Вы находитесь на странице: 1из 452
СОДЕРЖАНИЕ: От авторов 8 ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ КАК ОБЛАСТЬ

СОДЕРЖАНИЕ:

От авторов

8

ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ КАК ОБЛАСТЬ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКИ (вводная глава)

8

Предмет теоретической психологии

8

История психологической науки и историзм теоретической психологии

11

Метафизика и психология

 

11

Категориальный строй

психологии

13

Ключевые проблемы

и

объяснительные принципы психологии

18

От основ – к системе

теоретической психологии

19

Часть первая. ПРОЛЕГОМЕНЫ К ТЕОРЕТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОМУ ИССЛЕДОВАНИЮ

19

Глава 1. ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ПОЗНАНИЕ КАК ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

20

Наука – особая форма знания

 

20

Теория и эмпирия

20

Научная деятельность в системе трех координат Логика

Логика

развития науки

26

30

и психология научного творчества

35

Общение – координата науки как деятельности

38

Школы в науке

41

Причины распада научных школ

42

Возникновение новых школ

45

Школа как направление в науке

50

Личность ученого

51

Идеогенез

52

Категориальная апперцепция

54

Внутренняя мотивация

56

Оппонентный круг

60

Индивидуальный когнитивный стиль

63

Надсознательное

64

Глава 2.

ИСТОРИЗМ ТЕОРЕТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

78

Эволюция теорий как предмет специального изучения

78

Проблема анализа психологических теорий

82

Предпосылки смены теорий научения

83

Два пути в науке о поведении

85

Бихевиоральные науки

90

Когнитивизм

91

Исторический вектор

94

Часть

вторая. БАЗИСНЫЕ КАТЕГОРИИ ПСИХОЛОГИИ

98

Глава 3. ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ И КАТЕГОРИАЛЬНОЕ В СИСТЕМЕ НАУКИ

98

Теория и ее категориальная основа

98

Единство инвариантного и вариантного

100

Система категорий и ее отдельные блоки

101

Истоки кризиса психологии

104

Категории психологии и ее проблемы

104

Категории и конкретные научные понятия

106

Историзм категориального анализа

107

Глава 4. КАТЕГОРИЯ

ОБРАЗА

111

Сенсорное и умственное

112

Первичные и вторичные качества

113

Образ

как подобие объекта

114

Образ

и ассоциация

115

Проблема

построения образа

 

116

Интенция как актуализация образа

117

Понятия как имена

117

Проблема образа в механистической картине мира

118

Влияние физиологии

 

120

Образ и действие

123

Интроспективная трактовка образа

124

Целостность

Умственный

образа

125

образ и слово

127

Образ и информация

131

Глава 5. КАТЕГОРИЯ ДЕЙСТВИЯ

136

Общее понятие о действии

137

Действие сознания и действие организма

139

Ассоциация как посредующее

звено

140

Бессознательные психические

действия

140

Мышца как орган познавательного действия

142

От сенсомоторного действия к интеллектуальному

144

Интериоризация действий

144

Установка

147

Глава 6. КАТЕГОРИЯ МОТИВА

150

Локализация мотива

150

Аффект и

разум

 

151

Проблема воли

152

Природное и нравственное

153

Мотив в структуре личности

154

Мотив и поле поведения

155

Доминанта

157

Преодоление постулата о равновесии организма со средой

161

Глава 7. КАТЕГОРИЯ ОТНОШЕНИЯ

165

Многообразие типов отношений

165

Роль отношений в психологии

166

Отношение как базисная категория

168

Переживание и развитие личности

172

Переживание и предмет психологии

175

Переживание

как феномен культуры

175

Часть

третья. МЕТАПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ

180

Глава 9. КАТЕГОРИЯ ЛИЧНОСТИ

180

Становление понятия "личность" в психологии

180

"Существование личности" как психологическая проблема

183

Л.С. Выготский о личности

190

"Диалогическая" модель понимания личности: достоинства и ограничения

195

Потребность "быть личностью"

198

Потребность в персонализации и мотивы поведения индивида

200

Личность в общении и деятельности

203

Менталитет личности

204

Теория личности с позиций категориального анализа психологии

207

Постулаты теории личности

209

Методологические основания теории личности

210

Онтологическая модель личности

213

Глава 10. КАТЕГОРИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

218

Активность как "субстанция" деятельности

218

Внутренняя

организация активности

222

Внешняя организация активности

228

Единство внешней и внутренней организации активности

231

Самодвижение активности

233

Глава 11. КАТЕГОРИЯ ОБЩЕНИЯ

235

Общение

как

обмен информацией

236

Общение как межличностное взаимодействие

236

Общение как понимание людьми друг друга

238

"Значимый другой" в системе межличностных отношений

239

Теория ролевого поведения

243

Развитие экспериментальной социальной психологии

245

Принцип деятельностного опосредствования отношений людей в группе

248

Многоуровневая структура межличностных отношений

251

Теория и эмпирия в психологии межличностных отношений

254

Групповая сплоченность и совместимость

257

Сплоченность с позиций деятельностного подхода

260

Уровни групповой совместимости

262

Происхождение и психологические характеристики лидерства

264

Классические теории лидерства

265

Лидерство с позиции теории деятельностного опосредствования

268

Теория черт лидера в новом освещении

272

Лидерство в

системе референтных отношений

275

Часть

279

ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫЕ ПРИНЦИПЫ ПСИХОЛОГИИ

279

Глава 12.ПРИНЦИП ДЕТЕРМИНИЗМА

279

Предмеханический детерминизм

279

Механический детерминизм

283

Биологический детерминизм

285

Психический детерминизм

287

Макросоциальный детерминизм

290

Микросоциальный детерминизм

296

Часть четвертая.

298

ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫЕ ПРИНЦИПЫ ПСИХОЛОГИИ

298

Глава 12. ПРИНЦИП ДЕТЕРМИНИЗМА

298

Предмеханический детерминизм

299

Механический детерминизм

302

Психический детерминизм

307

Макросоциальный детерминизм

310

Микросоциальный детерминизм

316

Глава 13. ПРИНЦИП СИСТЕМНОСТИ

318

Холизм

320

Элементаризм

320

Эклектизм

321

Редукционизм

321

Внешний методологизм

322

Зарождение системного понимания психики

322

Машина как образ системности

325

Система

"организм – среда"

328

Зарождение принципа системности в психологии

330

Кольцевая регуляция работы системы организма

332

Психическая регуляция поведения

333

Системность в психоанализе

336

Модель неврозов в школе И.П. Павлова

336

Системность

Системность

и

и

целесообразность

338

проблема научения

340

Гештальтизм

342

Знаковая

система

344

Развитие

системы

346

Системность в исследованиях Ж. Пиаже

347

Системный подход к деятельности

349

Принцип системности и кибернетика

350

Глава 14. ПРИНЦИП РАЗВИТИЯ

354

Развитие психики в филогенезе

356

Роль наследственности и среды в психическом развитии

364

Развитие психики и развитие личности. Проблема ведущей деятельности

367

Историзм в анализе

проблемы ведущей деятельности

374

Социально-психологическая концепция развития личности

377

Модель развития личности в относительно стабильной среде

383

Вторая модель развития личности. Возрастная периодизация

386

Часть

Глава

пятая.

КЛЮЧЕВЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПСИХОЛОГИИ

392

15. ПСИХОФИЗИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

392

Монизм, дуализм и плюрализм

393

Душа как способ усвоения внешнего

394

Трансформация учения Аристотеля в томизм

395

Обращение к оптике

396

Механика и изменение понятий о душе и теле

398

Гипотеза психофизического взаимодействия

398

Новаторская версия Спинозы

399

Психофизический параллелизм

401

Единое начало физического, физиологического и психического

401

Успехи физики и доктрина параллелизма

402

Психофизика

403

Психофизический монизм

406

Физический раздражитель как сигнал

407

Ноосфера как особая оболочка планеты

408

Глава 16. ПСИХОФИЗИОЛОГИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

411

Понятие о пневме

412

Учение о темпераментах

412

Мозг или сердце – орган души?

414

"Общее чувствилище"

415

Механизм ассоциаций

415

Значение проблем, открытых в период античности

417

Механицизм и новое объяснение отношений души и тела

420

Понятие о раздражимости

424

Учение о нервных вибрациях и бессознательная психика

425

Разделение рефлекса и принципа материальной обусловленности поведения

428

Возвращение к рефлексу как акту целостного поведения

429

"Анатомическое начало"

431

Переход к нейродинамике

433

Сигнальная

функция

433

Глава 17.

ПСИХОГНОСТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

438

Контуры проблемы

438

Знание о психическом

440

Субъективное и объективное

440

Рефлексия о научном знании

441

КАТЕГОРИАЛЬНАЯ СИСТЕМА – ЯДРО

443

ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ (вместо заключения)

443

Основные блоки категориального каркаса психологического познания

Литература

444

451

От авторов

В книге предлагается читателям (студентам старших курсов педвузов и психо-

логических факультетов университетов, а также аспирантам кафедр психоло- гии) целостное и систематизированное рассмотрение основ теоретической пси- хологии как особой отрасли науки.

Учебное пособие продолжает и развивает проблематику, содержащуюся в предшествующих трудах авторов (Ярошевский М.Г. История психологии, 3-е изд., 1985; Ярошевский М.Г. Психология XX столетия, 2-е изд., 1974; Петровский А.В. Вопросы истории и теории психологии. Избранные труды, 1984; Петровский А.В., Ярошевский М.Г. История психологии, 1995; Петровский А.В., Ярошевский М.Г. История и теория психологии, в 2-х томах, 1996; Ярошевский М.Г. Истори- ческая психология науки, 1996).

В книге рассматриваются: предмет теоретической психологии, психологическое

познание как деятельность, историзм теоретического анализа, категориальный

строй, объяснительные принципы и ключевые проблемы психологии. По своему существу "Основы теоретической психологии" – учебное пособие, предназна- ченное для завершения полного курса психологии в высших учебных заведе- ниях.

Вводная глава "Теоретическая психология как область психологической науки" и главы 9, 11, 14 написаны А.В.Петровским; глава 10 – В.А.Петровским; главы 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 12, 13, 15, 16, 17 – М.Г.Ярошевским; заключительная глава "Категориальная система – ядро теоретической психологии" написана сов- местно А.В.Петровским, В.А.Петровским, М.Г.Ярошевским.

Авторы с благодарностью примут замечания и предложения, которые будут спо- собствовать дальнейшей научной работе в области теоретической психологии.

ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ КАК ОБЛАСТЬ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКИ

(вводная глава)

Предмет теоретической психологии

Предмет теоретической психологии – саморефлексия психологической науки, вы- являющая и исследующая ее категориальный строй (протопсихические, базисные, метапсихологические, экстрапсихологические категории), объяснительные прин- ципы (детерминизм, системность, развитие), ключевые проблемы, возникающие на историческом пути развития психологии (психофизическая, психофизиологиче- ская, психогностическая и др.), а также само психологическое познание как особый род деятельности.

Термин "теоретическая психология" встречается в трудах многих авторов, однако он не был использован для оформления особой научной отрасли.

Элементы теоретической психологии, включенные в контекст как общей психоло- гии, так и прикладных ее отраслей, представлены в трудах российских и зарубеж- ных ученых.

Анализу подвергались многие аспекты, касающиеся природы и структуры психоло- гического познания. Саморефлексия науки обострялась в кризисные периоды ее развития. Так, на одном из рубежей истории, а именно в конце XIX – начале XX столетия, разгорелись дискуссии по поводу того, на какой способ образования по- нятий должна ориентироваться психология – либо на то, что принято в науках о природе, либо на то, что относится к культуре. В дальнейшем с различных позиций обсуждались вопросы, касающиеся предметной области психологии, в отличие от других наук и специфических методов ее изучения. Неоднократно затрагивались такие темы, как соотношение теории и эмпирии, эффективность объяснительных принципов, используемых в спектре психологических проблем, значимость и прио- ритетность самих этих проблем и др. Наиболее весомый вклад в обогащение науч- ных представлений о своеобразии самой психологической науки, ее состава и строения внесли российские исследователи советского периода П.П.Блонский, Л.С.Выготский, М.Я.Басов, С.Л.Рубинштейн, Б.М.Теплов. Однако до сих пор не были выделены ее составляющие из содержания различных отраслей психологии, где они существовали с другим материалом (понятиями, методами изучения, исто- рическими сведениями, практическими приложениями и т.п.). Так, С.Л.Рубинштейн в своем капитальном труде "Основы общей психологии" дает трактовку различных решений психофизической проблемы и рассматривает концепцию психофизиоло- гического параллелизма, взаимодействия, единства. Но этот круг вопросов не вы- ступает как предмет изучения особой отрасли, отличной от общей психологии, ко- торая прежде всего обращена к анализу психических процессов и состояний. Тео- ретическая психология, таким образом, не выступила для него (как и для других ученых) в качестве особой интегральной научной дисциплины.

Особенностью формирования теоретической психологии в настоящее время явля- ется противоречие между уже сложившимися ее компонентами (категориями, принципами, проблемами) и ее непредставленностью как целостной области, как системы психологических категорий. Отмеченное противоречие авторы попыта- лись устранить в этой книге. В то же время если бы она была названа "Теоретиче- ская психология", то это предполагало бы завершенность становления обозначен- ной таким образом области. В действительности мы имеем дело с "открытостью" этой научной отрасли для включения в нее многих новых звеньев. В этой связи целесообразно говорить об "основах теоретической психологии", имея в виду даль- нейшую разработку проблематики, обеспечивающую целостность научной обла- сти.

В контексте теоретической психологии возникает проблема соотношения эмпири- ческого знания и его теоретического обобщения. При этом сам процесс психологи- ческого познания рассматривается как особого вида деятельность. Отсюда, в част- ности, возникает также проблема соотношения объективных методов исследова- ния и данных самонаблюдения (интроспекции). Неоднократно возникал сложный в теоретическом отношении вопрос о том, что фактически дает интроспекция, могут ли результаты самонаблюдения рассматриваться наравне с тем, что удается об-

рести объективными методами (Б.М.Теплов). Не получается ли так, что, загляды- вая в себя, человек имеет дело не с анализом психических процессов и состояний, а только лишь с внешним миром, который в них отражен и представлен?

Важной стороной рассматриваемой отрасли психологии выступают ее прогности- ческие возможности. Теоретическое знание является системой не только утвер- ждений, но и предсказаний по поводу возникновения различных феноменов, пере- ходов от одного утверждения к другому без непосредственного обращения к чув- ственному опыту.

Выделение теоретической психологии в особую сферу научного знания обуслов- лено тем, что психология способна собственными силами, опираясь на собствен- ные достижения и руководствуясь собственными ценностями, постичь истоки сво- его становления, перспективы развития. Еще памятны те времена, когда "методо- логия решала все", хотя процессы возникновения и применения методологии могли не иметь с психологией ничего общество. У многих до сих пор сохраняется вера в то, что предмет психологии и ее основные категории могут быть изначально взяты откуда-то извне – из области внепсихологического знания. Огромное число распространенных методологических разработок, посвященных проблемам дея- тельности, сознания, общения, личности, развития, написаны философами, но при этом адресованы именно психологам. Последним вменялось в обязанность особое видение своих задач – в духе вполне уместного в конце XIX века вопроса "Кому и как разрабатывать психологию?", то есть в поиске тех областей научного знания (философии, физиологии, теологии, социологии и т.д.), которые созидали бы пси- хологическую науку. Конечно, поиск психологией в себе самой источников своего роста, "ветвлений", расцвета и появления ростков новых теорий был бы абсолютно немыслим вне обращения психологов к специальным философским, культуроло- гическим, естественнонаучным и социологическим работам. Однако при всей зна- чимости той поддержки, которую оказывают психологии непсихологические дисци- плины, они не способны подменить собой труд самоопределения психологической мысли. Теоретическая психология отвечает на этот вызов: она формирует образ самой себя, вглядываясь в свое прошлое, настоящее и будущее.

Теоретическая психология не равна сумме психологических теорий. Подобно лю- бому целому, она представляет собой нечто большее, чем собрание образующих ее частей. Различные теории и концепции в составе теоретической психологии ве- дут диалог друг с другом, отражаются друг в друге, открывают в себе то общее и особенное, что роднит или отдаляет их. Таким образом, перед нами – место "встречи" этих теорий.

До сих пор ни одна из общепсихологических теорий не могла заявить о себе в ка- честве теории, действительно общей по отношению к совокупному психологиче- скому знанию и условиям его обретения. Теоретическая психология изначально ориентирована на построение подобной системы научного знания в будущем. В то время как материалом для развития специальных психологических теорий и кон- цепций служат факты, получаемые эмпирически и обобщаемые в понятиях (первая ступень психологического познания), материалом теоретической психологии явля- ются сами эти теории и концепции (вторая ступень), возникающие в конкретных исторических условиях.

История психологической науки и историзм теоретической психологии

Неразрывно связанные области психологической науки – история психологии и теоретическая психология, – тем не менее, существенно различаются по предмету исследования. Задачи историка психологии состоят в прослеживании путей разви- тия исследований и их теоретического оформления в связи с перипетиями граж- данской истории и во взаимодействии со смежными областями знаний. Историк психологии следует от одного периода становления науки к другому, от характери- стики взглядов одного видного ученого к анализу воззрений другого. В отличие от этого теоретическая психология использует принцип историзма для аналитиче- ского рассмотрения результата развития науки на каждом его (развития) этапе, вследствие чего становятся явными составляющие современного теоретического знания в наиболее значимых характеристиках и подходах. Исторический материал в этих целях привлекается для осуществления теоретического анализа.

Поэтому авторы сочли целесообразным обратиться прежде всего к деятельности российских психологов, чьи труды в силу идеологических препон оказались очень слабо представленными в мировой психологической науке. Вместе с тем предло- женные для рассмотрения основы теоретической психологии можно было бы по- строить на материале, полученном путем анализа американской, французской, немецкой или какой-либо другой психологии. Правомерность подобного взгляда можно объяснить тем обстоятельством, что в российской психологии фактически оказались отраженными (при всех трудностях их ретрансляции сквозь "железный занавес") основные направления психологической мысли, представленные в ми- ровой науке. При этом имеются в виду работы российских психологов И.М.Сече- нова, И.П.Павлова, В.А.Вагнера, С.Л.Рубинштейна, Л.С.Выготского. Именно инва- риантность теоретической психологии дает возможность рассматривать ее внутри ныне существующих и не утративших своей значимости научных школ и направле- ний. Поэтому для характеристики теоретической психологии нет основания исполь- зовать наименование "история психологии" и в такой же мере – "теория психоло- гии", хотя и история, и теории психологии входят в ее состав.

Метафизика и психология

В 1971 году М.Г.Ярошевским было введено, в отличие от традиционного понятия об общефилософских категориях, охватывающих всеобщие формы бытия и позна- ния, понятие о "категориальном строе психологической науки" 1 . Это нововведение не было результатом умозрительных построений. Занимаясь историей психологии, М.Г.Ярошевский обратился к анализу причин распада некоторых психологических школ и течений. При этом выяснилось, что их создатели оказались ориентирован- ными на один относительно изолированный, заведомо приоритетный для исследо- вателей психологический феномен (к примеру, бихевиоризм положил в основу своих взглядов поведение, действие; гештальтпсихология – образ и т.д.). Тем са- мым в ткани психологической реальности ими имплицитно была выделена якобы одна инвариантная "универсалия", ставшая основанием для конструирования со- ответствующей теории во всех ее ответвлениях. Это позволяло, с одной стороны,

1 Ярошевский М.Г. Психология в XX столетии. М., 1971.

легче выстроить логику развития системы исследований, перехода от одних экспе- риментально проверенных утверждений к другим, уверенно прогнозируемым. С другой стороны, это сужало сферу применения исходных принципов, поскольку не опиралось на основания, явившиеся исходными для других школ и направлений. Введение категориального строя как базиса, на котором развиваются основные психологические понятия, имело принципиальное значение. Как и во всех науках, в психологии категории выступили наиболее общими и фундаментальными опре- делениями, охватывающими наиболее существенные свойства и отношения изу- чаемых явлений. Применительно к бесчисленному множеству психологических по- нятий выделенные и описанные базисные категории были системообразующими, позволяющими строить категории более высокого порядка метапсихологические категории (по А.В.Петровскому). В то время как базисными категориями являются:

"образ", "мотив", "действие", "отношение", рожденные, соответственно, в гешталь- тпсихологии, психоанализе, бихевиоризме, интеракционизме, к "метапсихологиче- ским категориям" могут быть отнесены, соответственно, "сознание", "ценность", "деятельность", "общение" и др 2 . Если базисные категории – своего рода "моле- кулы психологического знания, то метапсихологические категории можно сравнить с "организмами".

Выделение наряду с "базисными" метапсихологических категорий и соответствую- щих им онтологических моделей позволяет переходить к наиболее полному пости- жению и объяснению психологической реальности. На этом пути открывается воз- можность рассмотреть теоретическую психологию как научную дисциплину, имею- щую метафизический характер. При этом метафизика понимается здесь не в тра- диционном для марксизма смысле, трактовавшем ее в качестве противоположного диалектике философского метода (рассматривающего явления в их неизменности и независимости друг от друга, отрицающего внутренние противоречия как источ- ник развития).

Между тем этот плоский подход к пониманию метафизики, игнорирующий ее ре- альное значение, уходящее корнями в учение Аристотеля, может и должен быть сменен обращением к идеям русского философа Владимира Соловьева. С точки зрения В.Соловьева, метафизика – это прежде всего учение о сущностях и явле- ниях, закономерно сменяющих друг друга, совпадающих и не совпадающих друг с другом. С точки зрения В.Соловьева, противопоставление между сущностью и яв- лением не выдерживает критики – не только гносеологической, но и просто логи-

ческой. Эти два понятия имеют для него значение соотносительное и формальное. Явление обнаруживает, проявляет свою сущность, и сущность обнаруживается, проявляется в своем явлении – а вместе с тем то, что есть сущность в известном отношении или на известной ступени познания, есть только явление в другом от- ношении или на другой ступени познания. Обращаясь к психологии, В.Соловьев

подчеркивал (ниже используем типичную для него фразеологию): "

слово или дей-

ствие есть явление или обнаружение моих скрытых состояний мысли, чувства и воли, которые непосредственно не даны постороннему наблюдателю и в этом смысле представляют для него некоторую "непознаваемую сущность"". Однако (по

2 Может быть показана также возможность расширения категориального строя психологии за пределами базисного и ме- тапсихологического уровней, что позволяет судить о предшествующих базисному уровню "протопсихологических кате- гориях" и выстраивающихся над метапсихологическом уровнем "экстрапсихологических категориях". Эта постулируе- мая здесь возможность реализована в заключительном разделе книги, где конструируется общая категориальная система психологии, включающая в себя 4 уровня (24 психологические категории).

В.Соловьеву) она познается именно через свое внешнее явление; но и эта психо- логическая сущность, например определенный акт воли, есть только явление об- щего характера или душевного склада, который в свою очередь не есть оконча- тельная сущность, а только проявление более глубокого – задушевного – существа (умопостигаемого характера – по И.Канту), на что непререкаемо указывают факты нравственных кризисов и перерождений. Таким образом, и во внешнем, и во внут- реннем мире провести определенную и постоянную границу между сущностью и явлением, а следовательно, и между предметом метафизики и положительным в науке совершенно невозможно, и безусловное их противоположение есть явная ошибка.

Метафизические воззрения Владимира Соловьева имеют важнейшее значение для осмысления объяснительного принципа построения категориального строя в теоретической психологии. В метапсихологических категориях проявляются сущ- ностные характеристики базисных категорий. Вместе с тем сами метапсихологиче- ские категории могут выступать в качестве сущностных для других категорий более высокого порядка. В заключительном разделе книги они именуются экстрапсихо- логическими.

Метафизика – в понимании Владимира Соловьева – может стать предметом осо- бого внимания при разработке системы теоретической психологии.

Категориальный строй психологии 3

Посредством выявления категориального строя историзм психологического ана- лиза дает историку психологии возможность перейти на позиции разработчика тео- ретической психологии.

