

и

до

терминов,

составах,

а нему, всякий

ему

было

связь каждому писателю

о

площадке,

с жизнью,

столь нужная

И

знанием

путешествиях

навстречу

и столь

счастлив!

железнодорожных

в

дула

товарных

метель,

к

дорогая

стоял

— Слышь, друг! Это говорит

»

Но иных стариков, повздыхать о прошлом. Взгляд в прошлое, его срав­ нение с настоящим, мысленная линия между тем и другим, уходящая

примеру

по

старый человек.

не затем, чтобы,

в перспективу будущего, дают писателю ту самую уверенность, ко­

так «Обстоятельства сложились так,— пишет Олеша,— что «Зубило» он знает теперь по газет­ ным сведениям, фотографиям и кинолентам. Она стала удивительной, грандиозной, эта жизнь!

такой состав, что всплескиваешь от восторга руками, порой громоз­ дится такой мост, что, кажется, закружится голова от его масштабов. Светлые жилые дома, школы, столовые. И великолепные лица людей — у торжественных вечеров и в копоти будней. И делается радостно и что и ты тел вместе с теми,

ним

о счастье, и гордости писателя — о сопричастности времени, большим добрым Олеша всегда восхищался со своим временем, что не был лично го называл своим «любимым писателем». Он вспоминал, как гуманно духовную «стервенеет, всех». Оле­ Можно спорить с его оценками этого крупного, не обратить внимания на то, какими причинами объяснял Олеша свою

нет ника­

М.).

кто прокладывал дорогу к этим сегодняш­

в 30-е

и 40-е годы.

торой

ему

не хватало

расстался с «Гудком». Жизнь транспорта

На экране телевизора порой проносится

в

окошках локомотивов, у станков,

столов, в сиянии

чертежных

мысли

о том,

что

ты

при

пути,

был вместе со всеми в начале

славного

(курсив мой.— И. слова

дням

Мне думается,

эти говорят

большой радости, и

самой

деяниям эпохи.

и

бунам, тесно сросшимся

Он всю жизнь жалел,

и немного завидовал

чутким

писателям-три­

его запросам.

к

знаком с Г. Уэллсом, которо­

раскрыл Уэллс в «Человеке-невидимке»

и беспощадно

интеллигента-анархиста,

физическую

сходит

с ума

драму

от одиночества,

ша не любил Бунина.

оттого, что

который

он один против

и

много сделавшего для русской литературы писателя. Но нельзя

он хочет?

«Чего буржуазного к молодым

нелюбовь к Бунину. кой страх ство». Олеша есть

то могут и должны складываться только одним (действительно

Не

мира?

знаю

У

думаю.

Бунина

веры

Критика

смерти, зависть

Не и богатым, какое-то

и

Собственный

даже лакей­

верил:

социалистического,

отношения

художника

пролетарского,

послереволюционного,

народного

государства

крайне

благоприятным и недискуссионным для художника) путем — путем безоговорочного служения таланта своему народу, своей родине, своему, народом управляемому, государству. Конечно, не у всех писателей эти отношения сразу складыва­ лись так, как складывались они у Горького, Маяковского, Серафи­ мовича, Фадеева, Леонова, Шолохова, Панферова, Гладкова, Фур­ манова, Николая Островского — художников, которые приравняли свое перо к штыку, разившему врагов Советской державы. Но даже многие из тех, кто поначалу сам оказался в противоположном лагере, со временем все больше и больше понимали необходимость, истори­ ческую неизбежность и прогрессивность именно таких отноше­

ний. В немалой степени драматичными (и в этом драматизме чем-то родственными судьбе Ю. Олеши) оказались в пореволюционные годы литературные судьбы таких больших и непохожих друг на друга ху­ дожников, как Михаил Булгаков, Андрей Платонов, Михаил Приш­ вин. Нельзя, разумеется, игнорировать индивидуальность каждой из этих судеб, сложность и драматизм обстоятельств, в которых эти судьбы складывались. Но есть тут общий субъективный момент, ко­ торый применительно к себе достаточно, на мой взгляд, точно опреде­ лил Пришвин. «Моя задача была во все советское время,— записы­ вал он в дневнике,— приспособиться к новой среде и остаться самим собой. Эта задача требовала подвига, был подвиг, но сделано, все кажется, очень мало: ушло много сил на освоение нового». Эта задача органического (а не поверхностно-конъюнктурного) срастания со своим временем подчас оказывалась непосильной и для гениальных художников. И, скажем, в том обстоятельстве, что Лев Толстой не понял исторической миссии пролетариата и до конца сво­ их дней возлагал надежды на патриархальное крестьянство, не было и нет ничего порочащего или принижающего великого человека, ничего такого, что умаляло бы в наших глазах его талант, его ум, его способность трезво оценивать действительность. Почему же в некоторых наших критических работах уважитель­ но-бережное отношение к таланту понимается как непременное оправ­ дание, а то и апология любых его сторон и особенностей? Примером такой критики явились в свое время статьи В. Лакшина «Иван Де­ нисович, его друзья и недруги» и «Писатель, читатель, критик». Се­ годня нечто похожее наблюдается в ряде работ об А. Платонове и М. Булгакове, особенно в связи с опубликованием романа последнего «Мастер и Маргарита». О романе «Мастер и Маргарита» видимо, будут спорить еще: незаурядное это произведение того заслу­ Г. ровской и А. Жук «О романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита», опубликованная в шестой книжке журнала «Волга». Статья интерес­ ная, наталкивающая на размышления, содержащая немало верных и, на мой взгляд, глубоких наблюдений. Но объективному анализу романа явно мешает стремление авторов во что бы то ни стало «прео-

живает.

