Вы находитесь на странице: 1из 1376

FB2: “oldvagrant”, 15 March 2009, version 1.

0
UUID: 3A1EE12C-ACCA-40B1-A78F-8F53A7F8EDA2
PDF: org.trivee.fb2pdf.FB2toPDF 1.0, Jan 15, 2010

Лидия Вячеславовна Раевская

Мама Стифлера
Я очень странная баба.
Сильно подозреваю, что в деццтве надо мной проводились
жыстокие опыты, и мне высосали моск.
Почти весь.
Оставшимися пятью граммами думаю и высираю крео.
Напоминаю, что моя фамилия нихуя не Лобачевский, и
шедевроф от меня не ждите.
А исчо я блондинга, а это, камрады, уже диагноС..))
Содержание
Прочитать и забыть
Серьезно
.

Прочитать и забыть
Минет со льдом
-07-2007 00:12

26 А бабы — дуры!!!!!!!!!!!
А вот мне похуй даже, если кто-то
спесднёт, что это я сама уёбище тупое, а фсе
остальные ниибаццо умные.
Потому что это нихуя ни разу нитак!!!!
Вот вам поучительная история о двух
глупых бабах. Пачти пьеса, бля. ибо, в ней 2
основных действующих лица: это
1) Я. Зовут меня Лида, фамилия похуй-
неважно, потому что я 4 раза её меняла, и
заебалась сама запоминать.
2) Сёма. Моя подруга. Почиму Сёма? А
потому что фамилие у ниё Семёнова. Сёма
и Сёма. Ниибёт.
Итак, произошла вся нижеописанная
шляпа 10 лет назад. Нет, нихуя. Ещё преды-
стория есть.
В детстве Сёма была очень стрёмной де-
вочкой. Шопесдец. Это я не от зависти го-
ворю, патамушта, типа, сама фся такая нео-
тразимая ни в адной луже, а проста конста-
тирую факт. А факт такофф: Сёма весила
30 кг. *в читырнацать лет*, была лайт пры-
щава, не имела сисеГ, *тут, справедливости
ради, я скажу, шо я тоже сисеГ тогда не
имела, и не имею их и в свои уже 28 с поло-
виной лет*, слегонца горбата и тиха. И ни-
кто не хотел её не то чтобы ипать, а даже за
одной партой сидеть. И даже наше главное
чмо класса — третьегодник Женя, до девя-
того класса пердевший, сцуко, с подли-
вой — и тот не желал сидеть с Сёмой за од-
ной партой. А и похуй. С ней я всегда сиде-
ла. И дружили мы как бля в сказке.
А потом, когда мне стукнуло 17 лет, од-
новременно мне стукнула и моча в голову.
Патамушта Лиде приспичило залететь и
выйти замуш.
А Сёму так никто ипать и не вожделел.
Прошёл ещё год. У меня родился сын.
Сёму никто ипать не хотел. И дажи це-
ловать. Никто. Не хотел.
Потому что, в своём стремлении хоть
кому-то с пьяных глаз показаться нимфой,
Сёма превзошла сама себя: она пИсдела у
старшей сестры-пахермахершы раствор для
\"химии\" и разные краски, после чего на её
голове почти не осталось волос. Не считая
разноцветного тощего хвоста на чёлке. Так
шо, как говориццо, \"я стока не выпью. \"
А поскольку Сёма была моей подру-
гой — мне было откровенно похуй до того,
как она там выглядит, лишь бы рядом была.
И вот, на девятнадцатом году Сёминой
жызни произошло ЧУДО!!! Её трепетно по-
любил Гарик из соседнего дома! И если вы
думаете, что это был родной брат Жени-
бздилы из нашего класса, то ХУЙ ВАМ!!!!!
За этим Гариком я сама безуспешно бе-
гала колбасой, пытаясь соблазнить его сво-
ими сисьГами а-ля \"2 дверных звонка\" и
внушительной жёпой. Ну и фсякими там
бабскими уловками. И обломалась ни па
деццки широко.
Гарик был высок и красив. У Гарика бы-
ла Ауди А-6, папа-алигарх и пятикомнатая
хата с фонтаном, лепниной и прочими би-
де. Гарика хотели все бабы в возрасте от 10
до 60-ти лет включительно. А Гарик полю-
бил Сёму. И забрал её жыть в свои апарта-
менты с фонтанами. У меня к тому времени
не осталось времени на чёрную зависть,
ибо от меня по тихой грусти съебался муж.
Как водицца, к другой бабе. Так что на мне
остался годовалый сын, и куча суицидаль-
ных мыслей. А ещё гора ползунков и сра-
ных памперсов. И не до зависти было.
И вот как-то я, в темпе человека-бля-па-
ука, ношусь по дому, стираю всякую срань,
одновременно варю кашу, и качаю ногой
кроватку с орущим в ней дитём. И тут в не-
добрый час пришла Сёма.
Пришла, значит, села так грустно на
жёпу, подёргала себя за крысиную чёлочку,
и тихо молвила:
— Лии-и-ид… Слушай… Я это… За сове-
том пришла… Мне б того самого… Посове-
туй, чё такое можно сделать Гарику в посте-
ли, кроме того, шоп на спине лежать, и но-
ги растопыривать как криведко? А то мне
кажеццо, назревает большой песдец. В пла-
не, Гарик меня выгонит… А я не хочу домо-
о-о-ой!!!!
Тут Сёма заревела, и я её прекрасно по-
нимала: я б тоже не стремилась домой, где
живёт маманя с отчимом, которые ещё в 14
лет дали Сёме подсрачника, и выгнали на
улицу за ненадобностью, после чего Сёма
несколько лет жыла у соседки, и сестра, ко-
торой ваще всё похуй. И после Сёминого
переезда к Гарику, фся семья дружно сме-
нила дверные замки, и выпила на радостялх
пузырь бормотухи.
Не переставая бешено размешивать в ка-
стрюле кашу, и хуяча ногой по кроватке, я
на автомате выдаю:
— Сём, а ты ему сделай минет со
льдом!!!
Сёма вытерла красный нос чёлкой, пере-
стала плакать, икнула, и спросила:
— А это как?
Как-как… А я ебу? Спесднула, блин, а те-
перь думай чё ответить… откуда я, бля,
знаю — как?? Я чё, гейша шоле? Ну, думаю,
щас чё-нить выдам, на отъебись… И выдала:
— Ты это… Короче, соси хуй. Гарику.
Поняла, да? И вот ты, главное, не давись, не
блюй, и секи момент, когда он кончить на-
мылиццо. Ну, откуда я знаю, когда он кон-
чит? Сём, спроси у него сама — он тебе ска-
жет. И вот он скажет тебе: \"Ща, бля, кончу
ахуенно!\" — и тут ты хватай лёд (припаси
заранее), и прижми ему к яйцам! Бля буду,
он этого никогда не забудет. И скажет тебе
спасибо!
В одном я была права… Гарик этого НИ-
КОГДА не забыл…
Итак, высрала я ей эту хуйню про минет
со льдом, и благополучно забыла. Ровно на
сутки.
Потому что через день раздался звонок
в дверь. Открываю. На пороге стоит Гарик.
Враскоряку. Лицо — скосорыленное. Смо-
трит недобро. И в его карих очах угадыва-
ецца желание лайт наебнуть Лиде.
Левой рукой Гарик держался за стену, а
в правой держал за шкирку Сёму. На Сёме
было весёлое жёлтенькое пальто с капю-
шончиком, из-под которого виднелась буро-
зелёная чёлка, прикрывающая фингал, и
снизу висели две ножки-ниточки в зашну-
рованных ботинках. Сёма висела, и, судя по
всему, страдала.
Я прикинула хуй к носу, что Гарик за-
шёл явно не чаю с кренделями испить, и
отошла на шаг назад, прикидывая пути к
отступлению.
Гарик слизнул капельки пота над губой,
выкатил глаза, и взревел как в жёпу ране-
ный джигит: \"ОНА???????????\"
Сёма мелко-мелко закивала и нервно
дёрнула ножкой.
Гарик уставился на меня, и снова взре-
вел:
— НАХУЯ ТЫ, СУКА ТАКАЯ, МЕНЯ ПО-
КАЛЕЧИТЬ РЕШИЛА???? КОГДА ЭТО Я
УСПЕЛ ТЕБЕ В ПЕСДУ СОЛИ НАСЫПАТЬ??
ОТВЕЧАЙ, СКОТИНА!!!!!
На всякий-який, я пропищала:
— Идите оба на хуй! Я кормящая мать-
одиночка, меня нельзя расстраивать и бить,
и ваще мне пора идти!
С этими словами я попыталась закрыть
дверь, но не тут-то было!!!
Гарик выставил вперёд правую руку, с
зажатой в ней Сёмой, чем помешал мне мне
произвести сие действие, а у Сёмы от не-
ожиданного удара дверью свалился с ноги
зашнурованный ботинок. И пропало созна-
ние.
Поняв, что отступать некуда, я решила
уж выяснить, за что меня щас будут бить. А
в том, что меня ща побьют — я и не сомне-
валась нихуя ниразу даже.
И Гарик рассказал следущее:
— Прихожу я сегодня домой. Раздева-
юсь. Иду в душ. Выхожу. Захожу в комнату,
а там это песда лежит на кровати, и мразот-
но так лыбится (тут последовало энергич-
ное встряхивание Сёминой тушки, отчего у
неё свалился и второй зашнурованный бо-
тинок). Говорю: \"Чё смешного увидела?\" А
она мне: \"Игоряшечка моя сладенькая, не
желаете ли вы минету праздничного, с про-
глотом?\" Я так охуел, и говорю: \"Конечно,
хочу!\" Лёг на кровать, яйца развалил, ну и
говорю ей: \"Хряпай!\" Та давай мне шляпу
слюнявить. Слюнявит, и через каждые 10
секунд спрашивает: \"И, а ты скоро кон-
чишь уже?\" Говорю ей: \"Ты, давай, не пес-
ди, а соси. А то ваще не кончу. А как кон-
чать соберусь — я те цинкану, значит. \" Ле-
жу, разлагаюсь, чую, ща кончу. Ну и ска-
зал… Сдуру, бля…
Тут Гарик сморщился, снова покрылся
пОтом, и заорал:
— И ТУТ ЭТА СУКА СРАНАЯ ДОСТАЛА
ИЗ-ПОД КРОВАТИ ЗАМОРОЖЕННУЮ КУ-
РИЦУ, КИЛОГРАММА НА 2 ВЕСОМ, И СО
ВСЕЙ ДУРИ УЕБАЛА МНЕ ЕЙ ПО ЯЙ-
ЦАМ!!!! ПЕРЕД ТЕМ, КАК СДОХНУТЬ, Я НА
АВТОМАТЕ ДАЛ ЕЙ ПО ЕБЛУ, И ОТКЛЮ-
ЧИЛСЯ!!!!!!!!! ДУМАЛ, ЧТО УЖЕ НАВЕ-
КИ!!!!!! А ТЕПЕРЬ ОТВЕЧАЙ, ГНИДА, ЗА-
ЧЕМ ТЫ ЕЙ ЭТО ПОСОВЕТОВАЛА?????????
Бля-я-я-я-я… Я не знала, чё мне отве-
тить… Сказать про \"минет со льдом\" я не
могла. Хотя, наверняка Сёма меня уже сда-
ла как стеклотару…
И тут очнулась Сёма, и из-под капюшо-
на прошелестело:
— Лид… У нас льда не было… Я подума-
ла: какая разница, главное шоп холодное
было… Я сначала окорочком хотела, а его
тоже не было… Прости…
И шелест пропал.
… С тех пор прошло почти 10 лет. Сёма
давно уже не помнит как выглядит Гарик,
растит красавицу-дочку, выучилась на сти-
листа, причём, делает сейчас неплохую ка-
рьеру, выглядит Сёма сногсшибательно, не
девка, а королева, мне до неё как до Киева
раком…
Но до сих пор фраза \"минет со льдом\"
вызывает у нас нездоровый ржач, а иногда
и понос. Естественно, тоже нездоровый и
непредсказуемый.
А теперь плюньте мне в ебло те, кто ска-
жет, что бабы — не дуры!!!!!!!! А потом по-
смотрите на себя в зеркало. Ибо нехуй.

Пра сизьГи!
-07-2007 20:10

26 Третий высер бабы Лиды. Хуй его


знает, чё получится, но место в раз-
деле "Хуета и говно" мне всегда светит… А
бОльшего нам и не надо. Итак, поехали!
Что вы, смертные мужыги с хуями воло-
сатыми, знаете о сизьгах? А нихуя, по боль-
шому счёту. Типа, большие и твёрдые — это
заебись сисьги, а маленькие и мяконькие
как марлевый подрузник с говном — это
пиздец, и голыми руками такую эпидерсию
никто трогать не станет.
Господа, глубже копать надо!
Сизьге, господа, это целая песня. Что ка-
саеццо лично меня — это моя, сцуко, лебе-
диная песня. Ибо с сизьгаме у меня напряг
с деццтва. ну, не то шоп их ваще не было,
но могли бы быть и побольше, я так думаю.
Но всё-таке они у меня есть. Их даже видно
издали. А это вам не хуй собачий.
А есть бабы, у которых сисег нету!! Ни-
хуя ни разу даже ваще! Нету. И уже не бу-
дет. Кто-то по этому поводу копит бабло на
силиконовые клизмы, кто-то покупает
лифчеги с поролоном, а кто-то забивает на
это хуй. Но иногда даже такую сизько-поху-
истку можно выбить из седла…
Собственно, это было вступление. Те-
перь — текст.
Есть у меня подруга. Беспизды — дефка
супер. В том плане, шо мы с ней огонь-воду-
медные трубы и прочую шляпу — всё хава-
ли вместе. Лет 20 уж дружым. Юла — обла-
дательница роскошных сисег минус второ-
го размера. А попросту, их нету ваще. И ни-
когда не было. И, думаеццо мне, што и не
будет.
За последние годы я привыкла к вот та-
ким высерам:
Юла: Лид, прикинь, мне маманя из Ита-
лии платье привезла ахуеннае. Сцуко она.
Бля.
Я: Почиму сцуко?
Юла: А по кочану. У него вся спина от-
крытая, сечёшь?
Я: Нихуя. Тупо не понимаю.
Юла: *нервничает такая, и злицца
уже* — Лида! Включи моск!!! Платье с го-
лой спиной!! Значит что? Правильно!! Зна-
чит, лифчег с поролоном не оденешь!! А без
лифчега у меня в этом платье такой вид,
будто мне сизьге лопатой отрубили!! Даже
сосков не видно! чё делать-та, а? платье-та
песдатое! А давай какой-нить твой лифчег
разрежем, и пришьём чашечки к моему пла-
тью распиздатому?
Я: Хуй тебе, Юлия Валерьевна, а не мой
лифчег за тыщу рублей! Давай тебе купим
лучше сисьге резиновые, я по телеку вида-
ла. такие жидко-селеконовые, к туловищу
лепятся, и создают иллюзию присутствия
сисег?
Юла: *задумчиво* А я на свадьбу собра-
лась… А я ж там паяльник могу нагреть… А
я ж, как нагреюсь, так меня на мазурку с
рэпом сразу тянет… А если в процессе кро-
вавого танца у меня сизьге отваляццо — я ж
как как чмо буду, да?
Я: Да. Непременно. Но мы тебе их на
бретельки привяжем. *гордая собой такая*
Юла:*прикидывает хуй к носу* а там
это… Рукава короткие… А чо буит, если од-
на сисьга у меня из подмышки вывалиццо,
и на верёвочке повиснет?
я: Ну… Бубу тогда называть тебя Сучье
Вымя! Гыыыыыыыыыы!!!
Юла: Гыыыыыыыы)))))
Сизьге мы ей купили. И на этой свадьбе
она замутила себе малолетнего красавца с
большим хуем, который Юла нащупала в
процессе кровавого танца, когда одной ру-
кой она держалась за сизьги (все вокруг
весь вечер предлагали Юле валидол. Дума-
ли, сердце..), а другой мацала его пипидон.
Две недели после свадьбы Юля ходила
со своим кавалером под ручку, изредка раз-
решая ему погладить себя по приклеенному
бюсту, после чего у юноши закатывались
глаза, непроизвольно шлёпала нижняя гу-
ба, и усиливался коленный рефлекс.
Дело неотвратимо шло к ебле. Да-да.
Утро. Я ещё нежно разлагалась на крова-
ти, свесив свою белокурую головку над та-
зиком, стоящим на полу (а шо вы хотели?
Всем по утрам иногда сугубо конгруэнтно
бывает. Я — не исключение.) Звонок.
Он взорвал мой моск, и вновь активизи-
ровал похмело. Морщусь, беру трубу. Юла.
— Лидка-а-а!! я сёдня буду секесом тра-
хаться! С НИМ!! о, мой божественный гру-
зинский Апполон!! Я купила сибе пиньюар
со с мехом из ЧебурашГи, труселя со специ-
альной дырой на песде, чюлки со стразами,
и свечки. Церковные. У меня будет ночь
любви!!!!
Мне было ОЧЕНЬ плюгаво, поэтому я не
помню, чо я ответила, и снова повисла над
тазиком.
Ночь. Я УЖЕ нежно разлагаюсь в крова-
ти. Тазик отсутствует. Зато присутствует
мужыГ, который меня пользует в позе низ-
кого поклона. Звонок. Телефон лежит прям
перед моей мордой. Юла, ёпвашу… Беру
трубу. А оттуда — ВОПЛЬ:
— СУКА! СУКА! СУКА!!!!! ПИДОР! ЧТОБ
ЕГО ПИДОРЫ КАЗНИЛИ! ЧЕТЫРЕ РАЗА В
ОДНУ ДЫРКУ!!!!!!!!!!
Ты прикинь, приходит он ко мне с
цветами-хуями, я лежу в своей чебурашьей
роскоши, свечки повсюду, как бля в «Вие»,
он кричит мне: "любимая!", Я тоже ору:
"Иди же ко мне скорее, мой шаловливый
плутишка!!" Он падает на мою кровать, от-
рывает Чебурашку, разрывает в порыве
страсти мой пиньюар, и тут…
Тут у него расширяются глаза, он судо-
рожно начинает тереть мои сизьге ладоня-
ми, и при этом ржёт и вопит:
ДОКТОР!! ГДЕ ОНИ?? МЫ ИХ ТЕРЯ-
ЕМ!!!!!!!!!
Всё! Всё! Всё-всё-всё!!!! Никаких больше
секесов! Никаких грузинских принцев!! ни-
каких…
Лид, кстате, дай скока можешь взаймы,
хочу сисьги силиконовые сдела-а-а-ать… *в
трубке слышацца рыдания*
Денег я ей не дала. Сисег у Юлы до сих
пор нету, с грузинским принцем они давно
уже вместе сожительствуют, и к отсутствию
у Юлы сисег сожитель давно привык…
Но знаете, как я ржу, когда слышу, КАК
он их называет?
СИСОЧКИ!!!!!!!
Мужыги, будьте терпимее к таким осо-
бенностям женских фигур!
Хотя, я как-то одному мужыгу, помниц-
цо, спесднула: "Олег, эти двое детей, кото-
рыми ты так гордишься — нихуя не твои.
ПОТОМУ ЧТО ВОТ ЭТИМ ОГРЫЗКОМ
МОЖНО МОРСКИХ СВИНОК СМЕШИТЬ,
А НЕ ДЕТЕЙ ДЕЛАТЬ!!!!!!"
стыдно до сих пор.
А теперь мораль:
а нихуя её нет, этой морали. Это жизнь
наша такая. жестокая, нисправедливая, и
плюгавая.
Давайте же выпьем за сизьге! И это буит
правильно.
Воистину.
Пра сизьги-2
-09-2007 13:54

11 Вторую неделю моя подруга Юлия


переживает стресс, который мы с ней
совместно глушим абсентом, и звонками
бывшим бойфрендам.
Ничего не помогает. Да и с хуя ли оно
должно помочь вечной проблеме: "Где до-
стать сизьги"????
Юлию мучает один и тот же сон: она
встречает неотразимого мущщину, с воло-
сатой грудью, с похотью в глазах, и с боль-
шим толстым кошельком. И влюбляецца в
него. И мущщина предлагает Юлии неме-
дленно переехать к нему во дворец.
*На этом месте Юлию душат слёзы, по-
тому что дворец мущщины полностью соот-
ветствует Юлиным мечтам о боХатой жыз-
ни*
Во мущщинином дворце есть золотой
унитаз, бассейн с пингвинчиками, биде в
горошек, кровать с пурпурным одеялом, и
комнатный фонтан в виде писающего маль-
чега.
И Юля со своим чемоданом приезжает
жыть к мущщине, и целый день упиваецца
роскошью. Она гадит в золотой унитаз, она
купаецца с пингвинчегами, и пьёт из фон-
танчика, куда писает золотой мальчег. Да.
И сон этот длицца долго-долго.
Но наступает ночь.
Там, во сне.
И Юлин мущщина с ловкостью Сергея
Бубки откуда-то сверху, в водопаде звёзд,
прыгает на пурпурное одеяло, на котором
распласталась Юлина тушка, готовая к сои-
тию и изысканному разврату.
И пылают свечи в виде золотых фалло-
сов, и сердца пылают, и Демис Русос поёт
про сувенир, и Юлин мучача вдруг говорит:
— Ой, а где же твои сиськи, любимая?
Нету? Жаль. А у меня хуй на тебя не стоит.
И наступает темнота, в которой хохочут
аццкие негры, и рыдает Юля.
И сон кончаецца.
И хуйня, ежели он один раз всего при-
снился бы — так нет же! КАЖДЫЙ день
Юлу мучит кошмар.
Абсент не помогает. Бывшие бойфрен-
ды… Бывшие бойфренды — это вообще бы-
ло лишним.
Ибо, набрав номер Юлиного поклонни-
ка Ромы Жесткача, получившего от Юли та-
кое погоняло за очень большой пенис, и
чрезмерно волосатые тестикулы, которые
Юля пыталась побрить, но сломала бри-
твенный станок, и чуть не кастрировала Ро-
му — мы услышали в трубке шипение, и Ро-
мин голос:
— Кто? Юля? Какая Юля? Ах, ЮЛЯ!!!!!!!
Ты, наверное, хочешь узнать, как пожывает
моё яйцо, которое ты почти отхуячила сво-
им секатором? А хуёво оно пожывает, Юля!
Если б ты мне тогда сразу сказала, что
именно этим станком тебе в деццтве нахуй
снесли обе сиськи — я б тебя за километр к
своим яйцам не подпустил! Вафля старая.
Ершова в отчаянии мнёт резиновые
псевдо-груди, купленные ею месяц назад, и
ставшые частью её тела и жызни, и рыдает.
Вам, мужыкам волосатым и неотёсан-
ным, НИКОГДА не понять, что такое жызнь
без сисег!
У вас может быть самый маленький в
мире хуй, похожий на крючок, которым
бабки варежки вяжут, но если у вас есть
хоть один палец на руке, и фашысты не ли-
шили вас в гестаповских застенках языка —
вы всегда будете мущщиной.
А сизьги — это другое.
Вам не понять, какие муки испытыва-
ешь, когда тебе какая-то сука последняя,
паскудно ухмыляясь, дарит на день рожде-
ния коробочку, в которой лежит роскош-
ный кружевной лифчик ТРЕТЬЕГО разме-
ра!!!
Мне дарили.
И я сначала разодрала в клочья красные
кружева, а потом — рожу их дарителя. Ибо
нехуй издевацца над моими сизьгами!
В общем, чтобы справицца с Юлиной
депрессией, мы пошли с ней делать сисеч-
ный шоппинг.
Мы решили купить Юле лифчик с жыд-
ким силиконом. Чтобы Юлька в нём спала,
и мущщина с золотым унитазом наконец-то
почуял эрекцию, выебал Юлю, и перестал
ей сницца.
И мы пришли в магазин. В дорогой ма-
газин.
У Юли было истощённое лицо страда-
лицы, а я тоже хотела лифчег с силиконом,
поэтому лицо у меня было алчное.
К нам сходу кинулись молоденькие си-
сястые консультантки, чем ещё больше ис-
портили нам настроение, и Юля взвыла:
— У меня нет сисек! Вы понимаете? Не-
ту! А я хочу, чтоб они как будто бы у меня
были! Вы меня понимаете?
И, схватив самую сисястую продавщицу
за рукав, Юля свирепо выдохнула ей в де-
кольте:
— Дайте мне лифчик с силиконом!
Продавщица попыталась оторвать Юли-
ну руку от своего рукава, что было затруд-
нительно, ибо Юлю парализовало от вида
ассортимента лифчиков ТРЕТЬЕГО разме-
ра, и сказала:
— К сожалению, сейчас у нас нет бюст-
гальтеров с силиконовым наполнителем, но
мы можем предложить вам модель "Штор-
ки".
Юлина скрюченная конечность разжа-
лась, левый Юлин глаз подозрительно
задёргался, и она тихо прошипела сквозь
металлокерамические зубы:
— Шторки? Што-о-орки-и-и-и???
ШТОРКИ?
Продавщица отпрыгнула в сторону.
Юлины глаза вращались по и против ча-
совой стрелки, и голос Юлин сорвался на
отчаянный крик:
— Какие шторки?? ЧТО вы мне предла-
гаете ими зашторивать??? Я ж вам сразу
сказала, что у меня НЕТУ СИСЕК!!!!!!!
Краем глаза я заметила движение руки
продавщицы куда-то под стол, и поняла,
что щас про хроническое отсутствие сисек
Юля будет рассказывать уже охране торго-
вого центра, и поэтому быстро вытащила её
из павильона.
В двух других магазинах нам сказали,
что у них нет лифчиков нулевого размера, и
с силиконом, и мы пошли пить кофе с
ликёром в ближайшее кафе.
Юля обречённо пила кофе, слёзно вы-
прашивая у официантки пирожок с капу-
стой, и, шмыгая носом, рассказывала мне,
что не далее как позавчера, приняв душ, и
умаслив тело всякими притирками для аро-
мату, она легла на кровать, раскинув руки-
ноги, и стала релаксировать.
Релакс закончился через три минуты,
когда в комнату вошёл Юлин сожытель, по-
ходя заглянул ей куда-то между ног, и
обидно заржал:
— Слышь, Ершова, у тебя песда похожа
на старую помидорку! Купи ей крем от мор-
щин.
Депрессия Юли усугубилась, и стало по-
нятно, что лифчик с силиконом уже не вы-
ход.
А денег на силиконовые протезы у Ер-
шовой нет, и ей их никто не даст однознач-
но.
У меня их тоже нет.
В смысле, ни денег, ни сисек, не проте-
зов.
Я полчаса просила Юлю смирицца, и
возлюбить то, что у неё есть. Ставя в при-
мер себя.
Я тоже долго пыталась возлюбить свои
два дверных звонка, и в оконцовке возлю-
била.
Потому что, когда мне было двадцать
лет — мои поклонники плющили рожы, и
говорили:
— Ну, может они у тебя ещё когда-ни-
будь вырастут? А ты принимаешь капсулы
"Пуш Ап"?
А когда перевалило за двадцать пять —
резко поменяли мнение:
— Ой, какие сии-и-иськи… И не висят
даже-е-е-е…
Ясен пень: с чего там им обвисать, если
каждая моя сиська весит сорок граммов?
Но мои доводы Юлю не убедили, и она
ушла домой. Релаксировацца и глотать ка-
псулы "Пуш ап"
Прошла ещё неделя. И у меня зазвонил
телефон. И я взяла трубку.
И из трубки, сквозь всхлипы, и сопливое
шмыганье, вылетел Юлькин отчаянный во-
пль:
— Всё! Я иду в банк брать кредит на
сиськи! Я вчера листала газету "Из рук в ру-
ки", и нашла объявление: "Выпускнику ху-
дожественного ВУЗа требуется модель.
Оплата десять баксов в час". Я позвонила,
договорилась, надела красные трусы, у ко-
торых дыра на жопе в виде сердечка, прие-
хала, разделась… *Всхлип и рыдания* А ОН
СКАЗАЛ, ЧТО НЕ БУДЕТ МЕНЯ РИСО-
ВАТЬ, ПОТОМУ ЧТО У МЕНЯ СИСЕК НЕ-
ТУ!!!!!!
Ершовой дали кредит на пятьдесят ты-
сяч рублей.
На эти деньги мы с ней купили два лиф-
чика с жидким силиконом, ещё один запас-
ной комплекс резиновых грудей чёрного
цвета, а остальное благополучно пропили.
Причём, в процессе нажирания сливы,
которое проходило в какой-то районной ре-
сторации города Зеленограда, мы познако-
мились со славным человеком Владисла-
вом, который тем же вечером с удоволь-
ствием произвёл с Юлией акт вагинальной
пенетрации, и лобызал Юлины отсутствую-
щий сиськи, называя их "земляничками".
Ну, что ж… Земляничка, по-любому, луч-
ше, чем СИСОЧКИ.
Воистину!
Пыс-Пыс: а у Юльки скоро именины. И
я купила ей подарок: вакуумную помпу для
сисек.
Будем накачивать их по очереди.
По чётным дням Юля, по нечётным —
я…
Пра любофф и мстю крававую!
-07-2007 20:17

27 Любофф и мстя — очень часто


встречающиеся обстоятельства. У
кого-то чаще, у кого-то реже.
Что касаеццо миня — со мной это про-
исходит с завидной ригулярностью раз в
полгода. В последнее время, правда, реже.
Это, видно, старость уже подкрадываиццо.
Любить и мстить за неоценённую мою
любофф я начала ещё в деццком саду. Когда
всем сердце полюбила мальчика Щипанова
Сашу. Сама был воистину неотразим ни в
одной луже: у ниво была рубашка в клеточ-
ку, огромный нос картошкой, и ещё он
сцался в кровать в тихий час.
Видать, комплекс матери Терезы заявил
о себе именно тогда. Потому что было всё
почти по классике "Она его за муки полю-
била, а он её — за состраданье к ним.." Тока
с одной разницей: МЕНЯ саша Щипанов НЕ
ЛЮБИЛ! Я воровала дома шоколадные кон-
феты, и приносила их Саше. Дома я получа-
ла пиздофф, и стояла в углу, гордая собой.
Потому что страдала во имя любви. Я рисо-
вала ему на листочке пипиську, намекая,
что обязательно покажу её ему в тихий час,
но Саша тупо не понимал намёков, и в ответ
рисовал мне на том же листочке танк с
пушкой и фашиста без трусоф. Тогда я ри-
совала ему голую девочку, над её неправдо-
подобно большой, как у гидроцефала голо-
вой * у миня с деццтва проблемы с рисова-
нием и пропорцыями*, я писала своё имя —
Лида, и это был более чем толстый намёк. В
ответ он снова рисовал фашыста, танк, и
что-то похожее на ночной горшок с пятико-
нечной звездой, и гррдо писал САША. На
новогоднем утреннике я отдала ему свой
подарок, и заплакала. Потому что, с одной
стороны, очень хотелось сожрать конфеты
самой, а с другой — Сашу я любила больше
конфет. И ещё он сцался. А это значит, он
достоин сочувствия и моего подарка. Моя
мама отобрала у Саши подарок, и тихо ска-
зала мне на ухо: "Нашла в кого влюбиться…
он же страшненький! Угости лучше конфе-
той Борю." Но я хуй положила на мамин со-
вет, что продолжила впоследствии делать
всю жызнь, и Борю вниманием не одарила.
Через месяц я поняла, что Саша — обыч-
ное ссыкло, и он был разлюблен. А в знак
мести я в тихий час нассала ему в сапожок.
В школе я полюбила Макаркина Юру. на
этот раз взаимно. Юре было 13 лет, в стране
вовсю хуярила перестройка, дети стали раз-
виваться немыслимо быстро и не в ту сто-
рону, и Юрий покорил меня тем. что он где-
то тырил денюшку, и покупал мне на неё в
«комке» кроваво-красную помаду, воняю-
щую гуашью и вазелином, и алюминиевые
серёжки с пластмассовыми яхонтами, дли-
ной до плеч. Юру я любила 3 месяца. А по-
том он назвал меня «дурой» *уж не помню
за что, но думаеццо мне. за дело*, и я пере-
влюбилась в Юриного брата Мишу. В ре-
зультате произошла потасовка между бра-
тьями, и Юре подбили око. А вот нехуй
абзываццо!!
В 14 лет я полюбила Лёшу. И он стал мо-
ей первой серьёзной любовью. ему я отдала
девичью честь, *не сразу, естессна*, и нача-
ла ваять стихи:
"итак, прощай, любимый мой Алёшка!
Тебя я не забуду никогда!
Ведь ты пойми. что я уже не крошка,
наверно, в этом есть твоя вина.."
стихи ниибические. Горда была шопес-
дец. И, хотя я сама была иницыатором раз-
рыва, меня жгла страсть. Имя которой —
мстя Кровавая.
я позвонила подружке маринке, объяс-
нила ей задачу, и мы начали подготовку. В
мешочки-кулёчки было сложено:
1) бутылка нашатыря.
2) геркулесовая каша, в которую мы на-
стругали на тёрке морковки
3) крем от прыщей «Подросток», кото-
рый долгое время лежал на отопительной
батарее, и протух. Вонял он гнилой картош-
кой.
4) на улице набрали в пакет собачьего
говна
подготовка прошла успешно.
Потом со всем этим стройматериалом
мы с Мариной поднялись на Лёшкин этаж,
вывалили геркулес ему на половик под
дверь *сей натюрморт был призван изобра-
зить блевотину. получилось похоже*, туда
же добавили нашатыря *шоп сцакой пасло*
и тухлого «Подростка» *для пущей вони*.
И последним штрихом стало выписыва-
ние на входной двери слова ХУЙ собачьим
говном. Говна осталось с избытком, поэто-
му мы им намазали ещё дверную ручку, зво-
нок, и глазок.
Мстя. друзья мои, удалась… Лёша влез
во всё это всеми конечностями, чему мы с
Мариной были очень рады. Но он быстро
нас вычислил, даже не прибегая к спек-
тральному анализу копролитов. Просто на
такую шляпу, среди всех его друзей и вра-
гов, была способна только я. лёша был вос-
питанным мальчиком, и он меня не побил.
В 17 лет я вышла замуж. И пошли мы с
мужем Володенькой на свадьбу к его другу
Гене Муливанову. Там Володенька зело пе-
реусердствовал с возлияниями, и домой я
его тащила на горбу. Тащила, тихо матери-
лась, и, осмелев, стала материться громко.
На беду мимо проходили Володенькины
друзья-товарищи, услышали, шо Лида
громко скандирует: "ОПЁЗДАЛ!! ОПО-
ССУМ!! О… О… ОНАНИСТ!!!!! ШОП-ТЫ-
СОННЫМ-УСРАЛСЯ-СЦУКО!!!!!!!!" — И БА-
СИСТО ЗАХОХОТАЛИ. Муж Володенька
очнулся, понял, что смеются над ним, роди-
мым, и дал мне в гычу. Предварительно
оторвав мой шиньон с головы. Для тех, кто
не в теме — это хвост такой, из искусствен-
ных волос.
что было дальше? А всё очень просто. Я
пришла домой, напесала на листке бумаги:
"ты хуёвый муж, у тебя маленький хуй. и я с
тобой развожусь! — прилепила сию декла-
рацыю магнитом на холодильник, у ушла к
подруге Сёме. О которой я уже песала в вы-
сере про "Минет со льдом". Сёма жыла то-
гда у Гарика, а Гарик изволил куда-то
съебаться на неделю, оставив Сёму жить с
пятилетним чёрным догом Скифом. Учиты-
вая вес Сёмы *33 кг. в сапогах, и в мокрой
тилагрейке* и вес Скифа *чё-та около 80-ти
кг. без ошейника* гулялось с ним Сёме ве-
село и вкусно. Скиф летел на улице стре-
лой, а Сёма болталась на конце поводка ти-
па брелока для ключей. А ещё Скиф обла-
дал повышенной гиперсексуальностию, и
норовил выипать фсякого, кто перед ним
наклониться хотя бы шнурки завязать. Но
не о них, собстна, речь.
Пришла я такая сирая, убогая, без ши-
ньона, к Сёме. Пусти, говорю, мать, перено-
чевать сироту отпизженную и оскорблён-
ную. пустила. Естессна, я ей рассказала о
причине моего ночевания, и мы с Сёмой
вместе придумалю Кровавую мстю. и легли
спать.
сёма спала как удав, а вот я фсю ночь ле-
жала и тряслась, ибо мне под одеяло сунул
свою прямоугольную голову Скиф, лизнул
мне песду, и зарычал…
Я покрылась пОтом, и боялась пикнуть.
Песда мне была дорога.
Наступило утро. Проснулась сёма, ото-
гнала от меня Скифа, и призывно погреме-
ла ошейником. пёс потерял интерес к моей
песде, и убежал в коридор. Кряхтя, я встала,
и наклонилась, чтобы застелить постель.
Народ, вы проебали кодовое слово.
НАКЛОНИЛАСЬ!!!!!!!!!
Ага-ага. Через секунду мне на спину
взгромоздилась собачья туша, обхватила
когтистыми лапами мои бока, вывалила
мне на шею язык, и принялась ритмично
куда-то меня ипать. Сзади стояла сёма, и
философски разглагольствовала: "я тя пре-
дупреждала — не наклоняться? ну, вот и не
песди теперь. не дёргайся. Ща он тебе на
жёпу кончит, и уйдёт. Не ссы, я тебя потом
вытру.."
Я стояла раком, меня практически име-
ла какая-то уёбищная собака, я рыдала от
унижения и страха, и понимала, что Воло-
денька попал шопесдец… Ведь это ОН вино-
ват в том, что мне пришлось ночевать в
этом зоофильном обществе!
Скиф кончил мне на жопу и в тапочек,
Сёма меня вытерла, и дала свою кофточку,
и ушла гулять со Скифом, и осуществлять
первую часть плана Кровавой Мсти…
Я тем временем разделась, легла в кро-
вать, радуясь тому, что когти Скифа остави-
ли на моих боках кровавые царапины,
сплющила харю, и замерла в ожидании…
Через полчаса в коридоре послышались
голоса. Сёмин: "ой, Вова… Я б на твоём ме-
сте даже не заходила бы… Прибежала она
ко мне ночью, вся в крови, ебло разбитое,
нос — набок, в жопе монтировка. Кровью
блевала… стонала и рыдала. По ходу, Вовон,
ты ей печень отбил.." И Вовкин: "господи-
господи-господи… Ничего не помню…
КАК?? КАК я мог??? Что я натворил?? де-
вочка моя… Лидушенька моя… Лидёныш
мой маленький.."
Я скорчилась ещё больше, вывалила
язык, и всем видом показывала, что мне до
смерти 6 минут осталось.
Вошёл Вова…
Ну, комментарии тут излишне, зато до-
мой меня несли на руках, чтоб не потрево-
жить мои "сломанные рёбра" и "отбитую
печень". А через неделю я разжилась песцо-
вой шубой….
Потом был Валя, который меня обул на
золотые серёжки, а я познакомилась с его
женой, и мы с ней вдвоём выбили ему 3 зу-
па, был Дима, которого я уличила в измене,
лёжа 4 (!) часа под кроватью, и подслушав-
таки его палевный телефонный разговор, и
которому я насыпала в жратву Гуталлакса, и
напесдила, что я его прокляла с ведьмой
тётей Клавой ночью, на кладбищенском пе-
рекрёстке, и Дима проникся темой, и по-
ехал к какому-то отцу Дормидонту, кото-
рый с него "снимал порчу" За штуку бак-
сов…
много чего было… всего и не вспомнишь
сразу…
и поверьте мне, всё могло бы быть на-
много хуже. Ибо "страшнее бабы зверя нет"!
За сим уёбываю гулять с собакой, и же-
лаю всем здравия могучего, и настроения
песдатого! Ваша Старая Пелотка.
Армянский Бандерос
-07-2007 22:10

27 Как-то так получаеццо, что не


умею я песать о вымышленных пер-
сонажах… Может, кишка тонка, может, с
фантазией дефицит, а может, просто креа-
тива хватает в моей собственной жизни. И
до сих пор не пойму: хорошо это — или
плохо? Сегодня я, в очередной раз, подниму
избитую тему об Интернет-знакомствах.
Возможно, ничего такого нового я не при-
внесу, но вот вам флаг в руки, и барабан на
шею: решать вам.
Итак, дело было в далёком 2000-ом году.
В том знаменательном году я уже хрен зна-
ет скока была брошенной маманей-одиноч-
кой, и не имела ничего кроме лучшего Дру-
га Дениски. Дениска неспроста был мои
лучшим другом (хотя, почему это был? Он
и щас есть!), он радел за Лидкину личную
или, хотя бы, половую, жызнь и всячески
пытался ей её устроить…
Вначале рассмотрению была подвергну-
та его личная персона, но очень быстро от-
вергнута по многим причинам. Если Диня и
обиделся — я до сих пор об этом не подо-
зреваю… А ещё у Дини был Тырнет. По кар-
точкам. Тормозной шопесдец. Но был. И
тёмными ночами Диня заходил в какой-
нить московский чат под ником Линда, и
клеил там мужыГов. Наклеив пяток-другой,
он показывал их мне, и мы уже вместе ре-
шали кому отвалить щастья в виде меня.
В ту кошмарную ночь Диня нарыл мне
Роберта Робертовича. Именно так. Роберт
Робертович. И это нифига не ник! Это фа-
милие ево такое. Имя, вернее. С отчеством.
А ник у него был, шоп мне сдохнуть если
вру — Лав Мэн Из Москвы! И не меньше. И
писал он Дине-Линде: «Если ты, — пи-
шет — Кракозябра с кривыми ногами и с
горбом — иди сразу в жопу. Немедленно.
Ибо я — копия Антонио Бандероса (да-да,
именно так!), и весь из себя небожытель
ниибацца. И даже если ты милая симпатич-
ная девчушка — всё равно иди в жопу. Па-
тамушта мне, такому Антонию-Бандеросу-
Прынцу Ниибическому-Роберту-Роберто-
вичу нужна как минимум Мисс Вселенная.
И только так. Да.»
Линда-Диня хрюкнул, и написал ему:
«Да твоя Мисс Вселенная третьего дня при-
ходила автографу у меня выпросить, да бы-
ла послана нахуй, и сопровождена пинчи-
щем пионерским, для скорости, понял? Я
ваще баба охрененная, а ты, наверное, гном
бородавчатый.» Роберт Робертович возму-
тился, и потребовал очной встречи. А я да-
ла на неё согласие. К сожалению, как оказа-
лось..
И вот, я стою на станции метро «Цвет-
ной бульвар», с газетой «СПИД-инфо», в
виде пароля, и жду Антония Бандеросу.
Стою, мечтаю о том, как я щас ахуею от та-
кой красотищи, и какой у меня Динечка мо-
лодец, шо выкопал мне такого жониха,
ёпвашумать!
Из брильянтового дыма меня вывел
осторожный стук по плечу, и писклявый го-
лос: «Ты — Лида, да?» Я порывисто оберну-
лась, волосы мои взметнулись пшеничным
вихрем, на щеках алел румянец, и губы жад-
но зачавкали: «Роберт… Бандерос..»
И тут я вижу, собственно, Роберта…
Лирическое отступление. Грешна я.
грешна тем, что иногда слишком что-то
преувеличиваю либо приукрашиваю. В
принципе, незначительно, но понятие
«Точность» — это не мой конёк. Но всё, о
чём я напишу ниже — чистая правда, без
преувеличения. Возможно, даже, приумень-
шила, ибо достаточно дохуя лет прошло с
того момента, и что-то я могла и подза-
быть… Итак:
Карлик. Почти. Метра полтора. На конь-
ках, и в шапке. Армянин. Стопудовый. На
носу — бородавка, с торчащим из неё ку-
стиком сизых волос. Волосы длинные, дав-
но немытые, в перхоти, и перетянуты в хво-
стик ПАССИКОМ ОТ ПРЕЗЕРВАТИВА!!!!!!
И это ещё не всё. На нём была рубашка в
клеточку с мокрыми, и добела вытравлен-
ными армянским потом, подмышками, и он
дышал мне в лицо ароматом трёх десятков
мёртвых хорьков, убитых дустом в момент
группового калоотложения.
Я вздрогнула, и уронила пароль. Роберт
улыбнулся улыбкой Фредди Крюгера, под-
нял пароль, и, обдав меня запахом покой-
ных хорьков, пропищал: «А ты это… Ничё
такая… Я думал, хуже будешь. Ну чо, пошли
гулять шоле?»
По-хорошему, мне надо было срочно
съёбывать от него с воплями Видоплясова,
но я впала в маразм и ступор, и покорно по-
плелась за Бандеросом-карликом, не веря
своим глазам..
На улице был апрель. И лужи-лужи-лу-
жи… Много луж. Я шла по ним с обречённо-
стью бурлака с Волги, и думала о Диньке…
О том, что зря я отвергла его кандидатуру…
о том, что щас бы я лежала у Диньки на ди-
ване, он бы суетился и делал свой фирмен-
ный жутко гунявый глинтвейн, а потом я
бы уткнулась в него носом, и мы бы смотре-
ли с ним Шрека..
Но вместо этого я шла как бригантина
по зелёным волнам за Робертом. Неизвест-
но куда.
Я замечталась настолько, что пришла в
себя у дермантиновой двери от писка кар-
лика Бандероса: «А вот тут я жыву… Прохо-
ди!» Тут я встрепенулась, и хриплым басом
прокаркала: «НЕЕЕЕТ!! Я домой хочу! У ме-
ня молоко убежало, и я пИсать хочу очень!»
Чо я несла, Господи..
Но Роберт уже открыл дверь, и дал мне
поджопника. Я влетела в помещение, и за-
мерла, раззявив рот: кто-нить из вас видел
клип «Дюны» «Коммунальная квартира»?
Ага-ага. Теперь я знаю, где это клип сни-
мался! Мимо меня бегали дети без трусов, и
с горшками в руках, тётки в бигудях и с та-
зами, мужыги в семейниках… И никто не
обращал внимания на то, как я, получив
второй поджопник, резво полетела по ко-
ридору в голубую даль.
Долетела я до каморки Роберта. Отды-
шалась, поймала себя на том, что потею и
воняю от страха не хуже Роберта, и пошеве-
лила булками, проверяя наличие влаги меж
ними. Сухобля. Видать, организм мой силь-
нее, чем я думала. Роберт по-босяцки пнул
ногой облезлую дверь, и впустил меня в
свои палаты. Впустил — это, правда, мягко
сказано. Он меня туда впнул. Знаю, что нет
такого слова, но по-другому и не скажешь.
Когда дверь за мной захлопнулась, я ме-
дленно огляделась…
2 пивных ящика. На них лежит матрас.
Ссаный. Судя по цвету, виду и запаху. Это,
типа, кровать. Ещё один ящик. На нём дос-
ка. Это стол. За ним едят. Такой же стул. На
нём сидят. И шифоньер с тёмным потрес-
кавшимся зеркалом. Я шлёпнулась на стул.
Который ящик. И стала ждать смерти от ар-
мянского надругательства.
Роберт важно сел рядом, шлёпнул мне
на стол фотоальбом, и сказал: «Это фотки с
нудистского пляжа. Оцени мой член.» Я су-
дорожно сглотнула, и поняла, что меня щас
выипут. Возможно, с извращениями. И за-
ставят мастурбировать бородавку. икнула.
Снова пошевелила булками. Сухо. Вздохну-
ла и открыла альбом.
Увидела члены. Сплошные члены. В за-
рослях чего-то дикорастущего. С мотнёй а-
ля «Тут потерялся и умер Индиана Джонс».
Зажмурилась. Пошевелила булками. Сухо.
Аминь.
Не знаю, правда, какой из этих членов
принадлежал Роберту, но на всякий случай
сказала: «Неплохой такой… Пенис. Да.»
Роберт очень обрадовался, и обнажил в
смущённой улыбке коричневые зубы.
И сказал: «А теперь выпьем с горя! Где
же кружка?» И убежал. Пока его не было, я
предприняла попытку свалить через фор-
точку, но поняла, что пятый этаж, а жопа у
меня нихуя не с кулачок, еси чо… И загру-
стила. И снова настроилась на армянское
надругательство.
И оно пришло. Через пять минут. С эма-
лированной зелёной кружкой, с которой,
по видимому, прошёл весь ГУЛАГ его геро-
ический дедушка Автандил… В кружке пла-
вали опилки и небольшие брёвна. Это был
чай. Наверное. Ибо перед смертью пробо-
вать яд не хотелось. Наверняка, он был дол-
гоиграющий. Я бы сначала изошла поно-
сом, соплями, и билась бы в корчах мини-
мум 5 часов..
А вот в довесок к яду мне принесли ов-
сяное печенье. Одно. Но, что характерно,
спизжено оно было явно из клетки с попу-
гаем. Ибо было явно поклёвано с одного
краю.
Паника меня потихоньку отпустила. Раз
меня поят чаем с печеньем — значит, ува-
жают, и убивать прям щас не будут точно.
Возможно, я отделаюсь только дрочувани-
ем бородавки.
Тем временем у меня затекла жопа. Ре-
ально так затекла. И я встала. В полный
рост. При этом у меня задралась рубашка, и
на секунду мелькнула серёжка в пупке..
ЖЕСТЬ!!! Жесть-жесть-жесть!!!!! Кто ж
знал, что пирсинг — это фетиш Роберта Ро-
бертовича??? Мой дырявый пуп с дешёвой
серёжкой из хирургической стали произвел
на Бандероса неизгладимое впечатление:
он рухнул на колени, припал к моему живо-
ту губами, и стал грызть мою серёжку, бор-
моча: «Принцесса моя… Я тебя люблю… Вы-
ходи за меня замуж… Мондула моя..» Я слу-
чайно опустила глаза вниз, и увидела 2
жёлтые пятки, торчащие из рваных разно-
цветных носков..
Всё. Это меня и спасло. Это вывело меня
из какого-то гипноза, и я рванула прочь из
каморки, по инерции схватив СПИД-инфо-
пароль. И безошибочно пролетела по лаби-
ринту коридоров к входной двери..
Сзади топал по линолеуму жёлтыми ко-
пытами армянский Бандерос, и кричал:
«Отдай газету!!!!!!!! Я её ещё не читал!!!!! От-
дай!!!»
Я кинула ему газету, и вылетела на лест-
ницу. По лестнице я скатилась кубарем, и
понеслась, не разбирая дороги… Я бежала,
черпая апрельскую уличную жижу своими
полусапожками, на ходу крестилась, и, на
ходу тусуя булки, наконец, обнаружила меж
ними приятную влажность. Бля. «Легко от-
делалась!» — мелькнула мысль, и я продол-
жила своё бегство из Шоушенка.
..С тех пор прошло 7 лет, а я всё ещё не-
навижу словосочетание «Антонио Банде-
рос», рубашки в клетку, и длинные волосы
у мужчин.
Павловский рефлекс — форева!!!
На правах рекламы
-08-2007 19:38