Формулируя в качестве одного из принципов теоретической психологии принцип открытости категориального строя, исследователи получают возможность расши- рить базисные категории за счет психологического осмысления других понятий, фигурирующих в психологии, и, таким образом, могут быть построены новые диады: базисная категория – метапсихологическая категория. Так, например, к че- тырем базисным категориям, впервые введенным М.Г.Ярошевским при характери- стике категориального строя психологии, в настоящей книге присоединяются еще две – "переживание" и "индивид". Метапсихологическое развитие этих категорий (на основе других, базисных) может быть найдено, соответственно, в таких катего- риях, как "чувство" и "Я".

Итак, в данный момент разработки проблем теорети- ческой психологии может быть отмечена возмож- ность восходящего движения конкретизации базис- ных психологических категорий в направлении мета- психологических категорий различной степени обоб- щенности и конкретности. Вырисовывается следую- щий ряд гипотетических соответствий между базис- ными и метапсихологическими категориями:

3 Совместно с В.А. Петровским.

метапсихологическими категориями: 3 Совместно с В.А. Петровским.

Определяемое ниже соотношение базисных и метапсихологических категорий мо- жет быть осмыслено следующим образом: в каждой метапсихологической катего- рии раскрывается некоторая базисная психологическая категория через соотнесе- ние ее с другими базисными категориями (что позволяет выявить заключенное в ней "системное качество"). В то время как в каждой из базисных категорий каждая другая базисная категория существует скрыто, "свернуто", каждая метапсихологи- ческая категория представляет собой "развертку" этих латентных образований. Взаимоотношения между базисными категориями психологии можно сравнить со взаимоотношениями лейбницианских монад: каждая отражает каждую. Если же по- пытаться метафорически выразить взаимоотношения между базисными и мета- психологическими категориями, то будет уместно вспомнить о голограмме: "часть голограммы (базисная категория) заключает в себе целое (метапсихологическая категория)". Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на любой фрагмент этой "голограммы" под определенным углом зрения.

В логическом отношении каждая метапсихологическая категория представляет со- бой субъект-предикативную конструкцию, в которой положение субъекта занимает некоторая базисная категория (один из примеров: "образ" как базисная категория в метапсихологической категории – "сознание"), а в качестве предиката выступает соотношение этой базисной категории с другими базисными категориями ("моти- вом", "действием", "отношением", "переживанием").

Так, метапсихологическая категория "сознание" рассматривается как развитие ба- зисной психологической категории "образ", а, например, базисная категория "дей- ствие" обретает конкретную форму в метапсихологической категории "деятель- ность" и т.п. Базисную категорию в функции логического субъекта какой-либо ме- тапсихологической категории будем называть ее "категориальным ядром", катего- рии, посредством которых данная ядерная категория превращается в метапсихо- логическую, обозначим как "оформляющие" ("конкретизирующие"). Формальное соотношение между базисными и метапсихологическими категориями изобразим на рис. 1 (с метапсихологическими категориями "ядерные" категории связаны здесь вертикальными линиями, а "оформляющие" – наклонными)

Из приведенного рисунка видно, что в соответствии с принципом открытости кате- гориальной системы теоретической психологии ряд базисных психологических ка- тегорий, как и ряд метапсихологических, открыт. Могут быть предложены три вер- сии, поясняющие это.

1. Некоторые психологические категории (как базисные, так метапсихологиче- ские) еще не исследованы, не выявлены в качестве категорий теоретической психологии, хотя в частных психологических концепциях они фигурируют на правах "работающих" понятий.

2. Некоторые катего- рии рождаются только сегодня; как и все, воз-

2. Некоторые катего- рии рождаются только сегодня; как и все, воз- никающее "здесь и те- перь", они оказыва- ются пока за преде- лами актуальной само- рефлексии науки. 3. Некоторые из психо- логических категорий появятся, по всей ве- роятности, в частных психологических тео- риях со временем, с тем чтобы когда-ни- будь войти в состав ка- тегорий теоретической психологии.

Предлагаемый способ восхождения к метапсихологическим категориям с опорой на категории базисного уровня далее кратко иллюстрируется на примере соотне- сения некоторых категорий, в той или иной степени уже определившихся в психо- логии.

Образ → Сознание. Действительно ли "сознание" является метапсихологическим эквивалентом базисной категории "образ"? В литературе последнего времени вы- сказываются мнения, исключающие подобную версию. Утверждается, что созна- ние не есть, как полагал, например, А.Н. Леонтьев, "в своей непосредственности открывающаяся субъекту картина мира, в которую включен и он сам, его действия и состояния", и не есть "отношение к действительности", а есть "отношение в самой действительности", "совокупность отношений в системе других отношений", "не имеет индивидуального существования или индивидуального представительства". Другими словами, сознание якобы не есть образ – акцент переносится на катего- рию "отношение". Подобный взгляд, как нам представляется, вытекает из ограни- ченного представления о категории "образ". Упущена связь между понятием "об- раз" и имеющим многовековую традицию в истории философской и психологиче- ской мысли понятием "идея". Идея есть образ (мысль) в действии, продуктивное представление, формирующее свой объект. В идее преодолевается оппозиция субъективного и объективного. И поэтому вполне резонно думать, что "идеи творят мир". Выявляя в образе то, что характеризует его со стороны его действенности (а значит, мотивов, отношений, переживаний индивида), мы определяем его как со- знание. Итак, сознание есть целостный образ действительности (что в свою оче- редь означает область человеческого действия), реализующий мотивы и отноше- ния индивида и включающий в себя его самопереживание, наряду с переживанием внеположности мира, в котором существует субъект. Итак, логическим ядром опре- деления категории "сознания" здесь является базисная категория "образ", а оформляющими категориями – "действие", "мотив", "отношения", "переживание", "индивид".

Мотив → Ценность. "Проверка на прочность" идеи восхождения от абстрактных (базисных) к конкретным (метапсихологическим) категориям может быть прове-

дена также на примере развития категории "мотив". В этом случае возникает слож- ный вопрос о том, какая метапсихологическая категория должна быть поставлена

в соответствие этой базисной категории ("смысловое образование"? "значимость"?

"ценностные ориентации"? "ценность"?). Однако при всей несомненности того, что все эти понятия находятся в перекличке друг с другом и при этом соотносятся с категорией "мотив", они не могут – по разным причинам – считаться метапсихоло- гическим эквивалентом последней. Одно из решений этой проблемы – привлече- ние категории "ценность". Спрашивая, каковы ценности этого человека, мы зада- емся вопросом о сокровенных мотивах его поведения, но сам по себе мотив еще не есть ценность. Например, можно испытывать влечение к чему-либо или к кому- либо и вместе с тем стыдиться этого чувства. Являются ли эти побуждения "цен- ностями"? Да, но только в том смысле, что это – "негативные ценности". Данное словосочетание должно быть признано производным от исходной – "позитивной" – интерпретации категории "ценность" (говорят о "материальных и духовных, пред- метных и субъектных, познавательных и нравственных ценностях" и т.д. и т.п.). Та- ким образом, ценность – это не просто мотив, а мотив, характеризуемый опреде- ленным местом в системе самоотношений субъекта. Мотив, рассматриваемый как ценность, выступает в сознании индивида как сущностная характеристика его (ин- дивида) существования в мире. Мы сталкиваемся с подобным пониманием ценно- сти как в обыденном, так и в научном сознании ("ценность" в обычном словоупо- треблении означает "явление, предмет, имеющий то или иное значение, важный, существенный в каком-нибудь отношении"; в философском плане подчеркивается нормативно-оценочный характер "ценности"). Ценностно то, что человек, по сло- вам Гегеля, признает своим. Однако прежде, чем мотив выступит перед индивидом как ценность, должна быть произведена оценка, а порою и переоценка той роли, которую мотив играет или может играть в процессах самоосуществления инди- вида. Иначе говоря, для того, чтобы мотив был включен индивидом в образ себя и выступил, таким образом, как ценность, индивид должен осуществить определен- ное действие (ценностное самоопределение). Результатом этого действия явля- ется не только образ мотива, но и переживание паяного мотива индивидом в каче- стве важной и неотъемлемой "части" себя самого. Вместе с тем ценность есть то, что в глазах данного индивида ценимо и другими людьми, то есть обладает для них побудительной силой. Посредством ценностей индивид персонализируется (обретает свою идеальную представленность и продолженность в общении). Мо- тивы-ценности, являясь сокровенными, активно раскрываются в общении, служа тому, чтобы "приоткрыть" общающихся друг другу. Таким образом, категория "цен-

ность" неотделима от базисной категории "отношения", рассматриваемой не только во внутреннем, но и по внешнем плане. Итак, ценность – это мотив, который

в процессе самоопределения рассматривается и переживается индивидом как соб-

ственная неотчуждаемая "часть", что образует основу "самопредъявления" (персо- нализации) субъекта в общении.

Переживание → Чувство. Категория "переживание" (в широком смысле слова) может рассматриваться как ядерная в построении метапсихологической категории "чувство". С.Л. Рубинштейн в "Основах общей психологии" различал первичное и специфическое "переживание". В первом значении (его мы рассматриваем как определяющее для установления одной из базисных психологических категорий)

"переживание" рассматривается как сущностная характеристика психики, качество "принадлежности" индивиду того, что составляет "внутреннее содержание" его

жизни; С.Л. Рубинштейн, говоря о первичности такого переживания, отличал его от переживаний "в специфическом, подчеркнутом смысле слова"; последние имеют событийный характер, выражая "неповторимость" и "значительность" чего-либо во внутренней жизни личности. Такие переживания, на наш взгляд, и составляют то, что может быть названо чувством. Специальный анализ текстов С.Л. Рубинштейна мог бы показать, что путь становления событийного переживания ("чувства") есть путь опосредования: образующее его первичное переживание выступает при этом

в его обусловленности со стороны образа, мотива, действия, отношений индивида.

Рассматривая, таким образом, "переживание" (в широком смысле) как базисную категорию психологии, категорию "чувство" – в логике восхождения можно рассмат- ривать как метапсихологическую категорию.

Действие → Деятельность. Метапсихологическим эквивалентом базисной кате- гории "действие" является категория "деятельность". В данной книге развивается взгляд, согласно которому деятельность представляет собой целостное внутренне дифференцированное (имеющее первоначально коллективно-распределитель- ный характер) самоценное действие – такое действие, источник, цель, средство и результат осуществления которого заключаются в нем самом. Источником дея- тельности являются мотивы индивида, ее целью – образ возможного, в качестве прообраза того, что свершится, ее средствами – действия в направлении проме- жуточных целей и, наконец, ее результатом – переживание отношений, складыва- ющихся у индивида с миром (в частности, отношений с другими людьми).

Отношение → Общение. Категория "отношения" является системообразующей (ядерной) для построения метапсихологической категории "общение". "Общаться" – значит относиться друг к другу, закрепляя сложившиеся или формируя новые от- ношения. Конституирующей характеристикой отношений является принятие на себя позиции другого субъекта ("проигрывание" его роли) и способность совме-

стить в мыслях и чувствах собственное видение ситуации и точку зрения другого. Это возможно через совершение определенных действий. Цель этих действий – производство общего (чего-то "третьего" по отношению к общающимся). Среди этих действий выделяются: коммуникативные акты (обмен информацией), акты де- центрации (постановка себя на место другого) и персонализации (достижение субъектной отраженности в другом). Субъектный уровень отраженности заключает

в себе целостный образ-переживание другого человека, создающий у его партнера дополнительные побуждения (мотивы).

Индивид → Я. В логике "восхождения от абстрактного к конкретному" категория "индивид" может рассматриваться в качестве базисной при построении метапсихо- логической категории "Я". Основу подобного взгляда образует идея самотожде- ственности индивида как сущностной характеристики его "Я". При этом предпола- гается, что переживание и восприятие индивидом своей самотождественности об- разуют внутреннюю и неотъемлемую характеристику его "Я": индивид стремится поддерживать собственную целостность, оберегать "территорию "Я"", а, следова- тельно, реализует особое отношение к себе и другому, осуществляя определен- ные действия. Словом, "Я" есть тождество индивида с самим собой, данное ему в образе и переживании себя и образующее мотив его действий и отношений.

Ключевые проблемы и объяснительные принципы психологии

В содержание теоретической психологии наряду с категориальным строем входят ее основные объяснительные принципы: детерминизм, развитие, системность. Яв- ляясь общенаучными по своему значению, они позволяют понять природу и харак- тер конкретных психологических феноменов и закономерностей.

Принцип детерминизма отражает в себе закономерную зависимость явлений от порождающих их факторов. Этот принцип в психологии позволяет выделить фак- торы, определяющие важнейшие характеристики психики человека, выявляя их за- висимость от порождающих условий, коренящихся в его бытии. В соответствующей главе книги характеризуются различные виды и формы детерминации психологи- ческих феноменов, объясняющие их происхождение и особенности.

Принцип развития позволяет понять личность именно как развивающуюся, после- довательно проходящую фазы, периоды, эпохи и эры становления его сущностных характеристик. При этом необходимо подчеркнуть органическую взаимосвязь и взаимозависимость объяснительных принципов, принятых теоретической психоло- гией в качестве определяющих.

Принцип системности – это не декларация, не модное словоупотребление, как это имело место в российской психологии в 7080-е годы. Системность предпола- гает наличие системообразующего принципа, который, к примеру, будучи приме- нен в психологии развития личности, дает возможность понять особенности разви- вающейся личности на основе использования концепции деятельного опосред- ствования, выступающего как системообразующее начало. Таким образом, объяс- нительные принципы психологии пребывают в нерасторжимом единстве, без кото- рого невозможно формирование методологии научного познания в психологии. Объяснительные принципы в психологии лежат в основе предложенной в заклю- чительном разделе книги категориальной системы как ядра теоретической психо- логии.

Ключевые проблемы теоретической психологии (психофизическая, психофизио- логическая, психогностическая, психосоциальная, психопраксическая) в такой же степени, как и категории, образуют открытый для возможного дальнейшего попол- нения ряд. Возникающие фактически на каждом этапе исторического пути форми- рования психологического знания, они в наибольшей степени оказывались зависи- мыми от состояния смежных наук: философии (прежде всего гносеологии), герме- невтики, физиологии, а также общественной практики. К примеру, психофизиоло- гическая проблема в вариантах ее решения (психофизический параллелизм, взаи- модействие, единство) несет на себе отпечаток философских дискуссий между сторонниками дуалистического и монистического мировоззрения, и успехов в раз- работке комплекса знаний в сфере психофизиологии. Подчеркивая ключевой ха- рактер этих проблем, мы отделяем их от бесчисленного числа частных вопросов и задач, решаемых в различных областях и отраслях психологии. Ключевые про- блемы в этой связи могли бы по праву рассматриваться как "классические", неиз- менно возникавшие на протяжении двухтысячелетней истории психологии.

От основ – к системе теоретической психологии

Категориальный строй, объяснительные принципы и ключевые проблемы, высту- пая как опоры для построения основ теоретической психологии и тем самым кон- ституируя ее как отрасль психологии, тем не менее, не исчерпывают ее содержа- ния,

Можно назвать конкретные задачи, решение которых приводит к созданию си- стемы теоретической психологии как полноправной научной отрасли. В поле зре- ния оказывается соотношение предмета и методов психологического исследова- ния, критериальная оценка обоснованности психологических концепций, выявле- ние места психологии в системе научного знания, причины возникновения, рас- цвета и распада психологических школ, соотношение научного психологического знания и эзотерических учений и многое другое.

В ряде случаев накоплен богатый материал для решения этих задач. Достаточно указать на работы в области психологии науки. Однако интеграция результатов теоретических изысканий, рассыпанных по различным монографиям, учебникам, руководствам, издаваемым в России и за рубежом, до сих пор не была осуществ- лена. В связи с этим в значительной степени не сложились теоретические основа- ния для обращения отраслей, научных школ, различных течений психологии к са- мим себе, своим собственным основаниям.

По своей сущности теоретическая психология, противопоставленная практической психологии, тем не менее с ней органически связана. Она позволяет отделять то, что отвечает требованиям научной обоснованности от не имеющих отношение к науке спекуляций. В российской психологии последних лет все это представляется особенно важным.

Теоретическая психология должна формировать строгое отношение к содержанию всех отраслей психологии, определяя их место с учетом использования объясни- тельных принципов, представленности в них базисных, метапсихологических и других категорий, путей решения ключевых научных проблем. Для того чтобы пе- рейти от изучения и рассмотрения основ теоретической психологии к построению ее системы, необходимо выявить системообразующий принцип. В недавнем про- шлом этот вопрос решился бы с большей "легкостью". Подобным принципом была бы объявлена философия марксизма-ленинизма, хотя это и не продвинуло бы ре- шение проблемы. Дело, очевидно, не в том, что в этой роли не мог выступить, например, исторический материализм, некогда господствующая идеология, а в том, что системообразующий принцип теоретической психологии вообще не может быть целиком и полностью извлечен из иных философских учений. Его необходимо отыскать в самой ткани психологического знания, в особенности ее самосознания и самоосуществления. Это, бесспорно, задача, которую призваны решить теоре- тики психологии.

Часть первая. ПРОЛЕГОМЕНЫ К ТЕОРЕТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕ- СКОМУ ИССЛЕДОВАНИЮ

Глава 1. ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ПОЗНАНИЕ КАК ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ Наука – особая форма знания

Одним из главных направлений работы человеческого духа является производство знания, обладающего особой ценностью и силой, а именно научного. К его объек- там относятся также и психические формы жизни. Представления о них стали скла- дываться с тех пор, как человек, чтобы выжить, ориентировался в поведении на других людей, сообразуя с ними свое собственное.

С развитием культуры житейский психологический опыт своеобразно преломлялся в творениях мифологии (религии) и искусства. На очень высоком уровне организа- ции общества, наряду с этими творениями, возникает отличный от них способ мыс- лительной реконструкции зримой действительности. Им и явилась наука. Ее пре- имущества, изменившие облик планеты, заданы ее интеллектуальным аппаратом, сложнейшая "оптика" которого, определяющая особое видение мира, в том числе психического, веками создавалась и шлифовалась многими поколениями искате- лей истины о природе вещей.

Теория и эмпирия

Научное знание принято делить на теоретическое и эмпирическое. Слово "теория" – греческого происхождения, означает систематически изложенное обобщение, позволяющее объяснять и предсказывать явления. Обобщение соотносится с дан- ными опыта, или (опять же по-гречески) эмпирии, то есть наблюдений и экспери- ментов, требующих прямого контакта с изучаемыми объектами.

Зримое благодаря теории "умственными очами" способно дать верную картину действительности, тогда как эмпирические свидетельства органов чувств – иллю- зорную.

Об этом говорит вечно поучительный пример вращения Земли вокруг Солнца. В своем известном стихотворении "Движение", описывая спор отрицавшего движе- ние софиста Зенона с киником Диогеном, А.С. Пушкин занял сторону первого.

Движенья нет, сказал мудрец брадатый. Другой смолчал и стал пред ним ходить. Сильнее бы не мог он возразить; Хвалили все ответ замысловатый. Но, господа, забавный случай сей Другой пример на память мне приводит:

Ведь каждый день пред нами солнце ходит, Однако ж прав упрямый Галилей.

Зенон в своей известной апории "Стадия" поставил проблему о противоречиях между данными непосредственного наблюдения (самоочевидным фактом движе- ния) и возникающей теоретической трудностью (прежде чем пройти стадию – мера длины, – требуется пройти ее половину, но прежде этого – половину половины и т.д.), то есть невозможно коснуться бесконечного количества точек пространства в конечное время.

Опровергая эту апорию молча (не желая даже рассуждать) простым движением, Диоген игнорировал Зенонов парадокс при его логическом решении, Пушкин же, выступив на стороне Зенона, подчеркнул великое преимущество теории напоми- нанием об "упрямом Галилее", благодаря которому за видимой картиной мира от- крылась реальная, истинная.

В то же время эта истинная картина, противоречащая тому, что говорит чувствен- ный опыт, была создана, исходя из его показаний, поскольку использовались наблюдения перемещений солнца по небосводу.

Здесь выступает еще один решающий признак научного знания его опосредован- ность. Оно строится посредством присущих науке интеллектуальных операций, структур и методов. Это целиком относится и к научным представлениям о психике. На первый взгляд, ни о чем субъект не имеет столь достоверных сведений, как о фактах своей душевной жизни. (Ведь "чужая душа – потемки".) Причем такого мне- ния придерживались и некоторые ученые, считавшие, что психологию отличает от других дисциплин субъективный метод, или интроспекция, особое "внутреннее зре- ние", позволяющее человеку выделить элементы, из которых образуется структура сознания. Однако прогресс психологии показал, что, когда эта наука имеет дело с явлениями сознания, достоверное знание о них достигается благодаря объектив- ному методу.

Именно он дает возможность косвенным, опосредованным путем преобразовать испытываемые индивидом состояния из субъективных феноменов в факты науки.

Сами по себе свидетельства самонаблюдения, или, иначе говоря, самоотчеты лич- ности о своих ощущениях, переживаниях и т.п., это "сырой" материал, который только благодаря его обработке аппаратом науки становится ее эмпирией. Этим научный факт отличается от житейского.

Сила теоретической абстракции и обобщений рационально осмысленной эмпирии открывает закономерную причинную связь явлений.

Для наук о физическом мире это всем очевидно. Опора на изученные ими законы этого мира позволяет предвосхищать грядущие явления, например нерукотворные солнечные затмения и эффекты контролируемых людьми ядерных взрывов.

Конечно, психологии по своим теоретическим достижениям и практике изменения жизни далеко до физики. Психологические явления неизмеримо превосходят фи- зические по сложности и трудности познания. Великий физик Эйнштейн, знакомясь с опытами великого психолога Пиаже, заметил, что изучение физических проблем – это детская игра сравнительно с загадками детской игры.

Тем не менее и о детской игре как особой форме человеческого поведения, отлич- ной от игр животных (в свою очередь любопытного феномена), психология знает отныне немало. Изучая ее, она открыла ряд факторов и механизмов, касающихся закономерностей интеллектуального и нравственного развития личности, мотивов ее ролевых реакций, динамики социального восприятия и др.

Простое, всем понятное слово "игра" – это крошечная вершина гигантского айс- берга душевной жизни, сопряженной с глубинными социальными процессами, ис- торией культуры, "излучениями" таинственной человеческой природы.

Возникли различные теории игры, объясняющие посредством методов научного наблюдения и эксперимента ее многообразные проявления. От теории и эмпирии протянулись нити к практике, прежде всего педагогической (но не только к ней).

От предметного знания к деятельности

Наука – это и знание, и деятельность по его производству. Знание оценивается в его отношении к объекту. Деятельность – по вкладу в запас знаний.

Здесь перед нами три переменные: реальность, ее образ и механизм его порожде- ния. Реальность – это объект, который посредством деятельности (по исследова- тельской программе) превращается в предмет знания. Предмет запечатлевается в научных текстах. Соответственно и язык этих текстов предметный.

В психологии он передает доступными ему средствами (используя свой историче- ски сложившийся "словарь") информацию о психической реальности. Она суще- ствует сама по себе независимо от степени и характера ее реконструкции в науч- ных теориях и фактах. Однако только благодаря этим теориям и фактам, передан- ным на предметном языке, она выдает свои тайны. Человеческий ум разгадывает их не только в силу присущей ему исследовательской мотивации (любознательно- сти), но и исходя из прямых запросов социальной практики. Эта практика в ее раз- личных формах (будь то обучение, воспитание, лечение, организация труда и др.) проявляет интерес к науке лишь постольку, поскольку она способна сообщить от- личные от житейского опыта сведения о психической организации человека, зако- нах ее развития и изменения, методах диагностики индивидуальных различий между людьми и т.д.

Такие сведения могут быть восприняты практиками от ученых лишь в том случае, если переданы на предметном языке. Ведь именно его термины указывают на ре- алии психической жизни, с которыми имеет дело практика.

Но устремленная к этим реалиям наука передает, как мы уже отмечали, накапли- ваемое знание о них в своих особых теоретико-экспериментальных формах. Ди- станция от них до жаждущей их использовать практики может быть очень велика.

Так, в прошлом веке пионеры экспериментального анализа психических явлений Э. Вебер и Г. Фехнер, изучая безотносительно к каким бы то ни было вопросам практики отношения между фактами сознания (ощущениями) и внешними стиму- лами, ввели в научную психологию формулу, согласно которой интенсивность ощу- щения прямо пропорциональна логарифму силы раздражителя.

Формула была выведена в лабораторных опытах, запечатлев общую закономер- ность, но, конечно, никто в те времена не мог предвидеть значимость этих выводов для практики.