написано много, о нем спорят

и,

Мака-

окончательной в этих спорах

Не является

и статья

долеть», как пишут они сами, «энциклопедическую» тенденцию от­ несения М. Булгакова «к числу писателей, не поникших свое время». Быть может, наиболее заметно эта особенность статьи Г. Мака- ровской и А. Жук проявилась в их оценке образа Мастера. Для авторов статьи «Мастер есть воплощение абсолюта творческого самоот­ дания», «он прекрасен чистотой своей веры и добро», он «приобретает у Булгакова черты большой личности и значение высокого примера». В Мастере воплощено «духовное служение идеалу мрандм», говорит­ ся о «преданностиМастера истине», о том, что «он и:» тех, кто зажигает звезды» и т. п. В контексте подобных высказывании и затворничество героя выглядит высоким достоинством, ибо «л одиноком самоуглуб­ лении созревало то, что нужно всем». «Даже известная его незащи­ щенность перед «злом», в практическом деле приводящая к быстрому поражению, тоже,— утверждают авторы статьи,— обладает своей действенностью. Она зовет к справедливости, обязывает другого быть верным правде». Можно согласиться с авторами статьи, что «Мастер задуман Бул­ гаковым как личность идеальная». Очевидна и правильность замеча­ ния о том, что «как «духовный сын» писателя, Мастер в чем-то оказы­ вается слабее своего создателя». Г. Макаровская и А. Жук смотрят на Мастера, на его силу и слабость, глазами Булгакова.По существу они рассматривают и оценивают замысел, а не его реальное воплоще­ ние. Говоря о бесплотном, они и словами пользуются бесплотными — пышными оболочками высоких слов «добро», «истина», дух», «идеал», «правда» и т. п., в которые при желании можно вложить любой смысл. При этом из анализа выключается основное: конкретное содержание образа Мастера, его судьбы, его драмы и, если хотите, трагедии. Трагедия же Мастера начинается задолго до вмешательства в его судьи у критика Латунского, до тяжелого душевного заболева­ ния и смерти. Трагический исход судьбы героя — и это с глубокой реалистической ciumii выражено в романе — как бы предопределен драматической иосовмощопностью Мастера с окружающей его реаль­ ностью. Нельзя сказать, чтобы герой не прилагал усилий к преодо­ лению этой несонмещеипоети. Само обращение его к истории не есть попытка уйти от времени, а напротив, путь к его пониманию. По путь этот пройден не до конца. Ощущай себя представителем Человечест­ ва, Мастер так и не смог ощутить себя частью своего парода. Испол­ ненный чувства ответственности перед Печностыо, он не сумел разде­ лить с лучшими детьми своего народа и\ ответственность перед тем скоротечным отрезком времени, в коюрый ому допелось жить. Диа­ лектическое противоречие между абсолютом конечной целит и отно­ сительностью способов ее приближении оказалось непостижимым и непреодолимым для его сознания. Молчаливая борьба Мастера за наиболее полное выражение сноси человеческой сущности закончи­ лась принесением себя в жертву прежде всего потому, что она, эта борьба, как бы изначально отрицает серьезное освоение новой ре­ альности, попытку ее диалектического, коикротпо исторического понимания.

Между прочим, именно здесь пролегает граница между абстракт­ ной истиной христианства и конкретной истиной марксизма.

Противоречивость булгаковской позиции сказывается в том, что, реалистически обнажая уродливую и унизительную зависимость ива- и нравственному возвышению человека, автор романа в то же время — и обще обстоятельствами. он раскрепощенный человек, достигший такой абсолютной свободы духа, ния является голос собственной совести. Но тут возникает бода, ради утверждения какой цели он гибнет? Рамки да и задача этой статьи не позволяют углубляться

в слож­ в ном случае даже не в том суть, что именно хотел сказать своим рома­ своим ненапечатанным же написал роман, и он хочет его напечатать. Желание вполне законное:

бессмертным

ном Булгаков

ную

нов бездомных

хотя

бы

в

Мастер,

нравственно

иже

с

ними

от обстоятельств,

не

способствующих

идеальном плане—ставит Мастера над всякими во­

романе,— в полном

показан

в

смысле

слова

чисто

как

при которой высшим и единственным мерилом поведе­

вопрос: во имя чего достигнута

героем эта сво­

бескомпромиссно и безупречно

и

что

философию романа М. Булгакова.