24 Пролог.
При рождении, когда Боженька
наделял людей талантами и красотой — я
встала не в ту очередь. Поэтому мне не до-
сталось больших розовых сисек, и длинных
ног, зато я отхватила три мешка тупости и
простоты.
Коя, как известно, хуже воровства.
Потому что именно мне заезжие комми-
вояжёры впаривают супер-утюги, ручки с
невидимыми чернилами, и Кама-Сутру в
подарочном издании.
Лучше б я стала вором…
Предыстория:
С прошлого года мне периодически на-
колпашивали на домашний телефон какие-
то падшие, настырные женщины, и, преуве-
личенно радостно, голосили:
— Ой, здрасьте-здрасьте-здрасьте! Вы —
такая-то такая-то? Ой, как клёво-клёво-
клёво! А мы — компания «Кирби», и наш
сотрудник в любое удобное для Вас время
приедет к вам, и бесплатно пропылесосит
вам квартиру нашим супер-пупер-чудо-пы-
лесосом! Когда Вам будет удобно?
Да идите вы нахуй, господа, со своим
пылесосом! Мне год назад было видение,
что я — большой лох, и больше я на ваши
разводы не поведусь! И вообще, мне нико-
гда не удобно, когда ко мне домой припи-
рается хз кто, а потом у меня ложки пропа-
дают!
Мой дом — моя крепость. Кого надо —
сама приглашу. И ещё есть друзья-опойки,
которые могут приходить без приглашения,
потому что у них пожизненный абонемент
на посещение моего свинарника.
И пылесосущей организации было отка-
зано в аудиенции. Но они были настойчи-
вы, и звонили ещё месяца три, пока не за-
ебались.
Месяц назад они позвонили моей умной
маме, для которой нахаляву и «Рама» —
сливочное масло, и пососали ей пыль. На-
верное. И весьма удачно, как оказалось. По-
тому что наколпашивать мне на телефон, и
рекламировать пылесос начала уже ОНА:
— Доча! Срочно пригласи к себе маль-
чика Толю! — исступлённо кричала в труб-
ку мама. Она это умеет, да. — Он очень хо-
роший, и пропылесосит тебе ковёр! У тебя
же всё в собачьей волосне! Тебе необходим
Толик с пылесосом!
Пробурчав что-то похожее на "Лучше б
это был Петя с большим хуем", я вежливо и
про себя послала маму в жопу, вместе с То-
ликом и пылесосом.
А вечером, гуляя с собакой, я от скуки, и
для поддержания разговора, рассказала
мальчишкам-соседям про мамин звонок, а
они, к моему удивлению, принялись меня
убеждать в том, что я нихуя не права, и что
надо позвонить мальчику Толе, потому что
к ним вот тоже приходил Толя-Коля-Вася, и
пропылесосил даже клаву у компа.
Клава у меня сильно засратая, и навер-
ное, это и явилось тем самым последним
аргументом «за», переполнившим моё со-
знание, забитое гамлетовскими вопросами:
"Быть или не быть?", "Пылесосить — не пы-
лесосить?", "Звонить — не звонить?".
Позвонить я не успела. Потому как в
компании Кирби по-любому сидят телепа-
ты. И уже на следующий день в дверь мне
позвонил странный узбекский отрок.
Он стоял у меня на пороге, в костюме с
Черкизона, распространяя вокруг себя
оглушительный запах туалетной воды "Дол-
лар".
*Гы. Кто не нюхал хоть раз в жизни эту
поистине ТУАЛЕТНУЮ воду — тот лох. Кто
ею хоть раз в жизни пользовался — тот мой
первый муж*
Узбек широко улыбался, и громко скан-
дировал: "Фирма Кирби! 110 лет на рынке!
Есть просто пылесосы, а есть Кирби!!!!"
Скандировать он начал ещё у лифта, и я
это слышала. Там же, судя по всему, он ще-
дро оросил себя "Долларом".
— Здравствуйте — сказала я.
— Здравствуйте! Я — Айбек! Фирма
Кирби! — отрапортовал узбекский труже-
ник пылесосного фронта, и ещё раз выдал
свою речёвку про 110 лет и так далее.
Повисла благостная пауза.
— До свидания! — сказала я, улыбну-
лась, и попыталась закрыть дверь.
Но не тут-то было! В двери уже торчала
узбекская конечность в рыжем ботинке, с
заметными следами плохо размазанного ка-
ла, а узбекская голова продолжала вещать:
— Я бесплатно пропылесосю вашу квар-
тиру, и Вы сами убедитесь, что есть пылесо-
сы, а есть Кирби-и-и!
Вот это завывание "Кирби-и-и-и!" уда-
лось ему особенно паскудно, и на жалоб-
ный вой стали вылезать на лестницу сосе-
ди.
Картина: стою я, в халате и в тапочках, а
в мою квартиру ломится весёлый узбек с
кучей коробок, и странно подвывает.
Соседи маслено ухмыльнулись, и уполз-
ли обратно.
Я поняла, что терять мне уже нечего.
Потому что завтра весь двор будет говорить
о том, что Лида теперь сожительствует с уз-
беком, не говорящим по-русски, который
уже переехал к ней с кучей своего барахла.
А ещё меня зомбировал его вой.
И я его впустила.
Айбек, взвизгнув, потрусил в мою хату,
волоча за собой свой пылесос, и, не успев
перешагнуть порог, деловито осведомился:
— Вы уже готовы стать клиентом Кирби,
и купить этот прекрасный пылесос.
— Нет — отрезала я.
— Плохо — огорчился Айбек. — У нас
на фирме щас соревнование идёт: кто боль-
ше пылесосов продаст. Приз — поездка в
Дубай.
Тут он вымученно посмотрел на меня, и
закончил:
— А я очень хочу в Дубай. Станьте же
нашим клиентом уже!
Ай, ты мой зайка! В Дубай он хочет!
"Мальчик хочет в Дубай, чики-чики-та.."
А я тут причём? Я тоже хочу в Дубай. Но
я же не говорю Айбеку, что это он виноват
в том, что меня туда никто не хочет везти?
И я грозно и величественно приказала:
— Пылесось!
Айбек с сомнением посмотрел на меня и
на мой халат, и скривился:
— А смысл? У вас есть 110 тыщ рублей,
чтобы купить наш пылесос?
Ахуеть, дайте две! Вот тут я поняла, что
обозначает выражение моего папы: "При-
пух, Сеня?"
Айбек понял, что сейчас его пошлют на-
хуй, и, возможно, сопроводят этот посыл
ударом по горбу, и быстро исправился:
— Сейчас я покажу вам как работает
наш пылесос Кирби-и-и-и!!!! — И потрусил
дальше, на кухню, оставив за собой особо
удушливый шлейф от "Доллара".
На кухне он разобрал свои коробки, до-
стал этот самый пылесос, прицепил к нему
мешок, и тут же отцепил, пояснив:
— Вы ж его покупать прямо сейчас не
будете? Тогда нечего пачкать мешок. Я вам
с фильтрами пылесосить буду.
Красавец. Он непременно выиграет
путёвку в соцсоревновании. Но, думается
мне, не в Дубай, а в Пизду. Не знаю, есть ли
на карте мира такой город…
Он достал фильтры, включил в розетку
свой агрегат, сунул трубу мне за холодиль-
ник, пососал там с десяток секунд, торже-
ственно сунул мне под нос засратый
фильтр, и победно возликовал:
— Ну что? Видите? Теперь вы готовы
стать нашим клиентом?
— Нет — снова ответила я. И поясни-
ла: — Из-за холодильника я и сама всё вы-
мыть могу забесплатно. Пылесось собачью
шерсть!
Я уже негодовала, если кто не понял
вдруг.
Но Айбек очень хотел в Дубай, и не хо-
тел пылесосить. Его волновала только моя
платежеспособность. Он извлёк из черки-
зовских штанин калькулятор размером со
стиральную доску, и, потыкав в кнопочки,
провозгласил:
— Вы готовы уже внести первый взнос 13
тыщ 850 рублей, и потом, в течение 18 меся-
цев выплачивать по 4400? Имейте ввиду —
это я Вам скидку делаю! Ведь этот пылесос
стоит сто десять тысяч рублей, а Вам я его
отдам всего за девяносто три!
Копейки, хуле. На языке вертелся ответ:
"Иди ты нахуй!!!!!", но я, всё ещё вежливо,
но с угрозой в голосе ответила:
— Нет. Не готова. Пропылесось собачью
шерсть уже!
Айбек вздохнул, подумал, снова потыкал
в кнопочки, и спросил:
— А у вас щас есть 12 тыщ 999 рублей?
Тогда ежемесячный платёж составит…
Ёбаная тётя, как ты исхудала… Ну, поче-
му мальчик Толя пропылесосил моей маме
всю квартиру, и клаву моим друзьям, а мне
Айбек только выносит мозг, и, по-моему,
пытается обворовать?
Тут я раешила забить на приличия, и
взвыла:
— Послушайте! Хватит выносить мне
мозги! Мне НЕ НУЖЕН ваш пылесос, не
нужно ваше бесплатное пылесосание, кото-
рого, собственно, и нету, и идите уже наху-
ууууй!!!!!
Айбек улыбнулся. Айбек снова достал
калькулятор, и, глядя на меня с хитрым Ле-
нинским прищуром, спросил:
— А сколько у вас щас денег есть в дан-
ный момент? А?
Ой, бля-я-я-я… Пиздец. Попала. Я уже
читала про цыганских бабок, которые сна-
чала мерзко выспрашивают, скока у тя дома
денег есть, а потом зомбируют, и хату вы-
ставляют.
Айбек смотрел на меня, не мигая.
Я мобилизовала все свои внутренние си-
лы, и истошно завопила:
— Бля! ты уйдёшь отсюда или нет, муди-
ло??????
Вы думаете, он испугался или обиделся?
Хуй! Он снова достал калькулятор…
Я думала, сдохну. ТАКОГО психо-прес-
синга я не испытывала даже общаясь пять
часов подряд со своей мамой, которую здо-
ровый человек может выносить лишь 12 ми-
нут, 42 секунды, после чего он — готовый
пациент психбольницы. Проверено.
Короче, ушёл этот узбекский монстр
лишь после того, как я, в каком-то полубес-
сознательном состоянии написала ему на
бумажке три чьих-то телефона.
Закрыв за ним дверь, я перекрестилась,
сбегала в комнату, проверила: на месте ли
мои сбережения, и предала Айбека анафе-
ме.
Это была предыстория.
А история началась сегодня утром, ко-
гда раздался телефонный звонок, я взяла
трубку, и оттуда вылетел злобный рык мое-
го соседа Павла:
— Лидос, сволочь! Готовь свою жопу! Я
реально тебя выебу туда без вазелина! Ка-
кого хуя ты прислала мне каких-то чурба-
нов с пылесосами??? Я спал после суток, и
вдруг — звонок в дверь! Открываю: стоят
ДВА узбека, и орут: "Лида порекомендовала
Вас как надёжного клиента фирмы Кирби, и
мы вам щас тут всё пропылесосим!" Я их еле
выгнал, а они, суки, мне всю дверь обклеи-
ли своей рекламой, и в почтовый ящик вся-
кой поеботины напихали! Ты понимаешь,
что ты теперь мне должна?
Я взбледнула с лица, и села на жопу. По-
тому что Павлос — он никогда слов на ве-
тер не бросает…
Господи, КАК мне пришла в голову
мысль дать Айбеку Пашкин телефон??????
Пиздец жопе.
Потому что час назад Паша снова позво-
нил, и сурово заявил:
— Я не шутил. Готовь жопу. И тренируй-
ся на чупа-чупсе сосать хуй. Потому что
иначе я тебя убью.
А я знаю, что Паша нихуя не клоун.
Знаю, что жопа мне дорога. И ещё я знаю, у
кого я поживу до понедельника.
Влипла, бля…
А всё простота моя деревенская, да вос-
питание дурное, нахуй послать не позволя-
ющее.
Лучше б я умерла вчера…
Отпуск
-09-2007 12:11

13 Лето. Море. Девки. Пляж.


Лето жаркое. Ибо это лето в Ге-
ленджике.
Море тёплое. Потому что туда отдыхаю-
щие ссут как из пистолета.
Девки голые и сисястые. Это вообще без
комментариев.
Пляж песчаный. С морем и сисястыми
девками.
Рай.
Толик произвёл открытие века.
Рай.
Через пять минут Толик произвёл от-
крытие второго века.
Рая стало в два раза больше.
Ещё через пять минут Толик понял, что
он нихуя не в Питере. Там столько голых
девок нету.
Уже прогресс.
А ещё через час восстановленная карти-
на выглядела так:
— Урод и шаромыжник! — гнусавила
Ленка, утрамбовывая свои розовые лифчи-
ки в чемодан. — Два года жизни коту под
хвост! Пиндос!
Толик курил в форточку, выпуская ко-
лечки дыма, и размышлял о том, что полос-
ка на его зебре-жизни внезапно стала тем-
неть. Да что там темнеть? Она на глазах
становилось чёрной как жопа негра.
От него уходила Ленка.
Уходила, видимо, насовсем. Потому что
не забыла сунуть в свой чемодан четырна-
дцать номеров журнала «Здоровье», кото-
рые два года назад торжественно внесла в
его, Толикову, квартиру, и поставила на
книжную полку. "Там хорошие статьи про
лечение перхоти и грибка. Первое дело в
семейной жизни!" — утверждала Ленка, а
Толик согласно кивал.
Потому что ему было насрать на пер-
хоть, грибок, лишай, и прочие украшения.
Ведь Ленка переехала к нему — и это глав-
ное.
И два года у них была семья.
А теперь эта семья разбилась о потёр-
тый Ленкин чемодан, набитый журналами,
лифчиками и молочком для снятия макия-
жа.
В таких вещах виноваты всегда оба. По-
этому Толик философски курил, и даже не
будучи Нострадамусом, точно знал, что се-
годня он будет пить. Водку. И ещё водку. И
потом ещё коньяк, и пиво. Если место оста-
нется.
Хлопнула входная дверь, и в старом сер-
ванте призывно тренькнули шесть хру-
стальных стопок…
А потом в квартире Толика, как по мано-
вению волшебной палочки, возникли ар-
мейские друзья, приехавшие в гости по слу-
чаю Дня Десантника, и Толик вспомнил,
что с завтрашнего дня у него начинается
отпуск, и хрустальные стопки десятки раз
со звоном бились тонкими краями друг о
друга, под бравые вопли: "За десантуру,
нах!"
И стало темно…
"Я умер от цирроза".
Это первое, что пришло Толику в голо-
ву, когда он произвел открытие века.
"Или Ленка вернулась, и убила меня сво-
им чемоданом"
И обе версии тут же рассыпались в прах.
— Здравствуй, братишка! — широко
улыбался, и дружественно дышал перега-
ром в Толиково лицо, Толиков брат
Макс. — Добро пожаловать в Геленджик!
"Пиздец" — подумал Толик.
"Прочухался, бля.." — обрадовался Макс.
— Давно я тут? — это единственный во-
прос, который пришёл Толику в голову.
Вернее, их было очень много, но этот —
самый важный. Да.
— Со вчерашнего дня! — ответил Макс,
сосредоточенно открывая зубами бутылку
пива. — Подлечись малость, на! — и протя-
нул запотевшую тару Толику.
Толик жадно глотнул, зажмурился, и ча-
стично, обрывочно, стал вспоминать, как
его запихивали в машину, как его тело, сда-
вленное с боков двумя потными девками,
всю дорогу впитывало в себя алкоголь, как
его тошнило картофельным пюре под Ана-
пой, и как раскатисто хохотал брат Мак-
сим…
Начался отпуск, в который Толик тор-
жественно прибыл на алкогольном экспрес-
се "Питер-В гавно"
Две недели братья обмывали отпуск То-
лика, Ленкин уход, Ленкин чемодан, Лен-
кину перхоть и грибок, купались в море, по-
или сисястых голых девок креплёным ви-
ном и шампанским, и прожигали жизнь.
Лето. Море. Девки. Пляж. Рай…
И Толик уже уверовал в то, что он ошиб-
ся. Что зебра его жизни по-прежнему бела
как волосы блондинки Алисы, с которой
Толик познакомился, когда пошёл блевать
в уличный цветочный горшок, и обнаружил
в нём прелестную писающую девушку, и
что уход из его жизни Ленки — это начало
новой жизни и светлого пути. О как.
Но наступило утро.
Утро семнадцатого августа одна тысяча
девятьсот девяносто восьмого года.
В Геленжике, в Питере, в Москве и вооб-
ще на территории России.
*Минута молчания*
К полудню каждый абориген знал новое,
модное, яркое, стильное слово "дефолт".
А у братьев осталось шестьсот тысяч ру-
блей на двоих.
И Толику крайне необходимо было по-
пасть домой, в Питер. Хоть на поезде, хоть
на вертолёте, хоть на хую галопом. Потому
что его там ждала работа, и гора немытой
две недели посуды.
А денег — последний мешок.
Толик был озадачен, и даже не стал опо-
хмеляться.
Максу было всё похуй, потому что он
ебался с сисястой женщиной, и хуй клал на
дефолт.
Толик надел шорты и футболку, взял ги-
тару и триста тысяч, и пошёл на автовокзал.
Макс ебался с сисястой женщиной, и не
заметил потери бойца.
Толик взял билет до Новороссийска, и
сел в душный автобус.
Макс остался ебать сисястую женщину в
Геленжике.
Экспресс "Геленджик — Хуй-Знает-Ку-
да" тронулся.
В Новороссийске тоже было море, пляж
и сисястые девки, но денег на них уже не
было. Точно так же, как не было билетов на
поезд до Питера.
Зато денег хватило на плацкарт до Мо-
сквы.
Поезд на Москву отправлялся ночью.
…Макс, наконец, наебался с сисястой
женщиной, и услышал модное слово "де-
фолт"
Триста тысяч, лежавшие на столе, бы-
стро перекочевали Максу в карман.
Автобус до Новороссийска уходил через
полчаса.
Отпуск кончился.
В плацкарте было душно, воняло носка-
ми и пердежом.
Толику хотелось жрать, пить, курить и
сдохнуть одновременно.
И хуй знает — что больше.
До Москвы ехать ещё сутки.
Одному.
Макс в последний момент залез в плац-
картный вагон поезда «Новороссийск-Мо-
сква», и улыбался пергидрольной провод-
нице, которая ругала Макса за то, что он
влез в вагон после окончания посадки, и
при этом невзначай крутила мощный сосок,
торчащий даже через китель.
Макс ехал в Москву.
Один.
Мимо Толика прошли два мужика, и
шумно требовали дать им водки. Непремен-
но с акцизной маркой. Они даже предлага-
ли её купить.
У Толика была водка. И он её продал
страждущим.
На выручку Толик купил сигарет, кар-
тошки и огурцов.
Призрак голода отступил.
Макс с нежностью смотрел на пергидро-
льную проводницу:
— Клава, я полюбил тебя с первого
взгляда. Таких волнующих грудей и рос-
кошных ног я не видел даже во сне, Клава…
Ты веришь в любовь с первого взгляда?
Клава басисто хохотала, и притоптывала
кривыми волосатыми ножками в такт доно-
сящейся из радиоприёмника песне "Крошка
моя, я по тебе скучаю!"
"Дай пожрать, сука целлюлитная!" —
кричал про себя Макс, карабкаясь по Кла-
виному телу, как по сопкам, и нежно дышал
Клаве между грудей: "Твой запах сводит ме-
ня с ума… Ты пахнешь салом, Клава…"
Макса подбросило на оргазмирующем
теле Клавы, и больно ударило о край стола.
На котором лежала копчёная курица,
блестели медными пятаками нарезанные
кружочки сырокопчёной колбасы, и стояла
бутылка красного вина.
Макс честно заработал себе еду.
Гнусавый голос доложил Толику, что
поезд прибыл в Москву.
Еда кончилась. Деньги тоже.
Остались только гитара, и желание по-
пасть в Питер.
Толик отважно шагнул на заплёванный
перрон Казанского вокзала.
Макс вытер жирные губы, поцеловал
Клаву в жоповидный подбородок, дал ей
бумажку, с нацарапанным чужим телефон-
ным номером, и вступил в Москву.
Гитара оттягивала плечо, и просилась на
продажу.
У машины, в которой сидел мужик с не-
бритым лицом и с табличкой "Куплю
всё!" — за неё предложили пятьдесят тысяч.
Толик подумал, и вежливо послал та-
бличку с мужиком нахуй.
Сделка не состоялась.
Макс уверенным шагом направился в
сторону билетных касс.
Двести тысяч рублей, взятых "в долг" у
Клавы вселяли уверенность в движения
Макса, и приятно ласкали потную ладонь в
кармане.
Поезд на Питер отправлялся через со-
рок минут.
Мимо Толика прошли два юнца, один из
которых вполголоса сказал:
— Глянь, Дэн, у чувака гитара пизда-
тая…
На что прыщавый спутник юнца отве-
тил:
— Нехуёвая. Мне мать такую же на дню-
ху обещала. Но хуй подарит… Такая тыщ
пятьсот стоит, не меньше…
Толик сориентировался быстро:
— Пацаны, гитара не нужна? За сто
пятьдесят отдаю. С чехлом вместе. Ну? Ну?
НУ???
И сделка состоялась.
Поезд на Питер отбывал через полчаса.
…Ранним утром Толик вышел на Мо-
сковском вокзале, и вдохнул сырой питер-
ский воздух.
Толик шёл, улыбаясь рассвету, и вызы-
вая завистливые взгляды редких прохожих
своим южным загаром.
Мимо дома Ленки он прошёл, не огля-
дываясь на её окна.
Он шёл по Питеру.
Он шёл домой.
Дома Толика ждала гора немытой посу-
ды, и Макс…
Петя и Пиндобус
-09-2007 14:58

14 Я смотрю на Петю. Петя как Пе-


тя. Та же рожа маниака, тот же пи-
джак, с вытравленными добела пОтом под-
мышками. Те же приятственные опрелости
на шейке.
Божественный Петя.
Которого три года боготворила моя по-
друга.
Семь лет назад Петя работал охранни-
ком в одном очень затрапезном ночном
клубе на окраине Москвы. А Юлька тогда
жила в Зеленограде.
Каждую ночь, когда Юлин супруг Толя-
сик уходил на свою опасную службу *Толя-
сик был тогда заслуженным сутенёром ре-
спублики Молдова*, Юля выскакивала из
дома, ловила такси, и ехала на окраину Мо-
сквы полюбоваться на Петю. Именно полю-
боваться. Потому что подойти к нему она
стеснялась.
Потом осмелела, и стала трогательно за-
пихивать в Петину ладошку презенты: то
флакон туалетной воды, то печатку золо-
тую.
Петя принимал дары, и благодарствен-
но блестел шейными опрелостями.
А однажды он напился на рабочем ме-
сте.
Петя мужественно боролся с неукроти-
мыми рвотными позывами, а Юля страдала,
переживая муки вместе с Петром.
А потом подошла к начальнику охраны,
дала тому тысячу рублей, и попросила раз-
решения забрать Петю к себе домой, пото-
му как пользы клубу от него сегодня не бу-
дет, а трезвым Петя никогда не согласиться
заняться с Юлей жестким петтингом и бар-
терным обменом гениталий.
И втянула носом повисшую соплю.
Начальник был мудр и добр. Поэтому
Пётр перекочевал в Юлины хрупкие ручки,
и был отбазирован в номер гостиницы "Зо-
лотой Колос", что на Ярославке.
Пользуясь Петиным алкогольным пара-
личом и амнезией, Юля всю ночь благого-
вейно мацала Петин пенис, и два раза скло-
нила Петину физическую оболочку к за-
тяжному куннилингусу.
Ранним утром Юля окропила Петра ков-
шом холодной воды, склоняя оного к про-
буждению.
Петя захлебнулся, но не насмерть. И
проснулся.
И очень сильно испугался.
Потому что он лежал в незнакомой ком-
нате, на незнакомой кровати, а рядом лежа-
ла голая Юля.
— С добрым утром, любимый! — крик-
нула Юля, и ослепила Петю вспышкой фо-
тоаппарата.
Ослепший, испуганный Пётр вскочил с
кровати, ударился о подоконник, споткнул-
ся о Юлины сапоги, валяющиеся на полу у
кровати, упал, прозрел, и убежал в туалет.
Так начался их роман.
Который длился три года.
Юля заставила Толясика снять квартиру
в доме, находящемся в ста метрах от Пети-
ной работы.
Юля носила в кошельке Петино фото,
сделанное утром в гостинице, и запечатлев-
шее Петино перекошенное лицо, и изы-
сканно выпученные глаза, а негативы с той
плёнки хранила в моём шкафу.
Юля меценатствовала, и осыпала Петю
дарами, купленными на деньги, который
трудолюбивый Толясик каждое утро давал
Юле "на булавки".
А Петя приходил к Юле раз в месяц и,
услышав Юлин клич: "К кормушке!" — мо-
нотонно тыкался в Юлины гениталии хо-
лодным прокисшим носом.
Через три года Юля перевлюбилась в
официанта, и Петя был забыт.
А спустя ещё четыре года, тёплым лет-
ним вечером меня занесло в тот приснопа-
мятный клуб.
Что греха таить — у меня тоже когда-то
был там знакомый охранник. С которым я
даже неблагополучно прожила несколько
лет. А преступников всегда тянет на место
преступления.
В клуб сей я зашла с целью вкусить в
одиночестве алкогольной продукции,
вследствии какого-то стрессового события.
У меня было три тысячи рублей, розовая
кофточка, сиськи, и унылое выражение ли-
ца.
Молодой незнакомый охранник на вхо-
де потребовал показать документы.
Документов у меня с собой не было, и я
предложила посмотреть мою жопу. Как аль-
тернативу.
Потому что жопа врать не может — все
мои года, так сказать, налицо.
Охранник посуровел, и вызвал началь-
ника охраны.
Петю.
И Петя тут же успокоил юного секьюри-
ти, что эта дама давно справила двадцати-
однолетие, и ей можно вкушать зелено ви-
но, и рассматривать половые органы стрип-
тизёров.
Можно уже.
А я обрадовалась знакомым лицам, и
предложила Петру составить мне приятную
компанию.
И вот сидим мы с Петей, пьём коктейль
"Лонг айленд", и изливаем друг другу по-
сильно.
— Петя, — я склонила голову, и довери-
тельно ткнулась носом в Петину опре-
лость, — Мужики — это вселенское зло. Ты
согласен?
— Нет! — с жаром восклицает Петя, и
трясёт плешивой головой, окатывая меня
брызгами слюней и "Лонг айленда", — Нет!
Это бабы все — суки и корыстные ведьмы!
Им всем нужны только деньги!
— Мне не нужны… — тихо признаюсь
я. — Мне это… Дядьку бы хорошего… Чтоб
добрый был, и ногами бы не дрался…
И устыдилась.
И выпила ещё коктейль.
Петя смотрит на меня блестящими от
алкоголя глазами, и восхищённо шепчет:
— Ты — богиня, и мечта всей моей жиз-
ни… Да, я беден! Но зато я умею удовлетво-
рять женщин!
И гордо откинулся на спинку высокого
стула.
— Врёшь ты всё, Петечка! — это я в себе
уже азарт почуяла. — Врёшь! У тебя нос хо-
лодный, и отлизываешь ты печально и ни-
хуя не разу не душевно! Мне Юлька говори-
ла!
Петя блестит глазами и опрелостью, и
кричит мне в лицо, перекрикивая вопли:
"Мальчик-гей, мальчик-гей, будь со мной
понаглей!":
— Пиздёж! Врёт Юлька! Я очень душев-
но лижу! Да! А она — дура фригидная про-
сто!
А вот это он зря.
Никому не позволю называть Юльку
фригидной!
Анемичная официантка Катя принесла
Пете кофе, и странно на него посмотрела.
— Клевета! — неистово кричу, и залпом
выхлёбываю Петин кофе, — Отродясь у
Юльки не было фригидности! Это ты вино-
ват! Плохо старался, значит! Покажи мне
язык немедленно!
Это уже третий Лонг айленд" иссяк в
моём бокале.
Никогда себя так с трезвого на людях не
веду. Да.
Петя пучится, краснеет, и вытаскивает
язык.
На Петиной шее бьётся синяя вена, а
Петин язык пытается облизать Петин нос,
но безуспешно.
— Хо! — ликую, — Видишь? Ты виноват!
Не можешь срать — не мучай жопу! И не
сваливай с больной головы на здоровую!
Петя сконфуженно запихивает язык
обратно в рот, и угрюмо присасывается к
бокалу.
Мне становиться его жалко. Меняю тему
разговора:
— Ладно, ты мне расскажи: как сам-то?
Банальный такой вопрос, но сказать что-
то надо.
Петя оживляется, и извлекает свой нос
из "Лонг айленда"
И смотри на меня изучающее.
— Что? — спрашиваю, и Петины слюни
с сисек вытираю.
— Тебе можно доверять? — испытующе
вопрошает Петр.
— Вполне. Я щас нажрусь, и всё равно
всё завтра забуду. Стопудово. Рассказывай.
Петя начинает светиться изнутри таин-
ственностью, и шепчет мне на ухо:
— Что ты знаешь о демонах, недостой-
ная женщина?
Хмурюсь, и вспоминаю:
— Есть демоны инкубусы. Они невиди-
мые, и по ночам тёток трахают несанкцио-
нированно. — вспоминаю, и радуюсь своей
крепкой памяти.
— Дура. — огорчил меня Петя своей от-
кровенностью. У кого чего болит… Что тебе
известно о демоне Пиндобусе?
*Тут я вру безбожно, потому что не по-
мню я как там этого Петиного приятеля
звали.*
— Ничего не известно мне о Пиндобу-
се. — серьёзно отвечаю, и жду продолже-
ния. И оно последовало:
— Тебе Юлька рассказывала о моей та-
туировке?
— Да, — говорю, — рассказывала. Гово-
рила, что у тебя упырь какой-то то ли на
жопе, то ли на спине нарисован.
— Обе вы дуры. — ещё больше огорчил
меня, и огорчился сам Петя. — Это не
упырь. Это — Пиндобус. Демон откровений
и повелитель мёртвых душ. Я с ним обща-
юсь.
Последняя фраза была произнесена гор-
до, и с вызовом.
А я была к ней не готова, и "Лонг ай-
ленд" вытек у меня из носа.
— Зачем? — интересуюсь осторожно, а
сама высматриваю удобные пути побега из
Шоушенка.
— Пиндобус знает всё. Он учит меня. И
он сказал, когда я умру.
— И когда?
— В прошлом году должен был умереть.
Пиндобус иногда любит пошутить… — и за-
смеялся нехорошо.
А у меня в животе вдруг что-то забурча-
ло.
— Клёво тебе… — говорю, а сама уже
сигареты-зажигалки в сумочку складирую.
— Ты знаешь, как зовут меня друзья, а?
Знаешь, бля? — тут Петя схватил меня за
розовую кофточку, и смял в руке мою сись-
ку.
— Не знаю, бля! — кричу в ответ, и вы-
дираю из Петиных лап свою плоть.
— Волчара! Они зовут меня волчара! А
почему? — орёт, и плоть не отпускает. А я
уже протрезвела полностью.
— Потому что ты мудак! Отпусти мою
сиську, опойка! — я уже говорю, что думаю.
Всё равно терять уже нечего.
— Неееееет! — рычит, и плюётся Пе-
тя, — Потому что я — волк! Ррррррррррр-
рр…
Очень сильно захотелось ощутить под
ягодицами холодный фаянс казённого уни-
таза…
А Петя был в ударе:
— Пиндобус мне сказал, что мне нужно
раздобыть волчью шкуру! И тогда я смогу
быть настоящим пожирателем плоти и душ!
И я не знал, понимаешь, не знал! Не знал,
где мне взять шкуру волка! Я ходил в лес с
рогатиной, я ставил капканы, но волк так и
не пришёл на мой зов! И воззвал я тогда к
Пиндобусу, и Пиндобус явился мне в откро-
вении, и сказал: "Петя, купи, бля, газету "Их
рук в руки", и пять раз произнеси: "Волчья
шкура", и потом открой газету на любой
странице.." — глаза Пети горели, слюни те-
кли, опрелость источала миазмы, а я мы-
сленно давала себе клятву в том, что нико-
гда больше в это знойное заведение не вой-
ду. Если останусь жива этой ночью. — И я
это сделал! И я сказал пять раз подряд
"Волчья шкура!", и открыл газету! И первое,
что я увидел — это объявление о продаже
волчьей шкуры! Теперь ты веришь в демо-
нов, женщина?
Я уже верила во всё. И даже в Петино
утверждение, что я дура. И Юлька дура.
Ибо это было правдой, видит Бог.
— Да!!!! — крикнула я, — Пиндобус жив!
Воистину! А ты — волчара и пожиратель! А
я ссать щас пойду, ибо прониклась и устра-
шилась! Жди меня тут, мой волк!
…Я неслась домой по тёмным подворот-
ням, мимо азербайджанского общежития,
рядом с которым я светлым днём, в сопро-
вождении конной милиции хуй когда прой-
ду; я бежала, сняв туфли, наступая в дерьмо
и лужи; я на бегу набирала Юлькин номер,
и орала в телефонную трубку:
— Петя ёбнулся! У Пети волчья шкура и
Пиндобус! Петя хотел вкусить моей плоти,
и пронзил своими когтями мою грудь! Не-
медленно принеси мне зелёнки, водки, и
валерьянки! Я буду это пить!
Петя потом долго слал мне смс-ки: "На
улице дождь. Я волнуюсь за тебя. Вернись
ко мне!" и "Сегодня пятница. Пиндобус в
активе. Остерегайся волка!"
А мы с Юлей не любим с тех пор имя
Петя, не смотрим в зоопарке на волков, и
никогда не знакомимся с мужчинами, у ко-
торых странные татуировки на теле.
Ибо нехуй.

Письма (& Волосатое Говно)


-09-2007 17:00

11 "Москва, улица Садовая, дом 25,


Корнееву Алексею Игнатьичу.
Милый брат мой, Алексей Игнатьевич,
дошли до нас слухи, что Вы собираетесь
усадьбу нашу родовую почтить своим визи-
том, да не одни, а с девицею, о коей молва
нехорошая ходит. Дескать, девица та по-
грязла во грехе блядском, да сожительству-
ет с Вами незаконно, бросая тень на наш
род.
Батюшка гневаться изволит, мрачен хо-
дит пятый дён, и приказал нашему дворни-
ку Степану стрелять в Вас солью, ежели вы
прибудете в сопровождении сей девицы.
Матушка тоже сердится, но всё больше
молчит. А третьего дня ходила к бабке
Агриппине, что в Заречье живёт, да та ей
присоветовала заговорами Вас излечивать,
от бесовского искушения. Матушка жабу
вчера в ступе крошила, да шептала при
этом слова страшные, к одной истине сво-
дящиеся: чтоб хуй у Вас бородавками по-
крывался, да струпьями отвратительными,
каждый раз, как только Вы изволите при-
близиться к девице сей, с целью овладеть
ею на простынях льняных, что матушка по
каталогу «Отто» заказывала.
Считаю своим долгом предупредить Вас
о происходящем, а уж там воля Ваша, бра-
тец.
Кланяюсь Вам низко, брат ваш младший
Андрей Игнатьевич.
13 число июля месяца сего года."
"Рязанская губерния, станица Чернобае-
во, барину Корнееву Андрею Игнатьевичу"
Дорогой брат мой, Андрей Игнатьевич.
Получил я Ваше письмо, и был вельми опе-
чален мыслями Вашими, в сием письме из-
ложенными. Негоже так о брате едино-
утробном думать, тем паче, что молоды Вы
ещё своё суждение иметь.
Давно ли усадьба моя перестала госте-
приимством славиться? Совсем, я смотрю,
без твердой руки владыки вольностью зло-
употреблять стали!
Скажи матушке нашей: напрасны стра-
дания ея. Вылетел птенец её из гнезда по
взрослости своей, и теперича сам решать
волен судьбу свою.
А ты тоже в стороне не стой: не вели
брата старшего — владыку московского,
клеветой чернить да за можай загонять, не
дай узам родственным загнить в тоске раз-
лучной, ибо по возможности своей всегда в
дом отчий еду, надышаться родиной, да за
столом хлебосольным с родными посидеть.
И мать уйми, не в себе она, скажи: пусть
о хорошем думает, да не изводит себя
мыслями крамольными.
Это моё последнее слово, барин. За сим
откланиваюсь с уважением, брат твой Алек-
сей Игнатьевич.
20 число июля месяца сего года"
"Москва, улица Садовая, дом 25, Корнее-
ву Алексею Игнатьичу.
Доброго здравия позвольте пожелать
Вам, братец, во первых строках моего к Вам
письма.
Послание Ваше зачитано мною вслух
было, при батюшке, при матушке нашей, и
при дворнике Степане.
Ещё пуще отец наш разгневался, затре-
щину мне отвесил внушительную, обозвал
"распиздяем и доносчиком", и пообещал
высечь меня в воскресенье. Потом с матуш-
кой совет держал, при закрытых дверях. Да
я всё равно кое-что да услышал.
Во смятение и гнев вводит дивчина сея
батюшку нашего, Игната Алексеича.
Сам слыхал, как хозяин наш изволил
обещать, что мол пизды получите всем ау-
лом, ежели приедете с проблядью этой.
Один, говорит — пусть приезжает. А с
развратной куртизанкой — никогда!
Слова батюшкины передаю в точности,
как сам слышал.
Прошу Вас в последний раз — одумай-
тесь, барин, не гневите отца и матушку на-
шу. Ну, зачем Вам с собой в такую даль ещё
девицу незнакомую тащить?
На соседнем хуторе чудесные девицы
есть, сам видел. Чернявые, озорные, ягоди-
цы ядрёные, в три обхвата! У барыни ихней
французик один есть, языку заморскому ба-
рыню обучает, так он в свободное время
забесплатно обучил тамошних девиц искус-
ству любви французской. Так что девицы
наши хуй сосут не хуже ваших барышень
московских, брат.
Оставьте свою любезную Лизавету Ан-
дреевну в московских апартаментах — так
ладно будет.
Кланяюсь трижды, и передаю поклон от
дворника Степана.
Брат ваш, Андрей Корнеев.
23 число июля месяца сего года"
"Рязанская губерния, станица Чернобае-
во, барину Корнееву Андрею Игнатьевичу"
Ан вон оно как, вольнодумством гре-
шить стал староста наш!!! Так передай яму
разлюбезному, что изгонять бесов приеду
из няго зельем огненным, да папиросами
заморскими выжигать гнев и скорбь из мы-
слей яго. И привезу ему диковину одну, ин-
терес вызывающую: печатное издание под-
польное, на страницах коего запечатлены
красотки нагие, вводящие во соблазн. Ду-
маю, батюшке любопытно взглянуть будет.
А письмо Ваше, барин молодой, было за-
чтено при личности любви жизни всей мо-
ей, Лизавете Андреевне. И мы все в возму-
щении да в неприятии грозном. "Разврат-
ных куртизанок", как выразится изволил
Папенька, возле сердца моего никогда дер-
жано не было.
А пизды поставить для меня на раздачу
идея совсем не добрая со стороны Батюш-
ки. Передай, милый братец, что на хую я
вертел папенькины мысли да убеждения,
приеду с девицей своей раскрасавицей.
Да Степану-дворнику намекни учтиво,
что отпижжен он будет ногами в голову да
по рёбрам, ежели хотя бы взгляд свой хо-
лопский поднять на меня осмелится. Мы с
Лизаветой терпеть подобного обращения
не станем.
А ягодицы чернявых девиц ваших мест-
ных ты, братец, для себя прибереги, ибо у
любви моей место мягкое — как у ангела
небесного. А ляшки с попаю белые, ровные,
да кожа шелковистая и чистая, как слюна
ребёнка новорожденного. А ты, брат, на
возжелание моё отдаёшь девиц ваших мест-
ных, как же так? Видимо-предвидимо, не
безосновательно мною мысли многократно
высказаны о том, что с мужиками деревен-
скими страсть имеешь, дорогой, в шоколад-
ную пещеру колоться да припевать при
этом смачно. Иначе понял бы цели папень-
кины, да мысли своя для себя самого же,
пидорастень-то ты этакий.
На этом откланяюсь с мнением преж-
ним сохранённым своим, да с приветом.
Брат Ваш единоутробный, Алексей
Игнатьевич.
30 число июля месяца сего года.
"Москва, улица Садовая, дом 25, Корнее-
ву Алексею Игнатьичу."
Доброго дня желаю Вам, брат мой Алек-
сей, да сразу к делу перейду, ежели вы воз-
ражений принципиальных не имеете.
Это ж какая выдра вам навыла, что я к
пидорским утехам склонен? Клевета это
всё, брат мой любезный, а за клевету при-
нято пизды давать по ебалу Вашему, не при-
нимая во внимание узы родственные!
А не напомнить ли Вам, барчук, как в
последний свой визит вы басурманского
вина, вискарём наречённым, накушаться
изволили, да отъебали в конюшне лучшего
папенькиного жеребца? А потом устроили
вечерний променад вдоль нашей усадьбы, в
одном женском исподнем, прикрыв раз-
вратными кружевами срамной хуй Ваш, да
под баян частушки непотребные пели?
А наутро мы с матушкой, к своему стыду
и огорчению ниибическому, отыскали Вас,
братец, в трактире "Три голубых пидораса",
где Вы, позвольте мне Вам напомнить, про-
играли в карты папенькиного жеребца,
дворника Степана, и свою жопу!
Так что не Вам, сударь, позволено сты-
дить меня, и взывать к моей кротости!
Единожды кланяюсь Вам в пояс, брат
ваш Андрей.
3 число августа месяца сего года."
"Рязанская губерния, станица Чернобае-
во, барину Корнееву Андрею Игнатьевичу"
Здравствую, брат мой родимый, сука
двуличная, коя родилась на свет, чтобы
опозорить древний род Корнеевых, и лично
меня!
Возражений из-за принципа иметь нету
смысла мне, любезный братец. Ответ дер-
жать в руках своих вы будете от меня по-
следний.
Выдра не воет, ежели Animal Planets удо-
вольствия смотреть вы не имели. Воют
лишь волки позорные, да псы пяленые. За
желание пизды мне развесить поплатишь-
ся, братец, шкуркой да зубами собственны-
ми, паскуда грешная.
О одном лишь сожаление имею, что не
проиграл в тот раз в карты твою жопу пры-
щавую, хотя стыдно было бы столь убогое
изобретение Божье на кон выставлять.
Жеребец тот, Вами упомянутый, присут-
ствовал при зачатии твоем, брат, ибо у па-
пеньки тогда уже сил в одиночку маменьку
окучивать как следует не хватало. Так что,
теоретически предположив, можно с утвер-
ждением заявить, что счастье я имел ебать
истинного папашу твоего, брат. А про ча-
стушки непотребные напоминать сам усты-
дился бы — на баяне-то на том сам и играл
в угаре туманном после совокупления в от-
верстие жопное со дворником, Степан кото-
рый. Так что ответ кажется мне Ваш, бра-
тец, весьма слабоват, да и не к месту.
Отвечать мне смысла не имеет, ибо ка-
рета моя драгоценная со мной и Лизаветой
Андреевной отбывает через пятнадцать ми-
нут божьего времени. Ожидайте на огонёк,
до простыни серые простирните.
До ног кланяюсь, брат Ваш старший, Ан-
дрей.
8 число августа месяца сего года"