Прошло несколько десятилетий, закон Вебера - Фехнера излагался во всех учеб- никах. Его воспринимали как некую чисто теоретическую константу, доказавшую, что таблица логарифмов приложима к деятельности человеческой души.

В современной же ситуации установленное этим законом отношение между психи- ческим и физическим стало понятием широко используемым там, где нужно точно определить, какова чувствительность сенсорной системы (органа чувств), ее спо- собность различать сигналы. Ведь от этого может зависеть не только эффектив- ность действий организма, но само его существование.

Другой основоположник современной психологии Г. Гельмгольц своими открыти- ями механизма построения зрительного образа создал теоретико-эксперименталь- ный ствол многих ответвлений практической работы, в частности, в области меди- цины. Ко многим сферам практики (прежде всего связанной с развитием детского мышления) проторились пути от концепций Выготского, Пиаже и других исследо- вателей интеллектуальных структур.

Авторы этих концепций экстрагировали предметное содержание психологических знаний, изучая человека, его поведение и сознание. Но и в тех случаях, когда объ- ектом служила психика иных живых существ (работы Э. Торндайка, И.П. Павлова, В. Келера и других), знанию, полученному в опытах над ними, предшествовали тео- ретические схемы, испытание которых на верность психической реальности обога- тило предмет психологической науки. Оно касалось факторов модификации пове- дения, приобретения организмом новых форм активности.

На обогащенном предметном "поле" науки быстро взошли ростки для практики (конструирование программ обучения и др.).

Во всех этих случаях, идет ли речь о теории, эксперименте или практике, наука выступает в ее предметном измерении, проекцией которого служит предметный язык. Именно его терминами описываются расхождения между исследователями, ценность их вклада и т.п. И это естественно, поскольку, соотнесясь с реальностью, они обсуждают вопросы о том, обоснована ли теория, точна ли формула, достове- рен ли факт.

Существенные расхождения, например, были между Сеченовым и Вундтом, Торн- дайком и Келером, Выготским и Пиаже, но во всех ситуациях их мысль направля- лась на определенное предметное содержание.

Нельзя объяснить, почему они расходились, не зная предварительно, по поводу чего они расходились (хотя, как мы увидим, этого недостаточно, чтобы объяснить смысл противостояний между лидерами различных школ и направлений), иначе говоря, какой фрагмент психической реальности они из объекта изучения превра- тили в предмет психологии.

Вундт, например, направил экспериментальную работу на вычленение исходных "элементов сознания", понимаемых им как нечто непосредственно испытываемое. Сеченов же относил к предметному содержанию психологии не "элементы созна- ния", а "элементы мысли", под которыми понимались сочетания различных струк- тур, где психические образы сопряжены с двигательной активностью организма.

Торндайк описывал поведение как слепой отбор реакций, случайно оказавшихся удачными, тогда как Келер демонстрировал зависимость адаптивного поведения от понимания организмом смысловой структуры ситуации. Пиаже изучал эгоцен- трическую (не адресованную другим людям) речь ребенка, видя в ней отражение "мечты и логики сновидения", а Выготский экспериментально доказал, что эта речь способна выполнять функцию организации действий ребенка соответственно "ло- гике действительности".

Каждый из исследователей превращал определенный пласт явлений в предмет научного знания, включающего как описание фактов, так и их объяснение. И одно и другое (и эмпирическое описание, и его теоретическое объяснение) представ- ляют предметное "поле". Именно к нему относятся такие, например, явления, как двигательная активность глаза, обегающего контуры предметов, сопоставляющего их между собой и тем самым производящего операцию сравнению (И.М. Сеченов), беспорядочные движения кошек и низших видов обезьян в экспериментальном (проблемном) ящике, из которого животным удается выбраться только после мно- жества неудачных попыток (Э. Торндайк), осмысленные, целенаправленные реак- ции высших видов обезьян, способных выполнять сложные экспериментальные за- дания, например, построить пирамиду, чтобы достать высоко висящую приманку (В. Келер), устные рассуждения детей наедине с собой (Ж. Пиаже), увеличение у ребенка количества таких рассуждений, когда он испытывает трудности в своей деятельности (Л.С. Выготский). Эти феномены нельзя рассматривать как "фото- графирование" посредством аппарата науки отдельных эпизодов неисчерпаемого многообразия психической реальности. Они явились своего рода моделями, на ко- торых объяснялись механизмы человеческого сознания и поведения – его регуля- ции, мотивации, научения и др.

Предметный характер носят также, и, стало быть, выражаются в терминах пред- метного языка, теории, интерпретирующие указанные феномены (сеченовская ре- флекторная теория психического, торндайковская теория "проб, ошибок и случай- ного успеха", келеровская теория "инсайта", пиажевская теория детского эгоцен- тризма, преодолеваемого в процессе социализации сознания, теория мышления и речи Выготского). Эти теории отдалены от деятельности, приведшей к их построе- нию, поскольку они призваны объяснять не эту деятельность, а независимую от нее связь явлений, реальное, фактическое положение вещей.

Научный вывод, факт, гипотеза соотносятся с объективными ситуациями, суще- ствующими независимо от познавательных усилий человека, его интеллектуаль- ной экипировки, способов его деятельности – теоретической и экспериментальной. Между тем объективные и достоверные результаты достигаются субъектами, дея- тельность которых полна пристрастий и субъективных предпочтений. Так, экспери- мент, в котором справедливо видят могучее орудие постижения природы вещей, может строиться исходя из гипотез, имеющих преходящую ценность. Известно, например, что внедрение эксперимента в психологию сыграло решающую роль в ее преобразовании по образу точных наук. Между тем ни одна из гипотез, вдохнов- лявших создателей экспериментальной психологии – Вебера, Фехнера, Вундта, – не выдержала испытания временем. Из взаимодействия ненадежных компонентов рождаются надежные результаты типа закона Вебера - Фехнера – первого настоя- щего психологического закона, который получил математическое выражение.

Фехнер исходил из того, что материальное и духовное представляют "темную" и "светлую" стороны мироздания (включая космос), между которыми должно быть строгое математическое соотношение.

Вебер ошибочного считал, что различная чувствительность различных участков кожной поверхности объясняется ее разделенностью на "круги", каждый из которых снабжен одним нервным окончанием. Вундт выдвигал целую вереницу оказав- шихся ложными гипотез – начиная от предположения о "первичных элементах" со- знания и кончая учением об апперцепции как локализованной в лобных долях осо- бой психической силе, изнутри управляющей как внутренним, так и внешним пове- дением.

За знанием, которое воссоздает объект адекватно критериям научности, скрыта особая форма деятельности субъекта (индивидуального и коллективного).

Обращаясь к ней, мы оказываемся лицом к лицу с другой реальностью. Не с пси- хической жизнью, постигаемой средствами науки, а с жизнью самой науки, имею- щей свои собственные особые "измерения" и законы, для понимания и объяснения которых следует перейти с предметного языка (в указанном смысле) на другой язык.

Поскольку теперь перед нами наука выступает не как особая форма знания, но как особая система деятельности, назовем этот язык (в отличие от предметного) дея- тельностным.

Прежде чем перейти к рассмотрению этой системы, отметим, что термин "деятель- ность" употребляется в различных идейно-философских контекстах. Поэтому с ним могут соединяться самые различные воззрения – от феноменологических и экзи- стенциалистских до бихевиористских и информационных "моделей человека". Осо- бую осторожность, вступая в область психологии, следует проявлять в отношении термина "деятельность". Здесь принято говорить и о деятельности как орудийном взаимодействии организма со средой, и об аналитико-синтетической деятельности мысли, и о деятельности памяти, и о деятельности "малой группы" и т. д,

В научной деятельности, поскольку она реализуется конкретными индивидами, различающимися по мотивации, когнитивному стилю, особенностям характера и т.д., конечно, имеется психический компонент. Но глубоким заблуждением было бы редуцировать ее к этому компоненту, объяснить ее в терминах, которыми опери- рует, говоря о деятельности, психология.

Она рассуждает о ней, как явствует из сказанного, на предметном языке. Здесь же необходим поворот в другое измерение.

Поясним простой аналогией с процессом восприятия. Благодаря действиям глаза и руки конструируется образ внешнего предмета. Он описывается в адекватных ему понятиях о форме, величине, цвете, положении в пространстве и т.п. Но из этих данных, касающихся внешнего предмета, невозможно извлечь сведений об устройстве и работе органов чувств, давших информацию о нем. Хотя, конечно, без соотнесенности с этой информацией невозможно объяснить анатомию и фи- зиологию этих органов,

К "анатомии" и "физиологии" аппарата, конструирующего знание о предметном мире (включая такой предмет, как психика), и следует обратиться, переходя от науки как предметного знания к науке как деятельности.

Научная деятельность в системе трех координат

Всякая деятельность субъектна. Вместе с тем она всегда регулируется сложной системой социально-когнитивных запросов, эталонов, норм, идеалов. Здесь возни- кает одна из главных коллизий научного творчества. С одной стороны, только бла- годаря интеллектуально-мотивационной энергии человека науки добывается еще неведомая информация о Природе, еще не вошедшая в одну из оболочек этой Природы (ноосферу). "Научная мысль сама по себе не существует. Она создается человеческой живой личностью, есть ее проявление. В мире реально существуют только личности, создающие и высказывающие научную мысль, проявляющие научное творчество – духовную энергию. Ими созданные невесомые ценности – научная мысль и научное открытие – в дальнейшем меняют ход процессов био- сферы, окружающей нас природы" 4 .

С другой стороны, полет творческой мысли возможен только в социальной атмо- сфере и под действием объективной динамики идей, которая не зависит от инди- видуальной воли и личного таланта. Поэтому теоретико-психологический анализ науки как деятельности (в отличие от обсуждения теорий и эмпирических резуль- татов, в которых "погашено" все, что их породило) всегда имеет дело с интеграцией трех переменных: социальной, когнитивной и личностно-психологической. Каждая из них порознь издавна стала предметом обсуждения в различных попытках опи- сать и объяснить своеобразие научного труда. Соответственно, различные ас- пекты этого труда интерпретировались независимо друг от друга в понятиях таких дисциплин, как социология, логика и психология.

Однако будучи включены в особую систему, каковой является наука, эти понятия приобретают другое содержание.

Историк М. Грмек выступил со "Словом в защиту освобождения научных открытий от мифов". Среди этих мифов он выделил три:

1. Миф о строго логической природе научного рассуждения. Этот миф вопло- щен в представлении, сводящим научное исследование к практическому при- ложению правил и категорий классической логики, тогда как в действитель- ности оно невозможно без творческого элемента, неуловимого этими прави- лами.

2. Миф о строго иррациональном происхождении открытия. Он утвердился в психологии в различных "объяснениях" открытия интуицией или гением ис- следователя.

3. Миф о социологических факторах открытия, В данном случае имеется в виду так называемый экстернализм – концепция, которая игнорирует собственные закономерности развития науки и пытается установить прямую связь между

общественной ситуацией творчества ученого и результатами его исследова- ний 5 .

Эти мифы имеют общий источник: "диссоциацию" единой триады, образуемой тремя координатами приобретения знания, о которых уже было сказано выше.

Чтобы преодолеть диссоциацию, необходимо воссоздать адекватную реальности целостную и объемную картину развития науки как деятельности. Это в свою оче- редь требует такого преобразования традиционных представлений о различных аспектах научного творчества, которое позволит продвинуться в направлении ис- комого синтеза.

Тщетны надежды на то, что удастся объяснить, как строится в творческой лабора- тории ученого новое знание, если решать эту задачу, объединяя три издавна за- данных традицией направления.

Ведь каждое из них "прорывало" собственную колею, шлифуя свой аппарат поня- тий и методов. Притом на совершенно иных объектах, чем деятельность человека науки. Здесь изначально нужен другой подход.

Социальное измерение

Социальная атмосфера, в которой творит ученый, имеет несколько слоев. Высший из них – это взаимосвязи науки и общества в различные исторические эпохи. Но и сама наука, как известно, представляет собой особую подсистему в социокультур- ном развитии человечества. Своеобразие этой подсистемы, в границах которой действуют люди науки, в свою очередь, стало предметом социологического изуче- ния. Одним из лидеров этого направления выступил американский социолог Ро- берт Мертон, выделивший систему норм, сплачивающих тех, кто занят исследова- тельским трудом, в особое сообщество, отличное от других человеческих установ- лений. (Система была названа этосом науки.)

Объектом анализа оказался социологический "срез" науки. Однако, тем самым, в новом свете выступила также и иерархия ценностных ориентаций каждой конкрет- ной личности и, соответственно, мотивов ее действий, переживаний и других пси- хологических детерминант творчества. Отношения между индивидом и обще- ством, посылающим свои экономические, политические, идеологические и другие запросы науке, выступили в качестве опосредованных особой социальной структу- рой – "республикой ученых", которой правят собственные, присущие только ей нормы. Одна из них требует производить знание, непременно получившее бы при- знание в качестве отличного от известного запаса представлений об объекте, то есть меченное знаком новизны. Над ученым неизбывно тяготеет "запрет на по- втор".

Таково социальное предназначение его дела. Общественный интерес сосредото- чен на результате, в котором "погашено" все, что его породило. Однако при высо- кой новизне этого результата интерес способна вызвать личность творца и многое

5 Grmek M.D. A Plea for Freeing the Scientific Discoveries from Mith. In: On Scientific Discovery. Ed by M.D.Grmek, Robert S.Cohen and J.Cimino. London, 1977.

с ней сопряженное, хотя бы оно и не имело прямого отношения к его вкладу в фонд знаний.

Об этом свидетельствует популярность биографических портретов людей науки и даже их автобиографических записок, куда занесены многие сведения об условиях и своеобразии научной деятельности и ее психологических "отсветов".

Среди них выделяются мотивы, придающие исследовательскому поиску особую энергию и сосредоточенность на решаемой задаче, во имя которой "забываешь весь мир", а также такие психические состояния, как вдохновение, озарение, "вспышка гения".

Открытие нового в природе вещей переживается личностью как ценность, превос- ходящая любые другие. Отсюда и притязание на авторство. 6

Признание того, что научная истина была открыта его собственным умом и что па- мять об авторстве должна дойти до других, Фалес поставил выше любых матери- альных благ. Уже в этом древнейшем эпизоде проявилась одна из коренных осо- бенностей психологии человека науки. Она относится к тем аспектам поведения личности, которые обозначаются термином "мотивация". В данном случае речь идет об исследовательском поведении.

Познание никому прежде неведомого оказывается для ученого высшей ценностью и наградой, дающей наибольшее удовлетворение. Но тут же выясняется, что это не только личное переживание успеха. Для него значимо, чтобы о достигнутом им результате был оповещен социальный мир, признав его приоритет, иначе говоря, – превосходство над другими, но не в экономике, политике, спорте, так сказать, делах земных, а в особой сфере, в сфере интеллекта, духовных ценностей.

Велико преимущество этих ценностей в приобщении к тому, что сохраняется без- относительно к индивидуальному существованию, от которого открытая истина не зависит.

Тем самым личная мысль, ее познавшая, также метится знаком вечности. В этом эпизоде проявляется своеобразие психологии ученого. Споры о приоритете прони- зывают всю историю науки.

Индивидуально-личностное и социально-духовное в психологии ученого навечно сопряжены. Так было в далекой древности. Так обстоит дело и в современной науке. Споры о приоритете имеют различные аспекты. Но "случай Фалеса" откры- вает то лицо науки, над которым не властно время.

6 Быть может, первый уникальный прецедент связан с научным открытием, которое легенда приписывает одному из древнегреческих мудрецов Фалесу, предсказавшему солнечное затмение. Тирану, пожелавшему вознаградить его за от- крытие, Фалес ответил: "Для меня было бы достаточной наградой, если бы ты не стал приписывать себе, когда станешь передавать другим то, чему от меня научился, а сказал бы, что автором этого открытия являюсь скорее я, чем кто-либо другой".

Своеобразие этого "случая" в том, что он высвечивает в мотивах творчества чело- века науки особый глубинный слой. В нем запечатлено притязание на личное бес- смертие, достигаемое благодаря отмеченному его собственным именем вкладу в мир нетленных истин.

Этот древний эпизод иллюстрирует изначальную социальность личностного "пара- метра" науки как системы деятельности. Он затрагивает вопрос о восприятии науч- ного открытия в плане отношения к нему общественной среды – макросоциума.

Но исторический опыт свидетельствует, что социальность науки как деятельности выступает не только при обращении к вопросу о восприятии знания, но и к вопросу о его производстве. Если вновь обратиться к древним временам, то фактор кол- лективности производства знаний уже тогда получил концентрированное выраже- ние в деятельности исследовательских групп, которые принято называть школами.

Многие психологические проблемы, как мы увидим, открывались и разрабатыва- лись именно в этих школах, ставших центрами не только обучения, но и творче- ства. Научное творчество и общение нераздельны, менялся от одной эпохи к дру- гой лишь тип их интеграции. Однако во всех случаях общение выступало неотъем- лемой координатой науки как формы деятельности.

Сократ не оставил не одной строчки, но он создал "мыслильню", школу совмест- ного думания, культивируя искусство майевтики ("повивального искусства") как процесс рождения в диалоге отчетливого и ясного знания.

Мы не устаем удивляться богатству идей Аристотеля, забывая, что им собрано и обобщено созданное многими исследователями, работавшими по его программам. Иные формы связи познания и общения утвердились в средневековье, когда до- минировали публичные диспуты, шедшие по жесткому ритуалу (его отголоски зву- чат в процедурах защиты диссертаций). Им на смену пришел непринужденный дру- жеский диалог между людьми науки в эпоху Возрождения.

В новое время с революцией в естествознании возникают и первые неформальные объединения ученых, созданные в противовес официальной университетской науке. Наконец, в XIX веке возникает лаборатория как центр исследований и очаг научной школы.

"Сейсмографы" истории науки Новейшего времени фиксируют "взрывы" научного творчества в небольших, крепко спаянных группах ученых. Энергией этих групп были рождены такие радикально изменившие общий строй научного мышления направления, как квантовая механика, молекулярная биология, кибернетика.

Ряд поворотных пунктов в прогрессе психологии определила деятельность науч- ных школ, лидерами которых являлись В. Вундт, И.П. Павлов, З. Фрейд, К. Левин, Ж. Пиаже, Л.С. Выготский и др. Между самими лидерами и их последователями шли дискуссии, служившие катализаторами научного творчества, изменявшими облик психологической науки. Они исполняли особую функцию в судьбах науки как формы деятельности, представляя ее коммуникативное "измерение".

Это, как и личностное "измерение", неотчленимо от предмета общения – тех про- блем, гипотез, теоретических схем и открытий, по поводу которых оно возникает и разгорается.

Предмет науки, как уже отмечалось, строится посредством специальных интеллек- туальных действий и операций. Они, как и нормы общения, формируются истори- чески в тигле исследовательской практики и подобно всем другим социальным нор- мам заданы объективно, индивидуальный субъект "присваивает" их, погружаясь в эту практику. Все многообразие предметного содержания науки в процессе дея- тельности определенным образом структурируется соответственно правилам, ко- торые являются инвариантными, общезначимыми по отношению к этому содержа- нию.

Эти правила принято считать обязательными для образования понятий, перехода от одной мысли к другой, извлечения обобщающего вывода.

Наука, изучающая эти правила, формы и средства мысли, необходимые для ее эффективной работы, получила имя логики. Соответственно и тот параметр иссле- довательского труда, в котором представлено рациональное знание, следовало бы назвать логическим (в отличие от личностно-психологического и социального).

Однако логика обнимает любые способы формализации порождений умственной активности, на какие бы объекты она ни была направлена и какими бы способами их ни конструировала. Применительно же к науке как деятельности ее логико-по- знавательный аспект имеет свои особые характеристики. Они обусловлены приро- дой ее предмета, для построения которого необходимы свои категории и объясни- тельные принципы.

Учитывая их исторический характер, обращаясь к науке с целью ее анализа в ка- честве системы деятельности, назовем третью координату этой системы – наряду с социальной и личностной – предметно-логической.

Логика развития науки

Термин "логика", как известно, многозначен. Но как бы ни расходились воззрения на логические основания познания, под ними неизменно имеются в виду всеобщие формы мышления в отличие от его содержательных характеристик.

Как писал Л.С. Выготский, "имеется известный органический рост логической струк- туры знания. Внешние факторы толкают психологию по пути ее развития и не могут не отменить в ней ее вековую работу, ни перескочить на век вперед".

Говоря об "органическом росте", Выготский, конечно, имел в виду не биологиче- ский, а исторический тип развития, однако подобный биологическому в том смысле, что развитие совершается объективно, по собственным законам, когда "изменить последовательность этапов нельзя".

Предметно-исторический подход к интеллектуальным структурам представляет собой направление логического анализа, которое должно быть отграничено от дру-

гих направлений также и терминологически. Условимся называть его логикой раз- вития науки, понимая под ней (как и в других логиках) и свойства познания сами по себе, и их теоретическую реконструкцию, подобно тому, как под термином "грам- матика" подразумевается и строй языка, и учение о нем.

Основные блоки исследовательского аппарата психологии меняли свой состав и строй с каждым переходом научной мысли на новую ступень. В этих переходах и выступает логика развития познания как закономерная смена его фаз. Оказавшись в русле одной из них, исследовательский ум движется по присущему ей категори- альному контуру с неотвратимостью, подобной выполнению предписаний грамма- тики или логики. Это можно оценить как еще один голос в пользу присвоения рас- сматриваемым здесь особенностям научного поиска имени логики. На каждой ста- дии единственно рациональными (логичными) признаются выводы, соответствую- щие принятой детерминационной схеме. Для многих поколений до Декарта рацио- нальными считались только те рассуждения о живом теле, в которых полагалось, что оно является одушевленным, а для многих поколений после Декарта – лишь те рассуждения об умственных операциях, в которых они выводились из свойств со- знания как незримого внутреннего агента (хотя бы и локализованного в мозге).

Для тех, кто понимает под логикой только всеобщие характеристики мышления, имеющие силу для любых времен и предметов, сказанное даст повод предполо- жить, что здесь к компетенции логики опрометчиво отнесено содержание мышле- ния, которое, в отличие от его форм, действительно меняется, притом не только в масштабах эпох, но и на наших глазах. Это вынуждает напомнить, что речь идет об особой логике, именно о логике развития науки, которая не может быть иной, как предметно-исторической, а стало быть, во-первых, содержательной, во-вто- рых, имеющей дело со сменяющими друг друга интеллектуальными "формаци- ями". Такой подход не означает смешения формальных аспектов с содержатель- ными, но вынуждает с новых позиций трактовать проблему форм и структур науч- ного мышления. Они должны быть извлечены из содержания в качестве его инва- риантов.

Ни одно из частных (содержательных) положений Декарта, касающихся деятель- ности мозга, не только не выдержало испытания временем, но даже не было при- нято натуралистами его эпохи (ни представление о "животных духах" как частицах огнеподобного вещества, носящегося по "нервным трубкам" и раздувающего мышцы, ни представление о шишковидной железе как пункте, где "контачат" телес- ная и бестелесная субстанции, ни другие соображения). Но основная детерминист- ская идея о машинообразности работы мозга стала на столетия компасом для ис- следователей нервной системы. Считать ли эту идею формой или содержанием научного мышления? Она формальна в смысле инварианта, в смысле "ядерного" компонента множества исследовательских программ, наполнявших ее разнообраз- ным содержанием от Декарта до Павлова. Она содержательна, поскольку отно- сится к конкретному фрагменту действительности, который для формально-логи- ческого изучения мышления никакого интереса не представляет. Эта идея есть со- держательная форма.

Логика развития науки имеет внутренние формы, то есть динамические структуры, инвариантные по отношению к непрерывно меняющемуся содержанию знания. Эти

формы являются организаторами и регуляторами работы мысли. Они определяют зону и направление исследовательского поиска в неисчерпаемой для познания действительности, в том числе и в безбрежном море психических явлений. Они концентрируют поиск на определенных фрагментах этого мира, позволяя их осмыслить посредством интеллектуального инструмента, созданного многовеко- вым опытом общения с реальностью.