Но

дан­

хотел

сказать

его герой.

Суть

дела такова,

и

все

же

что Мастер

и многоплановую

романом

книга законно ожидать, что автор, встретив препятствия на пути опублико*- в голоса сделает встретилось со своим читателем1 по дальнейшему дей­ хотя не говорит, логика романа наводит на мысль:

нена­

еще

все от него зависящее,

чтобы детище его дум и вдохновения

Ничего подобного Мастер не делает.

и недругов,

вания своей книги, трезво вслушается

затем и пишется, чтобы ее печатали

и читали. Но так же

ее друзей

вполне

раз

оценит все

им написанное

и

Критические

залпы

печатанному

роману

гасят

в

нем

ствию, более того, к литературной

сам

герой нигде

этого

всякую

волю

к

работе вообще. И потому,

 

в том случае,

 

то, что

из-под

будет,

одобрено.

 

чего,

 

напеча­

тано,

 

абсолютная, ничем не ограничен­ даже

ная которое, социальной насилие, бесчеловечность и воинствующий антидемократизм,— даже не может. И стороне Мастера, приводит его к поражению. Этого не по­ с романом катастрофой, после которой жизнь теряет свой смысл. глубоко сочувствую самоотверженно­ не гордость, а скорее жалость вызывает у меня этот святой отшельник, ослепленный призраком абсолютной свободы духа, абсолютной сво­ боды творчества.

общество,

По существу Мастеру нужна в

свобода

творчестве.

Но

будучи

социалистическое

демократическим

гуманистическим

и

по

своей

природе, вынуждено сосуществовать с миром, где царят

сердцем,

я

Булгаков.

Это понимает умом,

потому

он,

оказывается

оставаясь

для

Но

него

оно

хотя

и

душою

такой

не

на

абсолютной свободы дать

принимает

нимает Мастер, и потому неудача

и всякий читатель,

Как

сти героя,

его фанатической

приверженности своему труду.

Свобода художника — понятие отнюдь не абстрактное, а нераз­ рывно связанное с понятием долга, ответственности. выражающий в своем творчестве интересы трудящихся, неизбежно вступает в конфликт с государством, охраняющим интересы господствующего класса. Имен­ но Гарсиа Лорки или Назыма Хикмета. Право ществе, в котором он живет, в ствление справедливости. социалистическом государстве, искренне осуществляя свое «право и назначение», пришел хоть в чем-то в конфликт

щества

В эксплуататорском обществе художник,

там

его

может

ожидать

судьба

Чернышевского

или

Герцена,

о

том

об­

силам об­

художника — говорить

и назначение

борьбе за

правду

помогая тем самым передовым

прогресс, за осуще­

Но если художник, живущий в народном,

их

духовный и материальный

с обществом, его пря­ мая и священная обязанность спросить себя: а не сбился ли я с доро­ ги подлинной и единственной правды на гиблую тропку субъективиз­ ма? Послужит ли мое творение действительному движению общества в

вперед или окажется этого движения? Талант, обрекает на бесплодие,— это давно доказано. что почти всякий такой

самоизничгожив- об­ стоятельствах. Не умея проявить себя в подлинно благоприятных ус­ Об

ловиях,

шийся талант

невольным оружием

руках

злейших

сам,

врагов

себя

порвавший с народом,

уничтожает

себя

сам

Но в том-то все и дело,

ищет причины

клянет

он

эти

своей драмы не в себе, а во внешних

неблагоприятные.

как

крайне

условия

этом (правда, роком рявшем связь со временем, с эпохой) в «Зависти» написал Олеша. «В

говоря не о художнике,

смысле,

причем

интеллигенте

а об интеллигенте

в более

опустошенном,

душевно

нашей

стране,— брюзжит

Кавалеров,— дороги

славы

граждены шлагбаумами

Одаренный человек либо должен

ши­

поте­

за­ потуск­ неть, либо решиться на то, чтобы с большим скандалом поднять шлаг­ баум. Мне, например, хочется спорить. Мне хочется показать своей личности. Я внимания». Роман Юрия Олеши по-настоящему современен. Он современен об ин­ теллектуального анархизма — этой живучей болезни, поражающей, интеллигенции, в и поступках некоторых чехословацких литераторов, начавших 1968 год с публичных антисоветских и антикоммунистических заявлений и логически пришедших в августе-сентябре к политической эмиграции. Именно эта часть интеллигенции, иллюзорно верящая и его духовного вождя, более всего страдает от того, что ее запросы по части общественного признания далеко опережают ее реальный вклад ироническое по-

что, к примеру, с достаточной

силу

хочу моей собственной славы

и потому,

Я

хочу

большего

что — пусть не прямо, противоречиво — напоминает

индивидуализма,

опасности буржуазного и мелкобуржуазного

как правило,

наименее

политически

зрелую

часть

наглядностью

проявилось

словах

в

на

свою

роль

независимость

от

общества

при

этом

претендующая

в общее дело. И тогда возникает

брюзжание по поводу «низменного

оппозиция обществу,

практицизма»