Поездочка
-09-2007 15:58

17 Пролог.
Не всем и не всегда так везёт с
братьями, как мне.
У кого-то ваще нет братьев.
В принципе, у меня тоже.
На этом можно было бы поставить точ-
ку, но ведь двоюродные братья тоже щита-
юцца?
Так посчитаем же Бориса, уроженца ми-
крорайона Старая Купавна, Ногинского
района Московской области моим братом.
Кровным. Да.
Боря достался мне в братья, потому что
его мама — моя тётя.
Нет, не так.
Это я досталась Борьке в сёстры, потому
что он старше меня на полгода. Но его мама
всё равно моя тётя.
А ещё точнее — сестра-близнец моего
бати.
Близнецы, а так же мы с Борей, встреча-
емся с частотой приблизительно раз в два
года, когда тётя Галя наносит моему папе
визит вежливости, и в прихожей начинает-
ся трогательное братание:
— Здравствуй, Бэн! — кричит тётя Галя,
выдавливая слёзы из своих зелёных глаз,
коими славна наша семья, и я в частности.
— О, Бэн… — тоже стонет мой батя,
успевший внушительно подготовицца к ви-
зиту сестры, и незаметно отпихивает ногой
под вешалку двухлитровую сиську "Очаков-
ского"
— Бэн, я тебя люблю! — кричит тётя, и
становится ясно, что свою сиську «Очаков-
ского» она только что выкинула в мусоро-
провод, пока поднималась на наш второй
этаж.
— И я тебя, Бэн! — восклицает батя, и
лобызает сестринскую длань.
Мы с братом любили наблюдать за эти-
ми странными братаниями, и постепенно
Бэнов в нашей семье стало уже четверо.
В том плане, что я тоже поймала себя на
том, что кидаюсь на Борьку с воплями:
"Бэн! Лобызни сестричку, каналья!"
И, конечно же, Боря отвечал: "Бэн! Ебать
ты дурная тётка… Ну, хуй с тобой, лобызну
тебя, тысяча чертей!"
Це была предыстория.
Теперь, собственно, сюжет.
— И вот что делать, а? Делать-то что? —
истерически причитала моя маман, пропа-
лив папино отсутствие, и прочтя записку,
накарябанную папиной твёрдой рукой, не-
сущую в себе следующую смысловую на-
грузку: "Я уехал в Купавну, идите нахуй, я
буду скучать"
Мне было тогда семнадцать, я была юна,
черноволоса, аристократически бледна и
способна на авантюры.
Поэтому, не сказав никому ни слова, уе-
хала возвращать отца в лоно семьи.
Мне хотелось вернуться домой, держа
батю под мышкой, небрежно кинуть его к
маминым ногам, и сказать: "От меня ещё ни
один мужик далеко не уходил!". И по-бо-
сяцки сплюнуть.
Дельная такая фантазия.
Приезжаю я в Купавну.
Зима. Холодно. Темно. Адреса не знаю.
Помню всё только визуально.
Но микрорайон на то и микрорайон, что
там все друг друга знали.
Через пять минут звоню в дверь, стоя на
лестничной площадке пятого этажа.
Открывает мне хмурый Боря, и вопро-
шает сурово:
— У нас сегодня слёт юных и не очень
юных родственников? Мама Ваша, смею на-
деяться, нихуя не припрёцца?
— Нет. — в тон ему, сурово отвечаю я, и
требую: — Впусти, жопа замёрзла.
Сидя на тёплой кухне, допрашиваю бра-
та:
— Батя у вас?
— Батя у нас.
Уже хорошо. Следующий вопрос:
— Батя в мочу?
— Батя в три мочи. Вместе с матушкой
моей.
Угу. Ясно.
А теперь — самый главный вопрос:
— Песню про маленького тюленя пели?
И — искренне надеюсь, что нет. Нет,
нет и ещё раз нет.
Борины веки устало прикрылись, и от-
вет я уже знала заранее:
— Пели, Бэн… Пели. Крепись.
Песня про тюленя это тоже отличитель-
ная черта Бэнов-старших.
С детства помню, что степень алкоголь-
ного опьянения близнецов градируется сле-
дующим образом:
Степень первая: все кругом Бэны, одни
Бэны, и за это стОит выпить.
Ступень вторая: по мнению тёти, моя
мама — старое говно, а по мнению бати —
старое говно — её супруг. Дальше следует
лёгкая потасовка.
Степень третья: дуэт бати и тёти испол-
няет народную песню "Маленький тюлень",
после чего можно звонить наркологу, дик-
товать тому адрес, и готовить бабки на вы-
вод родственной четы из запоя.
Песня маленького тюленя была уже ис-
полнена, а это означало, что сегодня я батю
домой не верну.
Что оставалось делать?
А ничего.
Оставалось идти в местный Дом Культу-
ры, и звонить оттуда в Москву, дабы пока-
яться в своём побеге. Как оказалось, в бес-
смысленном побеге.
И ложиться спать.
Потому что поздно уже, потому что де-
нег на нарколога нету, и потому что всё
равно делать больше нечего.
Позвонили, вернулись, сидим на кухне.
Скрипнула старая дверь. На кухню, по-
качиваясь, вплыло тело моей тёти.
Боря поморщился, и даже не обернулся.
А я вежливо поздоровалась:
— Добрый вечер, Галина Борисовна.
Тело пристально на меня посмотрело, а
потом ответило:
— Здравствуйте, барышня. Вы кто?
Понятно. Тюлень был спет не едино-
жды. Ах, Боря… Ах, паскуда…
Я метнула на брата взгляд.
Брат повернулся к телу, и, жуя хвост во-
блы, сказал:
— С добрым утром, матушка. Посмотри,
какую я девку домой притащил. Чернява,
жопаста, мордата… Она будет летом нам
помогать картошку окучивать, и жрёт мало.
Ярость благородная во мне закипела, но
ответить брату я ничего не успела. Ибо те-
ло приблизилось ко мне, подышало на меня
спиртом, и изрекло:
— Не нравится она мне, сынок. Морда у
неё нехорошая. Проститутка, наверное. Не
пущу её к своей картошке!
Брат, обсасывая воблястую голову, по-
жал плечами:
— Ну и проститутка. Ну и что с того? За-
то не дармоедка. Семья наша с голоду нико-
гда не помрёт.
Тётино тело обошло меня вокруг, как
новогоднюю ёлку, и продолжило допрос:
— А как Вас величать, барышня?
Я, широко улыбаясь, и демонстрируя на-
шу фамильную ямочку на правой щеке,
честно призналась:
— Лидой величают меня, хозяйка. И Вы
меня так зовите, мне приятно будет.
Тело нахмурилось, на челе её отрази-
лись какие-то попытки активировать мозг,
но вот чело разгладилось, и тело пробурча-
ло:
— Лида… У меня племянницу так зовут.
Только она покрасившее тебя будет. Пото-
му что вся в меня!
Ебать… Вот так живёшь-живёшь, и даже
не подозреваешь, что твоей красотой тётя
Галя из Купавны гордицца!
Тут Боря подавился воблой, и заржал
неприлично.
И тело смутилось.
И тело ущипнуло меня за щёку.
И тело затряслось, и слёзы потекли по
лицу тела.
И вскричало тело:
— Лидка-а-а-а-а!! ты ли это, племянница
моя? Прости, прости ты тётку свою недо-
стойную! Мартышка к старости слаба глаза-
ми стала, да ещё очки где-то потерялись…
Прости!
Боря, добивая шестую бутылку пива,
подсказал телу:
— Маман, ваше пенсне я третьего дня
видал в хлебнице старой, что на балконе
стоит. Подите, обретите пропажу свою.
Кстати, можете и не возвращаться.
Тело тёти возмущённо затряслось, и воз-
звало к сыновьему почтению:
— Борис, не потребно в ваши юные годы
с матушкой в подобном тоне общацца! Дер-
зок ты стал, как я погляжу…
Сын, нимало не печалясь, отвечал роди-
тельскому телу:
— Как вы глядите — это мы уже видели.
И остроту Вашего зрения никто под сомне-
ние не ставит. А всё ж, подите, маман, на
балкон, и БЛЯ, ОСТАНЬТЕСЬ ТАМ! А ТО В
ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ СДАМ НАХУЙ!
Тело родительницы вновь оросилось
обильными слезами, и оно послушно ушло
на балкон.
— Суров… — вынесла я вердикт.
— Нахуй с пляжа. — туманно ответил
брат. И добавил: — Пошли сегодня на про-
воды к моему другану? Напьёмся мирно,
про тюленя споём…
Какая смешная шутка.
Но делать всё равно было нечего.
И пошли мы с Борей на проводы.
В армию уходил Борин кореш Матвей.
На груди Матвея рыдала и клялась в
вечной любви девушка Бори.
Бывшая, как я поняла.
Потому что Боря в её сторону не смо-
трел, а всё больше на вотку налегал.
А я наслаждалась произведённым эф-
фектом от своего появления в компании не-
трезвых, очень нетрезвых юных отроков.
Ещё бы: моя юность, чернявость ради-
кальная, улыбка приятственная и жопа в
джинсах стрейчевых не могла оставить юн-
цов равнодушными.
Брат косо смотрел в мою сторону, вку-
шал вотку, и не одобрял моих восторгов.
Я танец зажигательный исполнила, я
Вову с пятого дома лобызнула, я вотки по-
кушала с братом, я с Матвеевским унитазом
пошепталась, и, о, горе мне, я спела песню
про маленького тюленя.
А капелла.
Душераздирающе.
И в тишине оглушительной раздался
звон стакана, с силой поставленного на за-
литую вином скатерть, и голос брата про-
гремел:
— А ну-ка, быстро пошла спать, собака
страшная!
И потрусила я спать.
Но не дотрусила.
В тёмной прихожей я ткнулась головой в
чьё-то туловище, и огрызнулась:
— Хуле стоим? Не видим, что дама едет?
Пшёл отсюда!
В прихожей зажегся свет, и взору моему
открылся чудесный вид: подпирая головой
потолок, надо мной нависал циклоп.
Циклоп смотрел на меня одним глазом,
и глаз этот красноречиво говорил о том,
что щас мне дадут пизды.
Я хихикнула ничтожно, и потрусила
обратно к брату.
Боря, судя по всему, тоже был не прочь
осчастливить меня пиздюлями, но в мень-
шей степени.
Ничего не объясняя, я прижалась к Бо-
риному боку, и сунула в рот помидор.
Зря я надеялась, что циклоп мне поме-
рещился. Зря.
Ибо через полминуты он вошёл в комна-
ту, и наступила тишина…
Ещё через полминуты из разных углов
стало доноситься разноголосое блеяние:
— Ооооо… Ааааааа… Пафнутий… Здрав-
ствуй, Пафнутий… Какими судьбами, Паф-
нутий? Рады, очень рады, Пафнутий…
И Боря мой побледнел, тихо прошептал:
"Привет, Пафнутий…", и тут поймал взгляд
циклопа, устремлённый на его, Борин, бок,
к которому трогательно жалась я и поми-
дор.
И побледнел ещё больше.
И синими губами прошептал:
— Пиздося ты лишайная, только не
вздумай щас сказать, что ты Пафнутия на-
хуй послала… Отвечай, морда щекастая!
Я опустила голову, и быстро задвигала
челюстями, пережёвывая помидор.
Боря зажмурился, и издал слабый стон.
Я проглотила помидор, и гаркнула:
— Здравствуйте, Пафнутий!
Циклоп хмуро окинул взглядом притих-
шую тусовку, и совсем по-Виевски, ткнул в
мою сторону перстом:
— Ты!
Я нахмурила брови, и спросила:
— Чё я?
Циклопу не понравился мой еврейский
ответ, и он добавил:
— Встала, и подошла ко мне!
Брат мой начал мелко дрожать, и бара-
банить пальцами по столу. В этой нервной
барабанной дроби мне почудился мотив
"Маленького тюленя".
А во мне стала закипать благородная
ярость. Потому что я — москвичка. Потому
что моего папу в своё время в этом сраном
захолустье каждая собака знала, и сралась
на всякий случай заранее. Потому что я —
Лида, бля!
И я встала в полный рост.
И сплюнула на пол прилипшую к зубам
помидорную шкурку.
И я подошла к циклопу, привстала на
цыпочки, и, прищурившись, толкнула речь:
— Ты в кого пальцем тыкаешь, сявка за-
ссатая? Ты кому сказал "Поди сюда"? Ты,
чмо, хуёв обожравшееся, быдло Купавин-
ское, ахуел до чертов уже? ПОШЁЛ ТЫ НА-
ХУЙ!
В тишине кто-то пукнул, и тихо скрип-
нула форточка.
Матвей по-солдатски съёбывал через ок-
но.
На Борьку я даже не смотрела.
Циклоп молчал.
Я воодушевилась, и добавила:
— Свободен как Африка. Песду лизнуть
не дам, не надейся.
Через секунду на меня обрушилось чьё-
то тело.
Тело пахло братом и сероводородом.
Тело схватило меня за чернявые локо-
ны, и потащило к выходу.
За спиной стоял рёв:
— Убью шалаву нахуй!!!!!!
А меня несло течением по лестнице, и
вынесло в сугроб…
В сугробе было мокро, холодно, пахло
братом и сероводородом…
…Через час я и мой неадекватный батя
мчались на такси в Москву.
В ушах звенел голос Борьки, срываю-
щийся на визг:
"Идиотка! Дура, мать твою! Ты на кого
пальцы гнёшь, овца, отвечай? Это ПАФ-НУ-
ТИЙ! Понимаешь, а? Нихуя ты не понима-
ешь! Я тебе по-другому объясню: ПИЗДЕЦ
МНЕ ТЕПЕРЬ, ДУРА!!! Хорошо, если только
почки отстегнут! Ты щас свалишь, а мне тут
жить! Скотина, бля…"
Из всего вышесказанного я поняла толь-
ко одно: что циклоп очень крут, и Борю от-
пиздят за то, что я Пафнутию малость на-
дерзила.
Надо было исправлять ситуацию.
И я пихнула спящего батю в бок:
— Пап, а я Боряна подставила…
Папа молчал.
— Па-а-а-ап, а Боряну теперь пиздец…
Папа молчал.
— Па-а-а-ап, я тут на местного авторите-
та навыёбывалась… Чё делать, а?
Папа открыл глаз, и сказал водиле:
— Разворачивай парус, кучер…
Эпилог.
— О, Бэн…
— О, мой Бэн…
— Споём «Тюленя», Борис Евгеньевич?
— Споём, Лидия Вячеславовна!
И мы поём про маленького тюленя.
И мы всё равно друг друга любим.
Но в Купавну я больше не езжу.
Потому что я послушная дочь, и очень
хорошая сестра.
Потому что я люблю своего папу, и бра-
та.
Потому что в Купавне когда-то жил
Пафнутий.
И потому что контролировать эмоции я
с тех пор так и не научилась…
Паша
-08-2007 15:35

22 Паша родился на неделю раньше


той даты, на которую был назначен
аборт. Он стремился доказать свою жизне-
способность, и громко кричал. У его матери
это был уже четвёртый ребёнок, в котором
она большой нужды не испытывала.
Пашу решено было оставить в роддоме
при Второй инфекционной больнице, но
тут вышел новый закон о повышении сум-
мы единовременного пособия по рождению
ребёнка, и Пашу забрали в семью.
Папа у Павла был. Только сам Павел
увидел его лишь спустя двадцать пять лет,
когда тот пришёл в их квартиру, и начал
оделять всех своих отпрысков отцовскими
щедротами.
Старшей сестре досталось рабочее место
в Московской мэрии.
Средней сестре — бархатная коробочка
с кольцом.
Единственному Пашиному брату — ве-
лосипед и сто долларов.
А потом отец подошёл к Паше, внима-
тельно на него посмотрел, чуть слышно
прошептал: "Что ж она, дура, на аборт-то
опоздала, а?" — развернулся, и ушёл. И бо-
лее никогда уже не вернулся.
Мама Паши к шестидесяти годам полно-
стью ослепла, и переехала жить на кухню.
Там она целыми днями сидела на горшке
перед телевизором, и варила суп из крапи-
вы и собачьего корма.
А Павел, наконец, осознал, для чего он
появился на свет.
Он был рождён для секса. Для бурного,
шального секса. В ритме нон-стоп.
Сексуальный голод начал грызть Павла
в двенадцать лет, и с годами только усилил-
ся.
Павел даже женился. Но это ему не по-
могло. Женился Павел впопыхах, думая
только о том, что теперь у него будет секс.
Каждый-каждый день. Секс. Сексястый.
На следущее утро после свадьбы Павел
обнаружил на подушке рядом с собой чудо-
вищно страшную девушку, которая похра-
пывала, и пускала слюни на Пашину подуш-
ку. Минуту Павел мучился, но сексуальный
голод всё-таки победил, и девушку, накрыв
ей голову подушкой, дерзко выебали. При
этом она так и не проснулась.
Нет, Паша не жалел о своём браке, но
секса ему всё равно не хватало.
Красотой Павел не отличался, девушки
на нём гроздьями не висели, работал Паша
в типографии, печатал бумажные пакеты
для сети ресторанов Макдональдс, и с той
зарплатой, которую он там получал — он
сам был готов повиснуть на ком угодно.
Голова у Паши была большая с рожде-
ния. Равно, как и живот.
Поэтому в армию его, с диагнозами "Ги-
дроцефалия и рахит" не взяли.
Так вот, голова у Паши была большая, а
забита она была под завязку сексом. Три
грамма серого вещества размазались тон-
ким слоем в Пашиной черепной коробке, и
почти не функционировали.
Чтобы заставить себя думать, Паша мно-
го пил, курил, лизал, колол, нюхал, вти-
рал… Ничего не помогало.
Зато у него родился сын. Симпатичный,
голубоглазый мальчик, похожий на Пашки-
ного соседа, Валеру.
Паша мучительно напрягал содержимое
черепа, но серое вещество не шло ему на-
встречу, и на Пашины напряги плевать хо-
тело.
За мучениями Паши давно наблюдал
Пашин товарищ по питию, курению, лиза-
нию, уколам и втиранию — Генри.
Генри был младше Павла на 3 года, и го-
лова у него была в разы меньше, но с Пашей
его роднили жажда секса, и пристрастие к
наркотикам всех категорий. А ещё Генри
был аристократически красив, и умел ду-
мать.
И девушки висели на Генри гроздьями,
как бананы на пальме.
И ещё у Генри была отдельная двухком-
натная квартира в Пашином подъезде.
Не было у Генри только одного — денег.
Даже в эквиваленте Пашиной типограф-
ской зарплаты.
Поэтому однажды произошло то, что
должно было произойти: слияние компа-
ний.
Теперь Генри пачками таскал домой
женщин, Паша их поил портвейном, ку-
пленным на свою зарплату, а потом друзья
предавались групповому разврату.
Иногда Павел выпадал из сценария. Та-
кое случалось, когда Паше особенно нрави-
лась какая-то из приведённых Генри деву-
шек.
Стремясь произвести впечатление, Па-
вел залезал на диван, вставал в полный
рост, подпрыгивал, и в прыжке разрывал
свою майку, похотливо потряхивая уныло
висящими грудями-лавашами.
Последний такой Пашин прыжок закон-
чился ударом Пашиной головы о люстру,
разбитым плафоном, и тремя швами на Па-
шином лбу. После чего Генри строго отчи-
тал партнёра по бизнесу, и запретил тому
всякую импровизацию.
Но, надо отдать Павлу должное, иногда
импровизация случалась на редкость удач-
ной.
Как, например, в том случае, с двумя по-
другами, к которым Паша и Генри приеха-
ли в гости, имея при себе два презерватива,
три бутылки "Столичного доктора", и одну
ослепительную улыбку на двоих.
Генри удалился с барышней в посадки,
попутно цитируя ей Омара Хайяма, оставив
Павла с девушкой на кухне.
Через час, проходя мимо кухни в ван-
ную, Генри притормозил, услышав Пашин
голос, в котором угадывались слёзы:
— Да-да, Машенька… Тебе не понять,
как это — жить в детдоме… Когда в палате
на десять человек живут шестьдесят… Когда
корочка хлеба в неделю — это единствен-
ная твоя пища. Когда садисты воспитатели
продавали нас на органы… У меня в детстве
был очень большой член, Маша. Пока его
не продали. Осталось всего десять сантиме-
тров, но я и тому рад. Посмотри на него,
Маша… Смотри, какой он у меня малень-
кий, беспомощный… Он не функциониро-
вал у меня вот уже двадцать лет. Никому не
удавалось его поднять… Что это, Машенька?
Господи! Я не верю своим глазам! Он встал!
Встал, Маша!!! Свершилось чудо! Спаси-
тельница моя! Скорее снимай трусы! Я дол-
жен убедиться в том, что наконец-то я здо-
ров! Лиши меня девственности, Маша!!!
Спасибо тебе, Господи!
Что ни говори, а иногда Паше феериче-
ски везло…
Шли месяцы, годы, а сексуальный голод
мучил Пашу по-прежнему. Если не сильнее.
Наркотики не помогали. Более того,
способы достижения наркотического опья-
нения становились всё более изощрённы-
ми.
Паша плотно подсел на мускатный орех.
Вы знаете, что от мускатного ореха не-
хуйственно штырит, если употреблять его в
больших количествах? И Паша не знал. По-
ка его не научил друг Дусик.
Для справки:
Мускатный орех — психоделик средней
силы воздействия. Дозировка — от 8 до 40
граммов. Действующие вещества — мири-
стицин и элемицин. После приёма до нача-
ла воздействия проходит 3–4 часа, что явля-
ется нетипичным для психоделических ве-
ществ. Пик воздействия — через 7–8 часов
после приёма. Воздействие схоже по ощу-
щениям с эффектом от конопли, в том чи-
сле нарушается адекватное восприятие дей-
ствительности, возникает эйфория, перио-
дически сменяющаяся спокойствием. Уси-
ливается общительность и удовольствие от
общения. При передозировке возможны
бред и галлюцинации. Токсичен, поражает
печень. В день приёма при потреблении му-
скатного ореха и большого количества пи-
щи болят желудок и печень. Также возмож-
ны головная боль и сухость во рту. Плохо
совместим с алкоголем.
Жрать мускатный орех невозможно, по-
тому что это пряность. Попробуйте сожрать
полкило гвоздики…
А Паша его просто глотал. Стаканами. И
три часа потом сидел, выпучив глаза как
филин, мужественно стараясь не пробле-
ваться. И оттопыривался. Да.
Но Пашины импровизации и экспери-
менты не всегда заканчивались удачно.
Проглотив в очередной раз стакан му-
ската, Паша отправился домой, и лёг спать.
Предварительно поставив у кровати тазик.
На всякий случай.
…Проснулся Павел от скрежета отмычки
в замочной скважине.
"Воры, бляди!" — мелькнуло в Пашиной
большой голове.
Вооружившись тазиком, он на цыпочках
поскакал к двери, и, прикрывая голову та-
зом, посмотрел в дверной глазок.
"Точно, воры!"
На лестничной клетке стояли два мужи-
ка с колготками на голове, и тихо перегова-
ривались:
— Щас, как войдём, ты толстого сразу
режь, а я рыжьё пиздить буду.
Паше стало плохо. Мускатный орех ме-
дленно, как столбик ртути, начал подни-
маться из желудка, и вежливо постучался в
нагортанник.
Назревала кровавая резня. Вот оно что.
Паша на цыпочках отпрыгнул от двери,
и потрусил на кухню, где в ужасных услови-
ях доживала свой век Пашина слепая мама.
— Мама! — зловеще прошептал Павел,
наступив ногой в матушкин горшок. — К
нам воры лезут! Только молчи.
— Свят-свят-свят! — зашуршала в
потёмках матушка. В милицию скорее зво-
ни!
— Нет, мама. Поздно уже. Своими сила-
ми защищать дом свой будет — торже-
ственно прошептал сын, и сглотнул мускат-
ный орешек, выпрыгнувший к нему в рот из
живота. — Надо, мать, их спугнуть. Давай
шуметь громко.
— Па-а-ашенька, сыночек! — завопила
матушка. — Ты борщеца поесть не хочешь?
Только что наварила, горячий ещё!
— Молодец! — шёпотом похвалил роди-
тельницу Павел, и заорал: — Борщеца, го-
воришь? Ну что ж, давай, отведаем борща
твоего фирменного! — и стал бить по дни-
щу таза маминым горшком — Ох, и вкусен
же борщец твой, мать! Наливай ещё тарел-
ку!
— Кушай, сынок, на здоровье! А потом
пирогов с тобой напечём, с морквой, как ты
любишь!
— Тсссссс… Тихо, мама. Пойду посмо-
трю в глазок… — Павел пошуршал в прихо-
жую, и посмотрел в глазок. Никого нет. Об-
легчённо вздохнул.
— Спи мать, ушли воры!
— Ну и хорошо, Пашенька. Спокойной
ночи.
— Спокойной ночи, мать.
Паша лёг. Но сон не шёл. Мускатный
орех в желудке распухал, и просился нару-
жу. Пришлось мобилизовать все силы, чтоб
удержать его в себе.
На пике напряжения в двери снова по-
слышался скрежет.
"Вернулись, бляди.." — сморщился Па-
вел, и заорал:
— Мать! Пироги-то уж, поди, готовы?
Неси скорее!
…Через 2 часа измученная слепая мать
распахнула входную дверь, и заорала:
— Нету тут никого, Паша! Нету! Успо-
койся!!!
А за её спиной бесновался пахнущий
пряностями сын, стучал горшком по тазу, и
плакал:
— Мать, ты что? Вот же они! Вот стоят!
В колготках, бляди! Закрой дверь, меня пер-
вым порезать обещали!!!
Из дурки Павел вышел через полгода. И
первое, что он узнал — это то, что Генри
женился. На Лидке-суке.
"Пидораска крашеная!" — сплюнул Па-
ша. "И Генри мудило. Нашёл, на ком же-
ниться. Уроды. И на свадьбу не позвали. Ва-
ще пидоры"
Ещё никогда Павел не чувствовал себя
таким одиноким. Его предали. Как суку.
Променяли на бабу-дуру.
Генри переехал жить к жене, и более во
дворе не появлялся. На звонки к телефону
подходила Лидка, и шипела по-змеиному:
— Пошёл ты нахуй, Паша! Нету Генри.
Занят он. Рот у него занят, понял? Заебал…
Паша начал спиваться.
Но, как ни странно, с уходом из его, Па-
шиной жизни, Генри-предателя, вокруг Па-
ши стали собираться женщины.
Да, это были не те напомаженные девоч-
ки, для которых Паша рвал майки на груди.
Это были неопределённых лет пьяные жен-
щины, пахнущие водкой и терпким, ядрё-
ным потом. Но они хотели Пашу. И только
его.
Паша покупал женщинам водку, и жен-
щины, в благодарность, делали Паше минет
жадными ртами, привыкшими захватывать
водочную бутылку наполовину.
Совершенно случайно, Паша стал су-
тенёром.
Он пошёл в магазин за водкой, оставив
жадных женщин ждать его на улице. В оче-
реди в винный отдел к Павлу подошёл
весёлый джигит, и, сверкая золотыми пе-
редними зубами, спросил:
— Вай, брат, а эти красавицы, что на
улице стоят — с тобой?
— Со мной — буркнул Павел, пересчи-
тывая оставшуюся наличность, и понимая,
что хватит только на 2 бутылки пива.
Кавказец широко улыбнулся, и хлопнул
Пашу по плечу:
— Тысяча рублей.
Паша насторожился, и прикрыл руками
зад.
— Кому тысячу рублей?
— Тебе! — лучисто улыбался джигит,
помахивая перед Пашиным лицом голубой
бумажкой. — За баб этих, что ли?!
— За красавиц, брат! За красавиц этих!
Беру обеих!
Паша мгновенно перевёл тысячу рублей
в бутылки пива, и протянул руку джигиту:
— Павел.
— Артур.
…Через десять минут проданный товар
уехал в «шестёрке» Артура, а Паша сидел у
магазина на ящике пива, и набирал номер
Генри.
Уж если попёрло — надо идти до конца.
Осень и жопа
-10-2007 12:40

31 Осень придумали враги. Не иначе.


Осень наверняка придумали фа-
шисты…
Не ту осень, растворившись в которой,
Пушкин ваял свои гениальности, не дога-
дываясь о том, что ими будут мурыжить не
одно поколение школяров…
А МОЮ осень.
Склизкую, мокрую, серую, и непременно
сопливую.
МОЯ осень — это не просто время года.
Это моя агония, и мощный катализатор
к деградации. А так же благодатная почва
для разного рода комплексов неполноцен-
ности.
Первого сентября, просыпаясь в шесть
утра, чтобы отвести ребёнка в очередной
класс, в школу, я вижу в зеркале СВОЮ
ОСЕНЬ.
У неё глаза ослика ИА, проебавшего
свой хвост, унылый нос пособника старого
генетика Папы Карло — Джузеппе и скорб-
ная фигура, с которой Церетели ваял своих
зомби на Поклонной горе.
Это мой крест, который мне предстоит
нести почти полгода.
***
— Юлька! — ору в телефонную труб-
ку. — Моё зелёное платье ты угнала? Ну, то,
стрейчевое, проститутское?
— Я. — Живо отзывается Юлька, и инте-
ресуется: — Комиссарским телом побары-
жить решила на досуге? Любовь продажная
щас, кстати, в цене упала. Поэтому верну
тебе не только твоё платье, а впридачу дам
бешеные сапоги. А? Берёшь?
Бешеные сапоги я не возьму. Тому есть
ряд веских причин.
Первая: размер. Моя лыжа тридцать
восьмого влезет в бешеный сапог тридцать
пятого только с вазелином, которого у меня
тоже нет.
Вторая: цена. Бешеные сапоги Юля по-
купала ещё пять лет назад почти за восемь-
сот баксов в магазине для стриптизёрш. С
тех пор цена на это непотребство суще-
ственно не снизилась.
Третья: бешеные сапоги — это ботфор-
ты, закамуфлированные под кожу зебры, на
двадцатисантиметровой шпильке, и десяти-
сантиметровой платформе.
Поэтому сделка не состоялась.
— Нет. Бешеные сапоги не возьму. Но
не откажусь от зелёных бусиков. В подарок.
Уж если наглеть — так по полной.
— Бусики… — Юлька задумалась. —
Бусики-хуюсики… Зелёненькие бусики…
Я терпеливо жду ответа.
— Подавись ты ими, жаба старая! —
скорбно говорит Юлька, а я ликую. — Кста-
ти, а куда ты в этом дерьме идти намыли-
лась?
Ликование быстро угасло, а я, отчего-то
смущаясь, начинаю оправдываться:
— Ты только не ржи, ладно? Мне это
платье в четырнадцать лет Лёшка подарил.
На день рождения. Тогда это модное платье
было. Я в нём к Маринке на свадьбу пошла,
и мужа себе там накопала. А всё потому, что
платье… такое вот… Потом Сёма попросила
его на денёк, пошла в нём на днюху, и её
там выебали. Понимаешь? СЁМУ! Выеба-
ли!!! — в трубке послышалось цоканье язы-
ком. Юлька прониклась волшебными свой-
ствами платья. Если уж даже Сёму в нём кто-
то выеб — это стопудово не шмотка, а ад-
ский талисман. — Так вот, верни мне пла-
тье. Я хочу проверить, как оно там… Нале-
зет на меня? Проверить хочется…
— Пиздишшшшшшшш… — прошипела
Юлька. — Небось, напялишь, да попрёшься
в нём куда-нибудь. В тихой надежде, что те-
бя сослепу какой-то нетрезвый гражданин
отпользует в позе низкого поклона, а потом
женится!
Я неестественно возмутилась, как ан-
глийский лорд, пойманный на краже носо-
вого платка:
— Я??!! В нём пойду??!! Как продажная
женщина неопределённого возраста??!!
Нет! То есть, да… Короче, у одного моего
знакомого день рождения…
И замолчала.
— Хо-хо-хо! — басисто захохотала Юль-
ка смехом Санта-Клауса. — День рожденья,
праздник детства… На кого сети расставля-
ешь, ветошь? Кого погубить хочешь? Чья
судьба предопределена? Кто будет стяги-
вать с тебя зелёный бархат, и путаться в за-
стёжках лифчика? Кто с похотливым рыком
разорвёт на тебе труселя с Дедом Морозом
на жопе, и овладеет тобой, противно скри-
пя ароматизированным презервативом со
вкусом банана?
— Ты его не знаешь! — в исступлении
кричу я, и с ненавистью запихиваю в мусор-
ное ведро трусы с Дедом Морозом. На жо-
пе.
Юлька в трубке замолчала. Потом поин-
тересовалась:
— Труселя щас выбросила, что ли?
— Дура. — Ответила я, и заржала.
— Старая гейша! — ответила Юлька, и
добавила: — Завтра заеду в Москву, завезу
тебе твоё волшебное дерьмо. — И подыто-
жила: — Вот бабы до чего докатились…
Платью чуть не четверть века, самой после-
завтра на пенсию выходить, а всё туда же…
На следующий день Юлька приехала ко
мне в зелёном платье, с порога выдав отре-
петированную речёвку про то, что лишний
пакет в руках тащить не хотелось, пришлось
этот хлам на себя напяливать, и в оконцов-
ке поведала, что её так никто и не выебал.
Так ко мне вернулось моё платье.
И зелёные бусики.
И Юлька.
И новые трусы, Юлькой же и подарен-
ные.
С кошачьей мордой.
Спереди.
***
Осень — это не просто паршивое время
года.
Осень — это не только дожди, сырость и
грязные островки снега на кучах гниющих
листьев.
Осень — это жопа.
МОЯ жопа.
В прямом смысле.
Потому что, с наступлением осени, моя
жопа начинает стремительно расти. Во все
стороны.
Нет, у меня не растут сиськи, не выра-
стают новые зубы, не увеличиваются в объ-
ёме ресницы… Зачем?
У меня растёт жопа. Прямо на глазах.
Она растёт и жрёт трусы.
Жрёт трусы и растёт.
Растёт-растёт-растёт…
До мая.
А потом стремительно уменьшается.
Но до мая ещё далеко.
И вот стою я возле зеркала. В зелёном
платье. В бусиках. В бусиках-хуюсиках.
Стою.
И смотрю на себя. Анфас.
Мордой лица шевелю, позы различные
принимаю… Гламура в глаза подпускаю.
Ничо так получается. Задорно.
Поворачиваюсь боком. В профиль. Пиз-
дец. Там жопа. Жопястая такая жопа. Обтя-
нутая зелёным бархатом.
Настроение упало тут же.
С такой жопой на день рождения идти
стыдно.
А всё осень виновата.
Шлёпаюсь в кресло, достаю телефонную
трубку из-под жопы, и звоню:
— Да, я. Привет. Планы меняются, я не
приду. Потому что потому. Не могу. Зуб бо-
лит. И голова. И живот. И перхоть. Болит…
то есть сыпется. И жо… И прыщ вырос вне-
запно. Пять штук. На лбу. Нет, не замажу…
Нет, ничо принимать не стану… Нет… Не
приду! Не ври! Кто красивый?! Я?! Где?!
Если только в темноте и стоя раком, ага…
Кто? Я? Пошлая? А, ну тем более. Нахуй те-
бе такие пошлые гости? С днём рождения,
кстати… Нет. Не уговаривай, меня это бе-
сит! Это шантаж, ты знаешь? Хрюша… Нет,
и не вздумай! Я дверь не открою, понял?! Я
близко к двери не подойду, ясно? Кто? Где?
Ты? Там? Давно? Щас открою!!!
Иду к двери.
Открываю.
Две руки хватают мою ЖОПУ, и закиды-
вают куда-то к кому-то на плечо.
Я всё-таки иду на день рождения.
Еду.
***
— Юлька! — ору в трубку. — Платье ра-
ботает!
— Замуж позвали, что ли? — давится
чем-то Юлька у себя в Зеленограде.
— Нет!
— Выебали что ли?
— Нет!
— Чему тогда радуешься, чепушила?
— Никто не заметил, что у меня ЖО-
ПА!!! Никто!!!
— А у тебя жопа была? — интересуется
Юлька.
— Почему была? Она и есть. И была. И
есть. Да.
— Дура ты… — кашляет Юлька, и кри-
чит в сторону кому-то: — Кто насрал в ко-
ридоре, сволочи?! Кто с собакой не погулял,
гады? — И торопливо заканчивает: — Не
было у тебя жопы. Никогда. Жопа у тебя бу-
дет лет через тридцать. Большая такая жо-
па. Как у той суки, которая насрала щас в
коридоре!!!!
Я положила трубку, и потрогала свою
жопу.
Она, конечно, есть. Юлька, как всегда,
редкостно дипломатична.
Жопа — как осень. Она есть, и от неё
никуда не деться.
Я ненавижу осень, потому что её приду-
мали враги. Из зависти к моей жопе.
Из зависти.
Потому что есть чему завидовать.
Я вспомнила вчерашнюю ночь, новые
труселя, подаренные Юлькой, и лежащие
теперь в мусорном ведре, непригодные к
носке из-за полученных травм, прикусила
зубами губу, чтоб не лыбиться как параша
майская, и гордо вышла в сопливую осень…
О глобальном
-11-2007 21:35

27 Когда я стану старой бабкой (а


это случится очень скоро), и покро-
юсь пигментными пятнами, чешуёй, коро-
стой, бля, разной, перхотью и хуйевознаит
чем ещё — я буду сидеть в ссаном кресле
под торшером, вязать носки по восемь ме-
тров, через каждый метр — пятку, и думать
о хуях…
А что мне ещё делать своим атрофиро-
ванным мозгом, которого к старости станет
ещё меньше чем щас?
И вот какая тварь придумала дешёвую
отмазку, что, мол, "не в размере хуя кроецца
тайна мироздания"?! Тварь. И я обосную —
почему. И сделаю это сейчас. Не дожидаясь
маразма, коросты и восьмиметровых нос-
ков. Пока память ещё свежа.
Поехали.
***
— Ты необычайно ахуительна в этих де-
довских кальсонах! — ржала Маринка, ты-
кая в меня пальцем, — ну-ка, повернись…
О, да мой дед, по ходу, ещё тот бздила был!
Сзади говно какое-то!
— А ты, бля, конечно, лучше! — я подтя-
нула сползающие кальсоны Маринкиного
деда, и оттянула резинку Маринкиной юб-
ки фасона "Моя первая учительница Ма-
тильда Вячеславовна, 1924 год"
— Зато без говна. — Отрезала Маринка.
— Говно не моё. — Я быстро внесла яс-
ность.
— Один хуй — мы уродины…
Маринка подвела верный итог, и мы с
ней ненадолго опечалились.
Было нам с ней тем летом по 20 годов.
Маринка была всё ещё замужем, а я уже от-
туда год как вылетела. И мы с ней горевали.
Каждая о своём. Настроение требовало не-
медленно его улучшить, а жопы просили
приключений… Не помню, кому из нас при-
шла тогда в голову беспесды светлая мысль
поехать вдвоём к Маринке на дачу, но факт
остаётся фактом. Мы с ней сели в приго-
родную электричку «Масква-Шатура», и,
проезжая славный город Гжель, внезапно
обнаружили, что изрядно нажрали рыла.
Ехать до Маринкиной дачи нужно было два
часа, жара на улице стояла под 40 градусов
на солнце, а пива мы с ней в дорогу взяли
по-босяцки дохуя.
На своей станции мы выпали из вагона
на перрон, уронили сумку, в которой лежа-
ли наши с Маринкой шмотки, и ещё пять
бутылок "Золотой Бочки", и только на даче
сообразили, что переодеться нам не во что.
Всё барахло наше было мокрым от пива, и
воняло дрожжами.
Шляцца по старой даче на десятисанти-
метровых шпильках и в коротких йубках —
это нихуя ниразу не комильфо. Поэтому мы
стали рыться в бабушкином шкафу в поис-
ках какой-нить ветоши, в которой можно
лазить по кустам крыжовника, и валяцца на
грядках с редиской.
Мне достались какие-то кальсоны с ды-
рищей на песде, и майка с оттянутыми
сиськами, с надписью "Олимпиада — 80", а
Маринке — коричневая юбка в складку,
длиной до икр, и безрукавка из крысиных
писек. Один хуй, кроме нас на этой даче
никого нет, и забор был высокий и креп-
кий. Единственное, что осталось крепкого
на этой, бля, фазенде.
Мы ржали друг над другом минут де-
сять, а потом привыкли, и тупо жрали не-
мытую редиску, сливаясь с природой, и за-
пивая её купленным на станции "Арсеналь-
ным".
В тот момент, когда я, поскользнувшись
на семействе слизняков, упала ебальником
в яму для помоев, а Маринка села ссать под
старую засохшую вишню, в калитку кто-то
постучал.
— Входите, не заперто! — на автомате
крикнула вездессущая подруга, и через се-
кунду заорала: — Нахуй!!! Не входить!!!!!
Но было поздно.
Дверь калитки распахнулась, и в неё во-
шли два джентльмена. В костюмах и при
галстуках.
Я извлекла своё ебло из помойной ямы,
и вежливо поздоровалась. По-немецки.
— Гутен таг!
Джентльмены с улыбкой повернулись на
голос, и по-моему, обосрались.
Я тоже выдавила с ложечку. Ибо узнала
в джентльменах братьев Лавровых — Сер-
гея и Мишу. В последний раз мы с ними ви-
делись года 4 назад, нам с Маринкой тогда
было шестнадцать, а Лавровым — двадцать
два и двадцать, соответственно. Мы с бра-
тьями лихо пили самогон под той самой за-
сохшей вишней, которая тогда ещё была
свежа и плодородна, а потом страстно цело-
вались. Я с Мишей, Маринка с Серёжей. По-
сле чего мы ещё пару месяцев ходили за
ручку, на брудершафт смущённо поносили,
обожравшись ворованных яблок, которые
пидор-хозяин обрызгал купоросом, чтоб их
не жрал какой-то долгоносик и такие му-
двины как мы, и признавались друг другу в
любви. Я, правда, не признавалась. Млад-
ший Лавров был редкостно гуняв. Унылый,
ушастый, долговязый и с козлиной боро-
дулькой. А Маринка влюбилась в старшего
Лаврова на всю катушку. Даже сына своего
потом назвала в честь него — Сергеем.
Но от тех гопников в кэпках не осталось
и следа. Братья возмужали, сверкали ботин-
ками, благоухали «Армани» и я, скосив гла-
за, приметила на дороге у Маринкиного до-
ма припаркованную иномарку. (В машинах
не разбираюсь, не ебите мне моск).
Маринка сидела под вишней, и было не-
понятно: то ли она всё ещё ссыт, то ли дела-
ет вид, что просто сидит на корточках, и
любуецца раздавленными мною слизняка-
ми, то ли она уже срать начала.
Непонятно…
Повисла благостная пауза.
— Привет, девчонки! — прокаркал стар-
ший Лавров.
— Приве-е-е-ет… — проблеяли мы. А я
быстро вытерла еблет олимпийской май-
кой.
— А нам, вот, сказали, вас в городе виде-
ли… — извиняющимся тоном тихо молвил
младший, и посмотрел на меня.
— Что? Никогда не видел, как бабы мас-
ки из клубники делают? — рявкнула я.
— А это клубника? — засомневался Ми-
хаил
— А что, по-твоему? — я шла в атаку,
вытирая майкой с рожи луковую шелуху, и
какие-то сопли.
— Мы очень рады вас видеть! — крикну-
ла из-под вишни Марина, и встала в пол-
ный рост, явив миру свою чудо-йубку и ба-
бушкины галоши.
На братьев было страшно смотреть. Мне
лично стало их жалко. И я крикнула, не
рискуя к ним приближацца:
— Не ссыте, мужики. Это мы по-дачно-
му просто вырядились… Чтоб, типа, не пач-
кацца… Мы это… Картошку сажаем.
Ога. В августе-то. Самое оно — картош-
ку сажать… Но Маринка меня поддержала:
— Ща, подождите, мы переоденемся!
Мы метнулись в дом. По дороге я ещё
наступила в какое-то говно типа кильки в
томате, но это уже роли не играло.
За десять минут мы с Маринкой оде-
лись, причесались, и даже худо-бедно на-
красились. На нимф мы всё равно не смахи-
вали, но по сравнению с тем что было….
В общем, хули тут сиськи мять — поеха-
ли мы с братьями к ним на дачу. Под благо-
видным предлогом "выпить за встречу".
Сижу. С младшим Лавровым. Пью вини-
ще. Которое мягко ложицца на пиво, и по-
тихоньку лишает меня способности двигац-
ца и говорить.(Не зря говорят: вино на пи-
во — диво, а пиво на вино — говно). Но,
что характерно, вижу-слышу-соображаю хо-
рошо.
Со второго этажа доносились "немецкие
аплодисменты" (для лузеров — это когда
животом по жопе шлёпают), Миша загадоч-
но улыбался, а я начала терять остроту зре-
ния.
— Мдя… — сказал младший Лавров.
Нахуя он это сказал? Непонятно….
— Му-у-у… ответила я, а Лавров оживил-
ся:
— Тоже хочешь что ли? Ну а чо молчала-
то?!
— Бля-я-я… выдавила я, а Михаил по-
считал это за моё согласие с его версией, и
накинулся на мою тушку как стервятник на
дохлую кошку.
Я тупо свалилась на пол, понимая, что
из всех органов чувств у меня щас на пол-
ную катушку работают только уши. Я слы-
шала как он пыхтел, шуршал, стонал, но не
ебал!!! Нет! Он просто стонал и шуршал. И
вдруг буднично сообщил:
— Спасибо, я кончил. А ты?
Тут ко мне сразу вернулись все осталь-
ные чувства. И я заорала:
— Куда ты кончил?!
— Сюда. — Покраснел Лавров-младший,
и сунул мне под нос НАПАЛЬЧНИК!!!!!
Я протрезвела. Мне стало страшно. У
меня в голове не укладывалось: а нахуя вот
надо было дрочить в напальчник??!!! Вы ви-
дели ваще, что это такое? Это такой ма-а-
аленький гандон, который надевают на па-
лец, когда порежуцца. Резиновый и плот-
ный. У моего деда такие штуки в огромном
количестве по всему дому валялись. Он по-
тому что вечно сослепу пальцы себе то но-
жом, то ножницами резал… а Лаврову он
нахуя?!
Тут до меня стал доходить смысл второй
части вопроса. "А ты?" А что я?! А я как
должна была кончить, интересно?!
Тут меня охватила страшная догадка.
Чтоб проверить её, я схватила извра-
щенца Лаврова одной рукой за волосы, чтоб
не сопротивлялся, а другую запустила ему
между ног…
Я не ошиблась.
С напальчником, правда, Миша себе
сильно польстил. Хватило бы и резинки от
пипетки. С лихвой.
В ответ на мой дикий ржач на втором
этаже утихли немецкие аплодисменты, раз-
дался топот, и в дверях возникли две крас-
ные хари: Маринкина и старшего Лаврова.
— Что?! — заорала Маринка.
Она уже включила свет, и её взгляду
предстала картина: стою я, одетая, ржу как
ебанутая, и держу за волосы Мишку, кото-
рый стоит со спущенными штанами, и сжи-
мает в руке напальчник…
Миша Лавров навсегда врезался в мою
память своим членом, размером с пипетку,
которым он умудрялся ебать людей так, что
они этого даже не чувствовали, и наверняка
стал известным фокусником. Наверняка.
Ибо точнее сказать не могу. Уж восемь лет
как не виделись, тьфу-тьфу, чтоб не сгла-
зить.
…А тогда мы с Маринкой долго ржали.
Ржали даже тогда, когда в 4 часа ночи шли
пешком через лес 10 километров. Ржали, ко-
гда я сломала ногу, наебнувшись в лесу в
какую-то силосную яму. И ржали ещё года
два.
Пока я не встретила Рому. И не прекра-
тила ржать.
Рома был больше двух метров ростом,
больше ста килограмм весом, а поскольку
всем известно, что Лида мужиков, как сви-
ней, килограммами меряет — неудивитель-
но, что Рома запал мне в душу. И не только.
Обламывало только одно: Рома был луч-
шим другом МОЕГО лучшего друга Дениса.
Да, бывает и такое. У меня есть воистину
лучший друг мушскова полу. И, хотя мы с
Динькой в интимных отношениях не состо-
яли — к мужикам он меня ревновал шопес-
дец. В присутствии Дениса насчёт того,
чтоб подкатить к Роме и речи не было.
Ну ведь хотелось же! Ну плоть-то веть
требует такова щастья!
И мне повезло.
Однажды ночью звёзды сложились так,
что я оказалась у Диньки дома. А ещё там
оказался Рома. А ещё у нас у всех оказалось
ниибическое содержание алкоголя в крови.
Совершенно случайно. И плоть моя меня
мучила похлеще гестаповца.
— Денис… — проникновенно сказала я
Диньке, оттащив его в коридор, — ты зна-
ешь, я же тебя люблю…
— С Ромой ебацца не разрешаю — сразу
отрезал Динька, и добавил: — Пидораска
ты.
Потом подумал ещё, и закончил:
— Не станешь ты с ним ебацца. Зуб на
вынос даю. Сама не станешь.
Я кивнула головой, и затеребила Динь-
кину рубашку:
— Стану-стану. Смирись. Динь… А если
полчасика всего, а? и всё! Ну я только чуть-
чуть… ну, блин, клёвый мужик-то… А я мать-
одиночка, одна живу, у меня, между про-
чим, от отсутствия секса может рак груди
быть!! — я давила Дениса железными аргу-
ментами.
— Давай, я тебя выебу, хочешь? — обра-
довался друг, и мерзко улыбнулся.
— Иди нахуй. — Я насупилась. — От те-
бя у меня потом ко всем возможным эпи-
дерсиям ещё и мандавошки прибавяцца. И
лишай. В общем, не будь гнидой — дай мне
полчаса. А я тебе зато кашку сварю потом.
Манную.
Агрумент был уже не железный, а ка-
менный. За мою манную кашу Ден продаст
родную маму.
— Кашка… — Денис почесал жопу. —
Кашка — это хорошо. Манная такая… Хуй с
тобой. Иди к своему Роме. Но имей вви-
ду — двадцать минут даю. Всё.
В комнату я впрыгнула с ловкостью Сер-
гея Бубки, и кровожадно напала на Рому.
Мужик не ожидал такой пакости, и расте-
рялся.
— Штаны снимай, мудило! У нас два-
дцать минут всего!!! — я орала, и смотрела
на часы.
Рома снял штаны. А потом трусы…
И тут я опала как озимые…
Кто-нибудь видел когда-нить репродук-
цию картины "Ленин на субботнике", ну,
где Ленин весь такой на выебонах, бревно
на плече прёт?
Так вот: бревно это было половиной Ро-
миного хуя. Если не третью.
Я молча смотрела на то, что практиче-
ски доставало до потолка, а Рома смущённо
выглядывал из-за этого баобаба, и улыбал-
ся.
Я села на стул.
— Это что? — единственное, что при-
шло мне в голову.
— Это ОН — тихо сказал Рома, и, обхва-
тив баобаб двумя руками, отогнул его в сто-
рону.
— А как же ты с этим живёшь? — груст-
но спросила я, и собралась заплакать. Пото-
му что совершенно точно знала, что вот
ЭТО в меня не влезет даже с бочкой вазели-
на. А Рома мне по-прежнему нравился.
— Я дрочу. — Тоже с грустью признался
Рома, и погладил баобаб.
— Давай хоть поцелуемся, что ли… — со
слезами сказала я, и, отпихнув баобаб, го-
рестно чмокнула Рому в нос.
…За дверью слышался Динькин мерзкий
ржач, и комментарий:
— А я тебе предупреждал! Лучше б мне
дала, дура!
С сексом я обломалась. Это было оче-
видно. Но отпускать Рому совершенно не
хотелось. Он мне нравился. Бля, ну по-че-
ловечески нравился!
Поэтому через неделю я приняла Роми-
но приглашение поехать вдвоём в гости к
его другу Пете.
Петя был музыкантом, а я к творческим
людям сильно неравнодушна. Поэтому,
увидев Петину квартиру-студию, сразу ата-
ковала музыканта кучей вопросов, попроси-
ла разрешения похуячить по клавишам син-
тезатора, сыграла ламбаду, и развесила
уши, слушая Петины пояснения и музыку.
Рома тем временем слонялся без дела, и
всё время ныл, что хочет спать. Я, конечно,
девка благородная, и нахуй никогда никого
открытым текстом не посылаю, но в тот мо-
мент очень хотелось.
Наконец, у меня лопнуло терпение:
— Ром, иди, бля, и спи уже!
— Я без тебя не пойду… — ныл человек-
хуй. — Я только с тобой…
Тьфу!
Пришлось встать, пожелать Пете спо-
койной ночи, и свалить в спальню.
Кровать у Пети была с водяным матра-
сом. И застелена шёлковым бельём. Я раз-
делась, плюхнулась на кровать, и тут же на-
чала ловить руками подушку, которая
отчего-то выскальзывала из под моей голо-
вы как мыльный пузырь.
Рома сорвал с себя свои парчовые оде-
жды, и, с баобабом наперевес, рухнул ря-
дом. Меня подбросило. Ударило о стенку. И
я наебнулась на пол. Рома лишь виновато
хихикнул. Я бросила на пол скользкую по-
душку, и устроилась кое-как на краю. Глаза
начали слипацца.
Сквозь сон я слышала как ворочаецца
Рома, как пыхтит и вздыхает, и вдруг он
гаркнул:
— Хочу ебацца!!
А то ж! Надо думать! Только меня, вот,
ебать не надо. Я для него щас "пучок мышек-
девственниц — пятнадцать копеек".
Я повернулась к Роме спиной, и пробор-
мотала:
— Знаешь, у меня есть секс-фантазия.
Давай, ты будешь дрочить, а я буду ржа…
Смотреть то есть. Меня это возбуждает.
— Да? — обрадовался Рома-хуй.
— Да. — Твёрдо ответила я, и уснула.
Мне снилось, что я плыву на лодке. С
лодочником Петей. Он мне играет на бала-
лайке ламбаду, и поёт голосом Антона Ма-
карского: "Вечная любо-о-овь, верны мы
были е-е-ей…"
И тут раздался крик:
— ААААААА!!!! ЫЫЫЫЫЫЫ!!
ОООООБЛЯЯЯЯЯЯ!!!
Спросонок я заорала, и мне тут же кто-
то обильно кончил на ебло. После чего ма-
трас ещё раз тряхнуло, я подлетела, впеча-
талась рожей в стенку, почти к ней прикле-
илась, и сползла на пол.
Зачерпнув с глаз две горсти липких со-
плей, я обрела слабое зрение, и увидела Ро-
мин баобаб, который продолжал фонтани-
ровать в потолок, а потом самого Рому, ко-
торый конвульсивно дёргался на матрасе, и
стонал:
— Ты это видела? Тебе понравилось,
детка?
Я вздрогнула, и ответила:
— Тебе пиздец, дрочер…
Я царапала Рому ногтями, я кусала его
за баобаб, я вытирала своё лицо о Ромины
волосы, и громко ругалась матом:
— Сука! Мудак! Долбоёб! Я тебе твой
хуй в жопу засуну, чтоб, бля, голова не ша-
талась! Уродины кусок!
На мои вопли прибежал Петя-лодочник,
накинул на меня одеяло, схватил в охапку,
и отволок в душ.
— Петя! — кричала я в одеяле. — Петя!
Этот пидор кончил мне на голову, пока я
спала! Я убью его!!!
— Убьёшь. — Спокойно отвечал музы-
кант Петя. — Убьёшь. Но потом. Утром. И
подальше от моего дома, пожалуйста.
Рому я так и не убила. Он съебался ещё
до того, как я вылезла из душа, где извела
на свою голову литр шампуня. Рома съебал-
ся из моей жизни навсегда.
Из жизни. Но не из памяти.
И когда я стану старой бабкой, а это бу-
дет уже скоро, я буду сидеть в ссаном кре-
сле под оранжевым торшером, и думать о
хуях. Как минимум о двух.
О пипетке и о баобабе.
Одна на всех — мы за ценой не
постоим
-12-2007 17:36