В смене этих форм, в их закономерном преобразовании и выражена логика науч- ного познания – изначально историческая по своей природе. При изучении этой логики, как и при любом ином исследовании реальных процессов, мы должны иметь дело с фактами. Но очевидно, что здесь перед нами факты совершенно иного порядка, чем открываемые наблюдением за предметно-осмысленной реаль- ностью, в частности психической. Это реальность обнажаемая, когда исследова- ние объектов само становится объектом исследования. Это "мышление о мышле- нии", рефлексия о процессах, посредством которых только и становится возмож- ным знание о процессах как данности, не зависимой ни от какой рефлексии.

Знание о способах построения знания, его источниках и границах издревле зани- мало философский ум, выработавший систему представлений о теоретическом и эмпирическом уровнях постижения действительности, о логике и интуиции, гипо- тезе и приемах ее проверки (верификация, фальсификация), особом языке (сло- варь и синтаксис) науки и т.д.

Конечно, этот изучаемый философией уровень организации мыслительной актив- ности, кажущийся сравнительно с физическими, биологическими и тому подоб- ными реалиями менее "осязаемым", ничуть не уступает им по степени реальности. Стало быть, и в отношении его столь же правомерен вопрос о фактах (в данном случае фактами являются теория, гипотеза, метод, термин научного языка и пр.), как и в отношении фактов так называемых позитивных областей знания. Однако не оказываемся ли мы тогда перед опасностью удалиться в "дурную бесконечность", и после построения теоретических представлений по поводу природы научного по- знания мы должны заняться теорией, касающейся самих этих представлений, а эту новую "сверхтеорию" в свою очередь превратить в предмет рефлексивного ана- лиза еще более высокого уровня и т.д. Чтобы избежать этого, мы не видим иной возможности, как погрузиться в глубины исследовательской практики, в процессы, совершающиеся в мире истории, где и происходит зарождение и преобразование фактов и теорий, гипотез и открытий.

Состоявшиеся исторические реалии (в виде сменявших друг друга научных собы- тий) являются той фактурой, которая, будучи независимой от конструктивных спо- собностей ума, одна только может служить проверочным средством этих способ- ностей, эффективности и надежности выстроенных благодаря им теоретических конструктов, Наивно было бы полагать, что само по себе обращение к историче- скому процессу может быть беспредпосылочным, что существуют факты истории, которые говорят "сами за себя", безотносительно к теоретической ориентации субъекта познания. Любой конкретный факт возводится в степень научного факта в строгом смысле слова (а не только остается на уровне исходного материала для него) лишь после того, как становится ответом на предварительно заданный (тео- ретический) вопрос. Любые наблюдения за историческим процессом (стало быть,

и за эволюцией научной мысли), подобно наблюдениям за процессами и феноме- нами остальной действительности, непременно регулируются в различной степени осознаваемой концептуальной схемой. От нее зависят уровень и объемность ре- конструкции исторической реальности, возможность ее различных интерпретаций.

Имеется ли в таком случае опорный пункт, отправляясь от которого, теоретическое изучение состоявшихся теорий приобрело бы достоверность? Этот пункт следует искать не вне исторического процесса, а в нем самом.

Прежде чем к нему обратиться, следует выявить вопросы, которые в действитель- ности регулировали исследовательский труд.

Применительно к психологическому познанию мы прежде всего сталкиваемся с усилиями объяснить, каково место психических (душевных) явлений в материаль- ном мире, как они соотносятся с процессами в организме, каким образом посред- ством них приобретается знание об окружающих вещах, от чего зависит позиция человека среди других людей и т.д. Эти вопросы постоянно задавались не только из одной общечеловеческой любознательности, но под повседневным диктатом практики – социальной, медицинской, педагогической. Прослеживая историю этих вопросов и бесчисленные попытки ответов на них, мы можем извлечь из всего мно- гообразия вариантов нечто стабильно инвариантное. Это и дает основание "типо- логизировать" вопросы, свести их к нескольким вечным, таким, например, как пси- хофизическая проблема (каково место психического в материальном мире), психо- физиологическая проблема (как соотносятся между собой соматические – нерв- ные, гуморальные – процессы и процессы на уровне бессознательной и сознатель- ной психики), психогностическая (от греч. "гнозис" – познание), требующая объяс- нить характер и механизм зависимостей восприятий, представлений, интеллекту- альных образов от воспроизводимых в этих психических продуктах реальных свойств и отношений вещей.

Чтобы рационально интерпретировать указанные соотношения и зависимости, необходимо использовать определенные объяснительные принципы. Среди них выделяется стержень научного мышления – принцип детерминизма, то есть зави- симости любого явления от производящих его факторов. Детерминизм не иденти- чен причинности, но включает ее в качестве основной идеи. Он приобретал раз- личные формы, проходил, подобно другим принципам, ряд стадий в своем разви- тии, однако неизменно сохранял приоритетную позицию среди всех регуляторов научного познания.

К другим регуляторам относятся принципы системности и развития. Объяснение явления, исходя из свойств целостной, органичной системы, одним из компонентов которой оно служит, характеризует подход, обозначаемый как системный. При объ- яснении явления, исходя из закономерно претерпеваемых им трансформаций, опорой служит принцип развития. Применение названных принципов к проблемам позволяет накапливать их содержательные решения под заданными этими прин- ципами углами зрения. Так, если остановиться на психофизиологической про- блеме, то ее решения зависели от того, как понимался характер причинных отно- шений между душой и телом, организмом и сознанием. Менялся взгляд на орга- низм как систему – претерпевали преобразования и представления о психических

функциях этой системы. Внедрялась идея развития, и вывод о психике как про- дукте эволюции животного мира становился общепринятым.

Такая же картина наблюдается и в изменениях, которые испытала разработка пси- хогностической проблемы. Представление о детерминационной зависимости воз- действий внешних импульсов на воспринимающие их устройства определяло трак- товку механизма порождения психических продуктов и их познавательной ценно- сти. Взгляд на эти продукты как элементы или целостности был обусловлен тем, мыслились ли они системно. Поскольку среди этих продуктов имелись феномены различной степени сложности (например, ощущения или интеллектуальные кон- структы), внедрение принципа развития направляло на объяснение происхожде- ния одних из других.

Аналогична роль объяснительных принципов и в других проблемных ситуациях, например, когда исследуется, каким образом психические процессы (ощущения, мысли, эмоции, влечения) регулируют поведение индивида во внешнем мире и ка- кое влияние в свою очередь оказывает само это поведение на их динамику. Зави- симость психики от социальных закономерностей создает еще одну проблему – психосоциальную (в свою очередь распадающуюся на вопросы, связанные с пове- дением индивида в малых группах и по отношению к ближайшей социальной среде, и на вопросы, касающиеся взаимодействия личности с исторически разви- вающимся миром культуры).

Конечно, и применительно к этим темам успешность их разработки зависит от со- става тех объяснительных принципов, которыми оперирует исследователь, – де- терминизма, системности, развития. В плане построения реального действия су- щественно разнятся, например, подходы, представляющие это действие по типу механической детерминации (по типу рефлекса как автоматического сцепления центростремительной и центробежной полудуг), считающие его изолированной единицей, игнорирующей уровни его построения, и подходы, согласно которым психическая регуляция действия строится на обратных связях, предполагает рас- смотрение его в качестве компонента целостной структуры и считает его перестра- ивающимся от одной стадии к другой.

Естественно, что не менее важно и то, каких объяснительных принципов мы при- держиваемся и в психосоциальной проблеме: считаем ли детерминацию психосо- циальных отношений человека качественно отличной от социального поведения животных, рассматриваем ли индивида в целостной социальной общности или счи- таем эту общность производной от интересов и мотиваций индивида, учитываем ли динамику и системную организацию этих общностей в плане их поуровневого развития, а не только системного взаимодействия.

В процессе решения проблем на основе объяснительных принципов добывается знание о психической реальности, соответствующее критериям научности. Оно приобретает различные формы: фактов, гипотез, теорий, эмпирических обобще- ний, моделей и др. Этот уровень знания обозначим как теоретико-эмпирический. Рефлексия относительно этого уровня является постоянным занятием исследова- теля, проверяющего гипотезы и факты путем варьирования экспериментов, сопо- ставления одних данных с другими, построения теоретических и математических моделей, дискуссий и других форм коммуникаций.

Изучая, например, процессы памяти (условия успешного запоминания), механизмы выработки навыка, поведение оператора в стрессовых ситуациях, ребенка – в иг- ровых и тому подобных, психолог не задумывается о схемах логики развития науки, хотя в действительности они незримо правят его мыслью. Да и странно, если бы было иначе, если бы он взамен того, чтобы задавать конкретные вопросы, касаю- щиеся наблюдаемых явлений, стал размышлять о том, что происходит с его интел- лектуальным аппаратом при восприятии и анализе этих явлений. В этом случае, конечно, их исследование немедленно бы расстроилось из-за переключения вни- мания на совершенно иной предмет, чем тот, с которым сопряжены его професси- ональные интересы и задачи.

Тем не менее за движением его мысли, поглощенной конкретной, специальной за- дачей, стоит работа особого интеллектуального аппарата, в преобразованиях структур 7 которого представлена логика развития психологии.

Логика и психология научного творчества

Научное знание, как и любое иное, добывается посредством работы мысли. Но и сама эта работа благодаря исканиям древних философов стала предметом зна- ния.

Тогда-то и были открыты и изучены всеобщие логические формы мышления как не зависимые от содержания сущности. Аристотель создал силлогистику – теорию, выясняющую условия, при которых из ряда высказываний с необходимостью сле- дует новое.

Поскольку производство нового рационального знания является главной целью науки, то издавна возникла надежда на создание логики, способной снабдить лю- бого здравомыслящего человека интеллектуальной "машиной", облегчающей труд по получению новых результатов. Эта надежда воодушевляла великих философов эпохи научной революции XVII столетия Ф. Бэкона, Р. Декарта, Г. Лейбница. Их роднило стремление трактовать логику как компас, выводящий на путь открытий и изобретений. Для Бэкона таковой являлась индукция. Ее апологетом в XIX столе- тии стал Джон Стюарт Милль, книга которого "Логика" пользовалась в ту пору боль- шой популярностью среди натуралистов. Ценность схем индуктивной логики ви- дели в их способности предсказывать результат новых опытов на основе обобще- ния прежних. Индукция (от лат. inductio наведение) считалась мощным инструмен- том победно шествовавших естественных наук, получивших именно по этой при- чине название индуктивных. Вскоре, однако, вера в индукцию стала гаснуть. Те, кто произвел революционные сдвиги в естествознании, работали не по наставле- ниям Бэкона и Милля, рекомендовавшим собирать частные данные опыта с тем, чтобы они навели на обобщающую закономерность.

После теории относительности и квантовой механики мнение о том, что индукция служит орудием открытий, окончательно отвергается. Решающую роль теперь от- водят гипотетико-дедуктивному методу, согласно которому ученый выдвигает ги- потезу (неважно, откуда она черпается) и выводит из нее положения, доступные

7 Эти структуры призваны выявить в потоке исторических событий особое направление исследований, ставящее своей целью категориальный анализ развития психологического познания (см. ниже).

контролю в эксперименте. Из этого было сделано заключение в отношении задач логики: она должна заниматься проверкой теорий с точки зрения их непротиворе- чивости, а также того, подтверждает ли опыт их предсказания.

Некогда философы работали над тем, чтобы в противовес средневековой схола- стике, применявшей аппарат логики для обоснования религиозных догматов, пре- вратить этот аппарат в систему предписаний, как открывать законы природы. Когда стало очевидно, что подобный план невыполним, что возникновение новаторских идей и, стало быть, прогресс науки обеспечивают какие-то другие способности мышления, укрепилась версия, согласно которой эти способности не имеют отно- шения к логике. Задачу последней стали усматривать не в том, чтобы обеспечить производство нового знания, а в том, чтобы определить критерии научности для уже приобретенного. Логика открытия была отвергнута. На смену ей пришла логика обоснования, занятия которой стали главными для направления, известного как "логический позитивизм". Линию этого направления продолжил видный современ- ный философ К. Поппер.

Одна из его главных книг называется "Логика научного открытия". Название может ввести в заблуждение, если читатель ожидает увидеть в этой книге правила для ума, ищущего новое знание. Сам автор указывает, что не существует такой вещи, как логический метод получения новых идей или как логическая реконструкция этого процесса, что каждое открытие содержит "иррациональный элемент" или "творческую интуицию". Изобретение теории подобно рождению музыкальной темы. В обоих случаях логический анализ ничего объяснить не может. Примени- тельно к теории его можно использовать лишь с целью ее проверки – подтвержде- ния или опровержения. Но диагноз ставится в отношении готовой, уже выстроен- ной теоретической конструкции, о происхождении которой логика судить не бе- рется. Это дело другой дисциплины – эмпирической психологии.

Размышляя о развитии сознания в мире, в космосе, во Вселенной, В.И. Вернадский относил это понятие к категории тех же естественных сил, как жизнь и все другие силы, действующие на планете. Он рассчитывал, что путем обращения к истори- ческим реликтам в виде научных открытий, сделанных независимо разными людьми в различных исторических условиях, удастся проверить, действительно ли интимная и личностная работа мысли конкретных индивидов совершается по не- зависимым от этой индивидуальной мысли объективным законом, которые, как и любые законы науки, отличает повторяемость, регулярность. Вопрос о независи- мых открытиях был поставлен через несколько десятилетий после Вернадского в социологии науки. В работе Огборна и Томаса "Являются ли открытия неизбеж- ными: заметка о социальной эволюции" приводится около ста пятидесяти важных научных идей, выдвинутых независимо друг от друга различными исследовате- лями. Другой социолог – Роберт Мертон, подсчитав двести шестьдесят четыре та- ких случая, отметил, что представление Огборна и Томаса о так называемых "не- зависимых открытиях" неоригинально, что сходная точка зрения задолго до них выдвигалась рядом авторов, список которых он приводит, поэтому их вывод о по- вторяемости инноваций относится к разряду "независимых открытий". В приводи- мом Мертоном списке нет Вернадского, приложившего немало усилий, чтобы, со- поставив научные результаты, добытые независимо друг от друга учеными различ- ных эпох и культур, обосновать свой тезис о законах развития науки, действующих,

подобно другим естественным законам, независимо от активности отдельных умов. Так, на каждом шагу историк встречается с новаторскими идеями и изобре- тениями, которые были забыты, но впоследствии вновь созданы ничего не знав- шими о них умами в разных странах и культурах, что исключает какую бы то ни было возможность заимствования. Изучение подобного рода явлений заставляет нас "глубоко проникать в изучение психологии научного искания, – писал Вернад- ский. – Оно открывает нам как бы лабораторию научного мышления. Оказывается, что не случайно делается то или иное открытие, так, а не иначе строится какой- нибудь прибор или машина. Каждый прибор и каждое обобщение являются зако- номерным созданием человеческого разума". Если независимость рождения одних и тех же научных идей в различных, не связанных между собой регионах и сооб- ществах считалась Вернадским неоспоримым аргументом в пользу его тезиса о том, что работа мысли совершается по объективным законам, которые производят свои эффекты с регулярностью, присущей геологическим и биологическим процес- сам, то факты, неоспоримо говорящие о преждевременных открытиях (о лицах, как говорил Вернадский, сделавших открытия до их настоящего признания наукой), вводят в анализ природы научной мысли вслед за логическим (касающимся зако- нов познания) два других параметра: личностный и социальный. Личностный – по- скольку "преждевременность открытия" говорила о том, что оно являлось прозре- нием отдельной личности, прежде чем было ассимилировано сообществом. Соци- альный – поскольку только в результате такой ассимиляции оно становится "фер- ментом" эволюции ноосферы.

Исследовательский поиск относится к разряду явлений, обозначаемых в психоло- гии как "поведение, направленное на решение проблемы". Одни психологи пола- гали, что решение достигается путем "проб, ошибок и случайного успеха", другие – мгновенной перестройкой "поля восприятия" (так называемый инсайт), третьи неожиданной догадкой в виде "ага-переживания" (нашедший решение восклицает:

"Ага!"), четвертые – скрытой работой подсознания (особенно во сне), пятые – "бо- ковым зрением" (способностью заметить важную реалию, ускользающую от тех, кто сосредоточен на предмете, обычно находящемся в центре всеобщего внима- ния) и т.д 8 .

Большую популярность приобретало представление об интуиции как особом акте, излучаемом из недр психики субъекта. В пользу этого воззрения говорили самоот- четы ученых, содержащие свидетельства о неожиданных разрывах в рутинной связи идей, об озарениях, дарящих новое видение предмета (начиная от знамени- того восклицания "Эврика!" Архимеда). Указывают ли, однако, подобные психоло- гические данные на генезис и организацию процесса открытия?

Логический подход обладает важными преимуществами, коренящимися во все- общности его постулатов и выводов, в их открытости для рационального изучения и проверки. Психология же, не имея по поводу протекания умственного процесса, ведущего к открытию, надежных опорных пунктов, застряла на представлениях об

8 В популярной литературе описываются различные эпизоды, с которыми предание связывает открытия. Эти эпизоды один американский автор объяснил под формулой "три В". Имеются в виду начальные буквы английских слов: "bath" (ванна, из которой выскочил Архимед), "bus" (омнибус, на ступеньке которого Пуанкаре неожиданно пришло в голову решение трудной математической задачи) и "bed" (постель, где физиологу Леви приснился опыт, доказывающий химиче- скую передачу нервного импульса).

интуиции, или "озарении". Объяснительная сила этих представлений ничтожна, по- скольку никакой перспективы для причинного объяснения открытия, а тем самым и фактов возникновения нового знания они не намечают.

Если принять рисуемую психологией картину событий, которые происходят в "поле" сознания или "тайниках" подсознания перед тем, как ученый оповестит мир о своей гипотезе или концепции, то возникает парадокс. Эта гипотеза или концеп- ция может быть принята только при ее соответствии канонам логики, то есть лишь в том случае, если она выдержит испытание перед лицом строгих рациональных аргументов. Но "изготовленной" она оказывается средствами, не имеющими отно- шения к логике: интуитивными "прозрениями", "инсайтами", "ага-переживаниями" и т.п. Иначе говоря, рациональное возникает как результат действия внерациональ- ных сил.

Главное дело науки – открытие детерминант и законов. Но выходит, что ее люди вершат свое дело, не подчиняясь доступным рациональному постижению законам. Такой вывод следует из анализа рассмотренной нами ситуации, касающейся соот- ношения логики и психологии, неудовлетворенность которой нарастает в силу не только общих философских соображений, но и острой потребности в том, чтобы сделать более эффективным научный труд, ставший массовой профессией.

Необходимо вскрыть глубинные предметно-логические структуры научного мыш- ления и способы их преобразования, ускользающие от формальной логики, кото- рая не является ни предметной, ни исторической. Вместе с тем природа научного открытия не обнажит своих тайн, если ограничиться его логическим аспектом, оставляя без внимания два других – социальный и психологический, которые в свою очередь должны быть переосмыслены в качестве интегральных компонентов целостной системы.

Общение – координата науки как деятельности

Переход к объяснению науки как деятельности требует взглянуть на нее не только с точки зрения предметно-логического характера ее когнитивных структур. Дело в том, что они действуют в мышлении лишь тогда, когда "обслуживают" проблемные ситуации, возникающие в научном сообществе. Зарождение и смена идей как про- цесс, в динамике которого прослеживается собственная историологическая зако- номерность, совершается не в сфере "чистой" мысли, а в социально-историческом "поле". Его силовые линии определяют творчество каждого исследователя, каким бы самобытным он ни являлся. Хорошо известно, что и сами ученые, во всяком случае, многие из них, связывали собственные достижения с успехами других. Та- кой гений, как Ньютон, называл себя карликом, видевшим дальше других потому, что он стоял на плечах гигантов, в частности – и прежде всего – Декарта.

Декарт мог бы в свою очередь сослаться на Галилея, Галилей на Кеплера и Копер- ника и т.д. Но подобные ссылки не раскрывают социальной сущности научной де- ятельности. В них лишь подчеркивается момент преемственности в кумуляции зна- ния благодаря творчеству отдельных гениев. Они являют собой как бы отдельные вершины, выступают как отдельные избранные личности высшего ранга (обычно

предполагается, что им присущ особый психологический профиль), призванные пе- редавать друг другу историческую эстафету. Их выделяемость из общей соци- ально-интеллектуальной среды, в которой они сложились и вне которой не смогли бы приобрести репутацию гения, объясняется при подобном воззрении исключи- тельно присущими им индивидуально-личностными качествами. Ложна при таком понимании не сама по себе мысль о том, что способности к научному творчеству распределены по индивидам неравномерно. Ложно иное – представление о спо- собностях, как о чем-то не имеющем иных оснований, кроме замкнутой в себе пси- хической сферы личности. В качестве субъекта научной деятельности личность приобретает характеристики, побуждающие ранжировать ее как выделяющуюся из общего массива лиц, занятых наукой, благодаря тому, что в ней с наибольшей эф- фективностью скрещивается и концентрируется то, что рассеяно во всем сообще- стве ученых. Откуда быть грозе, спрашивал А.А. Потебня, если в атмосфере не было бы электрических зарядов?

Говоря о социальной обусловленности жизни науки, следует различать несколько аспектов. Особенности общественного развития в конкретную эпоху преломляются сквозь призму деятельности научного сообщества (особого социума), имеющего свои нормы и эталоны. В нем когнитивное неотделимо от коммуникативного, по- знание – от общения. Когда речь идет не только о сходном осмыслении терминов (без чего обмен идей невозможен), но об их преобразовании (ибо именно оно со- вершается в научном исследовании как форме творчества), общение выполняет особую функцию. Оно становится креативным.

Общение ученых не исчерпывается простым обменом информацией. Иллюстрируя важные преимущества обмена идеями по сравнению с обменом товарами, Бер- нард Шоу писал: "Если у вас яблоко и у меня яблоко и мы обмениваемся ими, то остаемся при своих – у каждого по яблоку. Но если у каждого из нас по одной идее и мы передаем их друг другу, то ситуация меняется, каждый сразу же становится богаче, а именно – обладателем двух идей".

Эта наглядная картина преимуществ интеллектуального общения не учитывает главной ценности общения в науке как творческом процессе, в котором возникает "третье яблоко", когда при столкновении идей происходит "вспышка гения". Про- цесс познания предполагает трансформацию значений.

Если общение выступает в качестве непременного фактора познания, то инфор- мация, возникшая в научном общении, не может интерпретироваться только как продукт усилий индивидуального ума. Она порождается пересечением линий мысли, идущих из многих источников.

Говоря о производстве знания, мы до сих пор основной акцент делали на его кате- гориальных регуляторах. Такая абстракция позволила выделить его предметно-ло- гический (в отличие от формально-логического) аспект. Мы вели изложение безот- носительно к взаимодействию, пересечению, дивергенции и синтезу категориаль- ных ориентаций различных исследователей.

Реальное же движение научного познания выступает в форме диалогов, порой весьма напряженных, простирающихся во времени и пространстве. Ведь исследо- ватель задает вопросы не только природе, но также другим ее испытателям, ища

в их ответах 9 информацию (приемлемую или неприемлемую), без которой не мо- жет возникнуть его собственное решение. Здесь необходимо подчеркнуть важный момент. Не следует, как это обычно делается, ограничиваться указанием на то, что значение термина (или высказывания) само по себе "немо" и сообщает нечто су- щественное только в целостном контексте всей теории. Такой вывод лишь ча- стично верен, ибо неявно предполагает, что теория представляет собой нечто от- носительно замкнутое. Конечно, термин "ощущение", к примеру, лишен историче- ской достоверности, вне контекста конкретной теории, смена постулатов которой меняет и его значение.

В теории В. Вундта, скажем, ощущение означало элемент сознания, в теории И.М. Сеченова оно понималось как чувствование сигнал, в функциональной школе как сенсорная функция, в современной когнитивной психологии как момент перцептив- ного цикла и т.д. и т.п.

Различное видение и объяснение одного и того же психического феномена опре- делялось "сеткой" тех понятий, из которых "сплетались" различные теории. Можно ли, однако, ограничиться внутри теоретическими связями понятия, чтобы раскрыть его содержание? Дело в том, что теория работает не иначе, как сталкиваясь с дру- гими, "выясняя отношения с ними". (Так, функциональная психология опровергала установки вундтовской школы, Сеченов дискутировал с интроспекционизмом и т.п.) Поэтому ее значимые компоненты неотвратимо несут печать этих взаимодействий.

Язык, имея собственную структуру, живет, пока он применяется, пока он вовлечен в конкретные речевые ситуации, в круговорот высказываний, природа которых диа- логична.