общественно

лезной деятельности, желание во что бы то ни стало выделиться, по­ разить. Но при подобном положении дел выделиться можно, лишь отколовшись от коллектива, противопоставив себя ему, совершив нечто геростратово. «А вот, предстакляете себе, когда у нас говорят столько о целе­ устремленности, полезности, когда от человека требуется трезвый, реалистический подход к вещам и событиям,— вдруг взять да и со­ творить что-нибудь явно нелепое, совершить какое-нибудь гениаль­ ное озорство и сказать потом: «Да, вот вы так, а я так». Такова логика кавалеровых. Таково их представление о свободе. Было время, некоторые из кавалеровых, постарше олешгшского героя, даже сочувствовали революции. Ибо революция, как писал А. Луначарский в статье «О судьбе, насилии и свободе» (1929), рисо­ валась им «как освобождение от гнетущих сверху правительственных рогаток и указок. Крышка будет снята и интеллигенция, это газооб­ разное социальное вещество, наподобие молекул любого газа расши­ рится в беспредельность, при чем каждая единица потечет своим соб­ ственным ничем не стесняемым путем. И вот сейчас,— продолжает Луначарский,— встречая подобных интеллигентов, отмечаешь глу­ бокое уныние на их лицах и слышишь от них такие речи: А, ведь ре­ волюция-то крышки не сняла, теперь-то, повидимому, и пришла для интеллигенции настоящая крышка!» «Крышка» пришла кавалеровым, их безосновательным претен­ зиям на духовное творчество, к которому они не способны и котороо они хотели бы подменить духовным анархизмом, политически без­ ответственной болтовней, шумными «обличениями». Но поскольку «крышка» пришла кавалеровым только в социа­ листическом государстве, им, кавалеровым, кажется, что край обе­ тованный, истинная свобода для них — там, за государственными ру­ бежами. Взгляд кавалеровых обращается к буржуазной Европе. «В Европе,— авторитетно рассуждает Кавалеров,— одаренно­ му человеку большой простор для достижения славы. Там любят чу­ жую славу. Пожалуйста, сделай только что-нибудь замечательное, и » Не правда ли, как прозорлив оказался Олеша! Через сорок лет после выхода «Зависти» мы были свидетелями иных спектаклей, герои которых достигли европейской «славы»,— спектаклей, разыгранных в точности по сценарию, предложенному Николаем Кавалеро­

тебя подхватят под руки, поведут на дорогу славы

и когда создавался роман. Ведь схватка двух миров, двух быть, забывшего о том, в какое время мы живем, и воз­ нелепое»,

времена,

началась не сегодня и не завтра

одного Кавалерова,

вым. Впрочем, подобные спектакли разыгрывались

в

те

идеологий

еще

не

кончится. И должно

«вдруг взять

что-нибудь явно

да враги коммунизма, ликуя, «подхватят под руки» и «поведут на доро­ гу славы» — дорогу позора.

желавшего

и сотворить

4

Хочу сделать, однако, существенное уточнение. Понятие «кава- леровщины» ни в коем случае не смыкается с понятием «интеллиген­ ции» вообще. Тем более в современных наших условиях, в условиях перехода страны ко всеобщему среднему образованию. А попытки та­ кого рода объединения в нашей критике делаются. Вот, скажем, статья М. Лобанова «Просвещенное мещанство» («Молодая гвардия», № 4) и как бы продолжающая и развивающая ее статья В. Чалмаева «Не­ избежность» (там же, №9). Принципиальные и главные положения обеих статей я охотно разделяю. Но в одном месте статьи М. Лобанова словно бы слышатся отголоски давнего-давнего спора, который, стоя с колбасой у парапета Москвы-реки, мысленно ведет Николай Кава­ леров с Андреем Бабичевым. На этот раз спорщиками оказываются А. Герцен и его воображаемый противник, высказывающий следую­ щее соображение:

«Вот вы говорите о русском народе, так сочувствуете ему за вся­ кие там его страдания, но что будет, когда он достигнет благополу­ чия, достигнет просперити? Вы уверены, что тогда-то, без голодухи- то повальной, без которой не обходились русские, ваш народ будет глубок духом? Будет готов к толчку для обновления человечества? Не проест ли его тля столь презираемой вами буржуазности?» По словам М. Лобанова, Герцен «мог бы в ответ сказать: «Буржу­ азная Россия? Да минет Россию это проклятие!» Не берусь судить об исторической точности приписываемых Герцену взглядов. Но вот дальше критик говорит уже от своего име­ ни: «Нет более лютого врага для народа, чем искус буржуазного бла­ гополучия. Это равносильно параличу для творческого гения народа». Никакой «исторической надежды» не оставляет М. Лобанов для нации, которая «нивелируется в стандарте самых несложных прагмати­ ческих идеалов и потребностей». И наконец, апокалипсически ве­ щает: «Американизм духа поражает другие народы». Слова «американизм», «гипертрофия желудка», проклятия «чисто материальному, бытовому, утробному» нередки и в статье В. Чал­ маева. Понятно, не хлебом единым жив человек. И я готов подпи­ саться под утверждением В. Чалмаева, что «подлинная цивилиза­ ция невозможна без цивилизации души, без всемерного развития чувства родины, социалистического гуманизма, высоких духовных потребностей». «Каждый народ хочет быть не только сытым, но и веч­ ным»,— говорит В. Чалмаев. И это святая правда. Но зачем же в обилии хлеба усматривать смертельную угрозу духу? Зачем цитиро­ вать, как это делает М. Лобанов, в применении к нашим дням памф­ летные афоризмы В. Гюго, сказанные в иное время и применительно к иной, средневековой, эпохе: «Брюхо для человечества — страшная тяжесть», «Аппетит развращает разумение» и др. Уж коли мы взялись ратовать за сохранение имеющихся духов­ ных ценностей, так давайте за них и ратовать, а не издеваться всячес-