26 Стою у зеркала. В розовых пи-


жамных штанах, и в тапочках.
Всё.
И внимательно себя изучаю.
Прихожу к выводу, что тому мудаку, ко-
торый придумал моду на двухметровых си-
сястых сволочей, с параметрами метр
дваццать-пиисят-девяносто — надо лицо
обглодать. Зажыво.
Патамушта я этим извращённым пара-
метрам не соответствую нихуя.
Так, импирически, я прихожу к выводу,
что все мужики — козлы.
Вы не поняли логики рассуждений? Еби-
тесь в рот. Это ваши проблемы.
А теперь — о моих.
***
— Сука ты, Лида! — с чувством выплю-
нул мне в лицо контуженный боксёр Дима,
с которым я на тот момент нежно сожи-
тельствовала, и уже начинала смутно дога-
дывацца, что год жизни я уже бессмыслен-
но проебала.
— Пиздуй к Бумбастику! — Сурово отве-
тила я своей зайке ("зайка" в моих устах,
штоп вы знали — это страшное ругатель-
ство, ага), и захлопнула дверь.
Потом села, и перевела дух.
Так, если зайка меня послушаецца, и по-
пиздует к Бумбастику — значит, через пять
минут мне позвонит Бумбастикова жена, по
совместительству моя подруга Юля, и не-
цензурно пошлёт меня нахуй, пожелав мне
покрыцца при этом сибирскими язвами и
прочей эпидерсией.
Теперь всё зависело от зайки…
И зайка не подвёл. Зайка совершенно
точно пришвартовался у Бумбастика…
Дзынь!
Я побрела на кухню, на звук звонящего
телефона, быстро репетируя кричалку, ко-
торой я сейчас должна Юльку обезоружить.
Зайка, беспесды был долбоёбом. Раз по-
слушался моего бездумного совета.
— Алло, Юлька! — Заорала я в труб-
ку, — Моя карамелька пошла к вам в гости!
Ты ему дверь не открывай, и скажи ему,
чтоб уёбывал к себе в Люблино. К бабке.
— Штоп ты сдохла, жаба… — грустно пе-
ребила меня Юлька, — что ж ты заранее не
позвонила, ветошь тухлая, а? А мне чо те-
перь делать? Твой сукодумец сидит щас с
Бумбой на кухне, ржот как лось бомбей-
ский, сожрал у меня кастрюлю щей, и со-
брался тут ночевать. Понимашь, жаба жыр-
ная? Но-че-вать! А что это значит? Молчи,
не отвечай. Мне убить тебя хочецца. Это
значит, моя дорогая подрушка, штоп тебе
здоровьица прибавилось, что я щас беру
свою дочь, и мы песдуем с ней ночевать К
ТЕБЕ! Понятно? Я с этими колхозными пан-
ками в одной квартире находицца отказы-
ваюсь.
Чего-то подобного я и ожидала, поэтому
быстро согласилась:
— Иди. Я вам постелю.
— А куда ж ты денешся? — ответила
Юлька, и повесила трубку.
…Очень непросто вставать утром в семь
часов, если накануне ты пил сильноалко-
гольные напитки в компании Юли. И не
просто пил, а упивался ими. Осознанно
упивался.
И ещё более непросто, чем встать в семь
утра — это разбудить двоих шестилетних
детей, накормить их уёгуртами, одеть в
пиццот одёжек, и отбуксировать в деццкий
сад, который находится в Якино-Хуякино.
То есть в нескольких автобусных останов-
ках от твоего дома.
Это пиздецкий подвиг, скажу честно.
При этом надо постараться выглядеть
трезвой труженицей и порядочной мате-
рью. Штоп дети не пропалили, и воспита-
тельница.
На Юлю надежды не было никакой. Ни-
какой, как сама Юля.
Значит, быть мамой-обезьянкой сегодня
придёцца мне. И тащить двоих киндеров в
садик, сохраняя при этом равновесие — то-
же выпадает мне.
А почему я этому ниразу не удивлена?
Не знаете? И я не знаю. А косить-то надо…
Бужу, кормлю, одеваю детей. Парал-
лельно капаю в глаза Визин, и закидываю в
пасть пачку Орбита. Выгляжу как гуманоид,
который всю ночь пил свекольный самогон,
сидя в зарослях мяты. Но это — лучшее, что
я могла из себя вылепить на тот момент.
Запихиваю детей в битком набитый ав-
тобус, утрамбовываю их куда-то в угол, и,
повиснув на поручне, засыпаю…
— Мам… — как сквозь вату голос сы-
на, — мам, а когда мне можно женицца?
Ну ты спросил, пацан… Вот маме щас
как раз до таких глобальных вопросов…
— Когда хочешь — тогда и женись.
Ответила, и снова задремала.
— Ма-а-ам… — сыну явно скучно. С
Юлькиной Леркой он бы, может, и погово-
рил. Только я ей рот шарфом завязала. Не
специально, чесслово. Поэтому Лерка
молчит, а я отдуваюсь.
— Ну что опять?!
— Знаешь, я на Вике женюсь. На Фроло-
вой.
Тут я резко трезвею, потому что вспоми-
наю девочку Вику. Фролову.
Шестьдесят килограммов мяса в рыжых
кудрях. Мини-Трахтенберг. Лошадка Мару-
ся. Я Вике по пояс.
— Почему на Вике??!! Ты ж на Лиле хо-
тел женицца, ловелас в ритузах! У Лили па-
па симпатичный и на джыпе! Зачем тебе
Вика, Господи прости?!
На меня с интересом смотрит весь авто-
бус. Им, пидорам, смешно! Они видят по-
хмельного гуманоида с двумя детьми, один
из которых замотан шарфом по самые бро-
ви, а второй зачем-то хочет женицца. И
смеюцца.
А мне не смешно. Мне почему-то сразу
представилась картина, как в мою кварти-
ру, выбив огромной ногой дверь, входит
большая рыжая Годзилла, и говорит: "А ну-
ка, муженёк, давай твою мамашку нахуй ли-
квидируем экспрессом с балкона четвёрто-
го этажа. Она у тебя в автобусах пьяная ка-
таецца, в мужиках не разбираецца, и вооб-
ще похожа на имбецыла". И мой сынок, гля-
дя влюблёнными глазами на этот выкидыш
Кинг-Конга, отвечает ей: "Ну, конечно, Ви-
ка Фролова, моя жена ахуенная, мы щас вы-
кинем эту старую обезьяну из нашего се-
мейного гнезда" И молодожены, улюлюкая,
хватают меня за жопу, и кидают вниз с бал-
кона…
В ушах у меня явственно стоял хруст мо-
их костей…
— Почему на Вике?! — снова заорала я,
наклонившись к сыну всем туловищем, на-
сколько позволяла длина моей руки, кото-
рой я держалась за поручень. Отпустить
этот поручень я не могла. Хотя автобус уже
приближался к нашей остановке. По ходу, я
этот поручень возьму с собой…
Сын моргнул. Раз. Другой. А потом
вскинул подбородок, и ГРОМКО ответил:
— А ты видала, какие у Вики сиськи???!!!
Больше, чем у тебя даже!
Занавес.
Из автобуса я вылетела пулей, волоча за
собой сына и Лерку, а за спиной дьявольски
хохотали бляццкие пассажыры автобуса.
Им смешно…
Когда я вернулась из сада, Юлька уже
проснулась.
— Кофе будешь, пьянь? — спрашивает
меня, а сама уже в кофеварку арабику сы-
пет. Полкило уж нахуячила точно.
— Буду. — Отвечаю, и отбираю у Юльки
банку с кофе. — Нахаляву и «Рама» — сли-
вочное масло. Ты хоть смотри, скока ты ко-
фе насыпала.
— Похуй… — Трёт красные глаза Юль-
ка, — я щас кофе попью — и домой. Сдаёц-
ца мне, наши панки у меня дома погром в
Жмеринке устроили. Ты щас на работу по-
пилишь, спать там завалишься, а мне говно
возить полдня придёцца. Из-за тебя, между
прочим.
Ага, спать я на работе завалюсь…
Очень смешно.
Провожаю Юльку, смотрю на себя в зер-
кало, вздрагиваю, и снова иду в ванну.
Заново умывацца, красицца, и заливать
в глазные орбиты Визин. Ибо с таким пла-
стилиновым ебалом как у меня на работу
идти совершенно неприлично.
Дзынь!
Ёбаная тётя, как ты исхудала… Кому,
бля, не спицца в полдевятого утра?!
С закрытыми глазами, патамушта рожа в
мыле, с пастью, набитой зубной пастой, по
стенке пиздую на звук телефона.
— Алло, бля!!!
Рявкнула, и почуфствовала, как зубная
паста воздушно-капельным путём распро-
странилась по стенам кухни.
— Срочно ко мне!
И гудки в трубке. Чозанах? Я понять не
успела, чей там голос в трубке…
Наощупь нахожу полотенце для посуды,
вытираю им глаза, и смотрю на определи-
тель номера.
Юлька.
"Срочно ко мне!" А нахуя? Мне, если что,
на работу выходить через десять минут. С
какого члена я должна срывацца, и срочно
бежать к Юльке?
Набрала Юлькин номер. Послушала
пять минут длинные гудки. После чего ав-
томатически стёрла со стены зубную пасту,
бросила полотенце в стиральную машину,
схватила сумку, и вылетела на улицу, забыв
закрыть дверь.
…Юльку я нашла в состоянии странного
ступора на лестничной клетке возле её
квартиры.
— Пришла? — вяло поинтересовалась
Юлька, и хищно улыбнулась.
— Прибежала даже. Где трупы?
— Какие трупы?
— Не знаю. Но за своё "Срочно ко мне"
ты должна ответить. Если трупов нет — я
тебе пизды дам, ты уж извини. Я на работу
уже опоздала, мне теперь всю плешь про-
едят и выговор влепят. Так что причина то-
го, что я прискакала к тебе должна быть
очень веской.
Юлька затушила сигарету в банке из-
под горошка, и кивнула головой в сторону
двери:
— Иди.
Я сделала шаг к двери, и обернулась:
— А ты?
Юлька достала из пачки новую сигарету,
повертела её в пальцах, сломала, отправила
в банку, и ответила:
— Я рядом буду. Иди…
Мне поплохело. По ходу, я щас реально
увижу жосткое мясо. Зайку своего, с топо-
ром в контуженной голове, Бумбастика с
паяльником в жопе, и кишки, свисающие с
люстры…
К такому зрелищу надо было основа-
тельно подготовицца, но мы с Юлией Вале-
рьевной всё выжрали ещё вчера. Так что
смотреть в глаза смерти придёцца без под-
готовки.
Я трижды глубоко вдохнула-выдохнула,
и вошла в квартиру…
Странно.
Кровищи нет.
В доме тихо. И относительно чисто. Не
считая кучи серпантина и блёсток на полу.
Автоматически смотрю на календарь.
Февраль. Новый Год позади. Какого хуя то-
гда…
И тут я вошла в комнату. В первую из
трёх.
В комнате стояла кровать, а на кровати
лежала жопа. Абсолютно незнакомая мне
жопа. Совершенно точно могу утвеждать,
что с этой жопой мы ранее не встречались,
и в близкий контакт не вступали.
За плечом тихо материализовалась из
воздуха Юлька. Я вопросительно на неё по-
смотрела.
— Это Бумба… — Юлька шмыгнула но-
сом, и сплюнула на пол, — ты дальше иди…
Я прикрыла дверь в комнату с Бумбиной
жопой, и открыла следующую.
— Это чьё? — шёпотом спросила я у
Юльки, глядя на вторую жопу. Снова незна-
комую. Блять, куда я попала?!
— Это Серёга Четвёртый…
Четвёртый. Гыгыгы. Неделю назад я гу-
ляла на его свадьбе. Четвёртый радостно
женился на сестре Бумбастика. Сестра,
правда, радости особой не испытывала, ибо
для неё это уже был четвёртый брак. Отсю-
да и погоняло Серёги. Брак был в большей
степени по расчёту. Ибо Четвёртому нужны
были бабки на открытие собственного ав-
тосервиса, а Алле нужен был узаконенный
ебырь. Ебать Аллу бесплатно не хотел ни-
кто. Стописят килограммов жыра это вам
не в тапки срать.
К слову, Четвёртый весил ровно в три
раза меньше своей супруги. Поэтому на их
свадьбе я даже не пила. Мне и так смешно
было шопесдец.
Итак, свершилось то, ради чего я забила
на работу, и непременно выхвачю пиздю-
лей от начальства. Но оно того стоило. Я
воочию увидела жопу Четвёртого! Это ж
празник какой-то просто!
Я с плохо скрываемым желанием дать
кому-нить пизды, обернулась к Юльке, и
прошипела:
— У тебя всё?
Юлька даже не отшатнулась. Она, на-
оборот, приблизила своё лицо к моему, и
выдохнула в него перегаром:
— У меня — да. А у тебя — нет. Ещё тре-
тья комната осталась… А главный сюрпрайз
ждёт тебя даже не в ней…
И демонически захихикала.
Я без сожаления оторвала взгляд от то-
щей жопки Четвёртого, и открыла третью
дверь…
На большой кровати, среди смятых про-
стыней и одеял, лежала третья жопа. Смут-
но знакомая на первый взгляд. На второй,
более пристальный — ахуенно знакомая.
Жопа возлежала на простыне, как бля араб-
ский шейх, в окружении обёрток от гандо-
нов. Они удачно оттеняли красоту знако-
мой жопы, и весело блестели в лучах зим-
него солнца.
Я обернулась к Юльке, и уточнила:
— Это зайка?
Юлька кивнула:
— Наверное. Я эту жопу впервые вижу.
Она тебе знакома?
— Более чем.
— ТОГДА УЕБИ ЕМУ, ПИДАРАСУ ТА-
КОМУ!!! — вдруг завизжала Юлька, и кину-
лась в первую комнату с нечленораздельны-
ми воплями, зацепив по пути в правую руку
лыжную палку из прихожей.
Я прислушалась. Судя по крикам, Бумбе
настал пиздец. Потом снова посмотрела на
своего зайку, тихо подошла к кровати, при-
села на корточки, и задрала простыню, сви-
сающую до пола.
Так и есть. Пять использованных гандо-
нов… Ах, ты ж мой пахарь-трахарь… Ах, ты
ж мой Казанова контуженный… Ах, ты ж
мой гигант половой… Супер-хуй, бля…
Я огляделась по сторонам, заметила на
столе газету Спид-Инфо, оторвала от неё
клочок, намотала его на пальцы, и, с трудом
сдерживая несколько одновременных фи-
зиологических желаний, подняла с пола
один гандон.
Зайка безмятежно спала, не реагируя на
предсметные крики Бумбастика, доносящи-
еся из соседней комнаты.
Я наклонилась над зайкиной тушкой, и
потрепала его по щеке свободной рукой.
Зайка открыла глаза, улыбнулась, но че-
рез секунду зайкины глаза стали похожи на
два ночных горшка.
— Ли-и-ид… — выдавила из себя зайка,
и закрыла руками яйца.
— Я не Лида. — Широко улыбнулась
я, — я твой страшный сон, Дима…
С этими словами я шлёпнула зайку ган-
доном по лицу… И это было только начало.
… Через полчаса мы с Юлькой пинками
загнали два изуродованных лыжными пал-
ками тела на кухню.
Тела эти тихо сидели на табуретках, и
даже не сопротивлялись.
Я тяжело дышала, и порывалась ткнуть в
зайкин глаз вилкой. Юлька держала лыж-
ную палку на яйцах Бумбастика, и запреща-
ла мне лишать зайку зрения:
— Ты притормози. Щас я тебе такой
прикол покажу… Ты ему глаза потом высо-
сешь!
— Показывай! — скомандовала я, не
сводя хищного взгляда с расцарапанного
зайкиного еблета.
— Сидеть! — рявкнула Юлька, слегка
тыкнула в Бумбины гениталии палкой, и
кивнула головой куда-то в сторону: — От-
крой дверь в ванную. А я пока этих ёбарей
покараулю, штоп не съеблись.
Я вышла с кухни, и подёргала дверь ван-
ной. Странно, но она была закрыта. Изну-
три. Я вытянула шею, и крикнула:
— Юль, а там кто?
— Агния Барто, — ответила Юлька, и
завопила: — Открывай! Пизды не дадим, не
ссы!
В ванной что-то зашуршало, щёлкнул за-
мок, дверь приоткрылась, и в маленькую
щёлку высунулся чей-то нос.
Я покрепче схватилась за дверную руч-
ку, и сильно дёрнула её на себя. Я, еси чо, в
состоянии аффекта сильная што твой пес-
дец. За дверью явно не рассчитывали на та-
кой мощный рывок, и к моим ногам выпало
тело в Юлькином халате.
— Здрасьте, дама… — поздоровалась я с
телом, — Вставайте, и проходите на кухню.
Чай? Кофе? Пиздюлей?
— Мне б домой… — жалобно простона-
ло тело, и поднялось с пола.
— На такси отправлю. — Пообещала я,
и дала несильного пинка телу. Для скоро-
сти.
Завидев свой халат на теле, Юлька за-
визжала:
— Ну-ка, блять, быстро сняла мой ха-
лат!!! Совсем ахуела что ли?! — и занесла
над головой лыжную палку.
Тело взвизгнуло, и побежало куда-то
вглубь квартиры. Я подошла к зайке, присе-
ла на корточки, и улыбнулась:
— А что, денег на что-то более прилич-
ное не хватило, да? Почём у нас щас опиум
для народа? Пиццот рублей за ночь?
— Штука… — Тихо буркнула зайка, и во-
время зажмурилась. Правильно: зрение бе-
речь надо.
— Слыш, Юльк, — я отчего-то развесе-
лилась, — ты смари, какие у нас мужуки
экономные: гандоны «Ванька-встанька» за
рупь дваццать мешок, блядь за штуку на
троих…Одна на всех — мы за ценой не по-
стоим… Не мужуки, а золото! Всё в дом, всё
в семью…
— Угу, — отозвалась Юлька, которая
уже оставила в покое полутруп супруга, и
деловито шарила по кастрюлям, — Зацени:
они тут креветки варили. Морепродуктов
захотелось, импотенты? На Виагре тоже
сэкономили? Ай, маладцы какие!
В кухню на цыпочках, пряча глаза, во-
шла продажная женщина.
— Садись, Дуся. — Гостеприимно вы-
двинула ногой табуретку Юлька, — Садись,
и рассказывай нам: чо вы тут делали, кара-
мельки? Отчего вся моя квартира в серпан-
тине и в гандонах? Вы веселились? Фестива-
лили? Праздники праздновали?
— Мы танцевали… — тихо ответила
жрица любви, и присела на краешек табу-
ретки.
— Ай! Танцевали они! Танцоры дис-
ко! — Юлька стукнула Бумбастика по голо-
ве крышкой от кастрюли, и заржала: — Чо
танцевали-то? Рэп? Хип-хоп? Танец с сабля-
ми? Бумбастик-то у нас ещё тот танцор…
Меня уже порядком подзаебала эта пье-
са абсурда, да и на работу всё-таки, хоть и с
опозданием, а подъехать бы надо. Поэтому
я быстро спросила:
— Вот этот хуедрыга тебя ебал? — со-
проводив свой вопрос торжественным уда-
ром кастрюльной крышкой по зайкиной го-
лове.
— Пять раз. Два раза в жопу. — Сразу
призналась жертва групового секса, и поту-
пилась ещё больше.
— Угу. В жопу. Жопоебля — это наше
всё…Вопросов больше не имею.
Я кинула взгляд на Юльку:
— У тебя ещё есть вопросы?
Юлька задумчиво посмотрела куда-то в
сторону, и ответила:
— Вопросов нет. Нахуй тут они нужны,
эти вопросы? Есть предложение… Интерес-
ное.
— Какое?
— Четвёртый… — расплылась в стран-
ной улыбке Юлька, и нервно дёрнула гла-
зом пять раз подряд. — Сдаёцца мне, Алла
даже не подозревает, где щас отвисает её
молодой супруг. Исправим это?
Я посмотрела на часы. Хуй с ними, с на-
чальниками… Ещё на час опоздаю.
— Исправим.
…Через полчаса, когда мы с Юлькой сто-
ял на улице и курили, к подъезду со сви-
стом подлетел Алкин Мицубиси Паджеро.
— Быстро она… — шепнула я Юльке.
— А ты через сколько бы прилетела,
если б я тебе позвонила, и сказала: "А где
твой муж? Ах, к дедушке в деревню поехал,
лекарств старику отвезти? Ну-ну. Приез-
жай, щас покажу тебе и деда, и мужа, и ле-
карства"
Я почесала нос, и ничего не ответила.
Из салона машины вылезла огромная
женщина в песцовой шубе, и, тяжело дыша,
подошла к нам:
— Где он?! — взревела Алла, и страшно
завращала глазами.
— Подожди, — притормозила родствен-
ницу Юлька, — ты помнишь в каких трусах
твой муж уехал к дедушке?
— Да!!! — снова взревела оскорблённая
супруга. — Сама лично гладила!
Юлька сплюнула себе под ноги, и доста-
ла из кармана пакетик с трусами Четвёрто-
го:
— В этих?
Невинно так спросила, и пакетиком
этим перед Алкиным носом качает, как ма-
ятником.
Три секунда Алла смотрела на пакет, по-
том вырвала его из Юлькиных рук, и рину-
лась в подъезд.
— Подождём тут, — философски сказа-
ла Юлька, и, задрав голову посмотрела на
свои окна на пятом этаже, — щас Алка за
нас всю грязную работу сделает…
— Ах ты пидор! — донёсся откуда-то
сверху голос Бумбастиковой сестры, — К
дедушке поехало, чмо поносное?! Я тебе
щас покажу дедушку, быдло лишайное! Я
тебе щас яйца вырву! ААААААААААААЫЫ-
ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!!!
Нечеловеческий вопль, вырвавшийся из
Юлькиного окна, вспугнул стаю ворон, си-
дящих на мусорном баке, и меня до кучи.
Я вздрогнула, и сказала:
— Юльк, я к тебе больше не пойду. Мне
на работу надо. Ты уж там сама потом при-
берись, ладно? Только сразу домй не иди.
Алке под горячую руку попадёшься — не
выживешь ведь…
— Иди, — махнула рукой Юлька, — я те-
бе потом позвоню.
И я ушла.
***
…Юлька позвонила мне только в шесть
часов вечера. Из Склифа. Куда на двух ма-
шинах "Скорой помощи" привезли мою зай-
ку и Бумбастика. Тело Четвёртого Алла
привезла лично. В багажнике джипа.
Через два месяца в Медведковском
ЗАГСе было расторгнуто два брака. Между
Юлией Ершовой и Анатолием Мунтяну, и
между Аллой Денисовой и Сергеем Кузне-
цовым.
Я ничего не расторгала, а просто выпиз-
дила зайку вместе с его шмотками в тот же
день, как он выписался из больницы.
А на память о том дне нам с Юлькой
осталась алюминиевая кастрюля, с вдавлен-
ным вовнутрь днищем в форме головы
Четвёртого.
Иногда достаём, смеёмся, ага.
А ещё со мной навсегда осталась пара
комплексов неполноценности.
Мужики, всё-таки, редкостные сволочи,
в своей общей массе. Особенно один из
них. Тот, который придумал моду на сися-
стых двухметровых сволочей.
Я не соответствую этим параметрам. По-
этому импирически приходим к выводу,
что все мужики — козлы.
Вы не поняли логики моих рассужде-
ний? Ебитесь в рот. Это ваши проблемы.

Хеллоуин
-07-2008 15:53

21 Праздники выдумывают буржуи.


От нехуй делать, скорее всего.
Раньше, вот, заебись было: два больших
празника в году. Новый Год и Восьмое Мар-
та имени Розы Люксембург. И с развлече-
ниями всё понятно: на Новый Год побле-
вать салатом оливье с балкона, и покидать
соседям в почтовые ящики китайские пе-
тарды, а на Восьмое Марта получить пиздю-
лей от любящего супруга. А потом кто-то,
блять, начал хуйнёй страдать: Валентинов
день какой-то придумали, сердечки-вален-
тинки, романтические ебли под индусские
благовония, и Хеллоуин до кучи.
Какой Хеллоуин в России, а? Вы пробо-
вали в конце октября выползти ночью на
улицу с тыквой на ебле, постучать в первую
попавшуюся дверь, и запеть: «К вам дети-
шечки пришли, тыкву нахуй принесли, дай-
те быра нам канфет, а не то нассым в
еблет»?
И не пробуйте. Россия — не Америка.
Канфетами у нас по ночам просто так никто
не разбрасываецца. А вот пизды дадут опре-
делённо. В общем, буржуйские развлекухи
нашему российскому менталитету чужды. И
лично мне — в особенности. Я вообще
празники не люблю, ибо всегда потом
почему-то отмываю посуду и хату до авгу-
ста.
А Хеллоуин просто ненавижу.
***
Телефон исполнил песню «Подруга под-
кинула проблему, шлюха», и я подняла
трубку:
— Чо нада?
— Бабла, мужиков с большими хуями,
пару ящиков пива, и голую китайскую
хохлатую сабачьку. — Серьёзно ответила в
трубке Ершова, а потом заорала: — Чо за
вопросы?! «Чо нада»… Шоколада! Ты меня
ждёшь? Я уже стою у твоего подъезда, и не
знаю кода! Говори немедленно, на улице
ледниковый пириод.
Старость не радость. Сначала начинаешь
забывать, што ждёш гостей, потом впада-
ешь в маразм, и начинаешь ссать в штаны, а
потом смерть, и браццкая могила на ассе-
низаторских полях в Люблино.
— Нажимай четырнаццать, потом
ключ…
— Где тут ключ?!
— В пизде, Юля! Он там нарисован на
кнопочке!
— Я нажала. Там гудки вначале пошли, а
потом какой-то дед сказал, что щас меня
помоями обольёт с балкона… Говори нор-
мальный код!
— Не хватало бабке горя — так купила
порося… Стой на месте, щас спущусь.
Спускаюсь вниз, забираю околевшую
Ершову с улицы, и тащу её домой.
— Ты нашла пу-пу-пушыстую мишу-
ру? — Стучит зубами Юлька. — А шшшшш-
шортики блестящие?
— Где я, блять, найду тебе мишуру с
шортами?! Я похожа на Верку Сердючку?
— На дуру ты похожа. — Лифт приехал
на четвёртый этаж. Выходим. — Я знала,
что ты нихуя не запасливая баба, поэтому
привезла тебе мишуру, шортики, и красный
лифчик третьего размера. Вата у тебя есть?
— Нету. У меня есть Тампаксы и про-
кладки Олвейз «от уха до уха». Дать?
— Взять, блин! В лифчик чего тебе пи-
хать будем?
— А… — Вспоминаю, зачем приехала Ер-
шова, и вздыхаю: — Носки махровые пихну.
Вспомню деццтво золотое.
— Да-да. Напихай носочков своих поло-
сатеньких, Буратина бля. Лифчик, напо-
мню, кружевной! Прозрачный! Надо чонить
такое, сисечного цвета. Что у тебя есть си-
сечного цвета?
— Ну… — Задумалась. — Ну, хуй ево
знаит… Колготки есть. Бронзовые.
— Однако, ты высокого мнения о цвете
своих сисек. — Ершова заржала. — А синие
колготки у тебя есть?
— А то. — Я обиделась. — Цвета тухлова
ливера. Но это спешал фо ю, Ершова.
Охуенно подходят к твоему лицу. Кстате,
будеш тут выёбываться — ваще никуда не
пойду.
— Пойдёш. — Махнула рукой Юлька. —
Там же будет Дима Пепс.
— Это шантаж, Юля.
— Нет, это заебись, Лида. Это очень за-е-
бись!
***
*За месяц до описываемых событий.*
— Празника хочецца чота… — Ершова
потянулась всем телом, и хрустнула ше-
ей. — Празника. Феерии. Пьянства с алко-
голизмом. Куража. Ебли, в конце концов,
празничной. Какой там у нас следующий
празник?
— Празник сенокоса.
— Говно празник. Как-то с куражом не
ассоциируецца. Што ещё?
— Новый Год в декабре.
— Долго. Это очень долго ещё. Вспоми-
най, чо там ещё есть.
— Пошла ты в жопу. Сама вспоминай.
— Сентябрь, актябрь… — Ершова напря-
глась.
— Ноябрь потом… — Посказала я.
— Иннахуй. Сама помню. Слушай, а чо в
октябре у нас? Вот в башке крутицца праз-
ник какой-та — а вспомнить нимагу.
— День рождения у Димы Борода-в-гов-
не.
— Блин, Бородулькин меньше всего по-
хож на празник. Есть ещё чота… Слышь, как
эта моча называецца, когда надо наряжацца
в блядей, и ходить по улице с тыквой?
— Хеллоуин. А почему именно в бля-
дей?
— А в кого ты ещё хотела бы нарядицца?
В Красную Шапочьку? В Белоснешку? В Ва-
силису Прекрасную? Посмотри на себя.
Или на меня. Наше с тобой вечное ам-
плуа — это портовые шлюхи. Это карма,
Лида. Смирись. Забудь, что четверть века
назад ты очень удачно сыграла роль Сне-
жинки в яслях. Это было давно. Времена
меняюцца. Теперь ты — старая блядь в
красном лифчике. Всё.
Да похуй в общем-то. Блядь так блядь.
Чо такова? Хули там Белоснешка или Васи-
лиса? Это каждая дура может напялить
пласмассовую корону и своё свадебное пла-
тье, которое лет пять как валяецца в мешке
на балконе. И всё. И вот вам Василиса бело-
снежная, дрочите на здоровье. А вот наря-
дицца блядью, да ещё пройтись так по ноч-
ной улице — это нужно быть сильной, от-
важной, незакомплексованной, и полной
дурой. В общем, права Юлька — эта роль
чотко для нас.
Осталось дождацца октября и Хеллоуи-
на.
И тогда мы с Ершовой блеснём своими
актёрскими способностями так, што все эти
Василисы охуеют.
Воистину.
***
— Ну, во! — Ершова сделала шаг назад,
и восхищённо поцокала языком: — Краса-
вица! Настоящая проблядь! Щас только на
левый глазик ещё блёсточек добавим… И
вот сюда, на волосы… Всё, можешь смо-
треть!
Поворачиваюсь к зеркалу.
— Мама!!!!!!
— Впечатлило? — Ершова гордо откину-
ла со лба завитую прядь волос, и подтянула
сползшие чулки с люрексом. — Я старалась.
— Я заметила. — Первая волна ужаса
уже стекла холодным потом мне в трусы, и
я посмотрела в зеркало ещё раз. — Юля, я
так на улицу не пойду.
— Зассала, да? — Глумливо крикнула
Ершова, и начала на меня наскакивать: —
Ах ты ссыкло старое! Мы ж с тобой, сво-
лочь, договорились уже! Чо ты ссышь, жа-
ба?! Кто тебя ночью увидит-то?! Шубу напя-
лишь, в такси сядешь — и впирёд, к алкого-
лизму!
— В шубе жарко… — Я ещё как-то сили-
лась оправдать свой неконтролируемый по-
рыв паники. — Вспотею…
— А и похуй! — Отмахнулась Юлька. —
Шлюхи — они завсегда потные, у них рабо-
та такая. Ну, чо ты такое ебало пластилино-
вое сделала? Всё пучком! Щас тока блёсто-
чек на правый глазик добавим…
— Пошла в пизду! — Я отпихнула Юль-
кину клешню, с зажатой в ней кистью, и
вылетела из комнаты. — Хватит блёсточек!
Я и так, блять, как в алмазной пещере! Ни-
хуя не вижу, одно северное сияние перед
глазами! Едем уже, пока не передумала!
Перед выходом я ещё раз посмотрела на
себя в зеркало, и перекрестилась. Хорошо,
если меня на улице просто выебет в жопу
случайный прохожый. А если менты? А
если загребут? Из одежды на мне был толь-
ко красный лифчик, набитый колготками,
лаковые шорты-трусы, и чулки в сеточку. А,
и на голове ещё ободок с розовыми заячьи-
ми ушами и такая же розовая бабочька на
шее. И туфли, похожые на ходули. Их, вме-
сте с лифчиком и прочей бляццкой атрибу-
тикой, принесла запасливая баба Ершова.
Сама Ершова, покачиваясь на таких же ту-
флях, гордо выпячивала свою грудь, тоже
вылепленную из колгот, и задрапирован-
ную сверху мишурой. Чулки и джинсовая
юпка длиной в дваццать сантиметров дела-
ли её похожей на подругу дальнобойщика.
Видимо, так оно и было задумано.
— Один у нас с тобой недостаток — уж
больно красивые! — Довольно резюмирова-
ла Юлька, и, отвесив мне несильного под-
срачника, выпихнула меня из квартиры. —
А теперь — вперёд! За Родину, за Сталина!
Команда «Газы» дана для всех!
Я закрыла входную дверь, и повернулась
к лифту.
— Здрасьте…
Я вздрогнула, и подняла глаза. На лест-
нице стояли и пытались открыть дверь, мои
соседи. Рома и Вика Ковалёвы. То ли сек-
танты, то ли религиозные фанатики — хуй
их разберёт. Вечно ходят в каких-то робах,
читают мне лекции о конце света и спасе-
нии души, и периодически рожают детей
дома, в ванной. Пятерых уже нарожали. И
все до сих пор живы, что странно. Врачей к
беременной Вике Рома не подпускал прин-
цыпиально. И роды сам принимал. Она там
орала на всю квартиру, а Рома орал ещё
громче: «Это бесы тебя терзают, супруга
моя возлюбленная! Не теряй веры, Викто-
рия! Иисус любит тебя! Не подавайся со-
блазнам, прихожанка! Излей младенца на
свет Божий!»
Как там она изливала младенцев — я,
слава труду, не видела. Но Ковалёвых поба-
иваюсь.
— Здрасьте. — Ответила я на привет-
ствие, и тут же отвернулась.
— Иисус любит тебя… — Несмело сказа-
ла Вика, и с завистью посмотрела на мои
празничные ходули.
— Спаси свою душу, отринь бесовские
происки, воспротивься им! — Вдруг повы-
сил голос Роман. — Бог есть в каждом!
— Спасибо. — Я с силой дрочила кнопку
лифта, и косилась на Ершову.
— Я никуда не пущу тебя! — Вдруг за-
кричал Рома, и распластался на дверях лиф-
та. — Спаси себя! Не торгуй плотью своей,
сестра! Читай шестнадцатый псалом неме-
дленно!
— Святой отец! — Ершова плечом от-
пихнула Рому от лифта. — Идите нахуй!
Идите туда, и не возвращайтесь. А мы тогда
спасём вашу жену. И детей. Мы сводим Ви-
ку на мушской стриптиз, купим вашим де-
тям комиксы с Человеком-Пауком, и на-
учим их ругацца матом.
— Бесы! — Заверещал Рома. — Всюду
бесы! Виктория, неси святую воду!
— Лида, пиздуем пешком. Я жопой
чую — нам хотят испортить празничный
макияж… — Шепнула Юлька, и резво по-
скакала на своих туфлях-костылях вниз по
лестнице. Я бросилась за ней.
— Соседи у тебя жуткие. — Пыхтела по-
друга. — Бесами ещё пугают, уроды. Я чота
их забоялась даже.
— И правильно делаешь. — Я толкнула
подъездную дверь, и мы с Юлькой выпали в
холодную ночь. — У меня самой, когда я их
вижу, очко играть начинает. Ты, кстати,
ещё не видала, как Рома по ночам по подъ-
езду с кадилом ходит. Не знаю, чо за сушо-
ный кал он в него кладёт, но утром в подъ-
езд выйти нельзя. Говнищем пасёт на весь
квартал.
— В дурку их сдать нужно. — Юлька
подняла руку, пытаясь изловить такси.
— Не выйдет. — Я плотнее запахнула
шубу, и поправила заячьи уши. — Рома на-
шему участковому машину бесплатно освя-
тил, и табельный пистолет.
— Сплошная коррупцыя. — Блеснула
эрудицией Ершова, и сунула голову в окно
остановившейся девятки:
— На Декабристов. Едем? Лид, залезай.
Водитель девятки с интересом разгля-
дывал Юлькины ноги в сеточку, и празнич-
ный мэйк ап.
— Вас у метро высадить?
— Да. — Отрезала Юлька, и сердито на-
тянула на колени куртку.
— А дальше вы куда?
Сука любопытная, блин.
— Коту под муда. — Ответила Ершова, и
заметно занервничала.
— В гости к мальчикам, наверное?
Шофёр мне нравился всё меньше и
меньше. Юльке, кстати, тоже.
— И к девочкам. На детский утрен-
ник. — Ершова пошла пятнами. А это
хуёвый знак. Значит, жопой чует какую-то
шляпу.
— А документы у вас есть? — Вдруг
спросил шофёр, и съёхал на обочину.
Всё. Вот она — шляпа. Приплыли, дев-
ки — сливайте воду.
— А какого хуя… — Начала Ершова, но
тут шофёр вытащил красную книжечку,
махнул ей перед нашими ебалами, и быстро
спрятал её запазуху.
— Документы!
Я быстро полезла в сумку, и уже откры-
ла рот, чтобы объяснить дяде, что мы вовсе
не продавцы собственных пёзд, но Ершова,
извернувшись, просунула руку назад, между
сиденьями, и больно ущипнула меня за но-
гу. Я истолковала её жест правильно, и за-
хлопнула сумочку. И рот заодно.
— Парниша, может, договоримся, а? —
Ершова расплылась в улыбке, и погладила
дядьку по коленке. — В честь праздничка
бесплатно. Да, Клеопатра?
Я не сразу поняла, к кому это Юлька
обращаецца, и молчала.
— Да, Клеопатрочка, блять?! — Уже с
нажимом в голосе снова повторила свой во-
прос Юлька, и я сориентировалась:
— О, да, Жоржетта.
Юлька хрюкнула, продолжая улыбаться,
а дядька обернулся:
— Клеопатра? Ну вы, девки, чувство ме-
ры поимели бы хоть. Клеопатра, блин…
Псевдоним надо брать объективно. Машка
Шняга например.
— Чо?! — Я не выдержала, и заорала: —
Ты себя-то в зеркало видел, узбек чукот-
ский?! В штанах у тебя шняга, пидор ты
дермантиновый! Юлька, ёбни ему!
На слове «Юлька» Ершова вцепилась
дядьке когтями в яйца, и укусила его за ухо.
Я, не растерявшись, вытащила у себя из-под
жопы трехкилограммовый справочник
«Жёлтые страницы. Все адреса Москвы», и
несильно шлёпнула обидчика по еблу.
Сильно уебать не получилось: крыша низ-
кая, размах не тот.
— Беги! — Завизжала Ершова, ещё раз
укусила дядьку за щеку, и вывалилась из
машины. Я вывалилась следом, и осталась
лежать в луже.
— Я сказала беги! — Наступила мне на
руку каблуком Юлька, я взвигзнула, и по-
скакала вдоль дороги на карачках, путаясь в
шубе, и сбивая заячьими ушами гандоны с
придорожных кустов.
— Во дворы, во дворы уходи, каркалыга!
Я сменила галоп на рысь, и свернула в
какой-то двор.
Через десять минут, когда я упёрлась
лбом в чугунную урну, и остановилась, сза-
ди послышалось:
— Ушли.
— Точно?
— Стопудово.
— А это кто был?
— А я ебу? То ли мусор, то ли не мусор.
Один хуй — паспорт в такой ситуации по-
казывать нельзя, запомни. Я как-то уже по-
казала сдуру. Забрали в отделение вместе с
паспортом, и там ещё ебало мыть при-
шлось, чтоб на свою собственную фотку
быть похожей. А то мне уже дело шить на-
чали.
Вопросы у меня закончились. Я поверну-
лась к урне жопой, и села на землю, перево-
дя дыхание.
— Ну что? — Юлька сбоку тоже отдыша-
лась. — К тебе?
— Нет, блять. В клуб. К Диме Пепсу.
— Ладно, не ори… Чо я, виновата што-
ле? — Ершова нахохлилась, и полезла в сум-
ку за сигаретами.
— А знаешь, Ершова, — Я тяжело подня-
лась, и и облокотилась на урну, — какая у
меня на тебя песня стоит на мобиле?
— Шалава лава-лава-лава? — Предполо-
жила Юлька.
— Почти. — Я отряхнула руки, и отвеси-
ла подруге пинчища. — «Подруга подкину-
ла проблему…»
— Шлюха! — Хором закончили мы с Ер-
шовой, и заржали.
— Не, Лидка. Хеллоуин мы вот так про-
срать не можем. Потом ещё долго следую-
щего празника ждать.
— Я никуда больше не пойду. И не уго-
воривай.
— Не… — Поморщилась Ершова. — Я са-
ма никуда не пойду. Я о другом. У тебя есть
чёрный спортивный костюм?
— Дедушкин.
— О! То, что доктор прописал! Уши свои
ослиные не проебала? Мы щас их каким-
нить говном намажем, чтоб чёрные были, а
ещё нам нужен пояс от халата. Это будет
хвост.
— Ершова, ты чо задумала?
— Хеллоуин, Лида. Самый лучший день
для всякой нечисти. Ну, сечёшь?
— Нет.
— Кодовое слово «бесы». Ну?
— Юля, только не говори…
— Ковалёвы-ы-ы-ы-ы!! — В кровожад-
ной улыбке расплылась Юлька. —
Ковалёвы-ы-ы-ы-ы!! Щас мы, блять, им по-
кажем, как с проститутками нас перепуты-
вать, и концом света пугать. Короче, сцена-
рий такой…
…Две женские фигуры в грязных шубах,
громко и зловеще хихикая, растворились в
ночи.