Динамика и смысл высказываний не могут быть "опознаны" по структуре языка, его синтаксису и словарю. Нечто подобное мы наблюдаем и в отношении языка науки. Недостаточно воссоздать его предметно-логический словарь и синтаксис (укоре- ненные в категориях), чтобы рассмотреть науку как деятельность. Следует соотне- сти эти структуры с "коммуникативными сетями", актами общения как стимулято- рами преобразования знания, рождения новых проблем и идей 10 .

Если И.П. Павлов отказался от субъективно-психологического объяснения реакций животного, перейдя к объективно-психологическому (о чем он оповестил в 1903 году Международный конгресс в Мадриде), то произошло это в ответ на запросы логики развития науки, где эта тенденция наметилась по всему исследователь- скому фронту. Но совершился такой поворот, как свидетельствовал сам ученый, после "нелегкой умственной борьбы". И шла эта борьба, как достоверно известно, не только с самим собой, но и в ожесточенных спорах с ближайшими сотрудниками.

9 Конечно, эти ответы формулируются не для него, но, вслушиваясь в них, он оказывается участником диалога, когда, опираясь на извлеченный из текстов ответ (который он не мог бы получить, если бы не обращался к этим текстам с соб- ственным вопросом), не удовлетворяется им, а вступает в спор, приводит контраргументацию, продвигаясь тем самым в познании предмета. 10 Выдающимся теоретиком и исследователем диалогической природы познания (открытой Сократом) был М.М.Бахтин, продуктивные идеи которого все еще недостаточно ассимилированы в психологии, привыкшей представлять сознание "безголосым".

Если В. Джемс, патриарх американской психологии, прославившийся книгой, где излагалось учение о сознании, выступил в 1905 году на Международном психоло- гическом конгрессе в Риме с докладом "Существует ли сознание?", то сомнения, которые он тогда выразил, были плодом дискуссий – предвестников появления би- хевиоризма, объявившего сознание своего рода пережитком времен алхимии и схоластики.

Свой классический труд "Мышление и речь" Л.С. Выготский предваряет указанием, что книга представляет собой результат почти десятилетней работы автора и его сотрудников, что многое, считавшееся вначале правильным, оказалось прямым за- блуждением.

Выготский подчеркивает, что он подверг критике Ж. Пиаже и В. Штерна. Но он кри- тиковал и самого себя, замыслы своей группы (в ней выделялся покончивший с собой в двадцатилетнем возрасте Л.С. Сахаров, имя которого сохранилось в мо- дифицированной им методике Н. Аха). Впоследствии Выготский признал, в чем за-

старых работах мы игнорировали то, что знаку присуще зна-

ключался просчет: " чение". 11

в

Переход от знака к значению совершился в диалогах, изменивших исследователь- скую программу Выготского, а тем самым и облик его школы.

Школы в науке

Коллективность исследовательского труда приобретает различные формы. Одной из них является научная школа. Понятие о ней неоднозначно, и под ее именем фигурируют различные типологические формы. Среди них выделяются: а) школа научно-образовательная; б) школа – исследовательский коллектив; в) школа как направление в определенной области знаний. Наука в качестве деятельности – это "производство" не только идей, но и людей. Без этого не было бы эстафеты знаний, передачи традиций, а тем самым и новаторства. Ведь каждый новый прорыв в не- познанное возможен не иначе как благодаря предшествующему (даже если по- следний опровергается).

Наряду с личным вкладом ученого социокультурная значимость его творчества оценивается и по критерию создания им школы. Так, говоря о роли И.М. Сеченова, его ближайший ученик М.Н. Шатерников отмечал в качестве главной заслуги уче- ного то, что он "с выдающимся успехом сумел привлечь молодежь к самостоятель- ной разработке научных вопросов и тем положил начало русской физиологической школе" 12 .

Здесь подчеркивается деятельность Сеченова как учителя, сформировавшего у тех, кому посчастливилось пройти его школу (на лекциях и в лаборатории), способ- ность самостоятельно разрабатывать свои проекты, отличные от сеченовских. Но отец русской физиологии и объективной психологии создал не только научно-об- разовательную школу. В один из периодов своей работы – и можно точно указать

11 Выготский Л.С. Собр. соч. в 6-ти томах. Т. 1. М., 1982, с. 158.

12 См.: Шатерников М.Н. Биографический очерк И.М.Сеченова // Сеченов И.М. Избр. труды. М., 1935, с. 15.

те несколько лет, когда это происходило, – он руководил группой учеников, обра- зовавших школу как исследовательский коллектив.

Такого типа школа представляет особый интерес в плане анализа процесса науч- ного творчества. Ибо именно в этих обстоятельствах обнажается решающее зна- чение исследовательской программы в управлении этим процессом. Программа является величайшим творением личности ученого, ибо в ней прозревается ре- зультат, который, в случае ее успешного исполнения, явится миру в образе откры- тия, дающего повод вписать имя автора в летопись научных достижений.

Разработка программы предполагает осознание ее творцом проблемной ситуации, созданной (не только для него, но для всего научного сообщества) логикой разви- тия науки и наличием орудий, оперируя которыми, можно было бы найти решение.

Программа, относящаяся к нейрофизиологии, зародилась у Сеченова в связи с психологической задачей, касающейся механизма волевого акта. Открытие им в головном мозгу "центров, задерживающих рефлексы", принесло ему все европей- скую славу, стало его личным достижением (оно было совершено в Париже, в ла- боратории Клода Бернара, который не придал сеченовскому результату серьез- ного значения).

Но, вернувшись в Петербург, Сеченов стал трактовать свое открытие как компо- нент более общей программы по исследованию отношений между нервными цен- трами. Соответственно, он мог теперь раздать своим ученикам различные фраг- менты этой программы. Она стала объединяющим началом работы собравшейся вокруг него группы молодых исследователей. Через несколько лет, опираясь на эту программу, произвести новое знание более не удавалось и школа как исследова- тельский коллектив распалась. Вчерашние ученики пошли каждый своим путем.

Вместе с тем Сеченов стал учителем для следующих поколений исследователей нейрорегуляции поведения и в этом смысле лидером школы как направления в науке.

За появлением и исчезновением научных школ как исследовательских коллективов скрыта судьба их программ. Каждый из этих коллективов – это малая социальная общность, отличающаяся "лица необщим выраженьем". Различия между ними определяются программами. В каждой преломляются запросы предметной логики в той форме, в какой они "запеленгованы" интеллектуальной чувствительностью ее творца. Эти запросы, как отмечалось, динамичны, историчны.

Так, в годы становления психологии в качестве самостоятельной науки велик был авторитет школы Вундта. Ее программа получила имя структуралистской (главная проблема виделась в выявлении путем эксперимента элементов, из которых стро- ится сознание). Но вскоре из школы вышли молодые психологи, предложившие но- вые исследовательские программы.

Причины распада научных школ

Подобно организму, школа не только зарождается, но и распадается. Очевидно, что факторы, ответственные за ее расцвет, определяют также и ее деградацию, и

исчезновение. Здесь действуют одни и те же законы. Для их анализа распад школы представляет не менее значимый феномен, чем ее возникновение и развитие. Ло- гика развития науки детерминирует движение исследовательской мысли в конкрет- ной проблемной ситуации, "перекодируемой" лидером школы в программу дея- тельности. Но эта же логика, посредством других программ, более адекватных ее переменчивым запросам, ведет к моральному износу этой программы, ее деактуа- лизации, а тем самым и к утрате школой своего былого влияния.

Каждую школу нужно рассматривать в динамике, учитывая сдвиги, происходящие в научном сообществе в целом. В 70-х годах XIX века, когда лаборатория Вундта и его "Основы физиологической психологии" являлись центром кристаллизации но- вой области знания, расстановка научных сил была иная, чем в следующем деся- тилетии. Несоответствие между категориальным развитием психологического по- знания и теоретической программой Вундта становилось все более резким, не- смотря на усилия, которые прилагал Вундт, чтобы включить в свою и без того эк- лектичную систему методы и подходы, выработанные психологами совершенно иной ориентации. Если первоначально в самосознании представителей новой дис- циплины (а тем самым и в глазах остальных) между школой Вундта и новой неспе- кулятивной, опытной психологией стоял знак равенства, то уже в 80-х годах про- шлого столетия работники лейпцигской лаборатории начали восприниматься как представители одной из школ, научный авторитет которой стремительно падал.

Приобретение психологией права на самостоятельность подготавливалось интра- научными процессами: становлением ее собственного исследовательского аппа- рата – категориального, методического, теоретического, появлением носителя этого аппарата – научного сообщества и конкретных лиц, которым сообщество при- дало лидерские функции. Но интранаучное неисчислимыми нитями связано с экстранаучным.

В аналитических целях допустимо на некоторый момент абстрагироваться от этих связей. В реальности же движение научной мысли, какой бы "чистой" она самой себе не казалась, зависит от социальных потребностей, придающих этому движе- нию энергию и направленность.

Запросы практики (педагогической, медицинской, организации труда и отбора кад- ров) стимулировали расцвет психологии. Забрезжила перспектива приобретения экспериментального знания о человеке и тем самым решения жизненно важных вопросов средствами точной науки.

Но теоретическая программа Вундта была в этом отношении малообещающей. Прибывавшая в его лабораторию молодежь жаждала реального знания. Ей же предлагался интроспективный анализ "непосредственного опыта". Перебросить от него мост к практике человекопознания и человекоизменения было невозможно.

Вундт трактовал эксперимент в психологии только как вспомогательное средство, которое позволяет путем варьирования внешних воздействий и регистрации объ- ективно наблюдаемых реакций выяснить поэлементное строение сознания. Стало быть, психологический эксперимент в понимании Вундта не есть экспериментиро- вание над человеческой психикой, под которой понималось только то, что начина- ется и кончается в сознании, отождествленном с самосознанием. Отсюда – второе

ограничение: эксперимент в психологии невозможен без самонаблюдения. И нако- нец, третье: эксперимент, по Вундту, применим только к элементарным процессам сознания, но не к высшим (мышление, воля). Последние предлагалось изучать не лабораторными, а культурно-историческими методами, путем анализа продуктов деятельности.

Считая указанные каноны незыблемыми, Вундт запрещал любой иной подход и культивировал соответствующие взгляды в своей школе. Между тем объективная логика разработки психологических проблем шла в ином направлении, разрушая барьеры, которые пытался воздвигнуть Вундт. В 1885 году появилось классическое исследование Г. Эббингауза "О памяти", значение которого (безотносительно к тому, осознавал это сам автор или нет) состояло не только в том, что впервые в кругу доступных психологическому эксперименту объектов появилась память и были установлены ее важнейшие закономерности 13 .

Не менее крупные события благодаря исследованиям Эббингауза произошли на категориальном уровне. Материалом, который использовался при заучивании, яв- лялись не образы (восприятие, представление), а сенсомоторные реакции, из ко- торых образное содержание (значение слова) было изъято.

Конечно, в реальной человеческой деятельности действие, лишенное семантиче- ского (образного) содержания, утрачивает реальный смысл, превращается в сти- мул – реактивное отношение. Но в плане логики развития психологических катего- рий десемантизация сенсомоторных актов (к тому же речевых!), на которую ре- шился Эббингауз, оказалась воистину эпохальным событием. Была доказана пу- тем точного эксперимента и вычисления возможность исследования закономерных связей психических актов (хотя бы и усеченных) без обращения к "непосредствен- ному опыту", процессам внутри сознания, самонаблюдению.

Экспериментальная схема Эббингауза была несовместима с вундтовскими кано- нами, но она работала и приносила важные результаты, притом применительно к области научения (то есть приобретения новых действий). Практическая важность освоения экспериментальной психологией этой области была очевидна.

За ударом, нанесенным по концепции Вундта Эббингаузом, последовали другие. Они сыпались с разных сторон: со стороны изучения явлений гипноза и внушения, поведения животных, индивидуальных различий и т.д. Вундтовская программа тре- щала по швам.

Психология продвигалась не по вундтовскому курсу, а в совершенно иных направ- лениях. Школа Вундта оказалась в изоляции и деградировала. Как ее расцвет, так и ее распад были обусловлены своеобразным взаимодействием тех же факторов, которые ее породили: предметно-логических, социально-научных и личностных.

Сыграв на заре экспериментальной психологии (в 70-80-х годах) важную роль в консолидации и формировании самосознания этого направления, вундтовская

13 С целью решения этой задачи Эббингауз изобрел так называемые бессмысленные слоги, что, по мнению Титченера, явилось самым выдающимся открытием в психологии со времен Аристотеля.

школа, исследовательская программа которой была исчерпана, теперь не только устарела, но и стала помехой дальнейшему прогрессу.

Возникновение новых школ

С деактуализацией в предметно-логическом плане программы Вундта наступил и закат его школы. Опустел питомник, где некогда осваивали экспериментальные методы Кеттел и Бехтерев, Анри и Спирмен, Крепелин и Мюнстенберг и другие ведущие психологи нового поколения. Многие ученики, утратив веру в идеалы ла- боратории, разочаровались и в таланте ее руководителя. Компилятор, которому не принадлежит ни один существенный вклад, кроме, быть может, доктрины аппер- цепции, – так отозвался о Вундте Стенли Холл – первый американец, обучавшийся в Лейпциге. "Это было трагедией Вундта, что он привлек так много учеников, но удержал немногих", – констатировал известный психолог науки Мюллер-Фрайен- фельс. 14

Соответственно запросам социальной практики особо острая потребность испыты- валась в том, чтобы преобразовать психологическую категорию действия, перейти от членения сознания на элементы к раскрытию функций, выполняемых психиче- скими актами в решении значимых для субъекта задач.

Эта потребность ощущалась психологами различных направлений. Она и обусло- вила возникновение новых исследовательских программ, а тем самым и новых школ – исследовательских коллективов.

В начале XX века в различных университетах мира действовали десятки лабора- торий экспериментальной психологии. Только в Соединенных Штатах их было свыше сорока. Их тематика нам знакома: анализ ощущений, психофизика, психо- метрия, ассоциативный эксперимент. Работа велась с большим рвением. Но суще- ственно новых фактов и идей не рождалось.

Джемс обращал внимание на то, что результаты огромного количества опытов не соответствуют затраченным усилиям. И вот на этом однообразном фоне сверкнуло несколько публикаций в журнале "Архив общей психологии", которые, как оказа- лось впоследствии, воздействовали на прогресс в изучении психики в большей сте- пени, чем фолианты Вундта и Титченера. Публикации, о которых идет речь, при- надлежали экспериментаторам, практиковавшимся у профессора Освальда Кю- льпе в Вюрцбурге (Бавария).

После обучения у Вундта Кюльпе стал его ассистентом (приват-доцентом) – вто- рым ассистентом после разочаровавшегося в своем патроне Кеттела. Сначала Кю- льпе приобрел известность как автор "Очерка психологии" (1893), где излагались идеи, близкие к вундтовским. И если судить по этой книге (единственной его книге по психологии), в идейно-научном плане ничего существенно нового в Вюрцбург, куда он переехал в 1894 году, Кюльпе не принес.

Почему же в таком случае его лаборатория вскоре резко выделилась среди мно- жества других, а проведенные в ней несколькими молодыми людьми опыты оказа- лись для первого десятилетия нашего века самым значительным событием в экс- периментальном исследовании человеческой психики?

Чтобы ответить на этот вопрос, у нас нет другой альтернативы, кроме как обра- титься к логике развития психологического познания и соотнести с ней то, что про- изошло в вюрцбургской лаборатории.

В наборе ее экспериментальных схем поначалу как будто ничего примечательного не было. Определялись пороги чувствительности, измерялось время реакции, про- водился ставший после Гальтона и Эббингауза тривиальным ассоциативный экс- перимент. Все это фиксировалось с помощью приборов. В протоколы заносились показания самонаблюдения испытуемых. Одни и те же рутинные операции, кото- рые можно было бы тогда наблюдать в любой стране, в любом университете, где практиковались занятия по экспериментальной психологии.

Все началось с небольшого на первый взгляд изменения инструкции испытуемого (в его роли обычно выступали попеременно сами экспериментаторы). От него тре- бовалось не только, например, сказать, какой из поочередно взвешиваемых пред- метов тяжелее (в психофизических опытах), или отреагировать на одно слово дру- гим (в ассоциативном эксперименте), но также сообщить, какие именно процессы протекали в его сознании, перед тем как он выносил суждение о весе предмета или произносил требуемое слово. Испытуемых просили зафиксировать не результат, а процесс, описать, какие события происходят в их сознании при решении какой-либо экспериментальной задачи.

Различные варианты экспериментов показывали, что в подготовительный период, когда испытуемый получает инструкцию, у него возникает установка – направлен- ность на решение задачи. В интервале между восприятием раздражителя (напри- мер, слова, на которое нужно ответить другим) эта установка регулирует ход про- цесса, но не осознается. Что касается функции чувственных образов в этом про- цессе, то они либо вообще не замечаются, либо, если возникают, не имеют суще- ственного значения.

Изучение мышления стало приобретать психологические контуры. Прежде счита- лось, что законы мышления – это законы логики, выполняемые в индивидуальном сознании по законам ассоциаций. Поскольку же ассоциативный принцип являлся всеобщим, специфически психологическая сторона мышления вообще не различа- лась. Теперь же становилось очевидным, что эта сторона имеет собственные свой- ства и закономерности, отличные как от логических, так и от ассоциативных.

Особое строение процесса мышления относилось за счет того, что ассоциации в этом случае подчиняются детерминирующим тенденциям, источником которых служит принятая испытуемым задача. 15

15 Или цель действия в волевом акте. Предполагалось, что мыслительный и волевой акты строятся по общему принципу. Реагирование в ответ на раздражитель нажатием на ключ (волевой акт) не отличается от реагирования словом (мысли- тельный акт).

В итоге вюрцбургская школа вводила в психологическое мышление новые пере- менные.

1. Установка, возникающая при принятии задачи.

2. Задача (цель), от которой исходят детерминирующие тенденции.

3. Процесс как смена поисковых операций, иногда приобретающих аффективную

напряженность.

4. Несенсорные компоненты в составе сознания (умственные, а не чувственные образы).

Эта схема противостояла ставшей к тому времени традиционной, согласно которой детерминантой процесса служит внешний раздражитель, а сам процесс – "плете- ние" ассоциативных сеток, узелками которых являются чувственные образы (пер- вичные – ощущения, вторичные – представления).

Складывалась новая картина сознания. Ее создали не усилия "чистой" теоретиче- ской мысли, отрешенной от лабораторного опыта, от экспериментального изучения психических явлений.

Молодые энтузиасты, объединившиеся вокруг вчерашнего верного ученика Вундта – Кюльпе, в своей повседневной работе по добыванию и анализу конкретных, про- веряемых экспериментом фактов убеждались в неправоте Вундта, считающегося "отцом экспериментальной психологии". Они стали его оппонентами. Он не оста- вался в долгу и совместно с лидерами других верных его заветам школ инкрими- нировал им измену принципам научного исследования.

Вюрцбургцы в возникшем оппонентном кругу держались достойно, а один из них, Карл Марбе, автор первой важной экспериментальной работы школы, выдвинув- ший понятие об "установке сознания" (1901), в дальнейшем вообще отверг саму процедуру интроспективного анализа сознания. Эта школа обогатила психологию множеством новых фактов. Но как уже неоднократно говорилось, "чистых" фактов в природе науки не существует. И для объяснения судьбы вюрцбургской школы, ее расцвета и заказа следует обратиться к понятиям об исследовательской про- грамме, теоретические контуры которой предопределяли эмпирию, привлекшую внимание психологического сообщества. Программа в отличие от других проекти- ровала изучение высших психических функций, прежними лабораториями не изу- чавшихся. Понятие о функции было противопоставлено понятию о структуре со- знания, элементами которой считались сенсорные феномены (ощущения, воспри- ятия, представления). В категориальном плане они представляли категорию об- раза, но чувственного.

Установив, что в сознании имеется несенсорное содержание, вюрцбургская школа вовлекла в репертуар психологии умственный образ. Но не только в этом заключа- лись ее инновации. Умственный образ выполнял работу по решению умственной задачи. От нее исходила заданная установкой "детерминирующая тенденция" (тер- мин Н. Аха). Описание процесса решения вводило в научный оборот другую кате-

горию, а именно категорию действия. Тем самым ткань исследовательской про- граммы образовывали "нити" иной категориальной сетки, чем программа структу- рализма, – будь то в вундтовском, титченерском или любом другом варианте.

Сдвиги в категориальном строе психологии, обусловившие успехи вюрцбургской школы, произошли не в силу имманентного развития теоретической мысли или удачных экспериментальных находок увлекшихся психологией студентов Вюрц- бургского университета. Их умами правили запросы логики развития науки, столь же независимые от их сознания, как и изучаемая психическая реальность. Об этих запросах говорили события, происходившие по всему исследовательскому фронту естествознания, где, сменяя механический детерминизм, утверждался биологиче- ский. Работавшие в психологических лабораториях исследователи, по-прежнему понимая под предметом психологии явленное субъекту в его сознании, именно та- кое понимание излагали в своих текстах.

Но творческая активность их мысли, неотвратимо означающая выход за пределы стереотипов сознания в сферу надсознательного, вела к новым представлениям. Это преломилось в том, что они говорили об установке, детерминирующей тенден- ции, исходящей от задачи (цели), умственном акте (действии, функции) и т.д. Тем самым вводились новые детерминанты, формировавшие новый когнитивный стиль, в своеобразии которого сказался процесс перехода от одного способа де- терминистского объяснения к другому. Вюрцбургская школа была "дитя" переход- ного периода. Поэтому она неизбежно должна была сойти с исторической арены. Она не смогла с помощью своих теоретико-экспериментальных ресурсов покон- чить с интроспективной концепцией сознания (в качестве определяющей предмет- ную область психологии). Она по-прежнему представляла сознание, как если бы оно было самостоятельным живым индивидом. Поэтому и целесообразность, при- сущая умственному действию (как и всем психическим проявлениям), оставалась за гранью причинного объяснения в отличие от эволюционно-биологической трак- товки психики как орудия адаптации организма к среде.

Итак, программа вюрцбургской школы была исчерпана. Но как говорит историче- ский опыт, крушение школ, теорий и программы не проходит бесследно для кате- гориального состава науки. В частности, новые поколения исследователей психики ассимилировали созданное вюрцбургцами применительно к категории образа и действия.

Умственный образ (в отличие от сенсорного) и умственное действие стали неотъ- емлемыми компонентами аппарата научно-психологической мысли. Если же от этого категориального плана перейти на уровень дальнейшего развития научного сообщества, то уроки, преподанные этой школой, оказались полезны для тех, кто ее непосредственно прошел, участвуя в совместных опытах и спорах. Неформаль- ное научное общение (отличающее продуктивные школы) благотворительно для рождения талантов.

Достаточно напомнить, что из этой школы вышли такие будущие классики психо- логии, как Нарцисс Ах, Карл Бюлер, Макс Вертгеймер.

На фигуре последнего остановимся несколько детальнее. Защитив диссертацию, он стал лидером новой психологической школы, приобретшей широкую извест- ность под именем гештальтпсихологии. Исследовательскую программу этой школы обычно считают направленной против структурализма Вундта-Титченера с его кон- цепцией сознания как сооружения из "кирпичей" (образов) и "цемента" (ассоциа- ций).

Если ограничиться теоретическими нападками гештальтпсихологов на своих про- тивников, то придется с этим согласиться. Однако на глубинном категориальном уровне обнаруживаются иные факторы консолидации молодых психологов в одну из крупнейших психологических школ. Ведь задолго до появления этой школы функционалисты (как американские, начиная с Джемса, так и европейские, начиная с Брентано) отвергли концепцию "кирпичей и цемента".

Не в борьбе со структурной школой, уступившей место функциональной (одним из ее вариантов и являлась вюрцбургская), а в борьбе с функциональной, в лоне ко- торой они первоначально воспитывались, создавали гештальтпсихологи свою ис- следовательскую программу.