ки над тем, что само по себе (в данном случае материальная обеспе­ ченность народа) есть безусловное благо. На от стремительности мировых перемен. Им казалось, что прогресс на­ ук и ремесел идет слишком быстро и разрушительно. Они с тоской оглядывались назад, на прошедший «золотой» век. Оглядываясь да­ же не на прошлый век, на несколько десятилетий, современный по­ эт вспоминает:

заре буржуазного века

светлейшие

синий лен. Какая благость1 неба

аромат.

Был

и Теперь синтетика втесалась — Она дешевле, говорят.

Лечу

Земли

ИЛе — и неплохо:

на

А где-то в сердце — бубенцы. я

Да,

своей горжусь эпохой, концы!

трудно мне связать

Хоть

умы приходили

в

ужас

Знаменательное признание. Действительно, иной раз не только А. Маркову трудно бывает «связать концы» прошлого и настоящего, особенно в тех случаях, когда национальная культурная традиция мыслится чем-то вроде черной бани с березовым веником, а причиною нынешних социальных зол представляется сытость. Ленинградский критик П. Глинкин весьма точно и лаконично сформулировал существо подобных противопоставлений в названии статьи «Земля и асфальт» («Молодая гвардия», 1967, №9) . Тут все ясно и определенно. «Земля» — это хорошо. «Асфальт» — плохо. И вот уже идет атака на «интеллектуализм» литературы, который «от асфальта». И писателю-интеллигенту (он тоже «от асфальта») противополагается «человек из массы, из народа» («от земли»), кото­ рый «по-прежнему остается хранителем искони присущих ему высо­ ких нравственных качеств». И как величайшая из добродетелей ху­ дожника превозносится «его сыновняя почтительность к националь­ ным привычкам, нравам». Порок такого рода высказываний — в их внеисторичности. От­ талкиваясь с отвращением от всего нового (в том числе и от такого «нового», которое вполне заслуживает отвращения), поэт или критик начинает идеализировать все старое (в том числе и такое, которое тоже заслуживает отвращения). Он как бы забывает, что в круг «националь­ ных привычек, нравов», если говорить о прошлом, входили и самосу­ ды над конокрадами, и надругательство над женщиной, вроде того, которое описано в рассказе М. Горького «Вывод», и повальное пьян­ ство по престольным и прочим праздникам с непременными кулач­ ными боями, увечьями и смертоубийствами, и еще многое, изобра­ женное в литературе не менее красочно, чем звон бубенцов почтовой тройки. Забывает наш критик также, что «активность людей от почвы, близких к родной природе»,— это активность не только Танабая Бакасова, Ивана Африкановича или Михаила Пряслина, но и актив­ ность кулацкая, активность Сыча из повести И. Минутко «Двена-

и «Кончины», радовского Гречки, который наживает богатства своего колхоза не столько в «сфере производства», сколько в «сфере обраще­ ния». Забывают тоскующие по старине и о радикальных социальной структуре советского общества. П. Глинкин словами Белинского призывает писателей «воспроизвести склад мышления самого народа, его манеру понимать вещи». Слова Белинского имели

строго определенный смысл: речь шла о крепостном крестьянстве, которое тогда и называлось «народом» и было отделено от прочих со­ словий российского общества материальной, правовой и духовной про­ пастью. Теперь же, на пятьдесят втором году пролетарской револю­ ции, исключительно в крестьянине видеть типичного представителя бы ивности, В. Чалмаев мечтает о том, что «будет и народный, а не толь­ ко интеллигентский традиций». Но такое противопоставление «народного» «интеллигент­ скому» естественно и неизбежно, если понимать «народное» как ветхо­ заветно-крестьянское. Тогда и об абрамовском Михаиле Пряслине, сегодняшнем колхознике, напишется будто о лепообразном отроке с древней лубочной картинки: «Есть что-то традиционно-русское, свет­ лое в этом крестьянском юноше». Тогда и про реальное чудо дружного труда пряслинской семьи можно будет сказать как о чуде евангель­ ском: «Как будто сам Христос отряхнул ризы свои над этой поляной!» Показательно, что отрыв от конкретной исторической почвы ска­ зывается у названных выше авторов не только в стихийном отвраще­ нии к бетону и транзисторам, но и в явном пристрастии к общим, ли­ шенным конкретного смысла словам, когда речь заходит о защищае­ машинной «священный идеализм» и «чистота

дцатый двор», Пийко

Слегова- из

Лыкова

Ивана

тендряковской

изменениях в

— по меньшей мере наивно.