Хеллоуин-2
-07-2008 15:41

23 Окончание.
На часах была полночь с десятью
минутами.
— Аццкое время. — Ершова кивнула в
сторону настольных электронных часов, ко-
торые все мои друзья почему-то называют
«Бигбэн для слепорылых». Наверное пото-
мушта они размером с тиливизор.
— А ещё и Хеллоуин, если вспо-
мнить… — Я добавила свои три копейки в
атмосферу предвкушения чего-то страшно-
ва. — Зомби по улицам шляюцца без реги-
страции, упыри шастают по кладбищам,
кровь пьют невинную.
— Ну, зомби без регистрации у меня са-
мой дома щас спит. Ничего стрёмного осо-
бо. Только пьёт много, и волосатый как
пиздец. У меня уже аллергия на ево шерсть
жопную. — Юлька с любовью вспомнила о
супруге. — А на кладбищах нету крови не-
винной. Там икебаны одни. Упыри сегодня
остануцца голодными.
— Вряд ли. Сегодня там полюбому будет
опен-эйр готически настроенных мудаков.
Я за упырей спокойна.
— Ну слава Богу. Пусть поедят вволюш-
ку. Празничек у ребяток. А готов нам не
жалко. Отбросы общества.
Ершова яросто стирала празничный ма-
кияж влажной салфеткой, и принюхива-
лась:
— Кстати, чем так воняет?
— Грязными хуями? — Предположила я,
и подёргала носом. — Может, отрыжка по-
сле вчерашнего?
— Шутка своевременная, смешная. —
Ершова швырнула грязную салфетку на пол,
и тоже зашевелила ноздрями. — Не, ацето-
ном каким-то штоле…
Я внимательно посмотрела на коробку с
влажными салфетками, из которой Юлька
уже вытащила второй метр, и заржала:
— Не ацетоном, а специальной хуйнёй!
Это салфетки для чистки офисной техники.
Я на работе спиздила когда-то.
— Тьфу ты, блять! — Ершова брезгливо
отшвырнула коробку. — То-то я чую, у меня
рожа вся горит. Ну-ка, глянь: аллергии не-
ту?
Юлько лицо на глазах опухало. Вначале
у неё опух лоб, и она стала похожа на неан-
дертальца, потом отек спустился на глаза, и
Юлька стала китайским питекантропом, а
потом на нос и губы — и вот уже на меня
смотрит первобытный Гомер Симпсон с ки-
тайскими корнями.
— Ершова, ты немножко пиздец как
опухла. — Мягко, стараясь не вызвать у
Юльки панику, намекнула я на новое Юль-
кино лицо. — В зеркало смотреть нинада.
Подруга, вопреки моим советам, всё та-
ки посмотрела в зеркало, и заорала:
— Блять! Что теперь делать?
Я пожала плечами:
— Мы ж Ковалёвым мстить собрались.
Давай рассмотрим положительные сторо-
ны: ты уёбище. И это очень хорошо. Грим
никакой не нужен. Щас напялим на тебя
тренировочный костюм с хвостом, и
вперёд, к Ковалёвскому инфаркту!
— Заебись. А чо, я одна пойду их пу-
гать? — Ершова даже не спорила по поводу
положительной стороны вопроса. — А ты
чо делать будешь? Мы так не договарива-
лись!
— Юля, — я выудила из лифчика кол-
готки, и натянула их на руку. — Я буду жер-
твой бесов, понимаешь? Я позвоню им в
дверь, они её откроют, ибо ебланы, а я буду
валяться в корчах у них на пороге. У меня
будет шея в крови, скрюченные ноги, и пе-
на у рта. Я буду валяться по полу, и выть:
«Бесы мной овладели, батюшка! Сиськи от-
грызли нахуй, сами посмотрите, ноги мне
скрючили, и зуб выбили!». Тут я охуенно
креативно использую во благо все свои
природные достоинства, понимаешь? Мне
тоже грим не нужен.
— А я где буду? — Ершовой уже овладел
азарт. — Я хочу появится из воздуха, в лу-
чах дыма, и на каблуках.
— Какие, блять, лучи дыма, Юля? И ка-
блуки тоже нахуй. У меня есть тапки в виде
голых ног Бигфута. С длинными пальцами,
и с когтями. Где ты видела бесов с таким
еблом как у тебя, да ещё на каблуках? Ко-
валёвы, конечно, мудаки, но не настолько.
Короче, вот тебе дедушкин костюм, а я по-
шла делать хвост.
…Через полчаса мы были готовы к выхо-
ду, и в последний раз репетировали. Рому
Ковалёва изображала моя собака, а мы с Ер-
шовой играли свои роли.
— Бесы, бесы мной овладели, батюшка
Роман! — Я упала на пол перед псом, и на-
чала биться в корчах. — Спаси мою душу,
почитай псалтырь, изгони дьявола из тела
моего покалеченного! Я хочу умереть дев-
ственницей!
— Тычо несёшь, обезьяна? — Ершов-
ский голос донёсся из туалета. — С дев-
ственницей явный перебор. У Ковалёвых
такой простыни, тебе на заплатку, точно не
будет.
— Я хочу умереть с чистой душой, и воз-
нестись к престолу божьему! — Крикнула я
в морду собаке, и та завиляла хвостом. —
Спаси меня, добрый пастырь!
Тут, по сценарию, должна была появиц-
ца Ершова, но она не появлялась.
— Вот они, бесы! — я заорала, и вцепи-
лась руками в собачью ногу. Пёс-Ковалёв
такого не ожидал, взвизгнул, и непредска-
зуемо пукнул, после чего спрятался под
шкаф. — Я чую запах сероводорода! Ад при-
шол на землю! Итак, встречайте: бесы!
Даже после этого откровенного призыва
Ершова не появилась.
— Юля, хуле ты в сортире засела?! — Я
прервала генеральную репетицию, и подня-
лась с пола. — Твой выход!
— Дай поссать-то! — Глухо ответил из-
за двери бес. — Ты б сама попробовала бы
снять эти штаны с хвостом, а потом обрат-
но напялить. Кстати, хвост я в унитаз уро-
нила.
— Блять… — Я расстроилась. — Нихуя у
нас с тобой, Юлия, не выйдет. Ковалёвы
вызовут ментов, и нас заберут в обезьян-
ник! Там нам подкинут в карман кило геро-
ина, ядерную ракету, четыре неопознанных
трупа, и загремим мы с тобой по этапу, к
лесбиянкам. А я ещё так молода, и так лю-
блю мущин!
Дверь туалета распахнулась, и на пороге
появилась Ершова. За десять минут я уже
забыла, как она выглядит, поэтому быстро
отпихнула Юльку от двери, и сама заняла
позицию на гнезде.
— Не ссы, инвалид деццтва, всё будет в
ёлочку. Ты, главное, паспорт с собой не бе-
ри на дело. — Подруга свято верила в то,
что мировое зло сконцентрировано именно
в паспорте. — И тогда никакие менты не
придут. Все менты щас спят давно.
Ещё через пять минут мы на цыпочках
вышли на лестничную клетку, и прокрались
к лифту.
— Короче так… — Ершова наклонилась
к моему уху, и ещё раз уточнила детали: —
Щас мы с тобой поднимаемся на седьмой
этаж, ты спускаешься вниз по лестнице до
четвёртого, и проверяешь, чтоб на нижних
этажах никто не стоял. А то эффекта не по-
лучицца, если мне между пятым и шестым
кто-нить с перепугу пизды даст. Потом ты
звонишь в дверь Ковалёвым, начинаешь
изображать свой ящур…
— Корчи. — Поправила я Юлю.
— Похуй. Корчи. Потом ты кричишь:
«Вы слышите этот топот? Это бесы! Они
уже идут за мной!» И тут выйду я.
— Ты думаешь, у тебя получицца громко
топать в плюшевых тапках? — Я с сомнени-
ем посмотрела на когтистые поролоновые
ноги Ершовой.
— Верно. — Юлька не огорчилась. —
Вот эта лыжная палка чья?
Я оглянулась. Возле соседней квартиры
сиротливо стояла одна лыжная палка.
— Ничья. — я пожала плечами. — Бери,
если нужно.
— И возьму. Я буду ей стучать по сту-
пенькам, и имитировать аццкий топот. Ви-
дишь, всё катит как надо!
Двери лифта открылись, и мы с Юлькой
шагнули в кабину, и нажали на цифру семь.
— Эх, вот эти иисусики щас обосруц-
ца! — Юлька откровенно радовалась пред-
стоящему чужому инфаркту. — Главное,
смотри, чтоб тебе кадилом не уебали, в
процессе изгнания бесов.
— Юля. — Я прислушалась к тишине за
дверями лифта. — Юля, мы, кажецца, за-
стряли.
— А я ещё появлюсь, и скажу Ковалёву:
«Ты нихуя не божый человек. Ты дрочиш
по ночам, в ванной. Так што собирайся, я за
тобой». — Юлька захохотала, и осеклась: —
Чо ты сказала?
— Мы застряли. — Я села на корточки,
и посмотрела на Ершову снизу вверх. — А у
меня клаустрофобия. Щас орать начну.
— Не надо. — Уверенно ответила Юль-
ка. — Щас попробуем отсюда выбраться.
Однако, выбраться из лифта не получа-
лось. Застряли мы всерьёз.
— Юля… — Я уже шмыгала носом. — Я
боюсь! Сегодня страшная ночь, а у меня
ещё клаустрофобия… У-у-у-у-у-у…
— Не вой! — Юлька взяла на себя обя-
занности главнокомандующего. — Щас вы-
зовем этих, как их… Спасателей.
И уверенно ткнула пальцем в кнопку с
надписью «Вызов».
— Кхе, кхе… Пыш-пыш-бу-бу-бу, Ивано-
ва. — Неразборчиво донеслось из динами-
ка. — Бу-бу-бу шшшшшшшш какова хуя?
— Иванова! — Заорала Юлька. — Ива-
нова, мы застряли в лифте! У Лидки эпи-
дерсия и Хеллоуин, а я в туалет хочу! Спаси
нас, Иванова!
— Клаустробофия у меня, дура.
— Похуй. Я такое не выговорю всё рав-
но. Ты слышишь нас, Иванова?
— Бу-бу-бу, ждите. — Чота сказала Ива-
нова, и отключилась.
— Не ссы, Лидос. Скоро приедет Ивано-
ва, и нас спасут. А потом мы обязательно
пойдём, и напугаем Ковалёвых. — Юлька
опустилась рядом со мной на корточки. —
Ты только потерпи, потерпи, родная. Не
умирай! Дыши, дыши, Лидка!
— Отстань, дубина. — Я отпихнула
Юлькины руки, которыми она вознамери-
лась надавить мне на грудную клетку. — Я
не умираю, и я дышу. Только тут воздуха
мало, поэтому не вздумай пёрнуть.
— Жива! — Возрадовалась подруга, и
предложила: — Давай, может, споём?
— А подмога не пришла-а-а-а, подкре-
пленье не прислали… — Обречённо начала
я.
— Нас осталось только два-а-а-а, нас с
тобою наебали… — Подхватила Юлька, и
дальше наши голоса уже слились в неров-
ный хор:
— Иванова далбаёб, и с патронами
напряжна-а-а-а, но мы держым рубежы, мы
сражаемся отважна-а-а-а…
*Прошёл час*
— Ковыляй патихонечку, а меня ты забу-
у-уть…
— Зажывут твои ноженьки, прожывёш
как-нибуть!
— Труля-ля, труляля-ляля…
— Иванова — пизда!
*Прошло ещё полчаса*
— Голуби своркуют радосна…
— И запахнет воздух сладостна…
— Домой, домой, пора домой!!!!
— Юля, я умираю…
— Нас спасут, я верю!
— Про нас забыли… Ивановой никакой
нет. С нами разговаривал бес.
— Я верю, что Иванова существует! И
нас скоро спасут!
— Спасатели Малибу?
— Не, им далеко ехать. Скорее Чип и
Дэйл.
— Я поцелую их в жопу.
— А я им отдамся.
— Домой, домой, пора домой!!!
*Прошло ещё двадцать минут*
— Кто тут, блять, на лифте по ночной
Москве катаецца?!
Голос со стороны свободы пролился нам
в уши сладостным нектаром.
— Это мы! Дяденька, вытащите нас!
— Пицот рублей за ночной вызов.
— Согласны!
— Сколько вас там?
— Двое!
— Тогда с каждой по пицот.
— Пошёл нахуй! Пицот, и хватит. Щас
Ивановой позвоним. — Ершова была кате-
горична.
На свободе что-то зашуршало, и стало
тихо.
— Дядя, вы тут? — Я заволновалась.
Тишина.
— Дядь, мы пошутили! — Ершова кину-
лась на закрытую дверь. — По пицот с ка-
ждой!
Тишина.
— Довыёбывалась, жлобина? — Я наце-
лилась когтями в Юлькину опухшую ро-
жу. — Пятихатку пожалела? Теперь из-за
тебя…
Тут кабина лифта сильно дёрнулась, и
поплыла куда-то вверх.
Мы молчали, боясь спугнуть своё ща-
стье.
— На какой этаж ехали? — Заорал кто-
то над головой.
— На седьмой! — Заорала в ответ Юль-
ка. — На седьмой, дяденька!
— Щас спущусь за деньгами. Ждите.
Кабина остановилась, но двери не от-
крылись.
— Придёт, как думаешь? — Я заволнова-
лась.
— А то ж.
Ещё через минуту за дверями послыша-
лось шуршание, и створки разъехались, по-
казав нам усатое и пьяное лицо спасителя.
— Дядя! — Крикнула Ершова, и рас-
простёрла объятия. — Дай же нам тебя об-
нять!
— И поцеловать! — Я подняла с пола
лыжную палку¸и шагнула на свободу.
— Блять!!! — Вдруг заорал спаситель, и
кинулся вниз по лестнице. — Черти! Ёба-
ный понос!
— Чо это он? — Юлька перегнулась че-
рез перила, и посмотрела вниз. — Живот
прихватило, что ли?
— Дура, — я заржала, — это он нас с то-
бой испугался! Сама подумай: открываецца
дверь, и на тебя вываливацца чёрное уёби-
ще с хвостом и рогами, а за ним…
— Второе уёбище. Без сисек и на кривых
ногах. — Ершова явно обиделась. — Жалко
дядьку. А с другой стороны, пятихатку сэко-
номили. Нучо, домой?
— А куда ещё. Только пешком.
Спустившись на четвёртый этаж, мы с
Юлькой, не сговариваясь, позвонили в
квартиру Ковалёвых, и молча ждали реак-
ции. Без вопроса «кто там?» дверь откры-
лась через минуту.
— Ты дрочер, Рома. — Сурово сказала
Юлька, и стукнула по полу лыжной пал-
кой. — Хуй тебе, а не Царствие Небесное.
Сдохни, гнида.
— Продавай квартиру, сука бородатая, а
деньги отдай в церковь. Иначе не будет те-
бе прощения. — Я ковырнула засохший кет-
чуп на шее. — И прекрати ебацца без ган-
донов. Твоя Вика не спермоприёмник.
Рома коротко всхлипнул, и захлопнул
дверь.
— Чота хуёво мы как-то им отомсти-
ли… — Ершова поставила лыжную палку на
место, и плюнула Ковалёвым в дверной гла-
зок.
— В самый раз. — Я открыла свою
дверь, и впустила беса в квартиру. — А мог
вообще подохнуть. И тогда менты, кило ге-
роина, и…
— Четыре трупа-а-а возле та-а-нка… —
Нараспев продолжила список ништяков
Юлька.
— И зона с лесбиянками-и-и-и…
…Дверь за нами закрылась, и в доме но-
мер девять ненадолго воцарились тишина и
спокойствие.
Из-под кровати
-07-2007 19:15

28 Блять. Неудобно. Тесно. Дышать,


сука, нечем. Под носом кость лежит.
Пыльная. Собакина нычка, поди. И — от-
пихнуть её ну никак… Руки прижаты. Лежу
как обрубок. Нахуя я себе с вечера такие ва-
вилоны на башке накрутила и шпильками
всю башку обтыкала? А… Думать надо было,
думать! Теперь вот, лежи, дуро, и каждым
незначительным движением головы заго-
няй себе эти ёбанные шпильки прямо в
моск.
И откуда тут столько пыли? Вчера, вро-
де, пылесосила…
Или позавчера?
Монопенисуально. Пыли всё равно до-
хуя.
Це ж, детка, подкроватное пространство,
ты не забывай…
Ты вот лежишь тут, скрючившись, как
заспиртованный эмбрион, и клещом ды-
шишь. Который, суко, в этой пыли живёт. И
спина у тебя затекла. И шпильки эти ебучие
уже до мозжечка добрались. И сопля под
носом засохла, а отковырнуть ты её не мо-
жешь. Нравится? Нет? А хули тогда полезла
под кровать?
Ну а як же?
Вот надо было тебе, манде такой, попе-
реть на эту сраную дискотеку? Ты ж знала,
что Он сегодня там работает, и что ты
писдофф выхватишь за свой нахуй никому
не всравшийся визит вежливости?
Ах, надо… Ах, жопа тебе твоя подсказа-
ла, что Он там, пока ты дома ему его воню-
чие труселя на руках стираешь, он там, в
этом рассаднике триппера и вагинального
кандидоза, разврату предаётся, с курвами
малолетними? Ой-ой-ой! А раньше ты это-
го не знала, можно подумать!
Фыр.
Знала. Но хотела увидеть. Сама. Соб-
ственными глазами. Чтоб руками дотянуть-
ся до морды его самодовольной. Чтоб на
его курву сисястую посмотреть. И чтоб он
РАЗНИЦУ между нами увидел…
Я же взрослая баба. У меня песдатая фи-
гура. Шмотки хоть и не от GUCCI, зато не с
Черкизона. Сиськи. Пусть не пятого разме-
ра, зато красивые. И на ощупь как теннис-
ные мячики.
А она? Курва эта — она чем лучше? Вот
этим своим щенячьим жирком? Вот этими
блёстками по всей своей мордочке? Вот
этой сумочкой «под крокодила»? Чем?
Чем??? ЧЕМБЛЯ???????????
Фыр.
Ну и? Сходила? Увидела? Дотянулась?
Разницу он почуял? А то ж… То-то ж он те-
бе по еблу-то накатил без палева! И пинчи-
ща отвесил такого, шо ты кубарем летела
через весь этот кабак-быдляк! Хо-хо-хо! Ма-
дам де Гильон с бульоном, ёпвашу!
Юный следопыт, семьдесят девятого го-
да рождения. Тьфубля.
Чем, спрашиваешь? А ты её бы понюха-
ла, курву-то эту… Ты чем пахнешь? Щас, по-
нятно, говном. Развела под кроватью сор-
тир… А чем 2 часа назад пахла? Ах, «Ультра-
фиолет».. Ах, Пако Раббан, бля…
А она — она молоком пахнет. Как
ребёнок. И складочки на её шейке, как у ка-
рапуза трёхмесячного… Ей — 16 лет, поня-
ла? А тебе — на 10 лет больше!! И пахни ты
хоть «Ультрафиолетом», хоть «Шанелью» с
«Красной Москвой» — а Он будет хотеть
ЕЁ. А не тебя.
Тряпка старая!
Выкатилась вся в соплях, и домой рвану-
ла, на ходу захлёбываясь кровавой юшкой и
слезами горючими.
А дома тебе гениальная мысль пришла,
Лида!
Хотя, заметь, я тебе давно говорила, что
твоя фамилия нихуя не Лобачевский!! Вы-
вод? Мысля-то тебе пришла хуёвая. Но раз-
ве ж ты меня когда слушала, а?
Ну и нахуя ты щас лежишь под крова-
тью, как дуро???????
Тебе холодно, тебе неудобно, у тебя всё
тело затекло — но ты тут лежишь! НА-ХУ-
Я?
Фыр, бля.
Заткнись. У меня склонность к мазохиз-
му. И трудное детство. Я когда-то давно, ко-
гда чего-то очень боялась, в шкафу закры-
валась. Я темноты боюсь, но сидела в шка-
фу. Потому что темнота не так пугала, как
перспектива быть найденной и наказанной.
И я буду тут лежать. Пока Он не придёт
домой. Я хочу знать, куда и кому он будет
звонить, когда обнаружит, что меня дома
нет!!!! Хоть что-то должно в нём остаться
человеческого??
Я всё прощу.
Курву прощу.
Ебло своё разбитое.
Позор свой.
Прощу.
За один его звонок хоть кому-нибудь, с
вопросом: «Лидка не у тебя?? Домой
пришёл — её нет, трубку на мобиле не
берёт… не знаю, где её искать..»
Вах!!
Да-да-да! Прощай его. Боготвори его!
Ты, кстати, триппер уже вылечила? Ай, ма-
ладца!! Ну, а чё теряешься? Пора повышать
уровень! Теперь, давай, меньше чем с сифи-
лисом в КВД и не обращайся! Что? Нету си-
филиса? Какая незадача… Ну, вылези из-
под кровати, да дождись Его! И всё у тебя
сразу будет! Ещё и гарденеллёз, как бонус!
Поди, хуёво? Мать-бля-Тереза…
Тьфу.
Тихо. Тихо, сказала. Слышишь? Это Он
пришёл!! Вижу его ботинки. Тихо. Не ме-
шай. Он меня ищет… Хоооооо… Ищи-ищи!
Думаешь, я тут просто так лежала 2 часа под
кроватью? Не-е-ет… Щас я посмотрю, какой
Ты наедине с собой… Давай, ищи меня хо-
рошенько! Я ж убежала на твоих глазах, в
никуда, в соплях… Мало ли ЧТО со мной
могло случиться? Стыдно тебе, поди? То-то
же, сука такая!! Ищи лучше, сказала!!!
Тсс… Звонит. Даже слышу гудки… Вот..
— Алло… Привет, малыш! Я освободил-
ся! Ну, что, я щас за тобой заеду, и ко мне, в
Люблино? Почему нет? Что «не могу»? Вче-
ра могла, а сегодня нет? Да. Привезу обрат-
но. Когда? Ну, часика через три… Гыгы! Мо-
жет, через четыре… Куда поцеловать?
Мммм. Ну, ты знаешь сама… Всё, зайчонок,
через пять минут спускайся к подъезду!
люблю-целую..
Фыр!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
Ну, с почином тебя, партизан Нихуя-Ни-
Разу-Не-Лобачевский!
10:0 в мою пользу.
Вылезай и займись уборкой.
Давай, нос вытру, сопливая ты моя…
Тихо… Тихо… Всё пройдёт…
Его пидоры казнят. Ага. Четыре раза в
одну дырку.
Всё-всё-всё… Всё хорошо… Всё хорошо…
ВСЁ ХОРОШО.

Человек-мудак
-07-2007 17:50

29 Когда-то давным-давно, когда я


ещё была молода, красива, и способ-
на на авантюры — тогда и произошла эта
история…
Было мне 22 года. Ещё сисьги были
крепки, и целлюлит не выглядывал из шта-
нины снизу, и бровьми я была чернява, и
мобильный телефон имела. Да. Мицубиси
Триум Арию. Именно.
Не имела я тогда Интернета, мозгов, и
нормального мужика, который бы мне име-
ющиеся извилины вправил как надо.
Но телефон-то ведь был? Был. А что из
этого следует? А то что с его помощью, и с
помощью популярных тогда СМС-зна-
комств, я имела все шансы разжиться хоть
каким-нибудь дядьгой.
Хотя, «хоть какой-нибудь» у меня и так
был. Контуженный милиционер-РУБОПо-
вец, бывший боксёр, жуткий бабник и ско-
тина ещё та. Жил он у меня 2 года, и совер-
шенно не выгонялся. Я меняла замки — он
сидел под дверью, и брал меня измором.
Ясен пень, рано или поздно мне надо было
выйти на улицу, я тихо приоткрывала
дверь, выхватывала по еблу, и сожитель
вновь занимал своё любимое место на дива-
не.
Я съезжала с квартиры к подруге — он
подлавливал меня возле работы… Брала на
работе отгулы — находил меня через
подруг-знакомых… И отнюдь не для того,
чтоб с рыданиями кинуться мне на грудь и
кричать: «Дорогая-любимая моя женщина!
Я ж неделю не ел-не спал-не дрочил, я тебя
искал!! Сердце моё рвалось на части от му-
чений ниибических, и вот наконец-то я те-
бя обрёл, моё щастье!»
Нет.
Всё было прозаичнее: сам он жил на
другом конце Москвы с мамой, папой, бра-
том, бабушкой, дедушкой и стаффордом в
двухкомнатной квартире, а на работу ему
надо было ездить в мой район. Так что во
всех смыслах моей карамелечке нужна была
только моя отдельная квартира, а я воспри-
нималась как очень досадное приложение к
хате.
В конце марта 2001 года мне удалось из-
гнать его со своей жилплощади, где я сразу
затеяла ремонт.
Ибо проживание с этим персонажем на-
несло значительный урон хозяйству. По-
скольку он был контужен — ему постоянно
чудились интриги, заговоры и измены. Он
искал у меня под паркетом тайники с за-
писными книжками, в которых я обязана
была записывать информацию о своих лю-
бовниках, их адреса, телефоны, и размеры
хуёв; искал под обоями записанные номера
телефонов, выламывал ящики комода, ища
там использованные презервативы; одна-
жды застрял харей в сантехническом шкафу
в сортире, когда искал там любовников…
Милый мальчик.
И вот, значит, я ремонты ремонтирую,
обои клею, унитаз новый ставлю — причём,
всё сама и одна. Ибо денег на молдавских
рабочих у меня не было, равно как и жела-
ющих бескорыстно помочь, друзей. И в
какой-то момент мой зайка зашёл забрать
очередную порцию своих семейных трусов,
и параллельно спиздил запасные ключи от
хаты. А я эту фишку успешно проебала.
Собственно это была предыстория. А те-
перь — сам текст.
Итак, усевшись в своей отремонтиро-
ванной квартире с телефоном в руках, я за-
лезла в какой-то СМС-чат, и мне тут же на-
писали: «Хочешь потрахать меня в попку
страпончиком, а я тебе потом за это отли-
жу?»
Я задумалась. Вторая часть предложения
прельщала, но смущало незнакомое слово
«страпончик». Подумала ещё немного, и от-
казалась. И тут приходит сообщение: «При-
вет, меня зовут Никита, мне 18 лет, я живу в
Реутово, давай пообщаемся?»
Слово «Реутово» тоже смущало. А вдруг
это название психлечебницы? Но, попыт-
ка — не пытка. Познакомилась.
Месяц мы переписывались с ним по те-
лефону, а потом созвонились, и решили от-
метить вместе День Победы, в 4 часа дня, в
Патио Пицца в гостинице Интурист.
Я купила себе ослепительно рыжие ту-
фли и оранжевую майку.
Никита купил кожаные штаны и выпро-
сил у папы старый «Москвич»
Я накрасила губы красной помадой, и
сунула голову в пакет с сухими блёстками.
Никита сходил в парикмахерскую, и вы-
стриг на затылке букву «Л».
Я надушилась духами «Пуазон» и при-
клеила на сисьгу переводную татуировку.
У Никиты лопнули на жопе кожаные
штаны, прям в «Москвиче», на полдороге
ко мне.
У меня вскочила простуда на губе, и ра-
зобрал понос. За пять минут до выхода из
дома.
Никита потерял карту Москвы и заблу-
дился.
У меня кончились деньги на телефоне.
У Никиты — тоже.
…В 10 часов вечера мы с ним встрети-
лись на станции метро «Беговая».
От меня исходил крепкий запах «Пуазо-
на», и еле уловимый — поноса.
Никита бросил «Москвич» где-то во
дворах, и приехал на метро, прикрывая рва-
ную жопу пакетом, в котором гремели пив-
ные бутылки.
Мы очень обрадовались встрече, и тут
же нажрались, пока шёл салют.
А после мне было наплевать на его рва-
ную жопу, на то, что Никита весил аккурат
в 2 раза меньше меня, на запах поноса и во-
обще на всё.
Я вожделела секеса. О чём тонко намек-
нула Никите:
— Смотри, какой салют… Ты тоже хо-
чешь ебаться так же сильно как я, да?
Никита еле заметно кивнул, и зубами
открыл ещё одну бутылку пива.
Я поймала такси, и мы поехали ко мне.
В пути моего потенциального любовни-
ка 2 раза стошнило на мои ослепительно
рыжие туфли, а меня — один раз в его па-
кет.
Мы были влюблены друг в друга до без-
умия.
..Мы приехали ко мне, и залезли в ван-
ную.
Мы пили шампанское, и играли в «джа-
кузи для нищих».
Никита пытался сгрызть мою наклейку с
сисьги, а я поливала пивом его впалую
грудь.
Всё было очень гламурно. Очень.
В тот момент, когда я, с заливистым сме-
хом, добривала его правое яйцо, во входной
двери повернулся ключ…
Очарование искристой ночи в момент
пропало. Все сразу протрезвели, и в оглу-
шительной тишине тихо лопнул последний
пузырик сероводорода, ещё не догнавший,
что игра в «джакузи для нищих» на сегодня
кончилась…
Я одними посиневшими губами шепну-
ла:
— Дуй на балкон. Я дверь на предохра-
нитель поставила.
Никита судорожно сглотнул, и быстро
выскочил из ванной.
В дверь настойчиво позвонили.
Я беспомощно огляделась по сторонам:
В ванной плавали 3 пустых бутылки из-
под Советского шампанского, мои рваные
трусы и лобковые волосы Никиты; на полу
валялись 2 бутылки пива и Никитины нос-
ки, и в воздухе явственно пахло пердежом…
В дверь начали ломиться с криками:
— Открывай, блядина! Ща убивать тебя
буду!!!!!!!!!!
Стоп. Стоп. Надо действовать.
Все плавающие и валяющиеся на полу
предметы были запихнуты под ванну, вода
стремительно уходила в трубу, унося с со-
бой лобковые волосы и обрывки моей си-
сечной наклейки, воздух наполнился запа-
хом освежителя для туалета «Хвойный», и
всё как в старом анекдоте: «Доктор, а те-
перь я вкусно пахну? — Угу. Такое впеча-
тление, что кто-то под ёлочкой насрал.»
Плевать.
Дверь трещала под натиском контужен-
ных кулаков. А я с голой жопой носилась по
квартире, распихивая по углам шмотки Ни-
китоса. О нём самом я уже даже не вспоми-
нала.
В оконцовке я напялила шиворот-навы-
ворот ситцевую ночнушку, хлебнула пива, и
пошла открывать дверь.
Зайка вломился в прихожую всей тушей.
В руке у него болталась авоська с апельси-
нами, а глаза горели как прожекторы у Хра-
ма Христа Спасителя. Зайка взревел:
— Где он, сука??????
Я, изобразив ужас и недоумение, про-
шептала:
— Кто?
— Хуй в пальто! — снова взревел зай-
ка. — Твой ёбырь!!!!!!!
Я прикинулась испуганной:
— Ты о чём? Какой ёбырь? Не видишь, я
нажралась, и спала! Не веришь — давай
дыхну… О, видал? Бухая я. Нихуя не слыша-
ла, что ты пришёл… Ой, апельсинки… Это
мне?
— Нос в говне!! — вскричал зайка, но
уже тише. И дал мне по башке авоськой.
Я икнула, и села на галошницу.
Зайка вихрем влетел в спальню, по-
том — в детскую, потом — на кухню, в ван-
ную, и, наконец, в туалет. Там он по при-
вычке полез в сантехнический шкаф, но па-
мятуя о том страшном дне, когда он там за-
стрял ебалом — просто сунул туда нос и ру-
ку. Никого не нашёл, и постепенно стал
успокаиваться.
— Почему дверь не открывала?
Я, мысленно перекрестившись, и, под-
бирая с пола раскатившиеся цитрусы, тихо
отвечала:
— Спала. Пьяная. Сегодня на Поклонку
ездила. Деда вспомнила. Выпила с ветера-
нами, и дома ещё попила немножко… Не
ругайся, я очень любила своего деду-у-у-у-
у…
Тут я пустила слёзы-слюни-сопли, чем
успокоила зайку окончательно.
— Ладно… Давай уж тогда я тебя выебу,
раз зашёл, и пойду дальше на работу. У нас
сегодня усиление, и как раз у твоего дома
были. Вот я и решил зайти, апельсинов тебе
принести…
Мне было уже похуй до того, что он
спиздил ключи, чуть не выломал дверь, что
снова припёрся…
Похуй.
Лишь бы ушёл поскорее.
Акт любви состоялся в прихожей под ве-
шалкой, продолжался 17 секунд, после чего
я осталась в квартире одна…
Не считая Никиты.
«Кстати, а где он?» — пришла в голову
запоздала мысль.
Я метнулась на балкон. Там было пусто.
«Бля. Спрыгнул, что ли?»
Но вот окликать я его не рискнула. По-
тому что контуженный зайка вполне мог
сидеть где-нибудь под балконом в засаде.
С этими мыслями я просто легла спать.
Утром, проснувшись и умывшись, я пер-
вым делом позвонила подруге Юльке, и,
жуя бутерброд с колбасой, рассказала ей
про своё ночное приключение. Юлька
ржала-ржала, а потом спросила: «А Никита-
то где??»
Тут я подавилась. Потому что, пока
Юлька не спросила — мне как-то самой об
этом не подумалось… А и правда — где??
Откашлявшись, я предположила, что он
спрыгнул с балкона, разбился, и его труп
сожрали собаки. Юльке этот вариант пока-
зался неправдоподобным, и она предложи-
ла мне набрать Никитин номер.
Набираю. Гудок идёт.
Через пару секунд я услышала голос:
— Привет! Ну, ты как, цела?
Ебать-копать! Жынтыльмен какой! Ин-
тересуеццо ещё моим здоровьем!
— Цела-невредима. А ты где?
— Я? Я в Реутово… У друга. Ведь ключи
мои у тебя дома, в моей куртке остались…
ты мне можешь щас привезти мои вещи?
Ахуеть, дайте две! Это ж каким таким
образом он умудрился НОЧЬЮ, ГОЛЫМ, С
БАЛКОНА ЧЕТВЁРТОГО ЭТАЖА съебаться
в Подмосковье???????
Только ради того, чтоб это узнать, стОи-
ло поехать в Реутово.
И я поехала.
И рассказано мне было о том, что почу-
яв близкую свою смерть от рук контужен-
ного оперуполномоченного, он, болезный,
сиганул на соседний балкон, там притаил-
ся, и тихонечко околевал от холода. Когда в
моей квартире стало тихо, Никита тихо по-
шуршал по соседскому балкону, и разжился
тряпками, из которых сварганил себе пор-
тянки, набедренную повязку и косынку.
Светало. На балконе стало опасно нахо-
диться.
Тогда Никита вспомнил про то, что у не-
го есть телефон, который он по инерции
прихватил со стола, когда бежал на балкон.
Никита позвонил друзьям, и, почти ры-
дая, выдал речёвку:
— Мужики! Я сижу щас в Москве, на чу-
жом балконе, голый, и меня могут убить!!
Заберите меня отсюда!!!!
Время было 4 часа утра. Друзья, есте-
ственно, назвали его анальным Петрося-
ном, и послали нахуй.
Никита снова перезвонил… И снова… И
ещё раз… И ещё…
На шестой раз до друзей дошло, что он
нихуя не шутит, и они приехали его спа-
сать.
Ну и хули?
Ну и приехали. Ну и встали под балко-
ном. Ну и ржут стоят. А чем помочь-то?
Ему шёпотом орут:
— Прыгай, мудак, пока соседи ментов не
вызвали! Прыгай! Легче отделаешься!
Но Никита прыгать не хотел.
Наверное тогда, когда понимаешь, что
ты угодил в бо-о-ольшую жопу, открывает-
ся семнадцатое дыхание.
Никита пошарил взглядом по балкону,
обнаружил кусок кабеля, толщиной с па-
лец, привязал его к перилам балкона, и спу-
стился до уровня второго этажа.
И вот тогда уже прыгнул вниз.
Конечно, над ним долго глумились. Ко-
нечно, его обозвали Маугли и Человеком-
Пауком. Конечно, его одежонку разобрали
на сувениры…
Но.
Когда по дороге домой, синего, дрожа-
щего, поцарапанного Никитоса спросили:
— Ты к этой бабе больше не поедешь?
А он ответил, стуча зубами:
— Заффтра поеду… — наступила тиши-
на…
И в тишине прозвучал голос:
— Да… Малёк ошибся… Ты, Никитос,
нихуя не Человек-Паук.
ТЫ — ЧЕЛОВЕК-МУДАК!!!!!
С тех пор прошло 6 лет. С Никитой до
сих пор дружим и иногда встречаемся, что-
бы пива попить…
И каждое 9 мая, где бы он ни находился,
я нахожу его новый номер, звоню, и гово-
рю:
— С Днём Победы тебя, человек-мудак!!!
И видит небо, это правда.

Записки блондинки
-08-2007 13:16

13 "Мой папа был афромолдаваном


из Кишинёва. Мама познакомилась с
ним, когда ездила в Молдавию в команди-
ровку, и они сразу полюбили друг друга.
Папу звали Даако Мереко-Джимо, но я но-
шу отчество Петровна, потому что, когда я
родилась — папа сразу маму бросил. И ска-
зал, что не желает воспитывать чужого
ребёнка, потому что я родилась очень непо-
хожей на папу. Папа хотел чернокожего сы-
на, а родилась девочка-блондинка. Удиви-
тельно. Потому что моя мама — узбечка по
бабушке. А ещё назвал мамочку «прошман-
довкой», и вернулся к себе на родину, за-
брав всё своё имущество: канистру с мол-
давским вином, и чемодан изюма. Так что
на память о папе у меня ничего не осталось.
Я всегда жалела, что не видела своего
папу, пока мама однажды не напилась, и не
рассказала мне, что папа Даако — не мой
папа. А кто мой папа — она сама не знает. И
горько расплакалась.
Я её обняла, и сказала: "Не плачь, мама.
Я всё равно тобой горжусь, и вырасту такой
же, как ты!" После чего мама перестала пла-
кать, дала мне по уху, и ответила: "Да не дай
Бог! Сплюнь, идиотка!" Я плюнула на пол, и
мама снова меня стукнула. Наверное, я про-
сто не расслышала её просьбу правильно.
Зато в школе я была самой красивой де-
вочкой. Меня любили учителя и однокласс-
ники. Особенно, физрук, и Сёма Кузне-
цов — сосед по парте.
Школа у меня была хорошая, с бассей-
ном. И наш физрук Сергей Иванович часто
оставлял меня на дополнительные занятия,
говоря, что из меня получится великая
пловчиха. Но я думаю, он просто хотел ме-
ня подбодрить. Ведь я совсем не умею пла-
вать.
Ещё на первом уроке я ему об этом ска-
зала, и он согласился позаниматься со мной
дополнительно. Он был хорошим учителем,
и очень обо мне беспокоился. Поэтому все-
гда затыкал мне пальцем дырку в попе, что-
бы я не утонула.
А ещё я пела в школьном хоре. Особен-
но хорошо мне удавалась песня "По роще
калиновой, в шляпе малиновой на именины
к щенку, шёл ёжик резиновый, шёл, и
насвистывал дырочкой в правом боку" Зри-
тели всегда плакали, когда я пела, а некото-
рые даже уходили плакать на улицу. Чтоб
никто не видел их слёз. Наверное.
Конечно же, у меня были поклонники
моего таланта. Сёма Кузнецов всегда прихо-
дил на репетиции хора, плакал, а потом го-
ворил: "Да… В такую глотку лужёную не на-
пихать — большой грех!" Что он имел вви-
ду — я не знаю, но зато он очень хорошо
целовался, и один раз пригласил меня на
свой день рождения, где я впервые напи-
лась, и частично потеряла память. А через
полгода, на диспансеризации, выяснилось,
что ещё и девственность.
Мне сразу стали завидовать все девчон-
ки в нашем классе, а я очень гордилась тем,
что я что-то потеряла — а мне теперь зави-
дуют. Так ведь не бывает."
"Когда я поступила в иститут, меня на-
учили правильно сдавать зачёты. Сначала я
сдавала их неправильно, и всё время прихо-
дилось пересдавать. А потом к нам пришёл
новый преподаватель, который мне сказал:
"Отсосёшь мне — получишь зачёт" Что он
имел ввиду — я тогда не поняла, но он мне
показал и научил.
Сначала, с непривычки, меня один раз
стошнило, а потом ничего так… Понрави-
лось даже.
В нашем институте было много мужчин-
преподавателей, поэтому я всегда сдавала
правильные зачёты.
С каждым днём я становилась всё краси-
вее и красивее. Поэтому меня однажды
пригласили сняться в кино. И даже обеща-
ли заплатить за это деньги! Фильм был
очень красивым, про любовь. Я играла глав-
ную роль. Я, правда, не совсем поняла сю-
жет, но, по-моему, фильм был про инсти-
тут. Потому что я всё время сдавала зачёты
разным мужчинам-актёрам. Я снялась в ки-
но четыре раза, а на заработанные деньги
купила себе французские духи и красивую
заколку.
Потом я долго покупала телепрограммы,
и искала в таблице, по какому каналу пока-
жут фильм "Доктор Анус из Хабаровска" Но
так и не находила. Наверное, он теперь ле-
жит в архиве Госкино, и его показывают
только знаменитым режиссёрам."
"После окончания института я устрои-
лась на очень хорошую работу. Меня взяли
работать личным секретарём генерального
директора! Это очень, очень хорошая рабо-
та!
От меня только требовалось сдавать
зачёты, и говорить по телефону одну фразу:
"Алло! Фирма "Медиа Консалтинг Диджи-
тал Фэшн Инкорпорейтед", здравствуйте!
Иван Сергеевич на совещании!" А платили
гораздо больше, чем в кино. Гораздо!
Я купила себе собачку, и назвала его Пу-
ки. Мне сказали, что Пуки — очень редкой
породы: китайско-персидская хохлатая чи-
хуйня. И он такой — один в мире! Я очень
любила Пуки, пока он однажды не съел по
ошибке мою маму, и не издох.
Приехавшие милиционеры сказали, что
я теперь должна заплатить им штраф, за то,
что я тайно держала в доме гиену, но потом
пожалели меня, потому что я в один день
потеряла и маму, и Пуки, и я просто сдала
рекордное количество зачётов.
Кто такая гиена — я не знаю, но маму
было очень жалко. И Пуки, конечно же, то-
же.
А потом у меня пошла полоса неприят-
ностей. Через неделю после отдачи штрафа
милиционерам, у меня ужасно начало че-
саться в трусах. Я испугалась, и рассказала о
болезни своему начальнику. Я искала со-
страдания и поддержки. Ведь он говорил
мне, что любит меня! Но он оказался под-
лецом. Он уволил меня с работы, с крика-
ми: "Пошла вон отсюда, рассадник мандаво-
шек!" Эти мужчины — настоящие подонки
и скоты!"
"Какой жестокий мир! Возвращалась
вчера из ночного клуба домой через краси-
вый парк, любовалась звёздами, и вдруг из
кустов вышел симпатичный мужчина, и
сказал: "Барышня, давайте я Вас провожу!"
Он был такой галантный. Мы шли с ним по
парку, он крепко держал меня за грудь, что-
бы я не исколола себе её ветками, а другой
рукой гладил мою попу. И как он догадался,
что она у меня немножко болит? Она всегда
у меня болит, когда я возвращаюсь из клу-
ба. Я уже почти хотела пригласить его к се-
бе домой, но вдруг он стукнул меня по го-
лове, и уволок в кусты…
… Снова болит попа.
Ненавижу мужчин!"
"Устроилась на новую работу в массаж-
ный салон. Работа несложная: пять дней в
неделю я делаю мужчинам массаж и минет.
Теперь я знаю, как это называется. Но те-
перь я делаю это за деньги, без любви. По-
тому что не верю мужчинам.
Меня повысили на работе! Теперь я по-
лучаю на сто долларов больше, но прихо-
дится заниматься аналом. Теперь я знаю,
отчего болит попа."
"Купила путёвку в Турцию. Мне там
очень понравилось. И откуда только мест-
ные красивые мужчины узнали, что меня
зовут Наташа? Было очень приятно.
Познакомилась с турецким мужчиной
Илясом. Он сразу позвал меня замуж, но я
не пошла. Я же знаю, что все мужчины —
подлецы. Но в гости я к нему сходила. У
Иляса большой дом, и много братьев. По-
дружилась со всеми. Спела им песню про
резинового ёжика, все заплакали, и предло-
жили мне анал. Я подумала, и сказала, что
согласна только за деньги.
Денег мне не дали, но зато подарили
большую золотую цепь с алмазами, и я по-
том ещё 2 раза спела про ёжика. Сразу по-
сле этого Иляс отвёл меня обратно в отель,
и больше не приходил"
"Работаю всё в том же массажном сало-
не. Попа уже не болит, зато почему-то всё
время тошнит. Наверное, это от минета.
Пора менять работу."
"Я беременна! Только что об этом узна-
ла! И рожать мне уже через две недели! Ура!
У меня будет маленький ребёнок! Я куплю
ему красивую коляску, и буду наряжать в
пушистые комбинезончики! Интересно: а
кто папа? И какое отчество давать ребёнку?
Жалко, мамы рядом нет. Она бы посовето-
вала. Очень хочу родить мальчика. Я назову
его Бонифацием! Мне всегда нравилось это
имя."
"Вчера я родила дочку. Назвала её Дуль-
синея Бонифациевна. Фамилию дала
свою — Грыжа. И она уже очень похожа на
меня. Маленькая блондинка с носом как у
Иляса.
Бывают же такие совпадения! Моя дочка
вырастет такой же красивой и умной как её
мама. И я даже на пол плевать не стану. По-
тому что знаю, что так оно и будет"