У функционалистов сознание выступало в виде самостоятельного, целесообразно действующего агента. Это поддерживало индетерминистскую телеологическую традицию, несовместимую со стандартами научности знания. Гештальтисты же ис- кали пути изучения сознания как самоорганизующейся системы (гештальта) по типу преобразований электромагнитного поля (согласно новой неклассической фи- зике). Это и определило категориальный подтекст исследовательской программы их школы, которая поэтому явилась продуктом распада не структурализма, а функ- ционализма. Выйти к новым рубежам можно было, только пройдя предшествую- щий уровень предметно-логического развития познания. Подобно тому как Кюльпе и его ученики должны были пережить, почувствовать, переосмыслить программу Вундта, прежде чем сконструировать собственную, Вертгеймер и его соратники должны были непосредственно испытать в своей исследовательской практике про- грамму Кюльпе (и других функционалистов), чтобы приступить к созданию новой программы, ставшей центром консолидации гештальтистской школы. Ядро этой школы образовал триумвират в составе Вертгеймера, Коффки и Келера. Они скон- центрировались в Берлинском университете, где кафедру психологии возглавлял функционалист Штумпф – ученик Брентано. Но хотя они и учились у Штумпфа (вы- шли из его научно-образовательной школы), их собственная школа – исследова- тельский коллектив – имела совершенно новую программу.

Как и вюрцбургская школа, берлинская школа гештальтистов была небольшой по количеству входивших в ее состав исследователей: всего лишь несколько человек из составлявших в тот исторический период научное сообщество психологов. Но именно потому, что небольшая группа оказалась способной произвести большой эффект, она заслуживает пристального анализа.

Уже отмечалось, что причины высокой эффективности результатов деятельности подобных групп следует искать в свойствах их исследовательских программ, в ха- рактере соответствия программ логике развития научного знания о психике. Таким образом, переход от структурной школы к функциональной, а от нее в свою оче- редь к гештальтистской совершился закономерно.

Функциональная школа закономерно сменила структуралистскую, а гештальтист- ская – функциональную в границах определенной методологической традиции, ко- торая может быть обозначена как "психология сознания".

Гештальтизм внес существенный вклад в общий строй психологического познания, внедрив в него принцип системности и открыв важные закономерности, касающи- еся природы образа и его роли в динамике различных психических процессов.

Все рассматриваемые школы исходили из постулата, согласно которому предмет- ной областью психологии служит индивидуальное сознание (его явления, про- цессы, функции, гештальты).

Все школы стремились утвердить в изучении этой субъективной области объектив- ные научные стандарты, при этом прослеживается влияние на программы школ стандартов, принятых науками о природе, будь то классическая физика (структура- лизм), эволюционная биология (функционализм) или "физика поля" (гештальтизм).

До сих пор понятие о школе обозначало два вида социально-научных объедине- ний, а именно: а) научную школу образовательного типа (наиболее яркий пример – школа Вундта. В ней к профессии психолога приобщалось множество будущих исследователей самой различной ориентации), б) школу – исследовательский кол- лектив. Теперь к ним, после сказанного, можно присоединить третий тип школы в том смысле, что вхождение в научное сообщество предполагало усвоение опреде- ленной традиции (в плане понимания предметной области науки, методов ее изу- чения, принятых в ней ценностей и норм, отношений к другим дисциплинам и др.).

Школа как направление в науке

Традиция, восходящая к Вундту, которого принято называть "отцом эксперимен- тальной психологии", запечатлела Декартов взгляд на сознание, которое мысли- лось подобно субстанции Спинозы как "causa sui" (причина самого себя). Исходя из намеченной выше классификации трех типов школ, те психологи, которые про- двигались в русле данной традиции, могут рассматриваться в качестве исследова- телей, представлявших общую школу (если понимать под этим термином направ- ление в науке). Направление, о котором говорится, принято называть интроспек- ционизмом, поскольку психология в отличие от других дисциплин мыслилась осно- ванной на изощренном и особым образом организованном самонаблюдении субъ- екта – интроспекции. Но оно не являлось, как мы знаем, единственным в мировой научной мысли.

В России (в силу особенностей ее социокультурного развития) возникло другое направление, также зачатое в чреве картезианства, но приведшее благодаря своим естественным "генам" к открытию рефлекторной природы поведения. Его контуры наметил Сеченов (кстати сказать, одногодка Вундта). Он стал родоначаль- ником расцветшей в XX столетии объективной психологии. Причины, по которым Вундт создал в психологии школу – исследовательский коллектив, кроются, как мы знаем, в разработке программы. Именно программа, исполняемая под властью ее генератора, служит, как отмечалось, единственным "инструментом" консолидации школы данного типа.

У Сеченова применительно к психологии такой программы не было. В его научной карьере только в один из периодов (в 60-е годы) ему довелось образовать школу как исследовательский коллектив. Сложилась же она на основе чисто физиологи- ческой программы по изучению открытого им в головном мозгу "центрального тор- можения". Но его идеи о том, как разрабатывать психологию, намечали перспек- тивы преобразования всего категориального строя этой науки. На уровне изучения поведения они вдохновили Павлова на создание самой крупной в истории науки, притом международной, школы – исследовательского коллектива.

После Павлова, под влиянием его концептуальных установок, имевших прочное методическое оснащение, в различных странах мира возникла разветвленная сеть лабораторий. Она приобрела характер направления в психологической науке.

Личность ученого

Нами были рассмотрены две координаты науки как системы деятельности – когни- тивная (воплощенная в логике ее развития) и коммуникативная (воплощенная в динамике общения).

Они неотделимы от третьей координаты – личностной. Творческая мысль ученого движется в пределах "познавательных сетей" и "сетей общения". Но она является самостоятельной величиной, без активности которой развитие научного знания было бы чудом, а общение невозможно.

Исходным постулатом теоретической психологии служат принципы анализа науки как системы, каждый из феноменов которой дан в трех координатах: исторической, социетальной и личностной. Соответственно, чтобы постичь психологию человека науки, нужна принципиальная переориентация, ведущая к понятиям, адекватным ее системной многомерности. Здесь обнажается слабость традиционного подхода к психологическому аспекту деятельности ученого, когда о нем говорят на привыч- ном языке понятий о воображении, вдохновении, мотивации, свойствах личности и др.

Конечно, эти слова указывают на реальные факты психической жизни тех, кто за- нят наукой. Но значение этих слов исторически сковано ограниченным набором признаков, фиксирующих в психике ее общечеловеческое строение и содержание. Соответственно, попытки исследовать личность ученого, оперируя сеткой этих по- нятий, заведомо затрудняют выход за пределы этого содержания. Речь должна идти не о том, чтобы перечеркнуть запечатленное в традиционных психологиче- ских терминах, но о совсем другой стратегии. О такой, которая, сохранив в истори- чески апробированных терминах информацию о психической реальности, преоб- разовала бы их смысловую ткань. Вектор преобразования нам уже известен. Он направлен к роли, исполняемой личностью в драме научного творчества, которая, подчеркнем еще раз, отнюдь не является чисто психологической. Из этого яв- ствует, что понятия, признанные репрезентовать психический облик "обитателей" мира науки, смогут эффективно работать только тогда, когда их психологическая сердцевина пронизана нитями, нераздельно соединяющими ее с предметным и коммуникативным в триадической системе.

Кратко остановимся на нескольких вариантах понятий, способных, на наш взгляд, пройти испытание на выполнение системной функции.

Идеогенез

Прежде всего следует остановиться на понятии, названном нами идеогенезом. Под ним следует понимать зарождение и развитие тех идей у конкретного исследова- теля, которые приводят к результатам, заносящим его имя по приговору истории в список хранимых памятью науки персоналий. С первых же своих шагов этот иссле- дователь продвигается по вехам, до него намеченным другими. Его теоретические раздумья сообразуются с тем, что ими испытано, притом, порой, в различные вре- мена. Он способен выстрадать собственные новые решения, не иначе как усвоив уроки, преподанные былыми искателями научных истин. При переходах же от од- ного урока к другому может меняться не только содержание мышления, но и его стиль, его категориальные ориентации. И тогда в идеогенезе выступает "малая ло- гика" развития индивида в его "лица необщем выраженьи". У "большой" логики научного познания, как известно, имеются свои внутренние формы, преобразуе- мые в его историческом "безличностном" движении. Мы можем предпринимать по- пытки их воссоздания, абстрагируясь от психической организации субъектов, во взрывах творческой активности которых эти формы созидались.

Но ведь в реальности вне подобной психической организации, пронизанной идео- генезом, никакое построение и изменение научного знания невозможно.

Представления о "машинообразности" поведения (или деятельности мозга) у Де- карта, Павлова и Винера существенно разнились. Каждое из них запечатлело одну из сменявших друг друга фаз всемирно-исторической логики развития научного по- знания. Метафора "машина" обозначала интеграцию двух глобальных объясни- тельных принципов этого познания: детерминизма и системности.

Соответственно, в этой смене суждений о "машинообразности" звучит голос логики перехода от одних форм причинно-системного объяснения жизненных (в том числе психических) явлений к другим. Сама по себе логика перехода носила закономер- ный характер и, стало быть, подчиняла себе отдельные умы безотносительно к прозрачности рефлексии о ней. Но означает ли это, что названные выше имена исследователей, с которыми ассоциируется поочередно каждая из стадий логики науки, не более чем плацебо или простые знаки различения эпох? Подобное мне- ние (к которому склоняется в своей интерпретации историко-психологического про- цесса известный американский ученый Э.Боринг 16 ) столь же односторонне, как и давние попытки Томаса Карлейля и его последователей объяснить генезис идей "вспышками гения" 17 .

Понятие об идеогенезе адекватно принципу трехаспектности. Оно призвано рекон- струировать динамику становления теоретических идей в исследованиях конкрет- ных проблем, которыми поглощена личность. Тем самым оно характеризует один из аспектов этой деятельности, а именно личностно-психологический. В то же

16 Boring Е. Eponim as Placebo. In.: XVII International Congress of Psychology. Proceedings. Amsterdam, 1964, pp. 9-23.

17 Carlyle Th. On Heroes, Hero Worship and the Heroic in History. London, 1840.

время динамика, о которой идет речь, обусловлена объективными формами эво- люции знания. К этому следует присоединить воздействие на нее макро- и микро- социальных факторов.

Ведь "рисунок" идеогенеза создается включенностью индивида в научное сообще- ство и в тот малый социум (научную школу), где взращиваются первые идеи, даль- нейшая жизнь которых зависит от превратностей судьбы творческой личности.

Большой интерес в плане познания природы научного творчества представляет вопрос о соотношении между индивидуальным путем исследователя и общей ис- торией коллективного разума науки, испытываемыми этим разумом трансформа- циями, переходами от одних структур к другим.

В биологии изучение корреляций между развитием зародыша отдельной особи и вида привело к биогенетическому закону.

Единичный организм повторяет в определенных – сжатых и преобразованных – вариантах главнейшие этапы развития гигантского "шлейфа" предковых форм. По аналогии с этим законом можно смоделировать отношение стадий индивидуаль- ного развития творческого ума к основным периодам эволюции воззрений на раз- рабатываемую этим умом предметную область.

Подобная аналогия правомерна, если за ее основание принимается не содержа- ние (состав) знания, а его морфология. В процессе развития науки изменяются спо- собы построения ее предметного содержания. Оно интегрируется посредством определенных принципов. К ним относится, в частности, принцип детерминизма как главный жизненный нерв научного мышления. В его эволюции сменилось не- сколько стадий. Индивидуальный ум, в свою очередь, изменяется не только с со- держательной стороны, но и морфологически, структурно. Это делает заманчивым сопоставление двух рядов: филогенетического и онтогенетического. Воспроизво- дится ли и в каких масштабах и компонентах первый во втором?

Приступив к проверке нашей гипотезы о своеобразной "рекапитуляции", возможной в эволюции творчества отдельного ученого, мы вычленили в трудах Сеченова "лестницу" сменявших друг друга в ходе филогенеза форм детерминистского объ- яснения явлений. 18

Применительно к нашей проблеме, в центре которой – взаимоотношение сомати- ческих и психологических факторов в детерминации поведения организма, смена стадий в XIX веке проходила по десятилетиям: 30-е годы – утверждение механо- детерминизма под знаком "анатомического" начала; 40-е – сменивший его другой вариант механодетерминизма (господство "молекулярного начала"); 50-е – зарож- дение биодетерминизма, колыбелью которого стали учения Бернара и Дарвина; 60-е годы – ростки биопсихического детерминизма в исследованиях Гельмгольца и других нейрофизиологов. Отправляясь от этого уровня, Сеченов пришел к иссле-

18 Подробнее об этом см.: Ярошевский М.Г. Сеченов и мировая психологическая мысль. М., 1981.

довательской программе, открывшей перспективы изучения психической регуля- ции поведения с позиций новой, более высокой формы его детерминистского ана- лиза.

Рассматривая динамику творчества Сеченова в контексте всемирно-исторического движения психологического познания, можно уверенно утверждать, что его интел- лектуальный онтогенез воспроизводил в известном отношении (в кратких и преоб- разованных формах) филогенез научной мысли. Если перед нами не единичный случай, а закон, то его можно было бы – по аналогии с биогенетическим – назвать идеогенетическим.

Категориальная апперцепция

В свое время Лейбницем, а затем Кантом было введено понятие об апперцепции (от лат. ad – к, perceptio – восприятие) для обозначения воздействия прежнего ин- теллектуального синтеза на вновь познаваемое содержание. По Канту, трансце- дентальная апперцепция (от лат. transcedentis – выходящий за пределы) – это формы и категории, которые служат предпосылками опыта, делают его возмож- ным. 19 Он имел в виду общие формы и категории рассудка (субстанция, причин- ность и многое другое), но эти общие формы для него означали единство любого мыслящего субъекта, определяющее синтетическое единство его опыта. Примени- тельно же к данному контексту я выдвигаю тезис о функциях не любого субъекта, а субъекта научного познания, единство мышления которого об исследуемом пред- мете обеспечивают специальные научные (а не только философские) категории. Они, говоря языком Канта, априорны (от лат. a priori – из предшествующего) в смысле предваряющих опытное изучение объекта данным ученым, но их априор- ность для него обеспечена историческим опытом.

Категориальный строй аппарата науки правит мыслью ее людей объективно и из- меняется независимо от индивидуальной судьбы. Но он играет роль апперцепции и их психологическом восприятии проблем и перспектив разработки, влияя на ди- намику теоретических воззрений, на переосмысливание эмпирически данного, на поиски новых решений.

Радикальные различия в категориальной апперцепции привели к конфронтации Павлова с американскими бихевиористами по поводу условных рефлексов. 20 У Вы- готского основные параметры его категориальной апперцепции определил посту- лат об изначальной зависимости сознания от культуры (ее знаковых систем), вы- ступающих в роли "скульптора" психических функций в социальной ситуации раз- вития. 21

Понятие об этой ситуации оттесняло главную формулу науки о поведении: "орга- низм – среда" (биологический детерминизм), заменяя ее другой: "личность – обще- ние – культура".

19 См.: Кант И. Соч. в 6-ти томах. Т. 3. М., 1964, с. 338.

20 См.: Павлов И.П. Ответ физиолога психологам. – Павлов И.П. Полн. собр. соч. в 6-ти томах, 2-е изд. Т. 3. Кн. 2. М.-Л.,

1951.

21 Подробнее об этом см.: Ярошевский М.Г. Л. Выготский: в поисках новой психологии. СПб., 1993.

Конкретно-научное изучение поведения преломлялось отныне сквозь категориаль- ную апперцепцию, диктовавшую мыслить систему отношений индивида с миром сквозь "кристаллическую решетку" социокультурных детерминант.

С открытием механизма условных рефлексов И.П. Павлову, чтобы успешно дви- гаться в новом направлении, требовалось изменить прежний способ видения и ин- терпретации исследуемой реальности, изучать ее сквозь "кристалл" преобразован- ных категориальных схем. Основой служила причинно-системная матрица биоло- гического детерминизма (с ее категориями эволюции, адаптации, гомеостаза и др.). Опираясь на эти инварианты, Павлов не ограничивается ими, но вводит до- полнительные, призванные причинно объяснить динамику индивидуального пове- дения: сигнал, подкрепление, временная связь и др. Они и образовали ту интел- лектуальную апперцепцию, сквозь "излучение" которой ему был отныне зрим каж- дый лабораторный феномен. Они позволили проникнуть в общий строй поведения, неизведанные тайны которого захватывали мысль Павлова до конца его дней.

Категориальная апперцепция у А.А. Ухтомского формировалась как эффект тех ин- новаций, которые были внесены в основные объяснительные принципы и катего- рии, образующие костяк науки о поведении.

Здесь выделяется обогащение детерминизма, который, сохраняясь как инвари- анта научного познания, приобрел новые характеристики. Важнейшая из них – са- морегуляция, под которой разумелось не спонтанное изменение поведения, без- различное к воздействиям внешней среды, но присущая организму активность, направленная на трансформацию этой среды.

"Доминанта, – по определению автора категории, – это временно господствующий рефлекс". 22 Но какова природа поведенческого акта, обозначенного древним тер- мином? Активность, регулируемость интегральным образом мира, построение про- ектов действительности – эти признаки остаются неразличимыми, пока организм трактуется как существо, приводимое в действие только под влиянием внешних толчков, мотивируемое только гомеостатической потребностью (например, пище- вой), реагирующее только на одиночные раздражители и ориентирующееся по вре- мени только в пределах данного мгновения. На первый взгляд модель, отвергнутая Ухтомским, походила на павловскую. Но он воспринимает учение И.П. Павлова другими глазами. "Наиболее важная и радостная мысль в учении дорогого И.П. Павлова заключается в том, что работа рефлекторного аппарата не есть топтание на месте, но постоянное преобразование с устремлением во времени впе- ред". 23 Наряду с категорией рефлекса в апперцепцию Ухтомского входили в общем ансамбле и другие категории: торможение (которое трактовалось как активный "скульптор действия", отсекающий все раздражители, препятствующие его постро- ению), интегральный образ (в противовес "ощущению" [кавычки Ухтомского. – М.Я.] как "последнему элементу опыта" 24 ), предвкушение и проектирование среды и др.

22 Ухтомский А.А. Собр. соч. Т. 1. Л., 1950, с. 317.

23 Там же, с. 258.

24 Там же, с. 194.

Здесь важнейшей инновацией явилось введение понятия об истории системы, при- том трактуемой в плане развития, обусловленного экспансией организма по отно- шению к среде.

Среди категорий, введенных Ухтомским в аппарат науки о поведении, особое ме- сто заняли категории человеческого лица (личности), которыми характеризовалось своеобразие доминант, отличающих поведение человека (а тем самым и его среду и его мотивацию) от других живых существ.

Внутренняя мотивация

Поскольку весь смысл деятельности ученого заключен в производстве нового зна- ния, внимание привлекает прежде всего ее познавательный аспект. Дискуссии идут о логике развития мышления, роли интуиции, эвристик как интеллектуальных при- емов и стратегии решения новых задач и т.п. Между тем голос практики требует обратиться к мотивационным факторам научного творчества.

За этими факторами издавна признают приоритет сами творцы науки. "Не особые

интеллектуальные способности отличают исследователя от других людей

черкивал Рамон-и-Кахаль, – а его мотивация, которая объединяет два страсти: лю-

бовь к истине и жажду славы; именно они придают обычному рассудку то высокое напряжение, которое ведет к открытию". Стало быть, мотивация, а не интеллекту- альная одаренность выступает как решающая личностная переменная.

– под-

В психологии принято различать два вида мотивации – внешнюю и внутреннюю. Применительно к занятиям наукой в отношении тех ученых, энергию которых по- глощают ими самими выношенные идеи, принято говорить как о внутренне моти- вированных. В случае же, если эта энергия подчинена иным целям и ценностям, кроме добывания научной истины, о них говорят, как о движимых внешними моти- вами.

Очевидно, что жажда славы относится ко второй категории мотивов. Что же каса- ется таких мотивов, как любовь к истине, преданность собственной идее и т.п., то здесь с позиций исторической психологии науки следует предостеречь от безого- ворочной отнесенности этих побудительных факторов к разряду внутренних моти- вов. Сам субъект не является конечной причиной тех идей, которые начинают по- глощать его мотивационную энергию. Появление этих идей обусловлено внеш- ними по отношению к личности объективными обстоятельствами, заданными про- блемной ситуацией, прочерченной логикой эволюции познания. Улавливая значи- мость этой ситуации и прогнозируя возможность справиться с ней, субъект бросает свои мотивационные ресурсы на реализацию зародившейся у него исследователь- ской программы.

Мотивационная сфера жизни человека науки, как и любого другого, имеет иерар- хизованную структуру со сложной динамикой перехода от "внешнего" к "внутрен- нему". Сами термины, быть может, неудачны, поскольку всякий мотив исходит от личности, в отличие от стимула, который может быть и внешним по отношению к ее устремлениям. Тем не менее, как подчеркивал один из первых исследователей научного творчества А. Пуанкаре, ученому приходится непрерывно производить

выбор в широком спектре обступающих его со всех сторон идей и возможных ре- шений. Пуанкаре объяснил этот выбор словом "интуиция". Это слово правомерно в том смысле, что указывает на своеобразие мыслительных процессов вне зоны формализуемого и осознаваемого. Но мотивация выбора направления, принятие или отклонение гипотезы, образование барьера на пути к открытию и т.п. требуют такого же объективного подхода, как и другие факторы исследовательского труда ученых, то есть с позиций пересечения в динамике этого труда его когнитивной, социальной и психологических осей.

Внутренней мотивацией следует считать тот цикл побуждений субъекта, который создается объективной, независимой от этого субъекта логикой развития науки, переведенной на язык его собственной исследовательской программы. В то же время, прослеживая мотивационную "биографию" ученого, следует принимать во внимание важную роль для его будущего выбора внешних обстоятельств.

Как-то в руки молодого Ухтомского попала книга о молодом враче, решившем для пользы науки произвести над собой последний опыт – сделать себе харакири и детально описать свои ощущения. Когда соседи, заподозрив неладное, выломали дверь и ворвались в комнату, врач, указывая на свои записки, попросил передать их в научное учреждение. "Яркое художественное описание страданий сочеталось со светлым сознанием того, что своими страданиями можно приоткрыть завесу над тайной смерти. Все это ошеломило меня. Книга о враче-подвижнике сыграла зна- чительную роль в определении моих интересов к физиологии", – вспоминал Ухтом- ский.

Мало кому известно, что И.П. Павлов, став военным медиком, был (как и Сеченов) первоначально мотивирован на изучение психологии. Из его писем к невесте узнаем, что у него "были мечтания" заняться объективным изучением психологии молодых людей. С этой целью он завел "несколько знакомств с гимназистами, начинающими студентами. Буду вести за их развитием протоколы и таким образом воспроизведу себе "критический период" с его опасностями и ошибками не на ос- нове отрывочных воспоминаний, окрашенных временем, а объективно, как делают в физиологии". 25

Это писалось в годы, когда на Западе об объективном методе изучения развития личности, да еще с целью открытия критических периодов в этом развитии, никто не помышлял. Вскоре Павлов отказался от своих "мечтаний". В объективной логике научного познания, а тем самым и для внутренней мотивации, способной подвиг- нуть на реализацию замысла, предпосылки еще не созрели. Но "внешний мотив", связанный с замыслом приложения объективного метода (как в физиологии) к по- ведению, трансформировался через два десятилетия в программу особой "экспе- риментальной психологии" (именно под этим названием Павлов представил пер- воначально перед мировой научной общественностью свое учение о высшей нерв- ной деятельности).

Сам ученый часто не осознает мотивов, определивших его выбор. Что побудило, например, И.П. Павлова, прославившегося изучением главных пищеварительных

желез, которое принесло ему Нобелевскую премию, оставить эту области физио- логии и заняться проблемой поведения? Он сам связывал этот переход с испытан- ным в юности влиянием сеченовских "Рефлексов головного мозга". Осознавал ли он, однако, мотивационную силу сеченовских идей на рубеже XX столетия в те годы, когда в его научных интересах и занятиях совершился крутой перелом, то есть когда он приступал к разработке учения об условных рефлексах? Есть осно- вания ответить на этот вопрос отрицательно.

Так, выступая в 1907 году в Обществе русских врачей на заседании, посвященном памяти Сеченова, Павлов указал в числе заслуг последнего открытие централь- ного торможения и инертности нервного процесса, но даже не упомянул о распро- странении принципа рефлекса на головной мозг и его психические функции. 26 А ведь к тому времени уже сложилась и широко применялась основная схема Пав- лова. Итак, исследование условных рефлексов шло полным ходом, а у Павлова и мысли не было о том, что Сеченов дал толчок этому новому направлению. Идеи "Рефлексов головного мозга" мотивировали деятельность Павлова, произвели ко- ренной сдвиг в его интересах, обусловили его переход в совершенно новую об- ласть, но он сам в течение многих лет этого не осознавал.