на­

народа

Словно

не замечая

этой

этап в возрождении лучшего из народных же

цивилизации ценностях. Тогда на свет

мых от нашествия

помыслов», «стихия

и

одному

И

богу

мы

появляются духовности», «идеальность верований», «высота моральных стрем­ и известно. Впрочем,

статья суесловием. чувство, не ствия. Мы действительно «живем как бы в верхнем «ярусе» цивили­ зации, возводя в то же время новые стропила этого гигантского зда­ И случайное не искажало исторического зрения (тут критик совершен­ М.), контуры пространстве

сочув­

лений»

т.

п.

Что

о

скрывается

том

за

этими словесами,

как

свидетельствует

с безобидным

В. Чалмаева,

но

мысль.

имеем

пером

здесь дело

отнюдь не

в

данном

случае

водит

не только

Исходный тезис статьи В. Чалмаева

авторским

может не вызвать

ния.

чтобы

оно

не

превращалось

ясно

в лабиринт,

чтобы мелкое

и

но прав.— И.

щественные

в

бы некоторые,

надо иметь

культуры».

сам автор?

самые су­

надо

видеть хотя

духовного

процесса,

ориентацию

и Золотые слова! Но как-то их оправдывает

отечественной

мировой

Статья не дает оснований судить, насколько он ориентируется

«в пространстве мировой культуры». при

чественной,

то,

справедливости

Что же касается многих

культуры оте­

частных

замечаний

(например, об утилитарно-небрежном обращении в иные годы с бес­ корыстной любовью пахаря к земле), критик намечает такие контуры духовного и — добавим — исторического процесса, в которые, не­ смотря на их видимую широту, как-то не вмещается марксистско- истории 1928 году в известном Горький, говоря о России как «стране максимальных требований», в другую». Вот этой противоположности духовных, нравственных, социаль­ различных и которого даже идеалист «оригинального крайне консервативных взглядов»

рас­

открытом

заметил,

сторону,

классов и партий до­

ленинское понимание

В

письме

к

Ромену

в

Роллану

одну

что Толстой,

а

Ленин,

большевики

тянули

Победоносцев

Россию

«Константин

Леонтьев,

устремлений

ных

революционной

чет. К. Леонтьева,

характеризовал

как

у выразителей

России

В. Чалмаев

не желает

мистик

и

и талантливого

чьи

принимать

в

Вл. Соловьев

проповедника

славянофил

и И. С. Аксаков определял как «сладострастный культ палки», В. Чал­ читателю

маев представляет Л.

с

и от догм православной церкви. Не всякому молодому читателю из­ этого 60—80-х годов» сводился к тотальному требованию еще более жест­ церков­ должен был знать, что философские идеи упомянутого им «мыслителя» яв­ по

из Герберта монах в своем «учении» о власти и культе внешней красоты и грубой силы предвосхитил Фридриха Ницше. И что он с неукротимой последова­ тельностью выступал врагом революционно-демократического движе­ в

ния,

младенческого о двух культурах в каждой национальной классовой культуре, о борь­ внутри о дружбе Леонтьева с Толстым, равно как и многое иное, о чем речь и мысли прямо противоположной: о «единстве» национальной куль­ туры, о вечном и неизменном духовно-нравственном начале, ко­ ее

торое

Бо­

бе противоположных

впереди, понадобился критику для утверждения

неведения.

позиций подходил этот «друг Толстого» к оценке его твор­

Н. Вероятно, не всякому читающему «Молодую гвардию» известно, каких чества, яростно нападая

воззрения

«Молодой гвардии» в качестве «друга

60—80-х

годов».

Толстого»,

«Чаадаева

на

демократизм

писателя

его

отход

«Чаадаева

вестно также

и то, что весь критицизм

и радикализм

кой узды для народа — узды государственно-полицейской,

ной, идеологической.

Но

уж

критик-то,

во

всяком

случае,

ляли,

признанию

современников,

беспорядочную

обрывков учений Сен-Симона,

Гегеля,

Огюста

Конта

и

Спенсера. Что этот неудавшийся писатель и преуспевающий

окрошку

его-то

какой

бы в наставники ли подобный

сфере

В. Чалмаев

оно ни происходило. юношеству! казус можно отнести

не

может

не

знать

И

В.