Грузин Лидо
-08-2007 15:01

23 Позапрошлой весной меня по-


имели.
Нет, не в песду, и даже не в жопу. Меня
поимели в моск. В самую его сердцевину.
Гнусно надругали, и жостко проглумились.
А виновата в этом весна, и потеря бдитель-
ности.
Баба я влюбчивая и доверчивая. Глаза у
меня как у обоссавшегося шарпея. Наебать
даже дитё малое может.
Не говоря уже о Стасике.
Стасика я нарыла на сайте знакомств.
Что я там делала? Не знаю. Как Интернет
подключила — так и зарегилась там. Очень
было занятно читать на досуге послания:
„Малышка! Ты хочешь потыкать страпончи-
ком в мою бритую попочку?“ и „Насри мне
в рот, сука! Много насри, блядина!“
Тыкать в чужые жопы страпонами не хо-
телось. Не то, бля, настроение. Обычно хо-
чецца — аж зубы сводит, а тут — ну прям
ни в какую! Срать в рот не люблю с детства.
Я и в горшок срать не любила, а тут — в
рот. Не всех опёздалов война убила, прости
Господи…
А тут гляжу — ба-а-атюшки… Прынц,
бля, Даццкий! „И хорош, и пригож, и на ба-
рышню похож…“ Мужыг. Нет, нихуя не так.
Мальчик, двадцать два годика. Фотка в ан-
кете — я пять раз без зазрения совести кон-
чила. Понимала, конечно, что фотка — пол-
ное наебалово, и вполне возможно, что пи-
шет мне пиндос семидесяти лет, с пода-
грой, простатитом и сибирской язвой, ко-
торый хочет только одного: страпона в тух-
лый блютуз, или чтоб ему в рот насерели.
Понимала, а всё равно непроизвольно
кончала. Дура, хуле…
И пишет мне Стасик: „Ты, моя короле-
вишна, поразила меня прям в сердце, и я
очень хотел бы удостоиться чести лобыз-
нуть вашу галошу, и сводить Вас в тиатр!“
Тиатр меня добил окончательно. Люблю
духовно развитых людей. А ещё люблю мо-
роженое дынное, Юльку свою, и секес регу-
лярный. Но это к делу не относится.
Тиатр. Вот оно — ключевое слово.
И пох, какой тиатр. Юного Зрителя, или
экспериментальный тиатр „Три мандавош-
ки“, что в подвале на улице Лескова… Куль-
тура, ебёныть!
И пишу я ему в ответ: „Станислав, я, ко-
нечно, сильно занята, но для Вас и тиатра
время найду непременна! Звоните скорее,
любезный!“
Врала, конечно. На жалость давила. Ка-
кое там „занята“, если я готова была не-
стись к Стасику прям щас?! Но зачем ему об
этом знать, правильно? То-то же!
Встретились мы с ним через три дня на
ВДНХ.
Я — фся такая расфуфыренная фуфырка,
Стас — копия своей фотографии в анкете.
Сами понимаете — пёрло мне по-крупному
с самого начала. Стою, лыбу давлю как па-
раша майская, и чую, что в труселях хлюп
какой-то неприличный начался. Стас ко
мне несётся, аки лось бомбейский, букетом
размахивая, а я кончаю множественно.
Встретились, в дёсны жахнулись, я похи-
хикала смущённо, как меня прабабушка, в
Смольном институте обучавшаяся, научила
когда-то, Стас три дежурных комплимента
мне отвесил (видать, его дед тоже в юнке-
рах служыл в юности)… Лепота.
В тиатр не пошли. Пошли в ресторацыю.
В ресторацыи Стас кушанья заморские
заказывал, вина французские наливал, и
разговоры только об Акунине, Мураками,
да академике Сахарове.
А я ни жрать, ни пить не могу. Я всё кон-
чаю множественно. Надо же, думаю, такого
дядьгу откопать! И красивого, и не жлобя-
стого, и духовно обогащённого… Попёрло!
Три часа мы в ресторацыи сидели. Я и
костью рыбьей подавилась от восхищения,
и нажралась почти как свинья. Но это ж всё
от возбуждения морального. И сексуально-
го. Простительно, в общем.
Вышли на улицу. Темно. Фонари горят.
Павильон „Киргизия“ стоит, сверкает. Мо-
жет, и не сверкал он нихуя, но мне уже по-
всюду свет божественный мерещился.
Остановились мы у „Киргизии“, и я из
себя выдавливаю, как Масяня:
— Ну, я пойду…
Стас мне ручонку мою, потную от волне-
ния, лобызает с усердием, и кланяется:
— Рад был знакомству, клубничная
моя… Позвольте отписаться вам в Ай Си
Кью, как в усадьбу свою прибуду…
И пауза возникла. По всем законам жа-
нра, щас должен быть поцелуй взасос, но
его не было. А хотелось.
И тут я, как бразильский обезьян, ка-а-
ак прыгну на Стаса! Да как присосусь к не-
му, словно к бутылке пива утром первого
января! Присосалась, а сама думаю: „Блядь,
если б не апрель, если б на улице потеплее
было… Я б те щас показала белочку с изу-
мрудными орехами!“
Но сдержалась. Ибо нехуй. Мы ещё в ти-
атр не ходили.
Упиздила я домой.
Дома включаю аську, и первое, чё ви-
жу — сообщение от Стаса:
„Бля! Акунин-Хуюнин… В ГОСТИНИЦУ
НАДО БЫЛО ЕХАТЬ!!!“
Ну, девочка, ну ёптвоюмать!!!!! Попёрло
так попёрло! Нахуй тиатр!
На следующий день обзваниваю все го-
стиницы. На 26-е апреля нет мест! Нигде!
Типа, девятое мая на носу, и всё заранее за-
бронировано всякими лимитчиками, кото-
рые без Москвы на девятое мая — как без
пряников! Тьфу ты, бля!
Я — в Интернет. Ищу хату на сутки. На-
хожу. Договариваюсь. Звоню Стасу.
Есть!!!
В назначенный день приезжаем, берём
ключи от хаты у прыщавого хозяина Юры,
закрываемся на ключ, и предаёмся дикому
разврату, в результате которого я теряю че-
тыре акриловых ногтя, пук волос с головы,
и пять кило живого весу.
Мне не нужен тиатр. Мне не нужен ака-
демик Сахаров и Мураками. Мне нужно,
чтобы вот это вот никогда не кончалось!
*Лирическое отступление. Недавно мне
пришло в голову мою белобрысую, что в та-
ких вот хатах, которые снимаюцца на сутки
сами понимаете для чего — непременно
должны стоять скрытые видеокамеры. Я б
точняк поставила. В общем, если когда уви-
дите в Тырнете, как лохматая блондинка
ебёцца, стоя на голове — это не я!»*
Домой я ехала на полусогнутых ногах, и
непрерывно хихикала.
По-пёр-ло!!!
…Через месяц, когда Юра-прыщ предло-
жил нам со Стасом, как постоянным клиен-
там, сдать квартиру на 20 лет вперёд, и сде-
лал тридцатипроцентную скидку — случи-
лось страшное.
С принцем своим я была предельно от-
кровенна, и требовала такой же кристаль-
ной честности в ответ. Разумеецца, меня
интересовало прынцево семейное положе-
ние, ибо ходить с фингалом, полученным в
подарок от Стасиковой жены-сумоистки не
хотелось.
Стас серьёзно показал мне паспорт, за-
верил, что я у него одна-единственная, и я
вновь ломала дорогущие ногти, царапая
спинку старого дивана.
Но наступил час расплаты за своё раз-
вратное щастье.
Захожу я как-то утром на тот сайт, где
народ страпонов да говнеца требует, да
припухла малость.
Ибо получила я сообщение от девушки
Марии, девятнадцати годов отроду. Фото не
прилагалось.
И писала мне Мария, что ей, конечно,
очень неудобно меня беспокоить, но ей
очень кажется, что её сожытель Станислав
тайно трахает меня. Ага. Видение ей было.
В виде прочитанной на заре СМС-ки у Ста-
сика в мобильном, где некий ГРУЗИН ЛИ-
ДО (ПЕЛЬМЕНЬ) просит прибыть Стаса в
субботу к некоему Юрию, и предаться сексу
оральному, а так же вагинальной пенетра-
цыи.
Путём неких поисков и расследований,
Мария вышла на меня. И просит извинить,
если отвлекает.
Минуту я сидела охуемши. Тот факт, что
у Стаса есть сожытельница меня убил мень-
ше, чем загадочная фраза ГРУЗИН ЛИДО
(ПЕЛЬМЕНЬ).
Потом я развила бурную деятельность.
Понимая, что Стас всё равно будет сего-
дня мною умерщвлен, я пишу девушке Ма-
рии, что опщацца виртуально щас не могу,
а на все интересующие её вопросы я отвечу
лично, ежели мне дадут адрес, куда я могу
подъехать.
Приходит ответ: «Метро Беговая, дом…»
Ловлю такси, и еду.
Дверь мне открыла маленькая девочка,
лет тринадцати.
— Маша? — на всякий-який спрашиваю,
хотя понятно, что это нихуя не Маша, если
только Стас-паскуда не педофил кончен-
ный.
— Маша! — кивает дитё, и с интересом
на меня смотрит, как дошкольник на Деда
Мороза на утреннике.
«Вот упырь, бля…» — это про Стаса по-
думалось.
— Ой, какая симпатичная!!! Лучше чем
на фотке даже! Само собой, он в тебя влю-
бился!
От этих имбецильных восторгов стало
кисло. И домой захотелось. Но Стаса уви-
деть в последний раз было просто необхо-
димо. Хотя бы для того, чтобы выяснить,
что такое ГРУЗИН ЛИДО (ПЕЛЬМЕНЬ).
Прошла в квартиру. Дитё суетится, чай
мне наливает.
— Ты знаешь, Лид, я ведь давно подо-
зревала, что Стас мне изменяет. Он каждую
субботу одевал чистые трусы, и уезжал в
Тулу. Ну зачем он ездил в Тулу, да? Да ещё
утром возвращался…
— За тульским самоваром… — не удер-
жалась.
— Не-е-е… — смеётся заливисто, коло-
кольчиком — Это он к тебе, наверное, ез-
дил!
«Да ну нахуй? Правда, что ли? Ишь ты…
А я б подумала, что в Тулу за пряниками к
утреннему чаю»
Зло берёт.
— А однажды я ему звоню на работу, ко-
гда он в Туле был, — пододвигает стул, за-
лезает на него с ногами, и подпирает кулач-
ком остренький подбородок — А он трубку
взял, представляешь? Я его спрашиваю,
мол, ты же в Туле должен быть! А почему
уже на работе? А он мне тогда сказал, что
до Тулы он не доехал… Кто-то в поезде стоп-
кран дёрнул…
Вздыхает, и пододвигает мне вазочку с
конфетами.
Чувствую себя героиней пьесы абсурда,
но жру конфеты, чтоб не зареветь от зло-
сти.
— А потом, — продолжает, — Стас в
ванной был, а у него мобильник зазвонил.
Я смотрю — там написано: ГРУЗИН ЛИДО
(ПЕЛЬМЕНЬ). Трубку не взяла, Стас не раз-
решает. Он из ванной вышел, а я его спра-
шиваю: кто, мол, такой — этот грузин Ли-
до?
Тут я напрягла уши так, что они захру-
стели, и даже перестала жевать конфеты.
Дитё засунуло в рот шоколадку, и засме-
ялось:
— А он мне говорит: «Маша, это один
мой знакомый парень-грузин. Мы с ним
раньше вместе в пельменном цехе работа-
ли. Он у меня как-то пятьсот рублей занял,
и с тех пор всё звонит, говорит, что денег у
него нету, и что он может пельменями рас-
платиться» Вот врун-то! Да, Лидуш?
Да, Машуль. А ещё он — труп. Вот толь-
ко он ещё об этом не подозревает.
Проглатываю конфету, смотрю на часы,
и спрашиваю:
— Он домой когда приходит?
— А щас уже придёт. Через десять ми-
нут.
Великолепно. Иди же ко мне скорее, моя
карамелечка! Я тебя щас казнить буду. Че-
тыре раза в одну дырку. Ага.
Маша показывает мне их «семейный»
альбом, я его листаю, не глядя, и жду Стаса.
Через десять минут в прихожей запищал
домофон.
Маша кинулась открывать дверь, а я пе-
ресела на диван, подальше от двери.
Слышу голос Стаса:
— Привет, родная! Соскучилась?
Я обидно и подло бзднула. Слушаю
дальше.
— Соскучилась… Стасик, а к тебе тут го-
сти пришли…
Пауза. И снова весёлый голос:
— Да ну? А кто?
И тут в дверях появляется улыбающаяся
рожа Стаса.
Пробил мой звёздный час.
Я встала, улыбнулась, и рявкнула:
— Кто-кто? Грузин Лидо, бля! С пель-
менного, бля, цеха! Вот, проходил я тут ми-
мо. Дай, думаю, к Стасику зайду, пельмешек
ему намесю, родимому. Заодно и должок
свой верну.
В один прыжок я достала Стаса, намота-
ла на руку воротник его рубашки, подтяну-
ла к себе, и прошептала ему на ухо:
— Девочку во мне увидел, сссынок?! Од-
ной жопой на двух стульчиках сидим? Ну-
ну…
Потом с чувством засунула ему за шиво-
рот пятихатку, и крикнула:
— Маш, зайди!
Вошла Маша. Глазёнки испуганные.
Чёлочку на пальчик наматывает.
А меня уже понесло…
— Грузин? Лидо? С пельменного цеха? В
Тулу ездил, самовар ебучий? Стоп-кран кто-
то дёрнул? Маш, хочешь, я тебе покажу, кто
ему по субботам стоп-кран дёргал и стоп-
сигнал зажигал? Чё молчишь, блядина?
Я, когда в гневе — ведьма ещё та… Это к
гадалке не ходи. И Стас это понял. За се-
кунду он трижды поменял цвет лица, что
твой хамелеон: с белого на красный, с крас-
ного — на синий. На синем и остановился.
Чисто зомби, бля.
Потом обхватил голову руками, сполз по
стенке, и захохотал. Ёбнулся, видать.
Я в одну затяжку выкурила полсигареты,
потушила бычок об Стасикову барсетку,
пнула его ногой, наклонилась к нему, и
припечатала:
— Пидр. Сказал бы сразу — меня бы
щас тут не было, а в субботу поехали бы к
Юре. А теперь езди в Тулу. Со стоп-краном.
Гандон, твою мать…
Маша закрыла за мной дверь, чмокнула
на прощанье в щёчку, и хихикнула:
— Клёво ты с ним… Он теперь точно
ещё неделю будет дома сидеть. Спасибо!
Пожалуйста. Только в рот я ебала за ра-
ди твоего, Маша, спокойствия, так себе нер-
вы трепать.
Из дома я позвонила подругам и сестре,
и рассказала о страшном потрясении. Я ис-
кала сочувствия.
И я его не нашла.
И всё бы ничего, да только с тех пор у
половины моих подруг и ИХ МУЖЕЙ (!) я
записана в мобильном как Грузин Лидо, а
на мой звонок выставлена «Лезгинка»…
Честь
-08-2007 16:43

21 Мне было шестнадцать, и я не


сберегла свою честь.
Проебала, прости, Господи.
Я сидела в школьном туалете на подо-
коннике, болтала ножками, обутыми в
красные кедики, и думала о том, что теперь
меня точно не возьмёт замуж ни один при-
личный мужик. Никогда. А замуж за того,
кто мне эту честь помог не сберечь — я не
собиралась. Ещё чего.
Ненадёжный мужик. Ни о чём вообще.
Вот буквально только что меня подружка
спросила:
— Слышь, а у твоего Ваньки куртка се-
рая есть?
— Ну, есть — ответила я, пытаясь смыть
в унитаз окурок
— Хы. Клёво. А он вчера от тебя во
сколько домой ушёл?
— Хм… — задумалась. — В пол-одинна-
дцатого.
— Слышь, я вчера пошла с собакой гу-
лять вечером, вдруг вижу — вроде Ванька
пилит. Издали непонятно. В руке у него —
гантеля. Ты ему гантелю давала?
— Угу. Я их дома сама вытачиваю, а по-
том всем дарю. У меня вся квартира в ганте-
лях. Папа мой ему подогнал. Типа, пусть
Ванька мышцы наращивает, а то тощий как
кот со свалки.
— Точно. Ванька. Короче, идёт он, ган-
телю эту двумя руками держит, и тут его
так повело, так повело в сторону… Наебнул-
ся он, короче, с вашей гантелей! — и заржа-
ла.
Ну, а я что сделаю? Ну, наебнулся. Пото-
му что сам весит на сто грамм больше, чем
эта гантеля. Заступаться за него? Нафига?
Сам виноват.
Но меня щас больше волновал вопрос,
что мне делать с потерянной честью-то?
…Я берегла честь три года. Как только
поняла, что она у меня есть.
Как её беречь — меня никто этому не
учил. И какие посягательства я испытать
должна — тоже ни одна сволочь не намек-
нула. Поэтому, когда наш двадцатидвухлет-
ний учитель физики по кличке Дрищ, пред-
ложил мне влиться в основной состав
школьного ансамбля «Универсал» — я не
усмотрела тут никакой угрозе своей чести,
и влилась.
Я не заподозрила угрозы, когда Дрищ
начал щипать меня на тощую жопку, шеве-
лить тараканьими усиками, выращенными
им с трудом, для солидности, и дарить мне
киндер-сюрпризы, прося за них поцелуя.
Зато угрозу заподозрил мой мрачный папа,
и побил Дрища ногами возле школьной
столовой. А мне потом дома показывали
книжку научную, и, прикрывая листком бу-
маги полстраницы, давали почитать абзац
про педофилов.
Так я поняла, что охота на мою честь от-
крыта. И стала бояться.
Я боялась ещё год. Я боялась подвалов.
Потому что знала, что в подвале отбирают
честь, не спрашивая имени-фамилии. В
подвале сидит шпана, которая отбирает
честь, надругивает её, и предаёт сей факт
огласке. Это было мне известно с детства, и
я боялась.
В 14 лет я впервые попробовала водку,
сидя в компании малознакомых мальчиков-
дачников, и чуть не потеряла честь по до-
брой воле.
Мальчик Виталик предложил мне пока-
зать красивую полянку в лесу, на которой
растёт много ландышей, а я подумала, что
он просто хочет целоваться, но стесняется.
И пошла на полянку.
Когда мальчик Виталик попытался снять
с меня трусы — я заподозрила неладное, и
подняла вой. На вой сбежался народ, и моя
подруга Марина стукнула Виталика по го-
лове толстой веткой, после чего потащила
меня домой.
Я плелась домой, ревела, а из штанины у
меня свисал лифчик, который волочился по
пыльной дороге, и напоминал о страшном
покушении.
Потом я познакомилась с Серёжей из
соседнего дома. Он был очень воспитан-
ный, и понравился моей маме. Я ходила к
нему домой, а он мне пел песни под гитару,
и говорил, что любит. На честь мою он не
покушался.
Пока не пришло лето, и мы с ним на па-
ру не обгорели на подмосковном пляже.
Я заботливо поливала кефиром Серёжи-
ну спину, а когда очередь дошла до меня,
Серёжа вдруг вспучился, покраснел, и при-
нялся слизывать кефир с моей спины. Я хи-
хикала, и мне это нравилось. Пока Серёжа
не перевернул меня на спину, и не вспучил-
ся ещё больше. Я посмотрела на его красное
лицо, на подмышки с причёской «тут поте-
рялся и умер Индиана Джонс», и поняла,
что честь моя под большой угрозой.
Под ОЧЕНЬ большой угрозой. Я это да-
же почувствовала бедром.
Серёжу я укусила, дёрнула за волосатую
подмышку, заорала: «Я хочу домой!» — и
сдриснула на лестницу в одних трусах.
Честь была спасена. Сергей — подвергнут
остракизму и бойкоту, а охота продолжа-
лась.
Ещё через полгода у меня выросли сись-
ки до первого размера, и появилось увлече-
ние панк-роком. Я ездила с друзьями-пан-
ками на Полянку, на концерты Гражданки,
красила волосы в зелёный цвет, и влюби-
лась в прыщавого Квака.
Квак был кудряв, прыщав, и хорошо
играл на гитаре. Что ещё надо для того,
чтобы без памяти влюбиться?
Он рисовал мне на животе фломастером
символ анархии, и выписывал аббревиатуру
Гр. Об.
Мы целовались у него дома, под Курта
Кобейна и «Хуй Забей».
Он говорил, что мои сиськи — сосисоч-
ного цвета, и у меня внутри всё замирало от
такого поэтичного сравнения.
Он научил меня курить и ругаться ма-
том, а так же прогуливать занятия в музы-
кальной школе.
А потом Квака забрали в армию.
На его проводах я вторично напилась, и
ушла в ванную блевать.
Во время моего непрезентабельного за-
нятия я вновь чуть не лишилась чести. Спа-
сло то, что орудие, которым эта моя честь
должна была быть отобрана — не функцио-
нировало. Почему-то. Зато я впервые это
орудие увидела.
От этого меня ещё раз стошнило, я про-
трезвела, снова завыла сиреной, и была
спасена Квакиной мамой, которая меня
очень любила, а сыну своему надавала по
шее, и даже не поехала его провожать, гло-
тая валидол, и успокаивая меня и мою разъ-
ярённую маму по телефону.
В пятнадцать лет я поехала навестить в
больнице подругу, вместе с её парнем.
В больнице был тихий час, и его нужно
было переждать.
Бойфренд подруги имел хорошо подве-
шенный язык, быстро сунул охранникам в
вагончик бутылку водки, и попросился к
ним на постой. Вместе со мной.
Охранники ушли на обед, а нас закрыли
в вагончике, посоветовав сидеть тихо.
Через пятнадцать минут после их ухода,
подружкин жених показал мне свой член, и
спросил, что я по этому поводу думаю.
Я честно ответила, что это мой второй
член в жизни, но первый, кажется, был
больше.
Жених оскорбился, сказал, что у него
очень большой член, и сунул мне его в руку.
Чтобы я в этом сама убедилась.
Я пощупала рукой скользкую сардельку.
Подумала. И заорала, наплевав на приказ
охранников.
Жених испугался, спрятал член, нахох-
лился, и сел в углу. Пришла охрана, дала
жениху по горбу, выгнала его из вагончика,
а меня научила курить гашиш.
Честь я спасла. И это было главное.
В шестнадцать лет я встретила Ивана.
Он был старше меня на три года, учился в
институте на отлично, чем меня и пре-
льстил до невозможности, и не посягал на
мою честь, ибо был девственен.
Но во мне уже проснулось сексуальное
любопытство.
Я заставляла Ваньку читать украденную
мной у мамы подшивку «СПИД-Инфо», и
сыпала вопросами: «Вань, а почему по
утрам член стоит? И зачем?», «Ваньк, а как
ты думаешь, ОН в меня поместится, в тео-
рии?» и «Вань, а давай ты мне сиську потро-
гаешь?»
Ваня краснел, и трогал.
А я тащилась, и требовала настоящего
секса.
Но Иван не хотел секса. Наверное, у ме-
ня были маленькие сиськи. Не знаю. Но не
хотел, зануда такая. Ни в какую.
На Восьмое Марта я пришла к нему до-
мой, получила заколку в подарок, и сурово
сказала:
— Всё. Сегодня будет секс.
Ваня начал озираться по сторонам, но я
уже деловито сняла с себя трусы, раскрыла-
тилась на диване, в точности как на картин-
ке из СПИД-Инфо, и приказала неожидан-
ным басом:
— Бери!
Ванька всхлипнул, и взял.
Прям с первого раза. И туда, куда надо.
И марафонски продержался пятнадцать ми-
нут.
После чего заплакал, и убежал в ванну.
Я ещё немножко полежала, подёргивая
носом, как заяц, и прислушиваясь к своим
ощущениям. Через пять минут я удовле-
творённо констатировала факт, что теперь
я — уже женщина, и гордо порысила до-
мой.
…Естественно, замуж меня взял на ред-
кость неприличный мужик, чему я даже не
удивилась, ибо понимала, что честь я не
сберегла, и всё такое.
Естественно, после развода у меня кося-
ком пошли одни неприличные мужики.
Естественно, Ванька учился в своём
Нефтегазовом, и я о нем не вспоминала…
Всё естественно.
Да вот только год тому назад он ра-
зыскал меня на каком-то сайте.
Живёт в Америке. Работает по специаль-
ности, с нефтью. Сколько зарабатывает — я
вам не скажу, чтоб самой лишний раз не
расстраиваться, женат, естественно, дочку
растит, и пишет, что я — дура невъебенная.
Потому как на месте его жены должна была
быть я.
И благодарит.
За то, что научила любить.
И жена его мне привет передаёт.
Большой американский привет из Нью-
Йорка.
Из МОЕГО Нью-Йорка.
Хаваю приветы, и улыбаюсь. Потому что
больше ничего не остаётся.
Честь я не сберегла…

Хорошо быть бабою…


-04-2008 15:57

15 А всё-таки, хорошо быть бабой.


Плюсов много: во-первых, почти лю-
бую страшную бабу можно нарядить и на-
красить до состояния ебабельности, во-вто-
рых, бабе гораздо легче устроицца в этой
жызни, или, хотя бы, устроицца на прилич-
ную работу, и в-третьих, бабам намного
проще дарить подарки. Им можно подарить
духи «Красная Москва» — и умные бабы
всегда найдут им применение. Или в туалет
поставят, вместо освежителя воздуха, или
прыщ на носу прижигать будут. Можно им
ещё подарить голубые тени для век. И
оранжевую кондукторскую помаду. Умная
баба не обидицца. Она обрадуецца. Ведь те-
перь этот суповой набор можно подарить
завтра свекрови на йубилей. Можно ещё
трусы-лифчики дарить. Правда, тут одно
НО: такие подарки может делать только по-
дружка. Ибо страшен гнев умной бабы,
если её возлюбленный решил ей польстить,
и подарил ей дорогущий лифчик третьего
размера. И, чтобы его носить, нужно в по-
дарок полкило ветоши напихать. Потому
что велик безбожно. Но это всё хуйня, гос-
пода. Плюсов-то гораздо больше, как ни
крути.
В общем, хорошо быть бабой. Очень хо-
рошо.
***
— Слушай, у тебя когда-нибудь был ре-
зиновый хуй?
Вопрос меня озадачил. У меня разные
хуи бывали. Маленькие, кривенькие, боль-
шие, похожие на сатанинский гриб, и те,
которые мне вообще не запомнились. В
конце концов, я женщина симпатичная и
темпераментная, и пенисов за свои полжиз-
ни насмотрелась. Но вот резиновых у меня
не было. Хорошо это, или плохо — не знаю.
— У меня был лифчик с силиконом. Но
проебался куда-то. Пользы от него не было,
и стирать его неудобно. Зачем тебе резино-
вый хуй?
В телефонной трубке взвыли:
— Мне?! Мне?! Да мне этот хуй нахуй не
впёрся, извините за мой хуёвый француз-
ский! Ты помнишь, что послезавтра у Аньки
днюха?
Нет. Я даже не помню, кто такая Анька.
А уж зачем подозревать меня, всвязи с этим
событием, в хранении резиновых хуёв —
вообще не догадываюсь.
— Не помню. У какой Аньки?
— У какой… У Аньки-толстой, конечно!
Ах, у толстой… Так сразу бы и говорила.
Аньку-толстую, конечно же, знаю. А кто в
нашем районе не знает Аньку? Весёлую,
вечно обкуренную и местами в сраку пья-
ную, сто-с-лишним-килограммовую Аньку-
толстую?
Конечно, знаю. Только не спрашивайте,
откуда. Не помню.
Вроде бы, знакомство наше началось с
телефонного звонка. Мне. Часа в три ночи.
Я подняла трубку, и сказала туда:
— Идите нахуй!
А в ответ я услышала хриплый бас:
— Знаешь, а меня выебали в жопу…
Трудно было подобрать достойный от-
вет, поэтому я надолго задумалась. И, ко-
нечно же, пошла по самому лёгкому пути:
— Ну и пидорас.
Ответила я, и положила трубку. А она
зазвонила вновь.
— Выслушай меня… — Попросил бас, и
сразу продолжил: — Я выпила. Я выпила
водки. Повод был достойный, я сразу гово-
рю. Витя Козява в армию уходит, знаешь,
да? Нет? Похуй. Уходит, Козява… Ушёл уже
даже вчера. И, само собой, я выпила водки.
А потом… Потом я уехала на лифте в нику-
да… В ночь. Навстречу к звёздам.
Я слушала. Я внимательно слушала. Я
понятия не имела, кто со мной так открове-
нен, но я слушала. Я вообще, если что, лю-
блю слушать всякую странную хуйню. Ни-
когда не знаешь, когда полученная инфор-
мация пригодиться.
— Я вошла в лифт… — Дыхание в трубке
стало прерывистым, и я поняла, что вся
суть рассказа сводится к ебле. Вот прям чув-
ствовала. — В лифт… И туда вошёл он!
И пауза вдруг такая повисла. На самом
интересном месте.
— Джон Миллиметрон? — Типа подска-
зала такая.
— Нет. — В трубке огорчились. — Нет.
Это был Костя. Ну, такой, знаешь… На Мэ-
ри Поппинс похож, только в очках.
Нет, не с моей фантазией представлять
себе Костю, похожего на Мэри Поппинс,
только в очках.
— Знаю. — Соврала. Соврала только для
того, чтобы скорее дослушать чем там всё
закончилось, и понять в конце, с кем я во-
обще разговариваю.
— Ну вот… — В трубке оживились. —
Заходит Костя. И достаёт хуй. Я вот ещё по-
думала: «Зачем он его достал? Хуй какой-то
вялый, ебать им невозможно… Наверное, он
эгсби… Эсбигци… Нахуй. Извращенец, на-
верное, в общем» И не ошиблась. Костя по-
вернулся ко мне спиной, и начал ссать в
угол. Вернее, это Костя так думал. Что ссыт
в угол. А на самом деле, ссал он мне на но-
гу. Понимаешь?
— Да.
— Это мерзко!
— Согласна. А что потом?
— А потом… — Снова дыхание в трубке
прерывистое. — А потом он выебал меня в
жопу. О, это такая боль, Юля!
Ну, вот. Всё встало на свои места.
— Подожди. — Сказала я трансвеститу,
и вылезла из кровати. — Подожди, щас ты
всё дорасскажешь Юле. Юле, которая заод-
но щас мне объяснит, с какого члена она
даёт всяким опёздалам мой домашний но-
мер. Подожди…
В соседней комнате спала Юлька. Неде-
лю назад она снова навсегда ушла от мужа,
и временно жила у меня в детской, на вто-
ром ярусе кровати.
— Ершова, — пихнула я Юльку, — тебе
какой-то пидор звонит. Ты кому мой теле-
фон дала?
— Я сплю. Пидоров нахуй. — Ответила
Юлька, и сунула голову под подушку.
— Нет уж. Вставай, скотина. И объясни
мне, кто такой Костя, похожий на Мэри
Поппинс, кто такой Витя Козява, и почему
мне в три ночи звонят пидоры?
— Вот ты душная баба… — Простонала
из-под одеяла Юлька, и протянула руку: —
Дай мне трубку.
— Бери.
— Это кто? — Завопила в телефон Ер-
шова. — Кто тут охуевший такой, а?
В трубке что-то ответили, и Юльке ответ
не понравился.
— И что? Выкинь нахуй свой сраный
определитель номера, и больше сюда не
звони!
Пауза. Потом в трубке послышалось
какое-то «бу-бу-бу, сукабля», и Юлька вы-
ключила телефон.
— Это Анька. — Ершова протянула мне
трубку. — Анька-толстая. Баба она хоро-
шая. Местами. Но в целом — дура што пиз-
дец. Ты уж прости, я от тебя ей днём звони-
ла. А у неё дома АОН стоит. В общем, не бу-
дет она тебе больше звонить. Иди спать.
Я, конечно, пошла. Только долго не мо-
гла уснуть. А когда уснула, мне снилась Мэ-
ри Поппинс, ссущая на ногу толстой Аньки,
и наутро у меня разболелась жопа.
Вроде бы, где-то вот так я узнала о Ань-
кином существовании. Потом я неодно-
кратно с ней встречалась, каждый раз пора-
жаясь тому, как многогранна и талантлива
эта девушка.
Аня много пила. Аня много курила. Аня
была латентной лесбиянкой и фетишист-
кой, а ещё Аня была крайне темпераментна
и любила анальный секс. О чём всегда рас-
сказывала всем, кто находился в радиусе
ста метров от неё. Поэтому Аню знал весь
район. Что связывает Аньку с моей подру-
гой Юлей — я не знаю. И знать не хочу. Но
Юлька всегда окружала себя выдающимися
личностями.
И вот у Аньки послезавтра день рожде-
ния. Поэтому Юлька требует у меня рези-
новый хуй. Всё просто и понятно, как ме-
чты алкоголика.
— Зачем нам хуй? — Интересуюсь от
скуки. Всё равно его у меня нету. Так хоть
поговорить есть о чём.
— Аньке подарим! — Обрадовалась
Юлька. — Анька знаешь как рада будет!
— Догадываюсь. Но у меня нету хуя. А
если б и был — я бы не отдала его Аньке.
— Дура ты. — Огорчилась Ершова. Я ж
не раскулачивать тебя собиралась, я это…
Думала, ты в них разбираешься, в хуях-то
этих…
— Разбираюсь, и неплохо. Да, умри от
зависти. Разбираюсь. Но не в резиновых.
Рано мне ещё на суррогаты переходить.
— Вот ты блядь какая, оказываецца… —
Восхитилась Юлька. — Тогда пойдём в секс-
шоп, поможешь мне выбрать Аньке пода-
рок.
— Давай через час у метро? Там рядом
есть магазин «Интим». Полюбому хуй там
есть. И не один. Цени мою доброту.
— Всё, договорились. Через час у метро.
… Через три часа мы с Юлькой встрети-
лись у метро. Прям возле магазина «Ин-
тим», который призывно мигал красными
сердечками, похожими на жопу, и обещал
всем вошедшим щастье в личной жизни.
Юлька толкнула дверь, и мы вошли в яр-
кое царство интимных протезов и прочих
сексуальных забав.
Молодая девушка-продавец, завидев на-
ше вторжение, ринулась к нам навстречу:
— Чем я могу помочь? Что-то конкрет-
ное интересует?
— Да. — Ответила Юля, и посмотрела
продавцу в глаза. — Нас интересует, почему
все мужики такие сволочи, какого фига у
моей младшей сестры сиськи как у Лолы
Феррари, а у меня — как у моего папы, и по-
следнее: бывают ли в природе красные ре-
зиновые члены с блёстками, и чтоб размер
был подходящий?
Девушка на секунду задумалась, и отве-
тила:
— У нас есть надувные куклы, вакуум-
ные помпы для груди, и большой выбор
фаллоимитаторов и вибраторов. Есть и си-
ликоновые, с блёстками.
— Размер Кинг Сайз? — Уточнила Юля.
— Размер любой! — Развела руки в сто-
роны продавец, демонстрируя нам широ-
кий выбор хуёв, и собственные волосатые
подмышки. — Выбирайте.
Юлька толкнула меня в бок:
— Иди, выбирай. Спец по хуям…
Я фыркнула, но отважно подошла к ви-
трине, и, сощурившись, стала придирчиво
рассматривать красный хуй без яиц. Зато с
блёстками.
— Желаете посмотреть поближе? — Вы-
нырнула откуда-то сбоку продавщица. —
Могу показать.
— А примерить можно? — Задала Юлия
не праздный вопрос. — А то, понимаете ли,
я допускаю мысль, что я ещё не знаю всего
потенциала своих возможностей. Прилич-
ные мущщины мне как-то не попадались, а
вот я подозреваю, что будь у них член как
вот этот, с блёстками, я была бы гораздо
более щастлива. В общем, можно его при-
мерить?
— Нельзя. — Вздохнула продавщица, и
мы с Юлей каким-то шестым чувстом поня-
ли, что она и сама не прочь была бы приме-
рить этот хуй. Но должностная инструкция,
и видеонаблюдение в зале не позволяли ей
осуществить примерку. — Нельзя, девочки.
— В рот его сунь! — Приказала мне
Юлька. — говорят, у человека песда такого
же размера, как рот.
— Пиздишь? — Испугалась я. — Не мо-
жет быть, чтобы у меня песда была разме-
ром с Мариинскую впадину! У меня в рот
дохуя чего влезает! Кстати, обратно вылеза-
ет реже.
— В рот нельзя! — Снова огорчилась и
повысила голос продавщица. — Никуда не-
льзя! Можно подержать только. Ощупать
материал, оценить качество и натураль-
ность, согреть его в ладонях…
Мы с Юлей покосились на девушку. Нет,
она ошиблась с выбором профессии. С та-
кой ранимой душой она тут долго не прора-
ботает.
— Щупай! — Строго приказала мне Ер-
шова. — Щупай так, чтоб этот хуй кончил
тебе в глаз! Оцени качество немедленно!
Я подкинула хуй в руке, потом согнула
его, потом втихаря плюнула на него и слег-
ка подрочила.
— Берём. — Вынесла я вердикт. — Ань-
ке понравится.
— Так вы не себе берёте? — Почему-то
обрадовалась продавщица. — А себе ничего
прикупить не желаете?
— Вы, девушка, — прищурилась Юля, —
прям-таки на неоправданные траты нас
толкаете. Нехорошо это, над несчастными
глумиться. Показывайте свою помпу для
сисек!
— А ещё у нас бабочка есть! — В ажиота-
же крикнула девушка с небритыми под-
мышками, снимая с крючка коробку с ху-
ем. — Бабочка для клитора.
Мы с Ершовой сделали стойку:
— Это чо такое? Покажь свою бабочку!
— Ща покажу! — Девушка кинула ко-
робку с Анькиным подарком на стол, и по-
лезла обратно в стеклянный шкаф: — А вот
она, бабочка. Принцип действия прост: на-
деваете её под трусы, нажимаете вот тут —
и всё!
— И чо — всё?
— И кончаете!
— Не, не поняла… — Юлька трясущими-
ся руками взяла в руки бабочку: — Она ти-
па лижет что ли?
— У бабочек языков нету… — Невпопад
вспомнила я уроки биологии в пятом клас-
се.
— Нет, она вибрирует… — Зажмурилась
продавщица. — Вибрирует, и… И…
— Ты сама-то пробовала? — Юлька вни-
мательно и строго посмотрела на девуш-
ку. — Вижу, что пробовала. И как? Конча-
ешь? Чо, прям просто вот идёшь, и конча-
ешь?!
— Да. У меня есть бабочка. — Продав-
щица прониклась чувством женской соли-
дарности, и понизила голос: — Только я
сначала того мальчика представляю, кото-
рый в сериале «Солдаты» Медведева играл.
И всё.
— И всё… — Как эхо повторила Юлька,
и облизала губы.
— Берёте? — Не растерялась продавщи-
ца хуёв и бабочек.
— Да! — Крикнули мы с Юлькой, а я по-
смотрела на часы: — Юль, я прям щас до-
мой уже пойду. У меня там посуды грязной
дохуя, и собака щас обоссытся. Я тебе боль-
ше не нужна как консультант?
— Иди, дрочи. — Не отрывая взгляда от
яркой упаковки с бабочкой, ответила Ершо-
ва. — У меня самой дел што песдец. До ве-
чера не разгребу. Кстати, девушка, помпу
тоже пробейте. Сиськи, знаете ли, это все-
гда хорошо. А они у меня не посинеют?
— Не знаю. — Ответила девушка, запи-
хивая в чёрный пакет наши с Юлькой по-
купки, и покачивая сиськами пятого разме-
ра. — Не знаю, не пробовала. Спасибо за
покупку, приходите к нам ещё.
— Обязательно! — Заверили мы продав-
щицу, и вышли на улицу.
— Домой? — Посмотрела на меня Юль-
ка.
— Не, сначала за батарейками.
— О, точно. Я бы не вспомнила, кстати.
И это… Кто такой Медведев? Президент ко-
торый штоли?
— А я ебу? Пошли в магазин, диск с
«Солдатами» прикупим, для полного ком-
плекта.
— И порнуху, на всякий случай. С лесби-
янками.
— А нахуя с лесбиянками?
— А если говно — Аньке подарим, вме-
сте с хуем. Для полного комплекта, гы.
— Вот скажи, Ершова, ведь хорошо быть
всё-таки бабой, да? И хуй тебе резиновый, и
бабочку на клитор…
— И Медведев с лесбиянками.
— И помпа для сисек.
— И сиськи для помпы.
— И песда как Мариинская впадина…
— Да что говорить-то? Повезло нам, Ли-
да, пиздец как повезло…
…Две женские фигуры, виляя жопами,
скрылись за дверями магазина с DVD дис-
ками…
День рождения
-08-2007 19:35

20 Юлькин день рождения отмеча-


ли с размахом. Четвертак — это вам
не в тапки ссать. Накануне были слышны
слабые голоса Юлькиного супруга, носяще-
го погоняло Бумбастик, и Юлиной мамы,
что, быть может, сие празднество лучше от-
метить в ресторации, неподалёку от дома,
потому что дешевле заплатить за разбитую
посуду, перевернутые столы, выебанных в
жопу официанток и побитых певунов с лет-
ней эстрады, чем потом год ремонтировать
квартиры? Свою, и соседские…
Но голоса вопиющих не были услыша-
ны.
«Бухаем дома!» — отрезала без пяти ми-
нут именинница, и добавила: «Бумба, а да-
вай ещё Лысого с Пашей-Пиццей позовём?»
Бумбастик трогательно зашлёпал губой,
открыл рот, намереваясь наговорить Юле
много обидных слов про нетрадиционную
ориентацию Лысого и Пиццы, но потом
махнул рукой, и удалился с горизонта, при-
хватив с собой враз постаревшую лет на де-
сять тёщу.
Седьмого января, ровно в шесть часов
вечера двери Юлькиной квартиры распах-
нулись, и туда ворвался разномастный та-
бун.
Табун снёс в прихожей вешалку, Юлину
бабушку, которая в недобрый час решила
высунуть нос из своей комнаты, и почти за-
топтал маленького и не очень физически
развитого Бумбастика.
Юлька, сияя свежезакрашенным финга-
лом, коим она обзавелась 2 дня назад, когда
нетрезвый Бумбастик пришёл домой, за-
стал свою супругу приблизительно в таком
же состоянии, лежащей в ванной, и которая
на нехитрый вопрос: «Ты где так нажра-
лась, паскуда?» — ответила: «Да уж не с то-
бой, пидр молдавский!» — встречала го-
стей, стоя на накрытом столе. Гости скиды-
вали Юльке пакеты с подарками, очень ин-
тенсивно тыкали пальцами в салаты, и во-
ровали с тарелок нарезанную колбасу.
Наконец, Юлька дала отмашку:
— Жрите, господа!
И все стали жрать.
Именинница тем временем постепенно
нажирала сливу, и почти подошла к той
кондиции, которая условно называется: «А
в детстве я занималась спортивной гимна-
стикой»
На деле это обозначало следующее: до-
стигнув определённой степени алкогольно-
го отравления, Юлия вставала на стул, хва-
тала рукой свою правую пятку, и, со скри-
пом начинала задирать её к уху. Упражне-
ние всегда заканчивалось одинаково: у Юли
рвались по швам брюки (джинсы, колготки,
шорты — нужное подчеркнуть), и она, по-
теряв равновесие, падала на пол. Но, тем не
менее, шквал аплодисментов она всё равно
срывала потрясающий.
Так что день рождения катился по нака-
танному сценарию: бухара, спортивная гим-
настика, бухара, стриптиз.
Стриптиз обычно исполняла одна Юля.
Но этот день рождения был особым. Поэто-
му именинница выкрикнула в массы клич:
— Девки, даю 20 баксов той, которая по-
трётся сиськами об Бумбастика!
Бумбастик незаметно перекрестился, и
махнул ещё сотку водки.
Прибывшие позднее всех, друзья светло-
синей окраски Лысый и Пицца — тут же
оживились, и предложили свои услуги.
Забесплатно.
Бумбастик накатил ещё соточку, и начал
тихо сползать под стол.
Но молодая кровь, разгорячённая зелё-
ным змием, жаждала хлеба и зрелищ.
Гости кричали: «Даёшь голые сись-
ки!» — и кровожадно косились на Бумбу.
Под столом Бумбастик жадно выпил ещё
полбутылки пива, и был извлечён на свет
Божий могучими руками Гены-Геморрой-
щика, получившего столь красноречивое
погоняло за пагубное пристрастие к спирт-
ному и к молдавским продажным женщи-
нам, коих Гена не просто любил, а ещё и
ебал. Регулярно, и с особым цинизмом. Ве-
су в Гене было под двести кило, и Бумба-
стик не сопротивлялся.
И был стриптиз.
И на старую кровать, накрытую флагом
Ямайки, с размаху швырнули маленького,
беззащитного Бумбу.
И две девки, отрабатывая полученные от
Юлии 20 баксов, интенсивно тёрлись гру-
дями о волосатую грудь Бумбастика под до-
носящуюся из динамиков песню: «Солнце
ярко светит, луч играет по еблу, обоссанная
девушка сосёт свою губу… Наверное, ей
сниться отсосник до колен, но тут её пина-
ет очень грубый мент..» Это была любимая
песня Бумбастика. При жизни.
Потому что муж именинницы перестал
дышать тогда, когда заметил, что груди,
приятно касавшиеся его тела, вдруг стали
плоскими и колючими. Он на секунду от-
крыл глаза, увидел лежавших рядом с ним
Пашу-Пиццу, и Лысого, и впал в летаргиче-
скую кому.
…А день рождения продолжался.
На кухне завязалась драка.
В правом углу ринга, в красных трусах,
была Юля, в левом углу, в белых штанах —
Витя-Бинокль.
Замес произошёл по вине Бинокля, ко-
торый, застав Юлию за реставрацией ве-
чернего макияжа, имел неосторожность
сказать:
— Сколько «Запорожец» не крась — всё
равно он Мерином не станет. Гы.
И получил в ответ острый укол кисточ-
кой для теней в промежность, сопровожда-
емый словами:
— Зато твоим крючком только варежки
вязать, обсос унылый!
…Биноклю потом промыли рану на голо-
ве, Юлька переоделась в джинсы, с сожале-
нием засунув в мусорное ведро рваное
праздничное платье, и празднество возоб-
новилось.
Ровно в полночь гости, во главе с Юли-
ей, торжественно пошли курить план.
Бинокль потрусил за ними, рассчитывая
на Юлину патологическую незлопамят-
ность. И зря, как оказалось. Потому что по-
пытка выклянчить паровозик вновь закон-
чилась трагично.
Патологически незлопамятная Юлия,
заметив вытянутые дудой губы Бинокля,
смачно треснула по ним лейкой в виде пе-
тушка, и припечатала:
— А ты покури трубу от Запорожца,
клизма очкастая!
Всё как обычно…
Я сидела возле бездыханного тела Бум-
бастика, и с горечью думала о том, что рас-
членять его труп, и развозить в метро его
останки в разные концы Москвы придётся
мне. Как лучшей Юлиной подруге. Пер-
спектива не радовала.
Более того, я услышала, как скрипнула
дверь, кто-то шагнул в тёмную комнату, где
лежал непогребённый Бумба, и рядом раз-
дался голос:
— Есть тут кто?
Я вздохнула. Причём, громко. Но ничего
не ответила.
Голос молчал полминуты, а потом ска-
зал:
— Давай, что ли, потрахаемся, как там
тебя зовут? Я потом тебе на гитаре сы-
граю…
Я снова вздохнула, и нежным сопрано
ответила:
— Иди нахуй, гитарист. Рождество сего-
дня, урод. О душЕ подумай. И вали с Богом,
по тихой грусти.
Удаляющиеся шаги. Сработало.
В комнате кто-то надрывно орал:
— Чёрррные глаза! Умираю! Умираю!
И слышался треск разрываемых одежд,
и аплодисменты.
«А в детстве я занималась бальными
танцами и спортивной гимнастикой» дубль
два.
Скрип двери. Шёпот: «Есть тут кто?»
Молчу. И тишина.
Вдруг, где-то сбоку послышалась возня,
и хихиканье: «Ой, ты ЕГО побрил? Такой
смешной…»
Стало интересно. Очень интересно. Я
тоже люблю смеяться. Так посмешите же
меня! И включила свет.
Рядом с телом Бумбастика скрючились
Пицца и Лысый.
Пицца лежал, отвернувшись к стене, и
его тошнило за кровать.
Лысый лежал на Бумбастике, и мастур-
бировал ему член.
Через пять секунд я поняла, что расчле-
нять мне ничего не придётся, потому что
Бумба вышел из комы, и принялся бить Лы-
сого, Пиццу, и лягнул меня в бок.
В распахнувшиеся двери ввалились го-
сти, неся на руках Юлю с гитарой, Бинокля
в салате, а позади всех напирал мощным те-
лом Гена-Геморройщих, утробно рыча:
— Умиррраю! Умиррраю! Черные глаза!
На часах было два часа ночи.
Дважды приезжавшие на вызов соседей
милиционеры, танцевали с грудастыми го-
стьями финскую польку, мама и бабушка
именинницы совместными усилиями за-
баррикадировали изнутри дверь, да так, что
на следующий день пришлось вызывать
МЧС, в салатах лежали несколько гостей и
Юлькины колготки, а я шла по хрустящему
снегу домой.
В соседний подъезд.
В больших меховых тапочках, угнанных
из Юлькиной квартиры и в чьём-то крас-
ном пуховике.
Из Юлькиных окон вылетал фейерверк
и китайские петарды, с балкона валил ду-
шистый дым, а на московском небе сияла
рождественская звезда.
С днём рождения тебя, Юлька!
Это ктой-та к нам приехал?
-10-2008 03:20