В области творчества, так же как и в других сферах человеческой жизни, мотивы имеют свою объективную динамику, которая несравненно сложнее того, что отра- жается в самоотчете субъекта.

Наука имеет свою собственную логику развития, вне которой не могут быть объяс- нены не только интеллектуальные преобразования, совершающиеся в голове уче- ного, но и сдвиги в мотивах его деятельности. Между зарождением идеи и приоб- ретением ею мотивационной силы (то есть превращение ее в побудительное начало исследования) могут лежать десятилетия. Так было, в частности, и с вос- приятием Павловым сеченовской рефлекторной концепции.

Какова бы ни была мотивация, побуждающая (иногда с огромной страстью) защи- щать излюбленные, но бесперспективные идеи, она в конечном счете оказывается внешней, ибо бесперспективность означает неспособность мысли продвигаться в предметном содержании, добывать новые знания, ассимилируемые системой науки. Но тогда становится очевидным, что энергия, затрачиваемая на поддержку уже не способной работать мысли, должна черпаться не из общения с предметом, а из других источников – стремления сохранить свою позицию, авторитет и т.п. А это, конечно, – мотивация внешняя. Внутренняя мотивация зарождается в контек- сте взаимодействия между запросами логики развития науки и готовностью субъ- екта их реализовать.

Динамика познавательных интересов индивида может не совпадать с интересами других лиц, имеющих собственную программу деятельности, с их точки зрения наиболее продуктивную или даже единственно научную. Это несовпадение опять же создает конфликтную ситуацию. История подтверждает правоту высказывания Джемса о судьбе некоторых научных идей: сначала их считают бессмысленными, затем, может быть, правильными, но несущественными и, наконец, настолько важ-

ными, что вчерашние противники этих идей утверждают, будто они сами их изоб- рели. Достаточно хорошо известно, что многие идеи при своем зарождении вос- принимались как нелепые и антинаучные. Адекватную оценку они получали лишь впоследствии. Причины невосприимчивости ученых к открытиям и идеям своих коллег требуют специального анализа. Иногда, чтобы адекватно оценивать новую идею, нужно преодолеть сложившиеся стереотипы. Это требует интеллектуаль- ного напряжения, означающего не только логическую, но и мотивационную пере- стройку. Существует, вероятно (пока неизученное), и определенное "время реак- ции" для восприятия нового представления. Очевидно, здесь мы сталкиваемся с психологическими, а не логическими факторами. Ведь противникам новой идеи нельзя отказать в следовании логическим нормам, в строгости аргументации.

Ряд лет мотивационная, удивительная по напряженности, энергия Павлова была сосредоточена на экспериментальном изучении отдельных физиологических си- стем (кровообращение, пищеварение). К началу XX века она переместилась на но- вое проблемное поле, вероятнее всего из-за падения эвристического потенциала прежних исследовательских программ. Они не сулили новых столь же значитель- ных успехов, как прежние, и, продолжая экспериментально изучать работу пище- варительных желез, он выбирает новое направление.

К функции одной из "малых" желез – слюнной – Павлов подошел с позиций, кото- рые вывели его далеко за пределы предназначения данного органа в работе пи- щеварительного аппарата в огромный мир законов, регулирующих взаимодей- ствие живых существ со средой. Гениальность павловского выбора на первых по- рах оставалась неприметной. Но сдвиг, произошедший крутой поворот в мотива- ционной направленности его научных исканий был обусловлен не его выдающи- мися личными качествами самими по себе. Внутренний мотив, будучи неотчужда- емым от субъекта, создается внешней по отношению к указанным качествам, объ- ективной логикой развития научного познания. Именно ее запросы улавливают с различной степенью проницательности отдельные умы, в силу чего энергетизиру- ется мотивационный потенциал их творчества. Павлов, как отмечалось, пришел в науку в эпоху триумфа биологического детерминизма, принципы которого впитал вместе со всем племенем натуралистов его эпохи. Отвергнув прежние механисти- ческие воззрения, они исследовали животный мир, опираясь на новую причинно- системную матрицу. Однако ни одно из новых направлений, изменив коренным об- разом научное знание о живой природе, о ее законах, эволюции, еще не утвердило своих принципов применительно к сфере отношений с окружающей средой отдель- ной особи как целого. Это создавало проблемную ситуацию, вовлекшую в свою неразгаданную структуру исследователей различной ориентации (Дж. Романес, И.М. Сеченов, Ж. Леб, К. Ллойд-Морган, Э. Торндайк и др.). В недрах логики науки, ставившей эту исследовательскую задачу перед ученой мыслью эпохи, зрели предпосылки к ее решению, и, тем самым, у субъектов творчества формировалась внутренняя мотивация.

В понимании обстоятельств, обусловивших формирование интересов ученого, вы- бор им определенного направления, принятие или отклонение гипотезы, образо- вание "психологического барьера", препятствующего адекватной оценке точки зре- ния другого исследователя, и т.п., мы не продвинемся ни на шаг до тех пор, пока

не перейдем от чистого логического анализа в область мотивации, которая требует такого же объективного подхода, как и другие факторы деятельности ученого.

Почему Гёте годами вел непримиримую борьбу с теорией цветного зрения Нью- тона? Почему Сеченов почти всю свою энергию экспериментатора отдал не нерв- ным центрам, а химизму дыхания? Почему Павлов и Бехтерев, оба исходившие из принципа рефлекторной регуляции поведения, не признавали достижений друг друга и враждовали между собой? Почему нет такой научной теории, которая не вызывала бы противодействия со стороны ученых, обладающих не меньшей при- верженностью научным идеалам и не меньшей "силой" логического мышления, чем ее автор?

Невозможно ответить на эти и подобные им вопросы, не приняв во внимание свое- образие внутренней мотивации и характер ее взаимоотношений с мотивацией внешней.

Таким образом, и эвристичность понятия о внутренней мотивации задана тем, что, будучи психологической по своей категориальной "плоти", она не сводится к вер- сии, согласно которой в противовес внешней мотивации внутренняя мотивация ис- ходит от служащего для нее конечной причиной энергетического "залпа" субъекта и только от него. В действительности же она в условиях научной деятельности со- здается у индивида объективной проблемной ситуацией (исторический аспект) и соотношением интеллектуальных сил в научном сообществе (социокультурный ас- пект). Только тогда третий аспект в этой системе отношений – психологический – обретает перспективу актуализировать свою уникальность и личностность.

Оппонентный круг

Понятие об оппонентном круге введено мною 27 с целью анализа коммуникаций уче- ного под углом зрения зависимости динамики его творчества от конфронтационных отношений с коллегами. Из этимологии термина "оппонент" явствует, что имеет в виду "тот, кто возражает", кто выступает в качестве оспаривающего чье-либо мне- ние. Речь пойдет о взаимоотношениях ученых, возражающих, опровергающих или оспаривающих чьи-либо представления, гипотезы, выводы. У каждого исследова- теля имеется "свой" круг таких фигур. Очевидно, что оппонентный круг имеет раз- личную конфигурацию. Его может инициировать ученый, когда бросает вызов кол- легам. Но его создают и сами коллеги, не приемлющие идеи других, воспринима- ющие их как угрозу своим воззрениям (а тем самым и своей социальной позиции в науке) и потому отстаивающие их в форме оппонирования.

Поскольку конфронтация и оппонирование происходят в зоне, которую контроли- рует научное сообщество, вершащее суд над своими членами, ученый вынужден не только учитывать мнение и позицию оппонентов с целью уяснить для самого себя степень надежности своих оказавшихся под огнем критики данных, но и отве- чать этим оппонентам. Его отношение к их возражениям не исчерпывается согла- сием или несогласием. Полемика, хотя бы и скрытая, становится катализатором работы мысли. В связи с этим напомним о замечаниях М.М. Бахтина по поводу

того, что авторская речь строится с учетом "чужого слова" и без него была бы дру- гой. Стало быть, в ходе познания мысль ученого регулируется общением не только с объектами, но и с другими исследователями, высказывающими по поводу этих объектов суждения, отличные от его собственных. Соответственно, текст, по кото- рому история науки воссоздает движение знания, следует рассматривать как эф- фект не только интеллектуальной (когнитивной) активности автора этого текста, но и его коммуникативной активности. При изучении творчества главный акцент при- нято ставить на первом направлении активности, прежде всего понятийном (и ка- тегориальном) аппарате, который применил ученый, строя свою теорию и получая новое эмпирическое знание. Вопрос же о том, какую роль при этом сыграло его столкновение с другими субъектами – членами научного сообщества, чьи пред- ставления были им оспорены, затрагивается лишь в случае открытых дискуссий. Между тем, подобно тому, как за каждым продуктом научного труда стоят незри- мые процессы в творческой лаборатории ученого, к которым обычно относят по- строение гипотез, деятельность воображения, силу абстракции и т.п., и производ- стве этого продукта незримо участвуют оппоненты, с которыми он ведет скрытую полемику. Очевидно, что скрытая полемика приобретает наибольший накал в тех случаях, когда выдвигается идея, претендующая на радикальное изменение усто- явшегося свода знаний. И это неудивительно. Сообщество должно обладать сво- его рода "защитным механизмом", препятствующим "всеядности", немедленной ассимиляции любого мнения. Отсюда и то естественное сопротивление сообще- ства, которое приходится преодолевать каждому, кто притязает на признание за его вкладом в науку новаторского характера.

Признавая социальность научного творчества, следует иметь в виду, что наряду с макросоциальным аспектом (охватывающим как социальные нормы и принципы организации мира науки, так и сложный комплекс отношений между этим миром и обществом) имеется микросоциальный. Он представлен, в частности, в оппонент- ном кругу. Но в нем, как и в других микросоциальных феноменах, изначально вы- ражено также и личностное начало творчества. На уровне возникновения нового знания – идет ли речь об открытии, гипотезе, факте, теории или исследователь- ском направлении, в русле которого работают различные группы и школы, – мы оказываемся лицом к лицу с творческой индивидуальностью ученого.

Понятие об условном рефлексе родилось в оппонентном кругу и на протяжении всей его исторической жизни противостояло в научном сообществе потоку идей, образующих новые оппонентные круги. Изначально разработка этого понятия имела в творческих устремлениях Павлова два критических вектора. Один был направлен против воззрений, претендующих на объяснение поведения действием особых психических агентов ("биография" которых с точки зрения принципа детер- минизма представлялась сомнительной).

Другой вектор был направлен против нигилистического отношения к чуждым тра- диционной физиологии, но телесным по природе, факторам объяснения жизнен- ных актов. Павлов искал выход из тупика, образованного этими подходами, создав- шими альтернативу: либо психология сознания, либо физиология организма. Тре- тьего не дано. Павлов покончил с этой альтернативой, сформировав понятие об условном рефлексе. Совершилось же это революционное событие в оппонентном

кругу, где Павлов оказался, по собственному признанию, в ситуации "нелегкой ум- ственной борьбы". Перспективный оппонентный круг возник как очаг научных инно- ваций после знакомства Павлова с трудами Фрейда (породив новое направление в павловской школе, темой которого стало изучение экспериментальных невро- зов). После полемики Павлова с представителями гештальттеории понятие о ди- намическом стереотипе и версия экспериментов по "рефлексу на отношение" явно стали "гостями" его лабораторий, выйдя из этого оппонентного круга.

Особо следует выделить оппонентный круг, в котором шло столкновение Павлова со многими представителями бихевиористского движения. Последнее восходило к взращенным на русской почве идеям условно-рефлекторной регуляции поведения. Под этим имелось в виду взаимодействие организма со средой, опосредованное передаваемой нейроаппаратами сигнально-знаковой информацией об ее свой- ствах.

Различие в русском и американском путях разработки науки о поведении создало при столкновении лидеров этих путей оппонентный круг, в котором Павлов подверг критическому анализу попытки разрабатывать эту науку, игнорируя зависимость организации действий от нейродинамических структур и сигнально-знаковых отно- шений с объектами среды.

В оппонентном кругу Павлова мы встречаем, как это ни парадоксально, исследо- вателей, отстаивавших модель рефлекса, на первый взгляд идентичную его соб- ственной. В этом случае легко заподозрить, что причиной оппонирования служили притязания, носящие по сути личностный характер, лишенный научного смысла, поскольку утрачивалось главное предназначение оппонентного круга: продвинуть знание об объекте на более адекватный реальности уровень. Таковы, в частности, притязания на приоритет. И сам Павлов не был лишен этих притязаний. Однако, как может быть показано на взаимоотношениях между Павловым и Бехтеревым, хотя оба стояли на позициях рефлекторной теории, созданный ими (и их школами) оппонентный круг возник в силу логико-научных различий в позициях этих двух ис- следователей.

Выготского можно было бы назвать гениальным оппонентом. Он владел удиви- тельным умением критически разбивать каждую теоретическую конструкцию, об- нажая как силу, так и слабость ее прорывов в непознанное.

Под этим углом зрения, сложившимся у него в юности и во время учения на юри- дическом факультете, он воспринимал в различные периоды своего творчества концепции, которые возникали тогда на переднем крае исследований (как в есте- ственных, так и в гуманитарных науках). Он полемизировал с Потебней об интел- лектуальном предназначении басни, с Павловым о дуализме его учения (вопреки его притязаниям на создание картины "неполовинчатого" организма), с Фрейдом (подчеркивая, что, подобно Гегелю, тот, "хромая, шел к правде"), с Келером, Штер- ном, Бюлером, Пиаже, Дильтеем, Левином – по существу, со всеми, кто определял научный ландшафт психологии той эпохи. И в каждом случае полемика Выготского с теми, кому он оппонировал, служила для него опорой в выборе и переосмысле- нии проблем, с целью поиска и разработки собственных вариантов решений.

Чтобы создать оппонентный круг, ученый должен быть определенным образом мо- тивирован. Ведь участие в полемике, критический анализ теоретических воззре- ний, признанных неприемлемыми, защита и развитие в противовес им собственной позиции – все это требует сочетания интеллектуальной работы и порой непомер- ных затрат мотивационной энергии.

В ситуации оппонентного круга перед нами вновь выступает пронизанность лич-

ностно-психологического ядра научной деятельности "излучениями", исходящими от двух других его переменных когнитивной (без которой оппонирование было бы

беспредметным) и коммуникативной.

Индивидуальный когнитивный стиль

Логика науки движет мыслью ученых посредством "сетей общения", открытых или скрытых (не вписанных в тексты публикаций) диалогов, как на теоретическом уровне, так и на тесно связанном с ним эмпирическом.

Из этого не следует, что отдельный ум представляет собой лишенный самостоя- тельного значения субстрат, где сплетаются когнитивные "сети" (категории логики науки) с коммуникативными (оппонентные круги и др.). Столь же неотъемлемой де- терминантой результатов, обретших объективную (стало быть, независимую от неповторимой жизни человека науки) ценность, является личностное начало твор- чества. По словам Эйнштейна, "содержание той или иной науки можно понять и оценить, не вдаваясь в процесс индивидуального развития тех, кто ее создал. Од- нако при таком одностороннем представлении отдельные шаги иногда кажутся слу- чайными. Понять, почему эти шаги стали возможными вообще, можно лишь после того, как проследишь духовное развитие тех индивидов, которые проделали реша- ющую работу" 28 .

В когнитивном стиле интегрируются, с одной стороны, историологическое начало

творчества, безразличное к уникальности личности, с другой – присущие этой лич- ности способы выбора и обдумывания проблем, поисков решений и их презента- ции научному сообществу.

Так, например, для А.А. Ухтомского, как и для других строителей науки о поведе- нии, основной метафорой служит термин "механизм". Однако от технического ме- ханизма та система, под знаком которой трактовалось поведение, отличается мно- жеством степеней свободы и способностью к саморазвитию. Такой потенциал был заложен уже в преобладании множества афферентных, идущих от рецепторных аппаратов путей над весьма ограниченным количеством рабочих, исполнительных органов. Доминанта создается благодаря выбору одной ступени свободы. Но Ухтомский неизменно мыслил ее активность не только как выбор из множества наличных афферентаций, но и как сопряженную с построением новых интеграль- ных образов, как проектирующую действительность, которой еще нет. ("Проект опыта, идущего навстречу ему".) Тем самым он, анализируя своеобразие биологи- ческих объектов, наделял их особой формой активности, впоследствии названной

Н.А. Бернштейном детерминацией, "потребным будущим", модель которого пред- варяет актуальное действие.

Монический взгляд на человека и его место в природе сочетался в мышлении Ухтомского с принципиальным антиредукционизмом. По его убеждению, к каким бы глубоким сдвигам в познании мироздания ни вела новая физика (идеи которой он вносил в биологию), ни одна человеческая проблема ее теориями не объяснима. Живая система характеризуется негэнтропийностью: чем больше она работает, тем больше тратит на себя энергии из среды. Самый могучий деятель – человече- ский организм. Он способен дать "такой рабочий результат, такие последствия, ко- торые на долгое время заставят вспоминать эту индивидуальность".

С переходом в "мир людей" поведение, организуемое доминантой, становится ка- чественно новым. Здесь каждый индивид самоценен, уникален. Личностное начало входит в творимую людьми оболочку планеты, названную Вернадским (посещав- шим в 20-х годах лекции Ухтомского) ноосферой. Но Вернадский определял ее по параметру интеллекта (отсюда и сам термин). Для Ухтомского же планетарное яв- ление – это не только мысль, но и великое многообразие лиц, преобразующих мир энергией своих доминант и создающих в нем особую "персоносферу". Здесь опять- таки сказалась одна из особенностей его когнитивного стиля – антиредукционизм. Существенную роль играла поглощенность Ухтомского двумя далеко стоящими друг от друга, но в его творчестве неизменно сопряженными сферами, а именно сферой физико-технических представлений о мире и сферой нравственно-религи- озных (христианских) ценностей. Еще в молодости он усвоил принципы теории от- носительности. Идея цельности "пространства – времени" побуждала под таким же углом зрения осмыслить процессы в физиологическом субстрате, объяснение ко- торых априорно сковывалось локализацией трех координат.

Преодолевая подобную схему, он выдвинул приобретшую известность также и за пределами физиологии (в частности, у одного из слушателей его лекции знамени- того литературоведа М.М.Бахтина) концепцию "хронотопа" как единства простран- ственно-временной организации процессов поведения (охватывающих в нераз- дельности интроцентральную нейродинамику и образ среды активности орга- низма). Внутренне мотивационной духовно-нравственной позицией Ухтомского была и его концепция "доминанты на лицо (то есть личность) другого" в сочетании с понятием о другом человеке как "заслуженном собеседнике". Понятие "собеседо- вания" означало не простой обмен речевыми знаками, но общение, имеющее лич- ностный подтекст.

Надсознательное

Развитие современного знания о науке и ее людях требует преодолеть расщеп- ленность двух планов анализа – логического и психологического. Проблема, с ко- торой здесь сталкивается теория, обостряется запросами практики. Если попытки интенсифицировать исследовательский труд все еще направляются преимуще- ственно тем, что подсказывают житейская интуиция, личный опыт и здравый смысл (поскольку голос науки в этих вопросах звучит пока слабо), то главную причину этого следует искать в неразработанности теории внутренней логико-психологиче- ской организации деятельности ученых, ее детерминант и механизмов.

Серьезным препятствием на пути построения такой теории является традиционная разобщенность двух направлений в исследовании процессов и продуктов научного творчества – логического и психологического. Со стороны логики принципиальная несовместимость этих направлений была в Новейшее время провозглашена Рей- хенбахом, утверждавшим, что логика интересует только "контекст обоснования", тогда как "контекст открытия" не подлежит логическому анализу 29 , Поппером, настаивавшим на том, что вопрос о зарождении идей не имеет отношения к логике как таковой 30 , и многими другими. Реальное, доступное эмпирическому контролю (а тем самым и практическому воздействию) движение мысли относится с этой точки зрения к области психологии. Что касается самих психологов, то они, прини- мая проводимое логиками разграничение сфер исследования, полагают, что обра- щение к актам творчества ("контексту открытия", процессам рождения замысла, постижения новой истины и т.д.) с необходимостью выводит за пределы сознания к явлениям, обозначаемым терминами "интуиция" и "подсознательное" (или "бес- сознательное").

Попытки трактовать подсознательное как причинный фактор научного творчества отражают все то же расщепление логического и психологического, но теперь уже со стороны психологии, а не логики. Их имплицитной посылкой является представ- ление о том, что сознание, работающее по логическим схемам, бессильно перед задачами, требующими творческих решений. Поскольку, однако, никакие другие схемы не могут лечь в основу сознательной регуляции процессов мышления, напрашивается вывод о том, что при истинно творческом поиске где-то за порогом сознания, в "глубинах" психики должны производиться особые операции, отличные от логических.

Ничего членораздельного о природе и закономерном ходе этих особых "подпоро- говых" интеллектуальных операций мы от психологов до сих пор не слышали. И если принять указанную концепцию, остается совершенно загадочным, каким об- разом происходит общение между субъектом творчества и миром исторически раз- вивающейся науки. Чтобы работать в этом мире, индивид должен усвоить его язык (пусть путем перевода на собственный "внутренний диалект") и, в свою очередь, сказать свое новое слово на этом же языке. Но нельзя перебросить мост между надындивидуальными формами объективно и закономерно развивающегося зна- ния, без представленности которых в жизни каждой отдельной личности творче- ство невозможно, и "тайниками" подсознательного, предположив, что эти формы не имеют к ним никакого отношения, если невозможно произвести перевод с пред- метно-логического языка на личностно-психологический. Человек науки оказыва- ется в этом случае расщепленным, причастным к "двум мирам" 31 .

В роли же движущего начала творческой деятельности ученого (и тем самым ее плодов, то есть научных гипотез, теорий, открытий и т.д.) выступает темная психи- ческая сила, действующая в "контексте открытия".

29 Reichenbach Н. The Rise of Scientific Philosophy, 1954. 30 Popper К. The Logic of Scientific Discovery, 1963.

31 А по известной концепции К.Поппера даже к "трем мирам" – проблемно-научному, психическому и физическому.

До тех пор пока логическое изучение науки будет ограничено описанием ее всеоб- щих чисто формальных структур, а психологическое изучение творчества не вый- дет за пределы столь же всеобщих, сколь и бессодержательных "механизмов" ин- туиции и подсознательного, дуализм непреодолим.

Контуры предметно-исторической ориентации намечаются ныне в исследованиях логического строя научного познания (работы Т.Куна, И.Лакатоса и др.). Это со- здает предпосылки для преодоления аисторизма в объяснении факторов научного творчества. Но только предпосылки. Можно исходить из того, что изменчивость присуща не только содержанию научного мышления, но и его строю, его формам (парадигмам, программам, паттернам), и вместе с тем представлять структуру пси- хической жизни самого субъекта, осваивающего и творящего эти формы, в каче- стве абстрактно-извечной. 32

Переориентация психологии столь же необходима, как и переориентация традици- онного способа логического анализа научного познания. Лишь интеграция двух преобразованных направлений позволит объяснить, каким образом логика разви- тия науки определяет поведение конкретной личности, в какой форме она, эта ло- гика, будучи независимой от сознания и воли отдельных лиц, покоряет их сознание

и волю, становится их жизненным импульсом и отправлением.

Для обозначения того, как объективное научно-логическое, инкорпорируясь в пси- хических процессах и свойствах человека, творится благодаря им, имеет смысл ввести новое модельное представление о строении творческой личности, а именно – вычленить в регуляции ее поведения особую форму творческой интеллекту- ально-мотивационной активности, которую условно назовем "надсознательное". В нем нет ничего мистического, выводящего психические процессы за пределы ма- териального субстрата, в котором они совершаются, Подсознательное, сознатель- ное, надсознательное – это различные уровни духовной жизни целостной челове- ческой личности, изначально исторической по своей природе, реализующей в ма- териальном и духовном производстве свои сущностные силы посредством иерар- хии психофизиологических систем.