Чалмаев

определяет

Вряд

за

счет

ленинского

положения

тенденций

классовых

культур. Миф

доказательства

определяет

и движение. общность между

с

этой

истоки

целью

он

ищет

боярыней Морозовой и Степаном Разиным,

закономерность

прослеживается

Аввакумом героями родина и самосожженцами, К. Леонтьевым и П. Чаадаевым. в

Никоном,

Именно

и

Странная

статье. Чем далее

в глубь веков заглядывает критик, тем радостнее и просветленнее ого взор. Добро бы лишь «в попытках реформаторов церкви видо­ мира

от как главного подвига человека» усматривал он «нечто великое, вдох­ новляющее и нашу мысль о подвигах исторического творчества». Это еще можно истолковать как попытку объективной переоценки прошлого с мысленным выделением чистых зерен прогресса. Но как понять неожиданное противопоставление характера русской духов­ ной жизни 30-х годов XIX века идейным и нравственно-эстетиче­

ским спорам В

изменить на благо родины византийскую

идею отречения

50—60-х

концов

годов?

конце

и стороны смотреть), именовать

не

так

уж

важно

в

смысле

принципиальном

30-е

годы

«эрой

(тут

— с

ли Николая Палкина» или, по предложению В. Чалмаева, нашей «ду­ ховной Элладой». Последнее, конечно, в смысле возвышенности, идеальности, а также враждебности всему материальному и «утроб­ ному», столь же отлично от первого, как, скажем, духи «Эллада» от фирменных котлет Но, В. Чалмаеву отнюдь не из сугубо эстетических соображений. Идил- личность русской духовной жизни меркнет для критика, как только в ней появляются зрелый Белинский, а за ним Добролюбов, Черны­ шевский и вся плеяда шестидесятников, предавшая в дискуссиях «Современника» и «Русского вестника» незапятнанные прежде куль­ турные ценности «измельчающему их публицистическому налету».

Пожалуй, скорее закономерно. Ведь автору ста­ и ционных демократов с представителями неославянофильских и поч­ в

теорий и взглядов, и Так, В. Чалмаев открывает духовное родство между боярыней и Аввакум, и Разин, шедшую на Руси цивилизацию мог Хованского,

ликих

Морозовой

какой

«Палкин».

розово-парфюмерный

смею

думать,

термин

понадобился

Удивительно?

тьи «Неизбежность»

веннических

кой-то

мере

револю­

ка­

не может прийтись

ибо

даже

сама

по

душе

эти

борьба

статья

модернизирует.

взгляды

воскрешает

«орлами гнезда

и

та

автор

И.

Петрова». По его

души».

зачислить

и

и

мысли, и Никон,

и

«олицетворяют

духовного

фанатически

В. Чалмаев

же Морозова

стремительно

ве­

сподвижника

цеплявшихся

место романа

бунтарей

Морозовой боярина старое С большим сочувствием цитирует

за

стрельцов.

то Be. H. Иванова «Черные люди», где сказано, как «русские лесные про­ стецы», «чтобы не согрешить насилием над насильниками, чтобы из­ бежать самим великого греха насилия», «истребляли не своих насиль­ ников, а жгли самих себя». В этих самосожжениях темных, утесняе­ не «бережное, сыновнее отношение к родине», представлен­ и кровопийц. Нет нужды доказывать, в каком вопиющем противоречии нахо­ Чаадаева

мых боярами и церковниками пахарей критик

менее как

ной тут,

дится подобное толкование патриотизма с патриотизмом или Чернышевского, звавшего Русь к топору. до

увидел

не

более и

видимо, в лице ее узурпаторов

«измельчающих»,

Еще

как

пишет

В.

Чалмаев,

дискуссий

50—60-х годов Белинский писал в знаменитом письме к

сти»,

«ей нужны

не проповеди

ного в грязи и навозе

молитвы

Гоголю, что «Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиэтизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманно­ что

не в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерян­ ». Уже для Белинского совершенно явственно определялась непе- реходимая грань между религиозным фанатизмом и идейной убеж­ денностью, между сознательной борьбой за гуманные цели и — пусть неосознанным, стихийным — противодействием этой борьбе. «И вот почему,— писал он Гоголю,— какой-нибудь Вольтер, ору­ дием насмешки потушивший в Европе костры фанатизма и невеже­ и костей его, нежели все Ваши попы, архиереи, митрополиты и пат­ риархи, восточные и западные». А близко к нашим дням, готовя справедливейшие во всей мировой истории перемены, Владимир Ильич Ленин призывал народ преодолевать не «великий грех на­ силия», а «исторический грех толстовщины», то есть как раз те стойкие тенденции непротивления злу насилием, которые проявля­ лись в массе российского крестьянства задолго и совершенно незави­ симо от нравственных проповедей Льва Толстого, явившихся лишь отражением этих тенденций. Не «бережное, сыновнее отношение к родине» видел Владимир Ильич в этих социально опасных тенден­ циях, а «серьезнейшую причину поражения кампании» 1905 года. не крушение самых лучших замыслов и самых светлых надежд наступало, говоря ленинскими словами, именно в силу незрелой мечтательности, политической невоспитанности, революционной мягкотелости иск­ ренних и верных поборников гуманизма и справедливости. Не о культивировании речь. Напротив — о воспитании доброты, гуманизма, чувств верно­ сти, сыновней преданностР1 отечеству и высокой способности сострадать но и дальним, также и о действенной защите этих человеческих ценностей, о способ­ ности человека видеть, откуда исходит для них истинная угроза, чтобы противостоять ей. События событий, прокатившиеся нувшие каждого, могут послужить хорошим уроком всем тем, кто в мыслях и разговорах о вечном, нетленном, общечеловече­ ском, подобно булгаковскому Мастеру, утратил ощущение реаль­ ной исторической почвы под ногами. Эти события еще раз воочию показали,что, несмотря на кажущуюся пестроту взглядов, школ, фило­ софских, политических и литературных течений, экономических сис­ тем и государственных устройств, в мире, как и прежде, противостоят одна другой лишь две силы: воинствующий индивидуализм с непре­ менным перераспределением общественного богатства в пользу силь-