24 Телефонный звонок разбудил


меня в восемь утра. В субботу.
— Доча… — Печально сказала телефон-
ная трубка материнским голосом, и замол-
чала.
— Не пугай меня, мать. — Я сразу про-
снулась. Нормальные матери никогда не
звонят в субботу, в восемь утра, без большо-
го важного повода. — Что случилось?
— Радость большая случилась. — Голос
мамы стал ещё печальней, чем был. — К те-
бе едет Васёк.
— Какой Васёк?! — Я поняла, что на ме-
ня свалилось щастье, но ещё не оценила его
реальных размеров. — Трубачёв с товари-
щами?
Мама, вероятно, запамятовала о суще-
ствовании одноимённой книжки децкого
писателя Валентина Осеева, и поспешила
меня успокоить:
— Нет, Васёк Кургузов. Один. Без това-
рищей. Правда, здорово?
— Это ахуеть как прекрасно. Я щастли-
ва. Знать бы ещё что такое Васёк…
— Лида! — Мама попыталась возмутить-
ся, но голос у неё оставался печальным, и
возмущение получилось неестествен-
ным: — Вася — сын тёти Тани!
В голосе матери отчётливо слышался те-
перь укор, но о том, что такое „Вася — сын
тёти Тани“ я знала ещё меньше чем о „Васе
Кургузове“. Признавать это было стыдно.
— Ах, Васёк… — Я сделала вид, что ко-
нечно же вспомнила Васька, но тут же пере-
спросила: — Какая тётя Таня?
Трубка ещё три минуты гневно ругалась
на меня материнским голосом, а потом по-
слала в мою барабанную перепонку серию
коротких гудков.
В общем, у меня теперь был повод для
щастья и радости. Ко мне едет Васёк. Васёк
Кургузов. Сын Тёти Тани из Могилёва.
Когда-то, лет сорок назад, моя мама отды-
хала в пионерском лагере, и играла в
весёлые пионерские игрища с девочкой Та-
тьяной. Вместе с ней мама прыгала в меш-
ках, бегала стометровку, держа в руке сто-
ловую ложку с сырым яйцом, и пела „Взвей-
тесь кострами“ — в общем, оттопыривалась
по-пионерски. После окончания смены де-
вочка Татьяна уехала в свой Могилёв, и на-
чала писать моей маме трогательные пись-
ма, начинающихся со слов: „С пионерским
приветом пишет тебе Таня из совецкой ре-
спублики Белоруссия“. Второй раз подруги
увиделись лет через тридцать, когда девоч-
ка Таня из Могилёва родила подряд две
двойни от белорусского мужчины-алкого-
лика, и все четверо её отпрысков успели
вырасти и наглухо спиться. Младшую двой-
ню звали Витёк и Васёк, и мне, откровенно
говоря, было на них сильно похуй, потому
что оба они были страшные как голод, и
первая их фраза при виде меня была „У тебя
деньги есть?“ Собственно, этим мне Васёк и
запомнился. И вот теперь он едет ко мне в
гости. Почему ко мне? На этот вопрос мама
тоже ответила. Васёк едет не один. Он едет
с мамой, папой, братом и двумя сёстрами. И
вся эта гоп-компания у мамы в квартире,
конечно же, не помещалась. Поэтому Вась-
ка было решено расквартировать у меня до-
ма.
Я немного подумала, а потом перезвони-
ла маме:
— Мама, а тебе не кажется, что логичнее
было поселить у меня девочку? — Задала я
маме коварный вопрос.
— Подумала. — В голосе мама всё ещё
слышался укор. — Подумала. Васёк — па-
рень неплохой. Да что там неплохой — он
ого-го какой парень. Такой тебе и нужен. И
ты Васе нравишься. Пусть у тебя поживёт,
приглядитесь друг к другу получше…
После этих слов я забыла о вежливости
и заорала:
— Ну, во-первых, Васино „ого-го“ мо-
жешь оставить себе, у меня и поогогошнее
есть, во-вторых, я не старый пидор, чтобы
кидаться на тощих рахитов-алкоголиков, и
в-третьих, я в рот ебала всю эту узбекскую
пиздобратию, вместе с твоей тётей Таней!
Никаких Васьков мне тут не нужно, ясно?!
— Ясно. — Тихо ответила мама, и поло-
жила трубку.
На минуту мне стало стыдно, а потом
это прошло. Вот уж радость какая, блять.
Васёк. Кургузов. Нравлюсь я ему. Не иначе,
тётя Таня моей маме в уши поссала. Надо ж
ей своих упырей пристроить в Москве. С
тётей Таней мы разошлись во мнениях лет
пять назад, когда в ответ на её реплику: „Ты
неправильно воспитываешь своего сына,
это тебе говорю я — мать четверых детей“,
я ответила: „Мать четверых алкашей, дура
ты ебанутая“. После чего тётя Таня стала
изрыгать на меня всяческие проклятия, па-
раллельно ставя мне в пример своих доче-
рей, одна из которых в этот момент пила
шестнадцатую рюмку водки. Мне эти про-
клятия не понравились, и я побила мамину
пионерскую подругу двумя крышками от
кастрюль. Тётя Таня, помнится, опечали-
лась, пожелала мне скорейшей гибели от
венерических болезней, получила от меня в
ответ увесистый поджопник, и с тех пор мы
с ней больше не виделись. Равно как и с
членами её семьи. Воспоминания накатили
на меня волной, я вдруг остро пожалела
своего папу. Ведь папа мой ни в чём не ви-
новат. А теперь ему предстоит минимум две
недели (на меньший срок семейство Кургу-
зовых никогда не приезжало) жить среди
шести алкоголиков. Даже для папы это бы-
ло многовато. Папа у меня один, и я, как
его дочь, обязана позаботиться о сохране-
нии его душевного равновесия.
В общем, я для себя решила, что папу
надо непременно забрать к себе, и с этими
благими намерениями снова заснула.
Проснулась я около трёх часов дня,
нарядилась-накрасилась, и вся такая филь-
деперсовая пошла выручать из беды отца.
Дверь родителькой квартиры открыл
мне сам папа. Ибо он был единственным из
всех, находящихся в данный момент в его
доме, кто был способен услышать дверной
звонок, и открыть дверь.
— Приехали? — Шёпотом спросила я
папу.
Папа обречённо кивнул.
— Чо мать? — Уточнила я.
— Поллитра валерьянки. Спит.
— А уроды? — Я оценивала обстановку.
— Жрут спирт.
— Одевайся. — Я потянула папу за ру-
кав.
— Не могу. — Папа твёрдо оторвал мою
руку от его рукава. — Хату выставят. А мать
на органы сдадут.
— Я войду.
Папа отступил. Он сам меня воспиты-
вал, и знал каждое моё действие наперёд.
Препятствовать мне сейчас было опасно.
В родном доме пахло носками, валерьян-
кой, алкоголем и зелёным луком. Прекрас-
ный букет.
На папином диване лежал незнакомый
мужик, развратно шевеля жёлтыми пятка-
ми, выглядывающими из разноцветных ды-
рявых носков, и лениво щёлкал пультом от
телевизора. В маминой комнате стояли
клетчатые баулы, из которых торчали се-
рые валенки и два лошадиных копыта. На
кресле, накрытая газетой „Могилёвские но-
вости“, на которой проступали жирные пят-
на, безмятежно спала моя мама, источая
сильный запах валерьянки. В бывшей моей
комнате, разложив на кровати лук, буханку
хлеба и три солёных помидора, возлегали
тётя Таня со своими карапузами, и жрали
хань из хрустальных фужеров, подаренных
мне мамой на мою свадьбу.
В глазах у меня потемнело, и от переиз-
бытка чувств я стала заваливаться на папу.
Крепкое отцовское плечо не дало мне
упасть на пол, а папин голос сзади подыто-
жил:
— Три недели.
Голосом Никиты Джигурды я сказала
только два слова:
— Хуй. Одевайся.
Папа не рискнул со мной спорить, и ис-
чез. А я вошла в комнату.
— Приехали? — Риторически поинтере-
совалась я, выкидывая в окно лук и помидо-
ры.
— Ы. — Ответил Васёк. Или Витёк. Хуй
их разберёшь — они на одно ебало.
— Приезжайте к нам ещё. — Вежливо
продолжила я, аккуратно извлекая из рук
тёти Тани фужер с надписью „Совет да лю-
бовь“. — Лет через семьдесят. Раньше не
надо. Я ещё буду крепка и сильна. И вырву
всем вам ноги.
На этом моё спокойствие, вызванное
шоком, благополучно закончилось, и я зао-
рала:
— Я вырву всем вам ваши ебучие сраные
ноги, вырву вместе с вонючими носками,
которыми вы, бляди, навоняли на всю мою
квартиру! Я вколочу вам в глотки ваши ва-
ленки и копыта, а жопы вам навтыкаю
останки вашего папы, которого я прям щас
отправлюсь рвать на куски зубами! Я сложу
вас в ваши баулы, а мой папа принесёт мне
с работы пятьдесят кило цемента. Мой папа
строитель, он умеет красть цемент со
стройки так, чтобы его не поймали, и он
украдёт его. Для меня. И поможет мне сде-
лать в тазу раствор. Который я напихаю вам
во все отверстия, и ещё останется литров
сорок, чтобы полностью наполнить ваши
ебучие авоськи, в которых будете лежать
вы! После этого мы с моим папой — а он
крепкий мужик, он на стройке работает —
допинаем ваши авоськи до Яузы, и кинем
вас в реку. С обрыва. И похуй, что там нет
никакого обрыва — я клянусь, он там по-
явится. Если. Вы. Через минуту. Не
съебётесь. Отсюда. НАХУЙ!!!!
На этом месте у меня временно закон-
чился словарный запас, и я услышала как
хлопнула входная дверь. Оглянувшись на-
зад, я увидела открытый папин рот, и сде-
лала вывод, что из квартиры съебался вовсе
не он. Поняли это и жители Белоруссии.
— У нас билеты на семнадцатое чи-
сло… — Проблеяла то ли Оля, то ли Лена —
тоже хуй поймёшь, они на одну синюю ро-
жу, но тут же увидела как покраснело моё
лицо, и исправилась: — Но мы можем их
поменять.
Я сделала шаг в сторону, освобождая
дверной проём, и тихо сказала:
— Пошли нахуй!
Ещё никогда я не видела, чтобы нахуй
шли так слаженно, в ногу, и так быстро.
Через три минуты входная дверь хлоп-
нула ещё один раз, и в квартире остались я,
мама, папа, и запах носков.
Я повернулась к отцу:
— Я вот только одного не пойму: ты чо,
не мужик, что ли?
Папа испуганно сделал шаг назад, и
упёрся спиной в шкаф. Дочь он воспитывал
сам лично, поэтому знал, что сейчас будет.
— Какого хуя, спрашивается, я должна
приходить к вам, выгонять этих упырей,
спасать свой богемский хрусталь, и надры-
вать свой прекрасный голос?!
Папа закрыл глаза.
— Какого хуя это делаю я?! Ты! — Мой
палец упёрся в папину грудь. — Ты меня
учил стоять за себя, учил не позволять са-
диться себе на шею, учил… Да ты меня до-
хуя чему учил! Так почему я должна бросать
свои дела, и бежать к вам, чтобы выставить
из вашей хаты шестерых мудаков?!
Папа открыл глаза, и буднично ответил:
— Потому и учил. Чтоб пришла, и по-
стояла. Водку будешь?
Я посмотрела на папу, и выдохнула:
— Давай.
— Матери-то чо скажем? — Папа полез
в холодильник, и достал оттуда бутылку
водки. — Рюмки на кухне. Сполосни.
— А ничо не скажем. — Я зашла на кух-
ню, и достала из шкафчика две рюмки. —
Щас выпьем, и ко мне пойдём. Колбаски
порежь.
— Не, я к тебе не пойду. — Папа принял
от меня рюмку, и приподнял её: — За тебя.
— Ага. — Рюмки со звоном соприкосну-
лись. — Точно не пойдёшь?
Папа сунул в рот кружок колбасы, и ма-
шинально вытер бороду:
— Точно не пойду. Кому-то надо теле-
фоны попрятать. Мать скоро проснётся. Ты
же хочешь провести этот вечер спокойно?
— Спасибо, пап. — Я посмотрела на бу-
тылку, завинтила обратно пробку, и убрала
водку обратно в холодильник. — Я это… Всё
правильно сделала?
Папа отвернулся к окну, и в отражении
стекла я увидела, что он улыбается.
Наклонившись, я поцеловала отца в
щёку, и через полминуты входная дверь
хлопнула в третий раз.
Телефонный звонок разбудил меня в во-
семь утра. В воскресенье.
— Доча… — Печально сказала телефон-
ная трубка материнским голосом, и замол-
чала.
— Что случилось? — Кисло спросила я.
Партизан из папы хуёвый. Не мог телефон
получше спрятать.
— Радость большая случилась. — Голос
мамы стал ещё печальней, чем был. — К те-
бе едет дядя Алик с Урала.
Билет на вчерашний трамвай
-02-2008 01:06

14 Прим. автора: С днём рождения,


Денис!
«Лёлик, солнце, я тебя люблю, но замуж
не пойду…» — запел мой телефон, и я нажа-
ла на зелёную кнопку:
— Ну что, опять код домофона забыл?
— А я его и не помнил никогда.
— Даже так? Тогда пиздуй домой. Ты
должен его знать как номер своего паспор-
та.
— А я и номер паспорта своего не знаю.
— Это меняет дело. Нажимай двадцать
шесть…
— Нажал.
— Гы, я тебя наебала. Сбрось двадцать
шесть, нажимай четырнадцать, потом клю-
чик, потом… Ты нажимаешь?
— Нет. Ты ж глумишься, сука такая.
— Блять… Послал Бог мудака на мою го-
лову… Не глумлюсь я уже. Нажимай четыр-
надцать…
— Я уже в лифте, гы.
— Один-ноль в твою пользу, Боков.
Нажимаю на красную телефонную кноп-
ку, и иду открывать дверь.
— Припёрся? — риторически спраши-
ваю я у четырёх пакетов с рекламой супер-
маркета «Седьмой континент»
— Не припёрся, а честь тебе оказал ве-
ликую, дура. Подвинься, я войду… Слушай,
ты когда этот сиротский коврик выбро-
сишь, а? Каждый раз как захожу, и его ви-
жу — мне плакать хочется. Тебе новый по-
дарить?
— Подари. А чо ты мне принёс?
Четыре пакета опускаются на пол, и за
ними появляется красное лицо Бокова.
— Нихуя и луку мешок. Всё, что проси-
ла — то и принёс.
— А почему так много?
— А потому что я не первый год тебя
знаю. Щас половина в помойку уйдёт, кули-
нар, блин.
Хмурюсь.
— А хули тогда ко мне пришёл? Шёл бы
в ресторан.
— Знаешь, после двух тортов с кремовы-
ми розочками потом непременно тянет на
Бородинский хлебушек.
— Говнюк.
— Я тебя тоже люблю. Иди, пакеты раз-
бирай.
Пока Боков моет руки, я разбираю паке-
ты. Сметана, масло, сгущёнка, консервиро-
ванные персики…
— Боков! — Ору куда-то, — Боков! А со-
ду купил?
Слышен звук воды, спускаемой в унитаз,
и голос Бокова:
— Блять, у тебя хоть что-нибудь дома
есть, а? Муки нету, масла нету, соды,
блять — и той нету!
— У меня есть на жопе шерсть. А соды
нету. Зачем она мне?
— Действительно. Зачем она тебе? От
водянки мозга сода, по-моему, не помогает.
— Это точно. Как вспомню, сколько я на
тебя тогда соды перевела — и всё зря…
— А по жопе?
— А по яйцам?
— А поцеловать?
Целую розовую Боковскую щёку, и ко-
мандую:
— Так, открой мне вон ту банку… Нет,
не персики, сначала сгущёнку. Ага… Потом
масло возьми, и сунь на десять секунд в ми-
кроволновку. Только фольгу сними. И мис-
ку вон ту дай.
Энергично взбиваю миксером в миске
ингридиенты.
— Боков?
— Что ещё?
— Слушай, у меня мужик новый…
— Ёбаная тётя, как ты исхудала… Кто на
этот раз? Где откопала?
— Боков, это любовь. Точно. Я прям уве-
рена. Зовут Петей, познакомились в метро.
Там какой-то упырь мне на ногу чуть не на-
ссал, а Петя ему дал…
— В жопу?
— По себе не суди. В гычу.
— Романтично. Уже романтично. Про-
должай.
— Не буду. Ты глумишься.
— Держи персики… Блин, ну куда ты
грязными лапами за банку, а? Руки вытри…
Вот… Да не глумлюсь я. Просто про твоих
Петь я восемь лет слышу. И вечно у тебя
любовь до гроба.
— Миску возьми. Ага… Вон туда её… Те-
перь муку отмерь, два стакана. Фартук на-
пяль, испачкаешься… Боков, у тебя чёрствое
сердце. И души нет. Я влюбилась.
— Хуй большой?
— Хуй большой. Тьфу, блять… Не знаю
я, какой у него хуй. Дай сметану.
— На. Всё с тобой понятно.
Отворачиваюсь, и наливаю жидкое те-
сто в форму.
— Ничего тебе не понятно. Я — баба. Я
имею право…
— Да ты всё подряд имеешь.
— А вот и нет!
— А вот и да!
С грохотом захлопываю дверцу духовки.
— Вот нахуя ты пришёл, спрашивается?
— На тортик.
— Вот сиди, и жди свой тортик, понял?
Зараза…
Вытираю руки о полотенце, и прикури-
ваю сигарету:
— Форточку открой, и сними фартук.
Поварёнок, блять.
— Тебе соку налить?
— Налей. Вот почему ты, Боков, такая
циничная тварь, а? Скажи мне!
— Нет, Лидка. Я не тварь. Я — твоя со-
весть.
— Ебала я такую совесть.
— Это точно. Я же сказал, что ты всё
подряд…
— Три раза по пьяни нещитово.
— Двадцать четыре. И по трезвому.
— Считал?
— А то ж… Это тебе как жопу вытереть,
а вот я…
— Ненавижу.
— И я тебя. Тортик не сгорит?
Выбрасываю окурок в форточку, и бегу к
плите.
— Дай прихватку. Да не эту, а вон ту,
толстую. Жёлтая у меня для красоты тут ви-
сит.
Отворачивая лицо от духовки, вытаски-
ваю противень.
— Сгорел? — интересуется Боков.
— Хуй тебе. Дай доску разделочную. И
нож.
Вываливаю круглый толстый корж на
доску, и начинаю осторожно разрезать его
на два тонких пласта.
— Лидк…
Молчу.
— Лидосина…
Молчу.
— Ладно, извини. Хуйню сморозил.
Молчу. Снова молчу. Опираюсь двумя
руками на стол, и поворачиваюсь к Бокову:
— В том-то и дело, что не хуйню…
— Брось, Лидк. Нормальная ты баба. Пе-
тя у тебя? Замечательно. Наверняка Петя
этот хороший мужик. Ты меня не слушай, я
ж из ревности всё.
Тупо смотрю на пар, поднимающийся из
разрезанного коржа…
— Боков, он безработный алкаш…
— Преувеличиваешь небось. Наверное,
пиво пьёт по пятницам?
— И по субботам. И водку в воскресенье.
— Ну и я пью. И пиво люблю. И водку
по воскресеньям. Сегодня у нас что? Вос-
кресенье? Слушай, у тебя водка есть?
— Не надо, Боков. Я дура. Я знаю…
Тёплые руки на моих плечах. Носом по-
чти ткнулась в остывшее тесто.
— Не плачь. Ты пойми, я ж добра тебе
хочу. Я ж сам за тебя в огонь и воду, знаешь
ведь…
Шмыгаю носом.
— Добра… А кто в пятом класе мне чуть
череп арматурой не проломил, а?
— Опять двадцать пять… Сто раз тебе
говорил: я тебя со Скотниковой перепутал!
— Врёшь ты всё, и ссышь ты в тумбу.
Скотникова выше меня ростом! И жопа у
неё была метр на метр! Как ты нас перепу-
тать мог?
— Ой, не надо ля-ля… Жопа у Ирки бы-
ла что надо. И сиськи уже тогда клёвые. А у
тебя их до сих пор нету.
— Есть!
— Нету!
— Есть!
Злюсь уже.
— Есть. И красивые…
Улыбнулась.
— Боков, и не думай даже…
— Я и не думаю. Я уже пять лет ни о чём
таком не думаю.
Поворачиваюсь к нему лицом, и смотрю
прямо в глаза:
— Динька… Ты на меня не обижаешься?
— Корж остыл? Давай крем намазывай.
Я персики порезал, щас дам.
— Динь, ты не обижаешься?
— Нет.
— Боков… Ты… Ты мой лучший друг. Да-
же больше. Ты мой брат. У тебя даже улыб-
ка как у меня…
— Это у тебя, как у меня. Я тебя старше
на полтора месяца.
— Пусть так. Я люблю тебя. Я очень
сильно тебя люблю. Вот скажут мне: «Сдох-
нешь за него?» — я отвечу: «Как нехуй
срать!»
— Ну и дура. У тебя ребёнок же.
— Не дура. Вот именно потому ты и не
умрёшь. Никогда-никогда. Чтобы я дышала
этим говённым московским воздухом, и
спокойно растила сына… Я тебя люблю…
— Но замуж не пойду?
Засмеялась, и прижалась к Бокову:
— Знал бы ты, какая песня у меня на те-
лефона на тебя выставлена…
— Догадываюсь. Делай торт. Я сюда
жрать пришёл вообще-то.
Быстро размазываю деревянной ложкой
крем по коржу, и начинаю выкладывать на
него персики.
— Динь, у меня конфорка не фурычит.
— Какая?
— Вот эта, крайняя…
— Отдойди, посмотрю.
Выкладываю второй слой персиков, и,
скосив глаза в сторону, наблюдаю за Боко-
вым.
— Отвёртка есть?
— Какая?
— Крестовая.
— Есть.
— Давай. Хотя не лезь, делай торт. Сам
возьму. Боже мой, Лида… Я завтра к тебе
приду, и подарю тебе набор отвёрток.
— Подари. И коврик.
— Хуй тебе. Отвёртками обойдёшься.
Начинаю украшать торт ананасами.
— Боков…
— Что?
Возится в плите, и на меня не смотрит.
Ну и хорошо.
— Боков, а знаешь почему у нас никогда
ничего не получилось бы?
— Знаю. Потому что если бы у тебя был
хуй — ты была бы Боковым.
— Точно. Мы одинаковые, Динь. Под
копирку, блять…
— Хорош оправдывться. Скажи ты пря-
мо: у меня хуй кривой, да?
Роняю на пол кусок ананаса, и смотрю
на Боковскую спину:
— Ёбу дался?! Кто тебе такое сказал?!
— Катька моя…
— Плюнь ей в рожу. Охуела она у тебя
совсем. Распустил бабу свою, Боков! Хуй ей
твой, блять, кривой… Она на себя в зеркало
смотрела, чмо тамбовское?!
— Таганрогское… И она не чмо! Ты
базар-то фильтруй.
— Да пошёл ты со своей Катей! Я сразу
тебе сказала: мне она не нравится! А ты-то
развонялся: «Я её люблю, она пиздатая…»
Вот живи теперь со своей лимитой, и не жа-
луйся!
— Да лучше с лимитой, чем с…
— Чем с кем?!
Боков осёкся, и повернулся ко мне ли-
цом.
— Чем с кем?! Отвечай!
— Лид…
— Заткнись. Ты мне ответь: ты на кого
намекал, а? Димы нет уже! Умер Димка
мой! Ну, давай, скажи! Скажи, с кем я жила?
От чего он умер? Ты же знаешь!
Боков кидает на пол отвёртку, и одним
рывком хватает меня за руки.
— Успокойся, дурочка. У меня и в мы-
слях ничего такого не было, ты что?!
— Я что? Я ничего! А вот ты…
И разревелась.
— Тихо-тихо… Шшшшшш… Тихо, род-
ная, успокойся… Господи, за что мне это
всё? Успокойся, маленькая…
— Боков… — Всхлипываю, — Боков,
тебе-то хорошо… У тебя Катюха есть… А я…
— Ну и у тебя будет. Всё у тебя будет. Не
разменивайся ты по мелочам. И не ищи. Са-
мо всё придёт.
— После Димки?
— После Димки. Он, вот, смотрит на те-
бя сверху, и думает: «Какая же у меня жена
дура… Её такой хороший мужик тут утешает
и любит между прочим, а она ревёт… А Бо-
кову доверять можно, он Лидку не обидит
никогда. Никогда-никогда». Вот что он щас
думает. А ты плачешь…
— Я не могу, Динь…
— А я знаю. Зато ты плакать перестала.
Вытираю нос салфеткой.
— А я тортик уже сделала.
— Отлично! Ух, щас наебну Лидкиного
фирменного тортика… Давай сюда нож!
Так, я себе сразу половину отчекрыжу, лад-
но? Я ещё папе отнесу.
— Отнеси. Как он там, кстати?
— Да как всегда. То дома, то по блядям.
— Всегда по-хорошему охуеваю с твоего
папы. Столько лет мужику, а всё по бабам…
— А я с твоего папы охуеваю. Такой му-
жик, а женился, блять, на твоей маме…
— Это точно. Ешь, давай.
— Ем. Спасибо, торт — отпад. Жалко,
редко его печёшь.
— Только для тебя, кстати.
— Знаю. И горжусь этим шопесдец.
Собираю по кухне грязную посуду, под-
метаю крошки с пола, подливаю Диньке
чаю…
— Вот и воскресенье прошло…
— И что? Отличное было воскресенье,
кстати. Тортик опять же…
— Динь…
— Аюшки?
— А я тебе всё снюсь, да?
Динька наклоняется над чашкой, и
долго-долго пьёт.
Я терпеливо жду.
— Да. Знаешь, мне вот сон вчера опять
приснился. Прям кино снимать можно.
Снится, что мне двести лет. Прикинь? Все
уже забыли об этом, естественно, и вот иду
я к тебе в гости. Подхожу к твоему подъез-
ду, и подбираю флешку, на которой твой
код домофона записан, чтоб в голову её за-
сунуть. И тут из подъезда выскакивает пар-
нишка. Меня увидел, глазки опустил. «Зд-
расьте» говорит. Я ему: «Сынок, ты от бабы
Лиды, поди?» Да, говорит, от неё… А лет те-
бе, спрашиваю, сколько? — «Тридцать
семь…» И вот стою я, и думаю: «Вот нихуя,
сцуко, ничего не изменилось. И Лидка всё
так же по молодняку, и я к ней с пивом в го-
сти..» Как в той песне: «И нисколько мы с
тобой не постарели, только волосы немного
поседели…» И почему-то я весь сон шатался
по Москве с авоськой. С натуральной такой
авоськой-сеточкой… Вот такой сон, да…
Вожу ладонью по скатерти, и смотрю на
свои руки.
— Не постарела?
— Ни капли.
— Дураки мы с тобой, Боков… Ведь всё
могло быть по-другому…
— Не знаю. Не думаю об этом. Но, зна-
ешь что?
— Что?
Оторвала взгляд от своих рук, и посмо-
трела Диньке в лицо.
— Если Катька меня выгонит… Если
вдруг она меня выгонит…
Пауза. Я жду, и не тороплю его.
— Я приду к тебе. Жить. Примешь?
Проглатываю ком в горле, и киваю:
— Приму. Но жить ты будешь у меня в
кладовке. Идёт?
— Идёт.
Встаю, и начинаю упаковывать в пласти-
ковый контейнер остатки торта. Для Боков-
ского папы.
Упаковала, и торжественно вручила па-
кет Бокову:
— Контейнер потом верни.
— Обязательно.
— Когда теперь приедешь?
— А когда нужно?
— Всегда.
— Тогда я остаюсь.
— Хуй тебе. Иди к папе. Давай через не-
дельку приезжай, а?
— На тортик?
— Да размечтался. На пиво. Пиво с тебя,
хата с меня.
— А ночевать оставишь?
— В маленькой комнате, с собакой. Бу-
дешь там спать?
— Буду. Мы с ним давно подружились.
— Ну, тогда дай я тебя хоть поцелую…
Едва касаюсь губами Динькиных губ, за-
держиваюсь ровно настолько, чтоб успеть
отпрянуть в тот момент, когда Динькины
губы начнут приоткрываться, и распахиваю
дверь.
— Домой придёшь — позвони.
— Хорошо.
— Я люблю тебя, Боков…
— И я тебя. Не скучай.
Я закрываю дверь, и возвращаюсь на
кухню.
Я мою посуду и плиту.
Я подбираю с пола обрывки изоленты и
отвёртки.
Я вытираю стол.
И почему-то плачу…

Ассоциации
-06-2008 11:30

07 Ассоциации — вещь странная и


порой пиздец какая интересная.
У меня, к примеру, иногда такие ассоци-
ации с чем-то возникают — я сама потом с
себя охуеваю.
На днях, заглянув дома в свой рефриже-
ратор, я с прискорбием обнаружила там
хуй. В том смысле, что из продуктов пита-
ния там имелся только суповой набор в ви-
де верёвочки от сардельки, и лошадиного
копыта, для собачушки. А скоро мужыг мой
с работы придти был должен. И вполне ве-
роятно, он дал бы мне пизды за отсутствия
ужына. В общем, вариантов мало: или пиз-
дюли, или в магазин.
Я выбрала второй вариант. Нарядилась,
бровушки подмазала, и попёрлась в супер-
маркет.
Купила я там пищи разнообразной, ган-
донов на всякий пожарный, и уже домой
почти собралась, но тут стопиццот тысяч
чертей меня дёрнули завернуть в магазин-
чег с разной, блять, бижутерией. Очень я
люблю всяческие стекляшки разноцветные.
Причём, не носить даже, а просто покупать.
Дома уже ящик целый всяких бусиков, хую-
сиков, браслетиков, заколочек и прочего
щастья туземцев набрался. Бывает, раскры-
лачусь я возле своего ящика с бохатством,
как Кащей, и сижу себе, над златом чахну.
Закопаюсь в нево по локоть, и ковыряюсь,
ковыряюсь, ковыряюсь… Иногда почти до
оргазма. И все домашние мои уже знают:
если Лида в ванной закрылась, стонет там
громко и гремит чем-то — значит, мыццо и
гадить надо ходить к соседям. Это надолго.
Но вернёмся к ассоцыациям.
Я такая, колбасой и томатами нагружен-
ная, с гандонами подмышкой, заворачиваю
в этот магазин, где сразу начинаю рыцца в
бохатсве, и стонать. В магазине этом меня
давно знают, и уже почти не бояцца. Есте-
ственно, нарыла я там себе серёжку в пупог.
В виде бабочки-мутанта, с серебристой со-
плёй, торчащей из жопы. Красивая штопис-
дец. Особенно сопля эта, из стразиков са-
моцветных. Застонала я пуще прежнего, ку-
пила мутанта незамедлительно, и домой
поскакала, в спирте её полоскать, и приме-
ривать к своему пупку.
И только я эту бабочку в себя воткну-
ла — в башке сразу ассоциацыи ка-а-ак
попёрли!
Дело было лет восемь-девять назад. Мо-
лодая я была, тупая до икоты, и к авантю-
рам склонная. И подрушка у меня была, На-
ташка. Ну так, подрушка-не подрушка, в
школе когда-то вместе учились. А работала
Наташка тогда в каком-то пидрестическом
модельном агенстве, администратором. Од-
на тёлка во всём штате. Остальные — пидо-
ры непонятные. Как её туда занесло — не
знаю. По блату, вестимо. Я, например, в то
время отрабатывала практику в детской те-
атральной студии, сценарии сочиняла,
спиктакли ставила. Всё лучше, чем с гомо-
сексуалистами якшаться, я щитаю. И как-то
припёрлась я к Наташке на работу. То ли
отдать ей чота надо было, то ли забрать —
уже не помню, не суть.
И вот сидим мы с ней, кофе пьём, над
секс-меньшинствами смеёмся-потешаемся,
анекдоты про Бориса Моисеева рассказыва-
ем. В общем, две такие ниибаццо остроум-
ные Елены Степаненки.
Вдрук дверь открываецца, и в кабинет к
Наташке заходит натуральный мальчик-
гей.
— Хай, Натали, — говорит педик, и лы-
бицца. И в зубах передних у нево брульян-
ты лучики пускают, — Арнольдик у себя?
— Чо я тебе, секретарша штоли? —
Огрызаецца Наташка, и злобно на брульян-
ты смотрит. — Не знаю я. Сам иди смотри.
— Экая ты гадкая, Натали. — Огорчи-
лась геятина, и ушла, дверью хлопнув.
— Это кто такой? — Спрашиваю. — И
чо у него в зубах застряло такое красивое?
— Это Костик, модель наша бывшая. —
Наташка поморщилась. Щас нашол себе
алигарха какова-то, и тот его в тухлый блю-
туз шпилит. За бабло. А чо там у нево во
рту… Так это, наверное, Костик так своё ра-
бочее место украшает. Фубля.
— Фубля. — Согласилась.
Тут дверь снова открываецца, и снова к
нам Костик заходит.
— А что, девчонки, — сверкнул яхонта-
ми любовник алигарха, — может, выпьем?
Арнольдика нету всё равно, и до конца ра-
бочего дня полчаса всего осталось. Так вы-
пьем же!
— Чо такое Арнольдик? — Пихаю в бок
Наташку. — Главный гей в вашем рассадни-
ке Пенкиных?
— Типа того. Директор наш. Судя по
всему, один из Костиных брюликов — его
подарочек. Везёт пидорасам.
— Жуть какая. Просто вертеп разврата.
Как ты тут работаешь?
— Охуительно работаю, между прочим.
Тебе такое бабло в твоём кукольном театре
и не снилось.
Тут я чота набычилась. Не люблю я, ко-
гда мне баблом тычут в рожу. Я зато культу-
ру в массы несу, хоть и бесплатно. И с пидо-
расами не целуюсь. Ну и отвечаю Костику:
— А отчего ж не выпить-то? Плесни-ка
мне, красавчик, конинки француской, и
мандаринки на закусь не пожалей.
Наташка на меня так злобно позырила,
но ничо не сказала.
Короче, чо тут рассказывать: упились
мы с Костей-педиком в сракотень. Уж и На-
ташка домой ушла, со мной не попрощав-
шись, и на часах почти десять вечера, а мы
всё сидим, третью бутылку допиваем и ци-
трусы жрём.
— А вот зацени, — говорит Костик, и
майку с себя снимает, — нравицца?
Смотрю: а у него в пупке серёжка висит,
и на сиськах серёжки висят, и в носу что-то
сверкает, и в ушах злато болтаецца.
— Заебись, Константин, — говорю, — а
ты где такую хуйню себе подмутил?
— Сам проколол. И пупок, и соски, и
нос. И язык ещо. Хочешь, я тебе тоже чо-
нить проколю?
А я уже сильно нетрезвая сижу, и эта
идея меня вдруг сильно впечатлила:
— Хочу, — отвечаю, — пупок проколоть
хочу. Немедленно. И штоп серьга там висе-
ла красивая, как у цыган.
И раздеваюсь уже. Хули педиков стес-
няцца? А Костик из своей бапской сумочки
уже инструменты аццкие вынимает: там-
пон, зажым, иглы какие-то… Я чуть не про-
трезвела.
— Нучо? — Подходит ко мне со всей
этой трихомудией. — Ложысь.
Я уже перебздела к тому моменту, но за-
ссать перед педиком, это, знаете ли, самый
позорный позор на свете, я так щитаю. По-
этому тихо ссусь от страха, но ложусь на ди-
ван кожаный, глаза закрываю, и почему-то
начинаю представлять сколько народу на
этом диване анальную девственность поте-
ряло. Затошнило ужасно, и в этот момент
мне Костя сделал очень больно в области
пупка, а я заорала:
— Костик, блять! Отъебись, я не хочу
больше серег цыганских! Больно же!
А Костик уже свои садо-инструменты
обратно в сумочку убирает:
— Поздно, прокомпостировано.
Я с дивана приподнялась, смотрю: а у
меня уже в пупке серёжка висит кросивая,
золотая, и главное, нахаляву. Я заткнулась
сразу, и давай перед зеркалом вертецца, пу-
зом трясти, новым приобретением любо-
вацца. И тут меня посетила идея:
— Костик, — говорю, — а давай ты мне
сиську тоже проколешь, а? Давай прям щас,
а то передумаю.
И лифчик снимаю. Педик же, чо стес-
няцца?
А педик вдруг занервничал, покраснел,
отвернулся, и протрезвел.
— Не, — отвечает, — не буду я тебе
сиську прокалывать. А ты оденься уже, не-
хуй меня смущать. Я, между прочим, бисек-
суал.
Еба-а-ать как интересно!
Я быстро лифчик свой поролоновый на
место косо присобачила, и к Костику по-
ближе подобралась:
— Тоисть ты и с дядьками и с тётьками
штоле?
— Типа да. — Смущаецца такой, и ко-
ньяк вдрук пить начинает прям из горла.
— Проблюёшся, Костя. Ты, давай, с те-
мы не съезжай. А тебе с кем больше ебацца
нравицца? Тока честно.
Чота меня вдрук такой кураж захватил,
и нездоровая как триппер жажда познаний
в области педерастии.
— Пошла в жопу. — Грубит Костик, и
продолжает пить. — Не скажу.
Тут весь выпитый мной алкоголь резко
подействовал на мой маленький мозг, и я
вдруг говорю:
— Не хочеш рассказывать — щас сама
проверю.
И быстро снимаю с себя всё барахло.
Только серёжку в пупке оставила, штоп не
проебать халявную драгоценность. Вот с че-
го мне стало так интересно — совращу я по-
лупидора или нет — не знаю. Конина, на-
верна, палёная была.
Костик коньяком давицца, но зырит, и
пятнами пошол. А я разошлась, по дивану
скачу кенгурой, вокруг Костика пляски на-
родов севера устраиваю, соблазняю как
умею.
Ну и допрыгалась, ясен пень.
Мальчик-гей кинул в угол пустую бу-
тылку, схватил меня холодными лапками, и
алчно повалил на диван, пыхтя мне в ухо:
— Ты любишь тантрический секс?
— Если это не в жопу, то люблю. — От-
вечаю честно.
— Точно? — Кряхтит, а я чувствую, как
он втихаря хуй дрочит где-то за моей левой
коленкой.
— Точно-точно. Ну, давай уже, хорош
дрочить-то, бисексуал, бля.
Ну, он и дал…
Через два часа я уже обзавелась опрело-
стями на жопе (подозреваю, што диванчег-
то был из кожзама), а через три — мозоля-
ми вдоль позвоночника. И перестала ощу-
щать свои гениталии. Анекдот сразу вспо-
мнился: «Ты меня ебёш, или кастрюлю чи-
стиш?»
Хриплю на выдохе:
— Ты когда кончишь-то, зараза?
— Ещё не скоро. Это тантра. Наслаждай-
ся.
И чо я, дура, не спросила сразу чо такое
тантра? Это ж хуже чем в жопу…
— Ёбнулся ты штоле? Какая нахуй тан-
тра?! Я щас сдохну уже!
— Устала? Тогда переворачивайся. И на-
слаждайся.
Да вот хуй тебе, Костя. Я и перевернуть-
ся уже не могу. И вообще ничего не могу.
Только хриплю как профессор Лебедин-
ский. И, само собой, насладилась уже лет на
тридцать вперёд.
Вот скажыте мне: нахуя мне всё это нуж-
но было? А? Хуй на. Я тоже не знаю. Но
точно знаю, что это порево и жорево надо
прекращать. А то у меня мозоли будут не
только на спине.
— Я не могу перевернуцца, Костя. Штоп
тебя пидоры казнили… Я наслаждаюсь. А
давай ты ваще кончать не будеш, а я домой
поеду?
С виду-то он худой вроде, а весит как
мой шкаф. Я это точно знаю, этот шкаф на
меня один раз упал. Поэтому с Костей надо
по-доброму. А то щас нагрублю — он до по-
слезавтра с меня не слезет, и я умру позор-
ной смертью. Под педиком. Меня родители
из морга забирать откажуцца, стопудово.
Стало очень обидно и страшно.
— Нет, я должен кончить! — Пыхтит
Костик, и подозрительно шарит рукой где-
то в раёне своей жопы. — Помоги мне.
«Памахи-и-и мне, памахи-и-и мне, в све-
тлохлазую ночь пазави-и-и», блять! Апять
ассоцыации.
— Чем тебе помочь, Костенька-сука? —
Пищю на последнем издыхании.
— Поиграй пальчиком у меня в попке. А
когда я тебе скажу «Давай!» — засунь мне
туда ЧЕТЫРЕ пальчика. Тогда я кончу, а ты
пойдёш домой.
Тут меня перекосоёбило штопиздец. Не,
я ж понимаю, что сама виновата, дура. Не-
хуй было с пидором хань жрать, и сиськами
своими ево смешыть. Но сувать ЧЕТЫРЕ
пальца в чью-то жопу… Я лучше сдохну. Да
я, если уж прямо, в любом случае сдохну.
Только в варианте с пальчиками ещо сойду
с ума, и закончу жызнь, сидя на горшке, с
демоническим хохотом пожырая папины
кактусы.
Надо было спасать свою гениталию и
жызнь заодно, и действовать нужно было
хитро. А у меня, если чо, с хитростью и ло-
гикой дефицыт. Это у меня наследственное,
от мамы.
— Ну давай, поиграю… — Говорю, а са-
ма уже зажмурилась. — Можно уже сувать
палец-то?
— Суй! Суй, Арнольдик! — Кричит Ко-
стик, и хрипеть тоже начинает.
Вот же ж пидор… Я, конечно, знаю, што
иногда мужыки, лёжа на мне, совершенно
другую бабу представляют, штоп кончить
худо-бедно, но вот штоп они другого мужи-
ка при этом представляли — это какая-то
блевотина. И, естественно, я, как обычно, в
её эпицентре.
— Сую, Костя! — Ору, и вонзаю в Кости-
ковы булки все свои десять трёхсантиме-
тровых когтей. — Вот тебе, скотина зло-
вредная!
И давай драть его жопу. Пару раз, каюсь,
пальцем в очко ему попала. Чуть сознание
не потеряла. Но жызнь дороже. Ору, цара-
паюсь, ногами слабо шевелю, за жызнь
свою никчемную цепляюсь.
— Бля-я-я-я-я!!! — Орёт Костик
— Вот тебе, пидор, клочки по закоулоч-
кам!!!! — Тоже ору.
— Сильнее, сильнее!!! — Зачем-то во-
пит.
— На! На! Подавись!!! — Хуячу его ког-
тями как Балу бандерлогов. Изрядные кус-
ки жопы ошмётками в стороны разлетаюц-
ца.
— Кончаю-ю-ю-ю-ю!!! — Вдруг взвыл
Костик, и затих.
Причём затих надолго. Я, пользуясь
этим, начинаю из-под него выкарабкивац-
ца, что получаецца с трудом. Ноги атрофи-
ровались к хуям. Ползу по полу как Мере-
сьев. Доползаю до своих шмоток, и начи-
наю одевацца. Причём, всё это на чистом
жывотном страхе. Ног не чую, но каким-то
чудом на них встала. И похуй, что они те-
перь колесом. Кстати, до сих пор такими и
остались. Хватаю сумку, подкатываю на
своём колесе к двери, и тут с дивана раз-
даёцца:
— Спасибо тебе… Позвони мне завтра,
а?
Я охуела, если честно. Я ему всю жопу на
заплатки изодрала, а он мне спасибо гово-
рит. Мало, что пидор, так ещё и со странно-
стями половыми. Находка для Фрейда.
— Угу. — Говорю. — Позвоню. Обяза-
тельно.
— Врёшь ты всё, все вы такие… — Хны-
чет Костик. — Не позвонишь ты мне, мер-
завка такая!
— Не ссы, прям завтра и позвоню. Спа-
сибо, блять, за тантру.
И съебалась.
Помню ещё, что таксист, который вёз
меня домой, всю дорогу косился на мои
окровавленные руки и кровавое пятно на
футболке, в области пупка. Полюбому рожу
мою запоминал. Бля буду, он потом навер-
няка неделю смотрел «Дорожный Па-
труль», и ждал, когда там скажут: «Разыски-
ваецца молодая баба, которая голыми рука-
ми убила гомосексуалиста. Приметы: блон-
динка, вся в кровище. Вознаграждение за
помощь в её поимке — миллион долларов
евро США»
Костика я с тех пор никогда не видела.
И не жалею об этом. И девять лет о нём не
вспоминала до вчерашнего дня.
Пока не купила эту бабочку-мутанта с
длинной серебристой соплёй из стразов,
отдалённо похожых на брульянты в Кости-
ных зубах.
И эта дырка в пупке…
Как я ненавижу эту свою дырку. В пупке.
И того, кто мне её проковырял.
Зато я совратила педика. Слабое, но всё-
таки, утешение. Знать, сильна я в искусстве
соблазнения-то, Господи прости.
А ассоциации, что не говори, вещь
странная. И, блять, интересная.
С этим не поспоришь.