Поведение человека по своему основному вектору является сознательным. Осо-

знание целей и мотивов, мыслей и чувств – необходимая предпосылка адекватного отношения к социальному и природному миру. Имеется, однако, обширная область неосознаваемой психической жизни. Осознавая, например, объект действия, мы не осознаем автоматизированных внешних и внутренних операций, посредством ко- торых это действие производится. От нас могут ускользнуть его истинные мотивы

и т.п. За известными метафорическими представлениями о сознании, как "светя-

щейся точке", "вершине айсберга" и т.п., а о бессознательном, как океане или огромной подводной глыбе, скрыта идея детерминационной зависимости того, что возникает в "поле" сознания от предшествующего хода психических процессов,

32 Так, согласно Т.Куну, кризису в науке и следующей за ним научной революции (смене одной парадигмы другой) пред- шествует осознание "аномалий" в составе научных знаний, причем это осознание "встроено в природу перцептивного процесса самого по себе" (Kuhn Т. The Structure of Scientific Revolutions, 1962) и реализуется тем же механизмом, кото- рый действует при быстром восприятии неадекватных изображений (игральных карт) в тахистоскопе. Тем самым появле- ние в составе научных знаний новаторских идей, несовместимых с исторически сложившейся парадигмой, объясняется универсальными особенностями процесса чувственного восприятия.

следов пережитого, от запаса и характера хранимых мозгом энграмм (Семон). Де- терминация прошлым – таков во всех случаях основной смысл обращения к поня- тию о подсознательном.

Но применительно к процессам творчества, созидания отдельным индивидом того, что никогда еще не содержалось в его прежнем опыте, а нарождается соответ- ственно объективным закономерностям развития науки, принцип детерминации прошлым (выраженный в понятии о подсознательном) оказывается недостаточ- ным. Понятие о надсознательном призвано объяснить детерминацию творческого процесса "потребным будущим" науки.

Когда осознаваемое ученым в виде непредвидимо возникшей идеи соотносится с подсознательным как ее источником, возможны только два способа объяснения. Либо предполагается, что новая идея – эффект "инкубации" шедшего своим ходом процесса, недоступного для "внутреннего восприятия" субъекта, но это квазиобъ- яснение 33 , либо в ней видят символ переживаний, травм, комплексов, нереализо- ванных влечений – эффект действия сексуальных, агрессивных, защитных меха- низмов. Это популярное в западной психологии объяснение творчества, восходя- щее к Фрейду и его последователям (Юнг и др.), антиисторично по своей сути. Оно превращает мир культуры в порождение безличностно-психических сил.

Что же касается понятия о надсознательном, то оно позволяет, как мы полагаем, интерпретировать структуру творческой личности с позиций историзма. В отличие от обычной деятельности сознания надсознательное представляет такую форму активности субъекта, при которой он в ответ на потребность исторической логики в разработке предмета знания создает различные, никогда прежде не существо- вавшие проекты воспроизведения этого предмета.

Какие перспективы открывает понятие о надсознательном перед исследователем творчества ученого?

Оно побуждает рассматривать замыслы этого ученого, направление его поисков, его незавершенные проекты, варианты трудов, динамику мотивов, ошибки и неожиданные находки как отклик на запросы логики развития науки, как ее симво- лику и симптоматику. Эта логика (экстрагируемая из объективных исторических ис- точников) дает ключ к декодированию следов работы индивидуальной мысли.

Вспоминая забытое имя, мы перебираем возможные варианты, испытывая чувство сходства или несходства с искомым. Своеобразие этого чувства в том, что хотя мы и не можем воспроизвести (то есть представить в сознании) нужное слово, оно сразу же узнается. Оно незримо присутствует, регулируя поиск. Говорят, что оно существует за порогами сознания. И такое мнение не вызывает возражений, по- скольку слово уже записано в нервных клетках мозга. Но как быть в случае творче- ства – в случае создания новой идеи (нового слова), если она никогда еще не могла быть записана ни в чьем мозгу? И тем не менее, мысль ученого находит новое решение, переживаемое, прямо-таки "узнаваемое" (выступающее уже на уровне

33 Представление об "инкубации" встречается во многих теориях творческого процесса. Оно отражает одну из его реаль- ных сторон, а именно подготовленность открытия предшествующей "автоматической" работой ума. Главная трудность, однако, заключается в том, чтобы дать причинную трактовку этой работы. В противном случае подсознательное высту- пает в роли агента, который способен все объяснить, но сам не нуждается в объяснении.

сознания) как единственно верное (хотя, быть может, другие, да и сам он в даль- нейшем, сочтут это заблуждением). Очевидно, что регуляция поиска в этом случае идет по иному типу, чем при восстановлении забытого в памяти. Приведенный при- мер иллюстрирует различие между подсознательным и надсознательным. И в од- ном и в другом случае это сигналы, поступающие в сознание, но детерминация их различна.

Например, феномены, представляющие в творческой активности Выготского ее надсознательный уровень, выступают на многих отрезках его жизненного пути. В трактовке речевого рефлекса как элемента организации поведения на уровне че- ловека содержалось потенциально несколько важных идей: как рефлекс он орга- низатор поведения, как речевой – общения (коммуникации), как представляющий систему языка – знак, который может служить сигналом и своего рода оператором (орудием) и носителем знания (то есть интеллектуального содержания). Эти потен- циальные (объективно представленные в природе языка) факторы предвосхища- лись (на уровне надсознания) Выготским, переходя на уровень расчлененных по- нятий при решении им исследовательских задач в области психологии.

Обращение к знаковым системам как посредникам между внешним предметным воздействием на организм и его ответными действиями содержало перспективу, не сразу реализованную Выготским, но потенциально (надсознательно) готовив- шую его схему "инструментальной психологии", разделения психических функций на два разряда: строящихся по типу "стимул – реакция" и по другому типу "стимул – знак – реакция". Несколько лет Л.С. Выготский занимался (используя методику Аха-Сахарова) вопросом о том, как у детей формируются понятия. Но оперирова- ние условными знаками неизбежно придавало этим "понятиям" искусственный ха- рактер.

Поскольку же естественное развитие сознания совершается посредством такого знака, как слово, имеющее свою внутреннюю (интеллектуальную) форму в виде значения, в творчестве Выготского зрела идея перехода к изучения эволюции зна- чения слова и благодаря этому – стадий мышления. Воплощение этой идеи и при- несло ему мировую (весьма запоздалую) славу. 34

Опасность расщепления человека на сферы, причастные разным мирам, Павлов изначально объяснял ограниченностью средств, которыми располагает научная мысль. Он никогда не считал, что его открытия условных рефлексов дают исчер- пывающее знание о жизненных явлениях, включая в их число психические. Павлов претендовал, начиная свое дело, на детерминистское объяснение хотя и фунда- ментального, но лишь одного из разряда этих явлений. Создание же целого из объ- ективного и субъективного он на первых порах относил к обязанностям философа, "который олицетворяет в себе величайшее человеческое стремление к синтезу, хотя бы в настоящее время и фантастическому" 35 .

Однако последнее слово Павлова было другим. Картину, дающую, говоря павлов- скими словами, "целое из объективного и субъективного", представил не философ,

34 См.: Ярошевский М.Г. Л.Выготский: в поисках новой психологии. СПб., 1993.

35 Павлов И.П. Полн. собр. соч. в 6-ти томах, 2-е изд. Т. 3. Кн. 1. М.-Л., 1951, с. 39.

а он сам. "Временная нервная связь есть универсальнейшее физиологическое яв- ление в животном мире и в нас самих, А вместе с тем оно же и психическое – то,

что психологи называют ассоциацией. Какое бы было основание различать, отде- лять друг от друга то, что физиолог называет временной связью, а психолог ассо- циацией? Здесь имеется полное слитие, полное поглощение одного другим, отож-

дествление" 36 . "

тах) физиологическое соматическое от психического, т.е. от переживаний могучих

эмоций голода, полового влечения, гнева и т.д." 37

отделил бы в безусловных сложнейших рефлексах (инстинк-

Кто

Но если полностью отождествимо то, что традиция относит к области физиологии,

с тем, что принято считать психическим, если нельзя отделить одно от другого, то для чего один и тот же научный предмет мыслить в категориях, изначально пола- гающих тело и душу разными сущностями? Чтобы постигнуть этот предмет, нужны другие понятия и методы, другое имя 38 .

Интересно проследить соотношение между динамикой исследовательского по- иска, носящего надсознательный характер, и работой теоретического сознания в творчестве И.П. Павлова. Противоречие заключалось уже в самом обозначении, которое он подобрал для своей теории, назвав ее учением о высшей нервной дея- тельности, а в скобках добавив слово "поведение". Нервная деятельность – будь она низшая или высшая – это функция одного из органов, различных "блоков" ор- ганизма. Что же касается поведения, то оно охватывает всю систему взаимоотно- шений между целостным организмом и внешней средой. Конечно, эта система ре- гулируется головным мозгом, но к происходящим внутри него процессам не сво- дится, ибо неотъемлемыми компонентами этой же системы служат регуляторы, вполне законно мыслимые в категориях психологии, а не физиологии. Исторически сложилось так, что теоретические проекции категориального аппарата каждой из наук оказались "вещами несовместимыми". Психологическая теория, в которую с присущей ему страстной убежденностью верил Павлов, идентифицировала пси- хику с интроспективно данными, говоря его языком, "муками сознания". Никакой

перспективы справиться с этими "муками", опираясь на учение об условных ре- флексах, не было. Чтобы отстоять строго объективный и детерминистский облик этого учения, Павлов, как известно, начал даже одно время брать со своих сотруд- ников штраф, если они, ненароком проговорившись, прибегнут к психологическим понятиям. Но время шло, и знания Павлова подхватили не физиологи, а психологи,

с особым энтузиазмом американские, возведя под этим знаменем мощную психо-

логическую теорию, определившую в США облик психологии 39 в XX столетии. Ко- нечно, это было бы невозможно, если бы предпосылки не содержались в самом учении, которое Павлов считал "замешанным" на "чистой" психологии. Здесь еще раз следует напоминать: нужно отличать то, что представлено в самосознании уче- ного (его теоретической рефлексии), от категориального смысла его идей. Но ведь этот смысл дан не за пределами его головы. Он живет и развивается в ней в форме надсознательной творческой активности. Именно в этой надсознательной форме

36 Там же, с. 325.

37 Там же, с. 335.

38 Условный рефлекс Павлов осмысливал как междисциплинарное понятие, обозначающее "такое элементарное психиче- ское явление, которое целиком с полным правом могло бы считаться вместе с тем и чисто физиологическим явлением".

39 Не только американские, но и русские авторы видели в учении Павлова об условных рефлексах ветвь психологии. В частности, Л.С.Выготский в своем трактате "Исторический смысл психологического кризиса" относит павловскую кон- цепцию к разряду психологических систем. (См.: Выготский Л.С. Собр. соч. в 6-ти томах. Т. 1. М., 1982, с. 293 и посл.)

Павлов открыл реальность, несводимую ни к физиологическим, ни к психологиче- ским понятиям. Имя этой реальности – поведение 40 .

В кратком, но, как всегда у И.П. Павлова, насыщенном емкой мыслью письме в адрес Ленинградского общества физиологов он в нескольких строчках представил "отчет" о своем главном научном деле. "Да, я рад, что вместе с Иваном Михайло- вичем 41 и полком моих дорогих сотрудников мы приобрели для могучей власти фи- зиологического исследования вместо половинчатого весь нераздельно организм. И это – целиком наша русская неоспоримая заслуга в мировой науке, в общей че- ловеческой мысли". 42

Что означают слова "половинчатый организм"? Ничего, кроме векового разделения его не телесное и духовное (психическое). Взамен этого как неоспоримая заслуга русской научной мысли утверждался образ "всего нераздельно организма". Поис- ками целостности телесно-духовного начала жизни веками томились лучшие умы. Павлов считал, что эта цель им достигнута за счет "могучей власти физиологиче- ского исследования". Как же в таком случае быть с "муками сознания", "с научным охватом сознания", мысль о котором терзала его со времен юности?

Ведь сознание является чуждым для физиологии предметом. Неужели Павлов уве- ровал вслед за одной сибирской купчихой, прочитавшей в прошлом веке Сеченова, что "души нет, а есть только рефлексы"? Но все, что мы знаем о Павлове, говорит о том, что редукционизм ему был абсолютно чужд.

Соответственно своим научным убеждением он непреклонно считал, что разрабо- танная им теория дает картину нейродинамики головного мозга как важнейшего физиологического органа. Но на уровне надсознательного, как уже сказано, скла- дывались контуры новых знаний о форме жизнедеятельности, отличной и от фе- номенов сознания, и от любимого им "баланса нервных процессов". Это было зна- ние об особой целостности, в качестве которой выступала система, образуемая взаимодействием организма с внешней средой.

Следует только подчеркнуть, что такое взаимодействие не является одноплано- вым. Оно реализуется уже в самых элементарных физико-химических основах жизни. Павловым же были открыты закономерности, присущие более высоким сиг- нально-регуляционным, условно-рефлекторным формам.

Поэтому если павловские пробы нейрофизиологического объяснения этих законо- мерностей безнадежно устарели, то скрытый за этим теоретико-сознательным уровнем его творчества надсознательный уровень вводил в научное объяснение организма такие детерминанты (отличные от психологических), которые стали фундаментом построения новых исследовательских программ и теоретических конструктов, обусловив жизненную силу павловских идей, их способность и далее стимулировать прорывы в непознанное. Реальным историческим свидетельством

40 Подробнее об этом см.: Ярошевский М.Г Наука о поведении: русский путь. Москва-Воронеж, 1996.

41 Хотя он не был знаком с Сеченовым, однако всегда называл его только по имени-отчеству.

42 Павлов И.П. Полн. собр. соч. в 6-ти томах, 2-е изд. Т. 1. М.-Л., 1951.

этого может служить все развитие психологии в США в XX столетии. Здесь, в осо- бой, отличной от русской жизни социальной "ткани", его идеи приобрели новый узор в американском бихевиоризме.

Бихевиористы отнесли науку о поведении по ту сторону как физиологии, так и пси- хологии сознания. Впоследствии логика научного познания вынуждала их отсту- питься от веры своих первых радикальных лидеров и вводить в объяснение меха- низмов поведения как физиологические реалии, так и открытия, касающиеся роли психического образа (когнитивные карты).

Процесс творчества издавна дает повод для представлений о решающей роли не- осознанных психических факторов в его регуляции. Имеется, однако, широкий спектр расхождений в вопросе о "фактуре" и динамике неосознаваемых процессов, порождающих творческий продукт. Творческая активность личности многопланова. Осознание личностью своих целей и мотивов – необходимая предпосылка ее адек- ватного отношения к миру и созидания новых культурных ценностей.

Этот осознаваемый план активности находится в сложном динамическом соотно- шении с двумя другими – неосознаваемыми, но являющимися неотъемлемыми – компонентами работы целостного психического аппарата, генерирующего творче- ский продукт.

К подсознательному пласту научного творчества мы относим в данном контексте накопленный ученым индивидуальный опыт, служащий непременной предпосыл- кой скачка его мысли, ее перехода в новое качество. Этот опыт, записанный в нерв- ных клетках, актуализируется соответственно запросам новой проблемной ситуа- ции, требующей творческого решения. Естественно, что такое решение не может быть – по определению – добыто из наличных неосознаваемых (подсознательных) массивов информации. Его еще следует построить. Поэтому подсознательное слу- жит необходимым, но недостаточным условием получения нового научного резуль- тата.

Обычно при анализе биографии ученого в поисках объяснения обстоятельств, при- ведших его к открытию (новой идее, теории, гипотезе и др.) и позволивших ему оказаться впереди других потенциальных претендентов на это открытие, обраща- ются к его прошлому – испытанным им в различные периоды влияниям, окруже- нию, прочитанным книгам и др. Предполагается (и не без оснований) что, совокуп- ность этих обстоятельств, определила его выбор безотносительно к тому, как это им самим осознавалось.

Затронув, в частности, генезис психоанализа Фрейда, можно в качестве примера привести изыскания биографами влияний, определявших состав его учения, при- чем даже таких, которые сам он отвергал, считая это учение совершенно ориги- нальным и гордясь своей привычкой "сперва анализировать вещи сами по себе, прежде чем искать информацию о них в книгах".

Давно уже тривиальным стал вывод о влиянии на Фрейда Шопенгауэра. Фрейд же утверждал: "Доктрина о вытеснении пришла ко мне независимо от какого бы то ни было источника. Мне неизвестно ни одно внешнее впечатление, которое могло бы мне ее внушить, и в течение длительного времени мне представлялось, что она

является целиком моей, пока Отто Ранк не показал мне места в книге Шопенгауэра "Мир как воля и представление", где этот философ пытается объяснить болезнь". 43

Можно не сомневаться в искренности Фрейда. Но учитывая, что задолго до того, как писались приведенные строки, он усердно занимался философией, притом именно в годы, когда учение Шопенгауэра приобрело широкую популярность, можно предположить, что Фрейд с этим учением все-таки был знаком до того, как выдвинул свою гипотезу о вытеснении, и что факт знакомства оказался вытеснен- ным в область подсознательного в силу амбиций создателя психоанализа. Если в отношении Шопенгауэра прямых свидетельств о влиянии нет, то иная ситуация складывается в отношении влияния на Фрейда античных мыслителей – прежде всего Платона.

Историки обращают внимание на удивительное сходство между некоторыми ми- фами Платона и определенными положениями Фрейда, претендующими на то, что они якобы извлечены из эмпирии. Указывают на платоновскую трактовку сновиде- ний как исполнения желаний, на его учения об Эросе как могущественной побуди- тельной силе, на понятие о реминисценции (воспоминании), а миф Платона о воз- нице, пытающемся править колесницей, в которую впряжены дикий, необузданный черный конь и белый, устремленный к возвышенным целям.

Разделение Фрейдом психических сил на "Оно", "Я" и "Сверх-Я", а также идея из- вечного конфликта этих сил могут рассматриваться как схема, восходящая к Пла- тону. Знал ли Фрейд о платоновских мифах?

Имя Платона отсутствует в первом издании "Толкования сновидений" (1900) и по- является впервые в четвертом (1914), но историки установили, что Фрейд, учив- шийся у "перипатетика XIX века" Брентано, был хорошо знаком с философией ан- тичности. Правда, в беседах со своим биографом Джонсом Фрейд утверждал, что его знакомство с Платоном было "весьма фрагментарным".

Но за много-много лет до этих бесед в одном из писем, относящихся к периоду работы над "Толкованием сновидений", Фрейд признавал, что, читая "Историю гре- ческой цивилизации" Буркхардта, он обнаружил "неожиданные параллели" со сво- ими мыслями 44 . Эти параллели впоследствии им не осознавались, влияя, однако, на ход его идей. Итак, нечто, некогда воспринятое субъектом творчества и под- спудно оказывающее на него влияние, образует область подсознательного.

От этих явлений, служащих давним предметом анализа, перейдем к другому ком- поненту в регуляции творческих процессов, названному нами "надсознательным". На этом уровне происходит неподдающаяся сознательно волевому контролю ра- бота творческой мысли в новом режиме. Здесь эта мысль, будучи детерминиро- вана запросами логики развития науки, зависит не только от прошлого (осевшего в подсознательном), но и от будущего. Она как бы рецепирует "позывные будущего науки" и строит интеллектуальные продукты, которые являются откликами различ-

43 Freud S. Collected Papers, 1. London, 1950, p. 297.

44 Bonaparte М., Freud A., Kris Е. (Eds). The Origins of Psychoanalysis. N.Y., 1954, p. 275.

ной степени адекватности на этот зов. Какими, однако, средствами мы распола- гаем, чтобы реконструировать работу творческой мысли на надсознательном уровне?

Если в отношении подсознательной детерминации творческого процесса (в плане выяснения влияний, вошедших в новый интеллектуальный синтез) вопрос реша- ется относительно просто, а именно путем использования методов сравнительно- исторического анализа, то для проникновения в своеобразие надсознательной ре- гуляции научного творчества необходимы другие приемы,

Принципиальное отличие надсознательной активности от других форм психиче- ской регуляции в том, что в ней интегрируются личностное и предметно-логиче- ское, притом такое предметно-логическое, которое еще не отстоялось в науке, а формируется в данный исторический период. Очевидно, что в качестве присущего системе науки, имеющей свой строй и закономерности развития, оно не может опи- сываться в тех же терминах, в каких сам субъект творчества формулирует свои проблемы, гипотезы, проекты, идеи. Эти идеи и проблемы следует перевести на другой язык, позволяющий соотнести события, которые представлены на уровне сознания творческой личности, с независимой от этой личности объективной логи- кой движения познания. Мы предложили описать эту логику в терминах категори- ального строя науки, подразумевая под категориями наиболее общие, далее не- разложимые понятия, организующие работу мысли над конкретными доступными эмпирическому контролю предметами и проблемами. Выявив основные блоки научно-категориального аппарата и принципы его преобразования, мы получаем некоторую независимую от всего многообразия и неповторимости индивидуальных поисков обобщенную схему, способную служить ориентировочной основой для расшифровки подлинного предметно-логического смысла этих поисков.

Располагая подобной схемой, мы можем накладывать ее на полученные отдель- ным исследователем результаты, трактуя их как символику и симптоматику про- цессов, совершающихся в мышлении этого исследователя на уровне надсозна- тельного. Сосредоточиваясь на предметном (теоретическом и эмпирическом) зна- чении своих идей, ученый не осознает их категориальный смысл. Но этот смысл присутствует незримо в его концепциях и открытиях, в голове этого ученого. Не осознаваясь им, он регулирует его исследовательский поиск. Можно сказать, что эта регуляция осуществляется бессознательно. Однако, руководствуясь предло- женным выше разделением бессознательного на два разряда, мы вправе сказать, что категориальная регуляция совершается надсознательно.

От этих рассуждений общего характера перейдем к рассмотрению психоанализа Фрейда и попытаемся рассмотреть его истоки, исходя не из влияний (Шопенгауэра, Платона или других), многие из которых определяли формирование психоанали- тической доктрины на уровне подсознательного, а из контекста категориального развития психологического познания.

В этом плане особый интерес представляет период, непосредственно предшеству- ющий появлению первой программы психоаналитических исследований, изложен- ной в "Толковании сновидений".

Как известно, этой работе предшествовала другая, написанная Фрейдом в соав- торстве с Брейером, – "Очерки об истерии". Обращаясь к этой книге, современный читатель воспринимает текст сквозь призму последующих наслоений всего того, что писали и продолжают писать о Фрейде. Поэтому легко может сложиться впе- чатление, будто в ней уже представлена система основных понятий психоанализа. Тем более что от этой книги принято вести историю психоаналитического течения.

Следует, однако, отметить, что к учению о бессознательной психике, в создании которого Фрейд видел свою главную заслугу, он тогда еще не пришел.

В этом же 1895 году Фрейд садится лихорадочно писать спой "Проект научной пси- хологии", в котором присутствовал редукционистский, механистический взгляд на психику. "Цель психологии, – писал он, – представить психические процессы в ко- личественно определенных состояниях специфических материальных частиц". Это свидетельствует о том, что над Фрейдом все еще довлела дилемма: либо "чи- стая" физиология, либо обращение к сознанию как источнику стремлений, целей и т.д., притом довлела в середине 90-х годов, когда передовая психофизиология уже выработала новую альтернативу древней концепции сознания, с которой в те вре- мена считалось нераздельно сопряженным научное изучение психических актов.

Оглядываясь на общую ситуацию в период, предшествовавший появлению психо- анализа, можно выделить три направления: экспериментальную психологию, где лидирующими фигурами выступали исследователи, занятые анализом сознания с помощью специальных приборов и, отождествлявшие сознание и психику. Основ- ными школами здесь являлись структурализм, восходящий к Вундту, и функциона- лизм, восходящий к Брентано. Что касается понятия о бессознательном, которое психологи - эксперименталисты отвергали, то оно давно уже (со времен Лейбница) существовало в философском лексиконе. Попытки Гербарта перевести его на кон- кретно-научный, математически точный язык успехом не увенчались, и это понятие стало поводом для философских спекуляций Шопенгауэра и Гартмана. Наконец, имелось еще одно направление, заслуживающее особого внимания.

Дилемма, возникавшая тогда перед каждым мыслящим врачом-неврологом, была того же типа, что и дилемма, с которой сталкивались натуралисты при изучении мозга, органов чувств, мышечных реакций. Естественнонаучное объяснение озна- чало в эту эпоху только одно: выведение психических явлений из устройства тела и совершающихся в нем физиологических (физико-