затро­

а пробуждение

ства,

конечно, больше сын Христа,

плоть

от

плоти

его

кость

от

первой

революционной

когда

Человечество

имело,

кажется,

недостатка

в уроках,

средствами искусства жестокости и насилия идет

не только ближним,

последних

незнакомым людям. Но речь идет

месяцев

по

всему

Чехословакии,

в

миру

и

так

или

отзвуки

иначе

этих

ного и воинствующий гуманизм, утверждающий истинное равнопра­ вие тружеников. Какой бы путь для себя художник ни избрал, он неизбежно должен определить свое место по отношению к каждой из этих сил: с кем он и за что. Ясность классовой, идеологической, по­ литической позиции — объективный критерий совести, гражданст­ венности, ответственности художника, от которого само наше время требует не примиренчества, не смазывания остроты противоречий, не прекраснодушной надежды на взаимопонимание с классовым про­ тивником, а самой решительной и последовательной наступательной борьбы против буржуазной идеологии, чувств и взглядов, чуждых социалистической идеологии советского общества. Но, требуя ответственности от художника, неустанно напоми­ ная ему о его высоком гражданском долге, мы, критики и литературо­ веды, ни на минуту не можем забывать, что и на нас лежит не мень­ шая ответственность, что и от нашего слова прибавляется или убавля­ ется «человечья сила», что постоянное равнение на маяк революци­ онного марксистско-ленинского учения, на свет коммунистических идей — наша прямая обязанность.

as

Нафи

ДЖУСОЙТ Ы

О

национальной

самобытности

писателя

S нашей

печати давно

идут споры

о национальной

стиле

о

специфике

двуязычии

не

литературы, о национальном и интернациональном в искусстве,

языка, и только писатели и литературные критики. Целую теорию о взаимо­ отношениях и будущности национальных языков создали лингво- социологи. Историки и философы пытаются пересмотреть известную и

формулу — определение нации. Мне

бы характер порой они ни носили, вызваны живым двуединым процес­ сом: быстрой консолидацией племен и народностей в нации и неви­ данной ранее интенсивностью межнациональных контактов в нашей стране за годы советского пятидесятилетия. Пафосом же всех споров мысль Одни из пишущих полагают, что интенсивность межнациональ­ и культур и, следовательно, в итоге этого процесса грядущее комму­ его

и языки одноязычное. Другие, напротив, выдвигают на первый план мощный процесс и содружестве народов в условиях социализма и в этом видят прообраз будущей коммунистической культурной и языковой действительно­ сти

формирования и роста национальных

безнациональное,

нации, национальные

нистическое

ных связей нивелирует

об эстетической

миссии

национального

в художественной

практике,

о национальном

т. д. Спорят

нации

все

эти

создать

современную

теорию

умозрительный

думается,

что

споры,

какой

является

о будущности

наций и национальных

культура

особенности

будут

в

культур.

национальные

народов

их

безнациональными;

нечто

единое,

общество

и культуры

сольются

культур

языков

в братском

2

литературы, Jsfe 12

&&

Вопросы

прак­ каждого мыс­ ра­ зобраться в нем подробнее. При этом учитываю, что мои заметки будут носить субъективный характер.

лящего работника наших национальных культур. И мне хочется

тический аспект, который вызывает живой

У

всех

этих

теоретических

проблем

есть

один частный

интерес

у

1.

ПЕСНЯ

Первое из приведенных

СОЗДАЕТСЯ

НА

ВЕКА

выше суждений

не

без

языки

неминуемое

конечно

же,

себя,

нацио­ нальных языков и культур у нас, работников молодых национальных И если национальные их

и причем в этом процессе в первую очередь отмирают языки и культуры то, отдавать свою жизнь искусству, что отрезке

одноязычное общество,— слабое утешение. Оно не способно вдох­ его творцом в расчете на века. Созидание духовных ценностей без такого бы нэвозможно. Это давнее народное убеждение, и оно, конечно, рож­ на

расчета,

новить на творческий подвиг,

будут нужны людям хотя

обреченному

что-либо на