Божественная комедия
-08-2008 02:05

16 У меня есть сестра. Младшая. Кра-


сивая такая дефка с сиськами, но но
это сейчас. А лет пятнадцать-семнадцать
назад она была беззубой лысой первоклаш-
кой. Ради справедливости скажу, что я тоже
была в то время лысой пятиклассницей. И
вовсе не потому, что мы с Машкой такие
красивые от рождения, а потому, что у нас,
к щастью, были охуительные соседи: дядя
Лёша, тётя Таня, и трое их детей. Тётя Таня
с дядей Лёшей были ахуеть какие профес-
сионалы в плане бухары, а их дети были са-
мыми вшивыми детьми на свете. В прямом
смысле. В общем, в один прекрасный день
мы с Машкой повстречали всю эту удалую
тройку возле песочницы, куда вшивые дети
регулярно наведывались с целью выкопать
там клад, и неосторожно обозвали их «пиз-
дюками», за что и поплатились. Завязалась
потасовка, в результате которой соседские
дети отпиздили нас с Машаней своими ло-
патками, и наградили нас вшами. Пиздюли
мы соседям ещё простили бы, но вот
вшей — хуй. Ибо наша мама, недолго ду-
мая, тупо побрила меня и сестру налысо.
Ну, почти налысо. Так, газончик какой-то
оставила, для поржать. Я, например, стала
ходить в школу в платочке, за что получила
в классе погоняло баба Зина, а Машаня во-
обще получила психологическую травму,
когда улыбнулась в зеркало своему лысому
и беззубому отражению.
В общем, вся эта предыстория была рас-
сказана для того, чтоб сказать вам: Машаня
с горя записалась в секцию карате. Типа,
раз уж я уёбище, то буду хотя бы сильным и
ловким уёбищем. Наш папа был только рад
такому повороту, патамушта всегда мечтал
о сыне, а наплодил бабский батальён. С го-
ря он пристрастился к алкоголю, за каким-
то хуем отдал меня в кружок мягкой игруш-
ки, и бросил пить, когда увидел какого я
сшила зайчега из старых папиных трусов.
Но это другая история. А щас разговор не
об этом. В общем, папа с огромной радо-
стью начал водить Машку на занятия, шить
ей всяческие кимоно, и перестал постоянно
отдавать меня в танцевальные и музыкаль-
ные школы, поняв, наконец, что за пятьде-
сят рублей в месяц я научилась танцевать
только гопак и мазурку, и то как-то хуёво.
Тренерами у Машани были мужик и ба-
ба. Муж и жена. Мужик тренировал паца-
нов, а жена его, соответственно, страшных
девок, вроде Машки. С виду приличные та-
кие люди. Каратисты, хуё-моё. Уважаемые
люди. Но как мы фатально ошибались.
Однажды папа пришёл домой после
Машкиной тренировки задумчивым и пья-
ным. Он погладил меня по лысине, много-
значительно посмотрел на потолок, и ска-
зал:
— Блять.
Я была совершенно солидарна с папой,
но вслух ничо не сказала.
Папа вздохнул, перевёл взгляд на меня,
простучал мне пальцами по плешке
«Чижыка-Пыжыка», и добавил:
— Скоро мы все умрём.
— Ты пропил зарплату?! — Выскочила в
прихожую мама, и в воздухе запахло гро-
зой. — Нам будет нечего жрать?!
— Отнюдь. — Папа убрал руку с моей
головы, и вытер её о пиждак. — Как ты мер-
кантильна, Татьяна. Всё б тебе только по-
жрать. А ведь скоро конец света, дети мои.
Подумайте об этом. Настанет Царствие Бо-
жие. А в рай попадут только четырнадцать
тысяч человек. Что вы сделали для того,
чтобы войти в число избранных?
Повисла благостная пауза, после чего
мама коротко всхлипнула, и почернела ли-
цом.
— Дети, я с прискорбием хочу вам ска-
зать, что ваш отец допился до чертов. Про-
щайтесь с папой, он едет жыть в жолтый
дом.
— Не вводи дочерей наших в заблужде-
ние, нерадивая ты дура. — Папа поднял
вверх указательный палец, и наставительно
сказал: — Я познал истину и проникся бла-
гостью. Теперь её познаете вы.
— Дети, всё гораздо хуже. Ваш папа на-
чал нюхать клей. — Вынесла вердикт мама
и заплакала.
Вот так наша семья начала посещать со-
брания для пизданутых людей, называю-
щих себя свидетелями Иеговы. Под предво-
дительством Машаниных тренеров.
Теперь каждую субботу, вместо мульти-
ка «Денвер последний динозавр» нас с
Машкой наряжали в парадно-выгребные са-
пожки, делали нам ровный пробор посреди
лысин, и везли в какие-то ебеня на собра-
ние. Там мы пели песню «О, Боже, отец наш
нежный! Ты даришь нам радость и тепло-о-
о-о! А мы ликуем и веселимся, потому что
скоро сдохнем, и увидем твоё доброе лицо-
о-о-о» под музыку, которую заряжал в маг-
нитофон Машкин тренер Игорь. А ещё мы
по очереди читали в микрофон какую-то
книжку, где на каждой странице нарисова-
ны щастливые имбецылы, вроде тех, кото-
рые изображены на пакетах сока «Мая си-
мья» — такие розовые, тупые, и все зачем-
то держат в руках по овце. Странное пред-
ставление о загробной жызни, хочецца за-
метить. Я, если чо, мечтала после смерти
воспарить к небесам, сесть на облако, и це-
лую вечность харкать на головы своим вра-
гам. А оказываецца, после смерти мне сразу
дадут овцу, и я должна буду хуйзнаит
сколько времени таскать ей повсюду с со-
бой, и улыбацца. В рай попадать сразу рас-
хотелось. Но мои родители почему-то
очень вожделели туда попасть, продолжали
таскать меня и Машку на заседания шизо-
фреников, и строго смотрели за тем, чтоб
мы с Машкой обязательно пели божествен-
ные песни.
И это не всё.
Каждую среду и пятницу оба тренера
приходили к нам домой, и два часа читали
нам Библию, а потом задавали вопросы, на
которые никто не знал ответа. Типа: «Зачем
Иаков жостко отпиздил своего сына, кото-
рый схавал сраную сливу из чужова сада, а
Бог Иакова наградил и взял ево в рай?» Ну
и как на это ответить, если я все два часа
смотрела в окно, и думала о том, што я ско-
ро вырасту, и сдам обоих своих родичей в
дурку? Мама с папой гневались на мою не-
радивость, и заставляли ещё два часа чи-
тать жития святого Пантелеймона. Короче,
от своих родителей я такой хуйни не ожы-
дала никогда, и мы с Машкой уже поти-
хоньку начали пиздить хлеб и баранки, и
делать продуктовый запас, штоп свалить
нахуй из дома куда-нить в Африку.
А однажды ко мне пришла подруга Юль-
ка. И пришла, как назло, в среду.
— Привет, лысая девочка! — Заорала с
порога Юлька. — Пойдём гулять! Возле
седьмого дома мужик дрочит стоит, можно
сходить, поржать.
— Здравствуй, Юленька. — В прихожую
некстати вышла моя мама. — К сожалению,
Лида не выйдет сегодня гулять. Мы Библию
читаем.
Юлькины глаза заблестели:
— Библию?! Обожаю, знаете ли, Би-
блию. А можно мне с вами её почитать?
— Ершова, — прошипела я, и наступила
Юльке на ногу. — Тычо? Ты ж кроме буква-
ря сроду ничо не читала.
— И что? — Юлька дёрнула плечом, —
Мне скушна. А так хоть с тобой посидим,
поржём. В общем, давайте вашу Библию, я
вам про щас Моисея читать буду.
— Не надо! Ты можешь пасть жертвой
сектантов! — Я попыталась остановить
Юльку, но она уже отпихнула меня, и вошла
в комнату, где за столом уже сидели папа,
оба тренера, и Машка.
— Ты любишь Бога? — Сурово спросил
Юльку тренер Игорь, и пробуравил её
взглядом.
— Да я всех люблю. — Юлька подмигну-
ла тренеру. — Бога люблю, Моисея люблю,
и даже Ваську-соседа, хоть он и мент. В цер-
ковь, вот, в воскресенье пойду…
— В церковь?! — Волосы Игоря встали
дыбом. — мы не ходим в церковь! Это всё
от лукавого! И ментов мы не уважаем.
Язычница!
— Сам ты мудак! — Рявкнула Юлька, и
перестала подмигивать. — Пришол тут,
блин, с талмудом своим, мозги людям заси-
раешь, кришнаит сраный!
— Юля! — Покраснела моя мама. — Ты
что такое говоришь?
— А сколько тебе лет, девочка? — Тихо
спросила жена Игоря, и начала потихоньку
прятать Библию.
— Четырнадцать.
— Поздно. Тебя не спасти. На челе
твоём лежит чорная отметина.
— Идиотка. Это у меня тушь размаза-
лась. — Юлька плюнула на палец, и потёр-
ла им под глазом.
— Дурная девочка. — Поставил Игорь
Юльке диагноз. — Проституткой вырастет
наверняка. Не разрешайте ей дружыть с Ли-
дой. На сегодня наше собрание закончено,
встретимся в субботу.
Но в субботу мы никуда не пошли, пото-
му что папа нажрался на свой день рожде-
ния, просил меня станцевать «что-нить для
души», я станцевала как умела, и папа впал
в кому до понедельника. А в понедельник
повёл Машку на карате.
Обратно он вернулся задумчивым и пья-
ным. Посмотрел на потолок, и сказал:
— Блять.
Я была с ним солидарна, но вслух ниче-
го не сказала. Папа протянул руку ко мне,
простучал по моей лысине «Чижыка-
Пыжыка», и сказал:
— Я ебал в рот все эти божественные
мероприятия, дети мои. Всё это хуйня.
— Ты пропил зарплату?! — В прихожую
выскочила мама, и в воздухе запахло гро-
зой.
— Нет. — Просто ответил папа. — На
тренировке ко мне подошёл Игорь, и спро-
сил какова хуя мы не пришли в субботу на
собрание. Я ответил, что у меня была дню-
ха, я ликовал и фестивалил, моя дочь танце-
вала мне страшные танцы, и больше я ни-
чиво не помню. А Игорь мне сказал, что я
пидорас, и что свидетели Иеговы никогда
не отмечают днюхи и ваще празники, и уж
тем более не бухают и не фестивалят. А ли-
ковать разрешено только на собраниях, в
момент божественных песнопений. После
чиво как-то само собой я послал ево нахуй
вместе с его торжественными заседаниями,
и отдал Машку в кружок мягкой игрушки.
Пусть учится носки там штопать.
— А как же рай?! — коротко всхлипнула
мама, и почернела лицом.
— А мне нахуй не нужен рай, где шля-
юцца всево четырнаццать тыщ человек, и
все, блять, с овцами. А я овец не люблю,
они вонючие. — С вызовом ответил отец, и
поднял вверх указательный палец: — И в
субботу мы все вместе поедем в парк, про-
сирать мою зарплату на аттракцыоны и пе-
тухов на палочках.
Мы с Машкой довольно улыбнулись, и
незаметно харкнули в свои празничные са-
пожки.
— Да, и ещё, — папа повернулся ко
мне: — Юльку тоже позови. Хорошая девка.
Хоть и вырастет, стопудово, проституткой.

А всё могло бы быть по-


другому…
-12-2008 18:21

06 — Алло! Алло-о-о-о! Да, я. При-


вет, а кто это? Кто? Что? Вот мне де-
лать больше нехуй, щас начну угадывать…
Чегоо-о-о? Какое, блять, Тольятти, чо я там
забы… Тольятти? Женя? Женя, ты? Госпо-
ди, Женя-я-я-я! Ты где? Ты как? Ты откуда
телефон… А, ну да. Что? Плохо слышно… Я?
У меня всё замечательно, да. Конечно. За-
мужем, да. Спасибо.
(Да, десять раз я замужем. И ещё раз де-
сять там буду. Вот только хуй я тебе расска-
жу, чтоб не радовался).
…Дети? А как же, двое, да… Да вот так.
Девочка, два годика, и три месяца. Похожа?
Конечно, на меня. Нет, такая же глупая. А
так — копия папа. Вылитая. Под копирку
прям. Он-то? На седьмом небе от щастья.
Всю жизнь мечтал.
(Гыгыгы. Он вообще не в курсе, что у не-
го дочь есть. Да и про меня, в общем-то, три
года не вспоминает. Сука)
…Нет, он щас на работе.
(На бабе он щас, скорее всего. Ничего
другого он делать не умеет. Не, ещё детей
умеет делать. И съёбывать. И съё-о-о-обы-
вать…)
…Да, трудится, не покладая рук, трудо-
голик наш.
(Не покладая хуя он трудится. В поте ли-
ца)
…Что, Жень? А, он это… Нефтяник. Эти…
Буровые скважины буравит, ага. Вернее, ру-
ководит там… Буравит прям без передыху.
Нефть качает. С утра до вечера.
(Щас спалюсь, щас спалюсь)
…Живём? Да всё там же… То есть, тьфу,
блин. Живём за городом, конечно. Да уж
года четыре…
(Спалилась, дура. За городом она живёт.
Во дворце с павлинами. В графском име-
нии, блять)
…Конечно, хорошо. И дети всегда на све-
жем воздухе, и подальше от пыли город-
ской…
(Пиздаболка старая. Дети у меня свежий
воздух в последний раз в детской поликли-
нике, в кабинете физиотерапии нюхали, по-
сле коклюша и ларинготрахеита. Их аж
вштырило с непривычки, бедолаг)
…И для меня полезно. Я прям лет десять
скинула, честное слово. Да брось… Ха-ха-ха,
ты мне льстишь, как всегда.
(Да, красавица писаная. Волос нет, зубов
нет. Как повылезали-повыпадали, пока я
Полинкой беременная ходила — так и жи-
ву. В поликлинику нашу ходила — они мне
там посчитали, во сколько мне новые зубы
обойдутся… Дешевле умереть. Стараюсь не
улыбаться. Люди ж вокруг ни в чём не ви-
новаты, зачем им лишний стресс?)
…На «Одноклассниках»? А это что та-
кое? Сайт? А, не-е-е-е… У меня и компа-то
нету…
(БЛЯЯЯЯЯ!!!)
…Не, вернее, три ноута где-то валяются,
но с ними дети играют, да. Знаешь, я вооб-
ще
Интернетом не увлекаюсь. Муж нервни-
чает. Конечно, ревнует. Что? Фотографию?
Ой, Жень, ты знаешь, это всё у мужа, это
щас ему звонить нужно, искать… По почте?
Жень, я сто лет писем не писала, и даже не
знаю где тут у нас почта поблизости…
(Фотографию ему показать. Чтоб он там
у себя в Тольятти охуел, и в кому впал)
…Что? Плохо слышно очень… У тебя
«Билайн»? «МТС»? А чо как из жопы? Да,
вот так лучше слышно. Да что мы всё обо
мне, да обо мне… Давай о тебе. Рассказывай-
рассказывай, ну?
(Ну, давай, Евгеша, расскажи мне про
свой говнозавод с говножигулями, я про не-
го уже пять лет ничего не слышала)
…Ушёл с завода? А что так? Конечно, дя-
дю нахуй, на дядю работать… Куда? А, своё
дело? Ну, молодец… А чо за дело? Медици-
на?! Да ты ж не врач! Ну, да, вообще-то… И
как? Слушай, ты молоток… А кабинетов там
сколько? А стоматология есть? А то я без-
зу…
(Ёптваю, дура!)
…Говорю, я тут недавно себе все зубы на
импланты заменила, удобная вещь, кстати.
А у вас там как с этим? Блин, не ожидала я
от тебя, если честно. Ты ж таким мальчи-
ком был хорошим. Ха-ха-ха! Нет, я в том
плане, что тихий-скромный, и, уж прости,
маменькин сыночек до мозга костей. Как
вспомню… Да, представь себе. Помню. Всё
помню…
Правда? Остались фотки? Блин, а я всё
потеряла… Зоопарк? С жирафом-то? У меня
там были очень выразительные глаза, да.
От него воняло жутко. На Ваганьково? Нет,
не ездила. Вот как с тобой там к Владимир
Семёнычу ходили — так с тех пор…
(Пять лет. Пять лет всего прошло, а та-
кое ощущение, что пятьдесят. Сколько
Женьке тогда было? Двадцать два? Два-
дцать три? Чота около этого. Красивый
мальчик был. Очень красивый. Но, сука,
мелкий и неперспективный. Да ещё хуйпай-
ми откуда. Но как же я тогда к тебе привя-
залась, если б ты знал… Нет, не любила, ко-
нечно. За что тебя любить-то было? За кра-
сивые глаза? За твои восемнадцать санти-
метров? За твои песни под гитару? «Где мы
жили? Как мы жили? Улыбаясь и печалясь…
Мы сегодня позабыли, потому что повстре-
чались…» Щас разревусь, блять)
…А в личной жизни как?
(Ну? Ну? Ты ж не женился, правда?)
…Женился? Поздравляю…
(Твою мать… Тьфу. Как всегда)
…Давно? Два года? Умница моя. А де-
тишки есть? Сынуля? Сколько ему? Ой, ка-
кой маленький ещё! На кого похож? Ну,
значит, такой же красивый будет. Я знаю,
что говорю, не спорь. Жена хорошая? Ну,
дай вам Бог…
(Конечно, хорошая. Ещё б она плохая
была. Такого мужика себе отхапала. Как ми-
нимум, не дура)
…Я так рада за тебя, Женька, так рада…
Как хорошо, что ты не потерял мой теле-
фон.
(Чтоб ты провалился, сволочь. Нахуй ты
мне позвонил, урод? Мне и так хоть в петлю
лезь — с работы сократили, Полинка опять
болеет, Славику в школу бабло надо сдавать
на Новый Год, а в кошельке пятьсот рублей,
и два бакса «на щастье». Придётся нам всем
в одну комнату перебираться, а вторую буду
сдавать какой-нибудь студентке. А тут ты
на мою голову. «Я владелец частной клини-
ки, у меня дом, у меня кабриолет, у меня
унитаз золотой». Хуле ж у тебя всего этого
пять лет назад не было, а? Прожил у меня
полгода на моей шее, а у меня, между про-
чим, кроме тебя, ещё сын был семилетний,
и зарплата нихуя не директорская. Про
твою зарплату вообще молчу. Три копейки
раз в три года. А потом ты к мамочке сва-
лил. К мамочке, в Тольятти. Ну, как же, как
же, маме там без Женечки плохо, а Ирочка
тут и без Женечки проживёт. Поебались,
пора и честь знать. Упырь, блять)
…Что? Жень, давай без этого… Жень…
Погоди… Стоп. Я тебя не выгоняла! Ты сам
уехал! К маме! К мамочке упиздил! Забыл?
А вот давай не будем валить с больной го-
ловы на здоро… А что я должна была сде-
лать? Встать у двери, и орать «Только через
мой труп»? Да нахуй оно мне надо?! Да что
ты мне щас прям в глаза врёшь! «Я тебя лю-
бил…» Любил бы — не уехал! Что ты мне
этим абортом тычешь, сука?! Мне рожать
надо было? От тебя? От тебя, сопли зелё-
ной? И опять на своём горбу всех тащить?
Да пошёл ты в… И кто тебе такое право
дал — за меня решать? Что для меня лучше,
что хуже… Ты, сопляк… Нет, не реву! Нет,
не истерика! Да, у меня всё в полном поряд-
ке! А ты… А ты иди нахуй, сволочь! И нико-
гда мне не звони больше! И… И не звони,
да. А то я мужу всё расскажу, он тебе такую
скважину пробурит! Всё!
У-у-у-у-у-у… Ну, за что мне это, а? Ведь
жила ж себе спокойно, никого не трогала…
Нет, блять, надо было ему позвонить! «Я те-
бя люблю»… Если так — то почему уехал?
Почему решил, что я достойна большего?
Ко мне что, олигархи в очередь стояли?! Да
у меня, кроме тебя, идиота, ничего хороше-
го больше в жизни не было! «Я не хотел те-
бе портить жизнь…» Не хотел, а испортил,
дурак! Ведь всё могло бы быть по-другому,
всё могло бы быть по-другому… Всё могло
бы быть по-другому-у-у-у-у-у…
***
— Алло? Алло, Ир, это ты? Привет. Это
я… Не узнала? А ты угадай! Тихо-тихо, не
ругайся. Это Женя, из Тольятти… Как ты,
девочка? Плохо слышно? Я щас к окну по-
дойду… Так лучше? Ну, как ты там? Всё хо-
рошо? Замуж-то не выскочила? А… Поздра-
вляю…
(Так и знал. Ясен хуй, она замужем. Мо-
жет, уже и не в первый раз. Надо было
раньше звонить. Мудило)
…Второго-то не родила ещё? Как? А ко-
го? Девочка… Это хорошо, когда девочка…
А на кого похожа? На тебя? Значит, такая
же красивая… На папу? Повезло папке ва-
шему… Он рад?
(Ещё бы он был не рад… Если б ты мне
дочь тогда родила… Я бы и тебя, и Славку
забрал бы с собой. У нас тут дом хороший,
воздух свежий, огород свой… На заводе пла-
тят нормально, хватило бы. Но ты ж привы-
кла всё и всегда решать сама. Дура. Дура ты
набитая, Ира)
… А где щас-то супруг? Может, я не во-
время позвонил? Ах, на работе… Деньги за-
рабатывает? А кто он у нас? В смысле, у
вас… Нефть?
(Молодца. Не растерялась. Я же знал,
что всё так и будет. Только отойти нужно,
место освободить… Ирка всегда мечтала о
шубе. О пушистой какой-то шубе, и похуй
из кого, лишь бы пушистая была. Вот что за
мечта у нормального человека, а? Мне эта
шуба спать, сука, не давала. Где я её возьму?
Теперь у неё наверняка есть эта пушистая
шуба…)
… Повезло тебе с мужем, рад за тебя. А
живёте вы всё там же? За городом? Ну, ко-
нечно… Коттедж, да? Это хорошо. А куда те-
бе десять лет скидывать? На второклассни-
цу хочешь быть похожа? Ты всегда была
красавицей, всегда… Слушай, а ты на «Од-
ноклассниках» есть? На сайте «Однокласс-
ники»? Нет? Жаль. Очень хотел посмотреть
и на тебя, и на Славика, и на дочурку твою…
(Добавить её мужа, что ли? «На дочку
твою, на папаньку её…» Да пошёл он на хуй.
Нефтяник. Бурильщик. Стопудово жирная
тварь в галстуке. И Ирка рядом… Тему пере-
водит, паразитка. Отвечает настороженно.
Телефон у неё на прослушке, что ли?)
… Я-то? У меня тоже всё в порядке. С за-
вода я ушёл… Да… Ловить нам нечего.
Опять же, завод — это всю жизнь на дядю
работать. Вот пусть на дядю кто-то другой
пашет. Я решил сам попробовать, дельце
небольшое открыл… Медицинский центр.
Небольшой, на пять специалистов. Для на-
чала. А мне зачем врачом быть? В общем,
потихонечку растём, да… Домик себе при-
купил, машину взял новую, вроде, не хуже
других живём…
(Блять, и чо я про медицину брякнул?
Щас она меня как спросит о чём-нибудь, а я
буду плавать как сперма в керосине… Она ж
сама медик… Не мог пиздануть про строи-
тельство, что ли? Кирпич там, силикатный-
облицовочный, керамзит-бетон-цемент…
Съезжать надо с темы, пока не попалили)
… Ты меня ещё помнишь, оказывается?
Знаешь, я тут в столе у себя разбирался, ну,
в бумагах… Нашёл наши старые фотки. Там,
где мы в зоопарке. Я, ты, и Славик… Ты ещё
с жирафом рядом стоишь, и у тебя там та-
кие глаза… Кстати, а ты на Ваганьковское
кладбище не ездила? У Высоцкого в июле
годовщина смерти была, и день рождения в
январе…
(Помню, как я всегда мечтал приехать в
Москву, и сходить на могилу к Владимиру
Семёнычу. Всё представлял, как я подойду к
нему, положу сигаретку у памятника, и ска-
жу ему тихо-тихо: «Пусть земля тебе будет
пухом, Володя»… Один только раз там и по-
бывал. С тобой. Я ему сигаретку положил, а
ты — десять гвоздик. Долго так стояли…
Потом домой вернулись, и я за гитарой по-
лез… И пел тебе потом, надрывая горло, си-
лясь захрипеть: «Чуть помедленнее, кони,
чуть помедленнее! Вы тугую не слушайте
плеть. Но что-то кони мне попались приве-
редливые, и дожить не успел, мне допеть не
успеть…»
А потом, специально для тебя, твою лю-
бимую… «Где мы жили? Как мы жили? Улы-
баясь и печалясь… Мы сегодня позабыли,
потому что повстречались… Навсегда…»
И тогда ты плакала. К окошку отворачи-
валась, чтобы я не видел слёз твоих, а пле-
чики тряслись… Маленькая девочка, кото-
рая мечтала о принце, а встретила меня…)
… В личной жизни? Всё хорошо. Всё пре-
красно. Женился.
(Вот тебе, хуем по лбу. Ты замуж вышла,
а я женился. У тебя дочка, ну и у меня доч-
ка. Нет, пусть у меня будет сын. У тебя муж
нефтяник? А у меня тогда жена фотомо-
дель. Хотя, пусть лучше будет адвокат. Нет,
оставлю модель. Если спросит)
…Да, два года назад. Сынулька у нас
растёт. Ему девять месяцев. Вылитый я. Вы-
ли-тый. Гордость моя… Кто красивый? Я?
Это ты ещё жену мою не видела. Вот она —
да, красавица. Хорошая жена. Умная, краси-
вая, хозяйственная…
(По-моему, переборщил. Что-то у неё го-
лос изменился, а это дурной знак. Щас или
нахуй пошлёт, или трубку положит. Пока
не разосрались окончательно, щас быстро
всё выскажу, и успокоюсь. И пусть она даль-
ше живёт со своим нефтяником-бурильщи-
ком, и пусть шубы носит хоть в сортире, и
пусть ещё детей рожает — пусть. Главное,
успеть ей сказать…)
…Ир, я очень по тебе скучаю… Чёрт.
Блин. Подожди, Ир. Да дай ты мне сказать,
наконец! Когда ты меня выгнала… Не ори!
Ты сама сказала «Вали на свой говнозавод,
даю тебе пять минут на сборы — а потом
упиздишь у меня экспрессом с пятого эта-
жа, через балкон!» Я бы сам никогда не уе-
хал, дура! Я тебя любил! И уехал я только
потому, что не хотел тебе жизнь ломать!
Что? Что ты со мной видела? Что я тебе мог
дать? Хуй да кеды?! Ты… Ты ж о шубе ме-
чтала, о пушистой там какой-то блять шубе!
А где я тебе её возьму, шубу эту твою? Я
просто хотел, чтобы ты её не ждала год, два
или три. Я хотел, чтобы она у тебя появи-
лась раньше, дура… И зачем ты аборт сдела-
ла, а? Кто тебя просил? Нахуй ты это сдела-
ла, овца, Господи прости… Не ори на меня,
истеричка! И перестань реветь! Ты, вон,
икаешь уже… Наоралась до истерики? Ты
пойми, я ж как лучше хотел… Это же самое
трудное — отпустить того, кого любишь,
чтобы он был счастлив… Со мной тебе ни-
чего не светило! Со мной у тебя был бы дом
в деревне, огород на сорок соток, и моя за-
водская зарплата с премиальными на два-
дцать третье блять февраля! Эй, ты чего? С
тобой там всё в порядке, Ир? Ира! Ты меня
слышишь?!
Всё. Вот и поговорили. Вот и позвонил
блять. Узнал как дела. Излил посильно.
Довёл девку до истерики, мудло. Щас муж
её приедет — а она в соплях вся. Начёт рас-
спрашивать — посруться ведь. Она ж ему
правды не скажет, она ненавидит, когда к
ней с расспросами лезут. Зато меня отпу-
стило. Как двадцать кило разом скинул. Всё
у неё хорошо. Семья, муж, дети. И шуба, ко-
нечно. Наверняка, даже не одна. И все —
пушистые. Как она мечтала… Вот и слава
Богу. Конечно, не надо было со своими со-
плями лезть, «я соскучился, я любил»… Те-
перь она себя винить будет, она ж такая.
Но, главное, теперь я точно знаю, что по-
ступил тогда правильно. Если б я не уе-
хал — всё могло бы быть по-другому. Со-
всем по-другому. И Ирке это могло бы не
понравится…
Анализы
-12-2008 23:02

16 (Прим. автора: Креатив про гавно,


креатив был написан полтора года
назад, слабонервным и воспитанным лю-
дям читать не рекомендуется)
С моей лучшей подругой Юлей мы забе-
ременели одновременно.
По-моему даже в один день. С той раз-
ницей только, что осеменители у нас с ней
были разные. Хотя я давно в этом сомнева-
юсь, глядя на то, как с каждым годом наши
с ней дети становятся всё больше похожи
на моего мужа. Пугающе похожи просто.
А тогда, одиннадцать лет назад, выйдя
из кабинета районного гинеколога, с кучей
бумажек в руках, мы с Юлькой впервые так
близко столкнулись с понятием «совеццкая
медицына».
Перво-наперво нам с Юлой предписыва-
лось встать на учёт по беременности. А что
это значит? А это значит, что нас ждал не-
мыслимый пиздец, в сопровождении целой
гаммы чувств, в кою окунулись мы с Юли-
ей, подсчитывая количество бумажек в на-
шых руках, и прикидывая, успеем ли мы
сдать все эти анализы до того, как родим.
Бумашка первая. Анализ мочи.
Анализ мочи предписывалось сдавать
через день на протяжении всех девяти ме-
сяцев. Направления нам дали сразу на три
месяца впирёд. С бумагой в стране больше
дефицыта нету. Мы хотели посчитать,
сколько же литров мочи нам с ней придёц-
ца принести согласно выданным бумажкам,
но на пятнадцатом литре сбились, и запла-
кали.
Бумашка вторая. Анализ крови.
Кровь надо было сдать: из пальца, из ве-
ны, на сахар, на билирубин, на ВИЧ, на си-
филис, на гепатит, на группу крови, общий,
хуёпщий… В общем, дураку понятно: столь-
ко крови нету ни у меня, ни у Юльки. Снова
заплакали.
Бумашка третья. Анализ крови на токсо-
плазмоз.
Вы знаете, чо это такое? Вот и я не знаю.
А Юлька — тем более. А название жуткое.
Так что Юлька, наказав мне до её возвраще-
ния посчитать бумажки с требованиями
принести в лабораторию чемодан говна,
снова вернулась в кабинет номер дваццать
два, с целью уточнения термина «токсо-
плазмоз».
Я засела считать бумажки. В общей
сложности, нам с Юлой нужно было прине-
сти минимум по килограмму говна, чтобы
нас поставили на учёт. Всё просто: нет гов-
на — нет учёта. Нет учёта — рожай в ин-
фекционной больнице, рядом с полусгнив-
шими сифилитиками. И причём, ещё за
собственные бабки. Нету бабок — рожай
дома, в ванной. По-модному. Посмотрев на
даты на бумажках, я поняла, что этот кило-
грамм надо принести сразу в один день,
разделив его на три порции. В одной пор-
ции будут искать под микроскопом гли-
стов, в другой — какие-то полезные вита-
мины, а в третьей, по-моему, картошку.
Юльки в тот момент рядом не было, поэто-
му я плакала уже одна.
А минут через пять вернулась красная
Юлька.
— Они тут все ёбнутые, Лида. — Сказа-
ла Юлька, и плюхнулась жопой на важные
документы о бесперебойной поставке говна
с витаминами. — Знаешь, кто такой этот
токсоплазмос?
— Это фамилия врача?
— Хуже. Это вирус. Да-да. Страшный ви-
рус. Если он у тебя есть — то ребёнок у тебя
будет похож на Ваню-Рубля из пятого подь-
езда.
Я вздрогнула. Ванька-Рубль был без-
надёжным олигофреном, и любил в свои
двадцать пять лет гулять по весне в кружев-
ном чепчике возле гаражей, пириадически
облизывая гаражные стены, и подрачивая
на покрышки от КАМАЗа. Родить точно та-
кого же Ваню я не хотела. Вирус меня пугал.
Вдруг он, вирус этот, уже у меня есть? Я за-
паниковала:
— А как он передаёцца, вирус-то? Я,
Юль, если чо, только в гандоне ебусь.
Юлька посмотрела на меня, и назида-
тельно ответила:
— Оно и видно. Именно поэтому ты тут
щас и сидишь. Если я не ошибаюсь, гандо-
ны иногда рвуцца? — Я покраснела, а Юль-
ка добавила: — Но гандоны тут ваще не при
чом. Вирус этот живёт в кошачьих ссаках и
сраках. Ты часто имеешь дело с кошачьими
ссаками, отвечай?
Смотрю я на Юлу, и понять не могу: то
ли она, сука, так шутит неудачно, то ли вра-
чи нас наебать хотят, патамушта анализ
этот ещё и платный. В общем, я и отвечаю:
— У меня нету ссак. Кошачьих ссак. Не-
ту. У меня даже кота нету. У меня хомяк
есть. Старый. Но он на меня никогда не
ссал.
Выпалила я это, и начала нервно бумаж-
ки у Юльки из-под жопы выдирать.
— Нет, Лида. Хомяк — хуй с ним. Вирус
только в кошачьем ссанье есть. А я врачихе
этой щас и говорю: «А нахуя нам этот ана-
лиз, у нас и котов ссаных-то нету. У меня
дома ваще скотины никакой, кроме бабки
мужа — нету. И то, она пока, слава Богу, не
ссыцца. Поэтому совершенно точно ни у
миня, ни у Лидки этово вашего ссанова ми-
кроба нет…»
Юлька замолчала, и опустила глаза. А я
не выдержала:
— И чо дальше? Чо она тебе ответила?
Юла всхлипнула, и достала из кармана
ещё одну бумашку:
— Она сказала, што, возможно, у нас с
тобой есть подруги, у которых есть коты,
которые срут в лоток, и вполне возможно,
что эти подруги заставляют нас в этом лот-
ке бумашку менять… В общем, за мой нездо-
ровый интерес к ссакам меня принудили
сдать дополнительный анализ говна. Уже
не помню для чего. Ну не суки?
И подруга заплакала. И я тоже. И какая-
то совершенно посторонняя и незнакомая
нам беременная тётка — тоже. А слезами
горю, как известно, не поможешь…
На следующий день, в восемь утра, мы с
Юлькой, гремя разнокалиберными баноч-
ками, пописдели в поликлинику.
Лаборатория для этих баночных анали-
зов там находилась прямо у кабинета, где
брали кровь. С одной стороны, это был
плюс: потому что кровь из нас тоже хотели
выкачать — так что не надо далеко ходить.
Но присутствовал и минус: в очереди жела-
ющих сдать кровь сидели несколько очень
неотразимо-красивых мужчин. И они смо-
трели на Юльку. И ещё — на меня. Смотре-
ли с интересом. Животов у нас с ней ещё не
было, но интерес мущщин был нам всё рав-
но непонятен. Две ненакрашенные девки в
ритузах, с полиэтиленовыми пакетами, вну-
три которых угадывались очертания бано-
чек с чем-то невкусным — по-моему это ни-
разу не сексуально. Но, возможно, эти мущ-
щины были дальними родственниками
Вани-Рубля, только очень дальними, и
очень на нево непохожими. И, чорт возьми,
мы с Юлькой сразу почувствовали себя
порнозвёздами района Отрадное. Минуты
на две. Патамушта потом нам с ней пришла
в голову гениальная мысль о том, што щас
мы с ней должны на глазах этих красивых
мужчин вытащить из пакета свою стеклота-
ру с говном, и водрузить её прям им под
нос. Патамушта эти мужчины однозначно
имели отношение к Рублю, раз сели прям у
каталки, куда больной глистами народ ста-
вит свои анализы. Стало ужасно неудобно.
Но делать было нечего. Раз принесла — на-
до отдать. Из-за Ваниной родни песдовать
сюда с новыми банками второй раз не хоте-
лось. Так что я, подмигнув самому красиво-
му мужчине, беспалева достала свои баноч-
ки, и гордо шлёпнула их на стол. Юлька, в
свою очередь, чуть ухмыльнувшысь, тоже
достала свои склянки, и я ахуела: Юлькина
тара была густо обклеена наклейками от
жувачки «Бумер», и о содержимом баночек
можно было только догадывацца. Хотя я и
подозревала, что в них лежыт вовсе не «Ра-
фаэлло». Я покосилась на Юльку, и та шеп-
нула:
— Это ж блядство какое-то: на глазах
пяти десятков людей своё говно сюда выва-
ливать. Я ж люблю, чтобы всё было красиво
и аккуратненько. Кстати, это я сама приду-
мала. — Последняя фраза прозвучала гор-
до.
Теперь я покосилась на мужчин. Те си-
дели, и делали вид, что ничего не видели.
И на нас с Юлькой уже даже не смотрели.
Может, оно и к лучшему.
Тут я подняла голову, и увидела над ка-
талкой с говном надпись: «Баночки с ссака-
ми открывать, а баночки с говном — даже
не думайте. Ибо это ахуеть какой косяк»
Согласно лозунгу, я отвинтила крышку с
одной баночки, и оставила в покое вторую.
Юлька последовала моему примеру, и мы с
ней, с чувством выполненного долга, усе-
лись рядом с мущщинами, и начали всяче-
ски шутить и смеяцца, пытаясь скрыть не-
лофкость, и привлечь к себе внимание.
Насчёт последнего пункта, как оказа-
лось, можно было и не старацца. Ибо вни-
мание нам было обеспечено с той минуты,
как в коридор вышла большая бабища с во-
лосатыми руками и могучей грудью, и, сра-
зу выделив опытным глазом Юлькину
весёлую стеклотару, заорала на пять этажей
поликлиники:
— ЧЬЯ ЭТА БАНОЧКА?! ПОЧЕМУ, БЛЯ,
ЗАКРЫТА?! КТО, БЛЯТЬ, ТУТ СЛЕПОЙ, И
ЛОЗУНГОВ НЕ ЧИТАЕТ?!
Красивые мужчины интенсивно захихи-
кали, а Юлька густо покраснела, и, не глядя
на них, твёрдым шагом подошла к бабище,
и смело откупорила свою банку.
Волосатая тётя тут же сунула в неё нос,
изменилась в лице, покраснела, отпрянула
в сторону, и завопила:
— У ВАС ЖЕ ТАМ КАЛ!!!!!!!
Красивые мужчины зарыдали, и начали
сползать с казённой банкетки на линолеум-
ный пол, и даже безнадёжно больные и глу-
хие старушки, которые пришли сюда за
порцией яду, чтоб скорее сдохнуть, затря-
слись, и закашлялись как рота туберкулёз-
ников. Пятьдесят пар глаз смотрели на
Юльку, до которой вдруг дошло, что ей уже
всё равно нечего терять, и она заорала в от-
вет:
— Да! Да, бля! Там лежит мой кал! Моё
говно! Говнище, бля! Я высрала ево сегодня
утром, и сложыла, блять, в банку! А что вы
там хотели обнаружыть? Мармелад «Жева-
стик»?! Хуле вы тут теперь орёте, в рот вам,
бля, кило пиченья!
Мужчины к тому моменту уже умерли, а
старушки выздоровели.
— ЗАЧЕМ ВЫ ЗАКЛЕИЛИ БАНОЧ-
КУ?! — Бесновалась могучая тётя, и трясла
Юлькиным анализом над головой уже
умершых Ваниных родственников, — Я
ЕБУ, ЧОТАМ У ВАС ЛЕЖЫТ???!!!!
Юлька пыталась отнять у нервной жен-
щины свой кал, и огрызалась:
— А вот хочу — и заклеиваю! Мой кал!
Моя баночка! Что хочу — то с ними и де-
лаю! Быстро забирайте у меня говно, пока я
вам тут прям в каталку не насрала!
— Хамка! — взвизгнула тётя, и стукнула
Юлькиной баночкой по столу, отчего у той
отвалилось дно, и Юлькины старания
скрыть свой кал от глаз посторонних закон-
чились полным провалом. Трупы мужчин
уже начали странно пахнуть. А старушки
вообще пропали из очереди.
— Говноройка криворукая! — выплюну-
ла Юлька, и быстро накрыла свой экскре-
мент моим направлением на анализ крови.
— Вон отсюда! — визжала тётка, и уже
схватилась за ручку каталки.
Второй части Марлезонского балета мы
с Юлией ждать не стали, и поэтому быстро
съеблись из поликлиники, забыв взять в
гардеробе свои куртки.
Через неделю Юлькино направление
вернулось обратно в кабинет к нашему рай-
онному гинекологу, с пометкой: «Кал нуж-
но сдавать в чистой прозрачной посуде. Пе-
ресдать»
Вот этого надругательства Юлька уже не
вынесла, и мы с ней перевелись в другую
поликлинику. Тоже районную, но настоль-
ко нищую, что у них даже микроскопа лиш-
него нету, чтоб витамины в говне поискать.
И наш кал в этой поликлинике нахуй нико-
му не был нужен.
Как оказалось, у нас и токсоплазмоза не
было, и дети родились непохожими на Ва-
ню Рубля, а то, что они похожы на моего
мужа — выяснилось только пять лет спустя,
но это уже другая история.
А наша совеццкая медицына навсегда
останецца самой ахуительной медицыной в
мире.
Зато я теперь точно знаю, что в говне
есть витамины.
Было дело
-01-2009 20:15

10 — Ирка, милая, любимая… — Я


ныла в телефонную трубку как про-
фессиональный нищий. — Ирка, не будь ты
скотиной, возьми меня!
— Хуй тебе. — В шестой раз ответила
Ирка, но по её голосу я поняла, что ещё щу-
щуть — и она сломается. — Я тебя с перво-
го класса знаю. Свинью такую. Ты мне всю
дачу загадишь.
— Не загажу! — Я истово перекрести-
лась, и сообщила об этом Ирке: — Вот те
крест на пузе. Ира, я перекрестилась, если
чо.
— Ничего святого в тебе нет. — С горе-
чью сказала Ирка, и процедила сквозь зу-
бы: — Завтра в девять утра чтоб была на
Выхино, у автовокзала. Вовке своему скажи,
чтобы он какие-нибудь шмотки взял, пере-
одеться. Будет мне яблоню выкорчёвывать,
пользы ради.
Я положила трубку, и завопила:
— Вованище, мы едем!
Муж, стоящий у меня за спиной, даже не
вздрогнул. Только нашёл глазами бумаж-
ную икону с Николаем Чудотворцем, муче-
нически на неё уставился, и прошептал:
— Есть Бог на свете…
Те, кто начал свою супружескую жизнь в
квартире с прилагающимися к ней родите-
лями — меня поймут. С родителями жить
трудно. Даже если это твои собственные
родители. На третьем году семейной жизни
я крепко сторчалась на валерьянке, а Вовка
стал испытывать проблемы с потенцией.
Половая жизнь нашей ячейки общества не-
умолимо угасала, и впереди маячила пер-
спектива развода и дележа имущества, со-
стоящего из телевизора и холодильника с
магнитиком в виде жопы.
Иначе и быть не могло. Вовкину потен-
цию сильно повредила моя мама, каждую
ночь входящая в нашу спальню со словами
«Одурели что ли — трахаться на ночь гля-
дя? Отцу завтра в шесть вставать, а они
пыхтят на весь дом!», и имеющая нездоро-
вую привычку хвалиться своим подругам
Вовкиными яйцами: «А какие яйца у моего
зятя! Он вчера сидит на кухне в трусах, кар-
тошку чистит. Ноги раздвинул — а из тру-
сов такой царь-колокол вывалился — я ох-
уела. Повезло моей дочушке, повезло»
Мои попытки поговорить с родительни-
цей «по душам» дали прямо противополож-
ный результат. Теперь мама каждую ночь
входила к нам в спальню, где-то в проме-
жутке между петтингом и минетом, и гром-
ко докладывала: «Завтра суббота. Папе на
работу не надо — можете трахаться». А по-
другам своим стала рассказывать, что у Вов-
ки, как оказалось, яйца очень мелкие, а
большими они ей вначале показались, по-
тому что у неё очки на плюс шесть. И до-
чушке её не повезло.
С Вовкиными родителями мне жилось
бы намного хуже, потому что папа у него
полковник в отставке, и наше первое с ним
знакомство началось и закончилось тем,
что папа посмотрел на меня как Собчак на
Катю Гордон, и отчеканил: «Такое жидкое
говно нам весь генофонд испортит. Ни ро-
жи, ни кожи, ни сисек, ни писек. Наплодит
тебе хомяков-рахитов и вот таких медуз
беспозвоночных, а потом с первым попав-
шимся гомосеком свалит. А я твой зоопарк
кормить не буду».
В общем, выбора не было, и после свадь-
бы мы с Вовкой стали жить у меня, получив
в подарок от родителей набор кастрюль, и
предупреждение: «Только попробуйте за-
мок в дверь врезать. Мне внуки ещё не нуж-
ны»
Нам внуки тоже пока были не нужны, но
ебаться, в общем-то, хотелось. Вовке даже
каждый день. Поначалу. Но, спустя два го-
да, Вовке уже не хотелось ничего, кроме как
отравиться. А мне постоянно хотелось вале-
рьянки. Вначале мы пытались наладить по-
ловую жизнь в гостях у друзей, но друзья
быстро догадались зачем мы к ним прихо-
дим, и два часа кряхтим в ванной, и пере-
стали нас приглашать после того, как мы
им сорвали раковину, и нечаянно забрызга-
ли зеркало.
Оставалась только Ирка. Ирка, и Ирки-
на дача. У Ирки мы в гостях не были ни ра-
зу, и общих знакомых, которые могли бы ей
насплетничать про зеркало и раковину, у
нас тоже не было. Тем не менее, Ирка нико-
гда не приглашала меня в гости, памятуя о
том, как четыре года назад она оставила
мне ключи от своей квартиры, в которой
жила голодная кошка, нуждающаяся в регу-
лярном питании, а я за три дня Иркиного
отсутствия затопила ей квартиру, сломала
телевизор, разбила стекло в серванте, и по-
теряла кошку. Кошку мне Ирка не простила
до сих пор, и мою просьбу взять меня и Вов-
ку с собой на дачу — сразу восприняла в
штыки. Но она ж меня с первого класса зна-
ет. Я ж без мыла в жопу влезу. Поэтому впе-
реди нас с Вовкой ждали незабываемые вы-
ходные, полные секса, разврата и разнуз-
данных оргий.
В Выхино наша супружеская пара была
уже в восемь утра. На тот случай, если Ирка
передумает, и захочет уехать без нас. Наши
глаза лучились счастьем, карманы были ту-
го набиты гандонами, и мы крепко держали
друг друга за руки как два еврея перед вхо-
дом в газовую камеру.
Ирка появилась у билетных касс в во-
семь сорок пять, что подтвердило мою до-
гадку о её непорядочности.
— Что ж ты так, Калинина, а? — Я под-
скочила к Ирке со спины, и хотела укориз-
ненно хлопнуть её по плечу, но одну мою
руку мёртвой хваткой держал Вовка (подо-
зреваю, что это была судорога щастья), а
второй я придерживала свой карман с ган-
донами, чтобы они не выпали Ирке под но-
ги, и не спалили мои намерения. Поэтому я
стукнула Ирку лбом по горбу.
— Вы тут со вчерашнего дня торчите? —
Глаза Ирки пробежались по нашим измо-
ждённым лицам, и остановились на поло-
винке чебурека, который Вовка грустно же-
вал без помощи рук. — Небось, и билеты
уже купили?
Я выразительно постучала по своему на-
битому карману, а Ирка явно начала что-то
подозревать.
— Наш автобус отходит в девять трид-
цать. Можете сходить поссать. До Рязани
поедем без остановок. В автобусе семечки
не грызть, на пол не блевать, и соплями на
стекле слово «Хуй» не писать. — Ирка уста-
вилась на меня немигающим взглядом, и я
поняла, что она в деталях помнит ту школь-
ную автобусную экскурсию в Ярославль. И
наверняка не простила мне кошку.
В автобусе я демонстративно уступила
место у окна Вовке, а сама уселась ближе к
проходу, положив руки на колени так, что-
бы Ирка их видела до самой Рязани. Но
впечатления на Ирку это не произвело.
— Не вздумай блевать на пол. — Подру-
га протянула мне два пакета. — Вовке тоже
дай. Наверняка он такой же блевун как и
ты. Раз на тебе женился.
Так, с добрыми напутствиями и с двумя
пакетами, мы отправились в путь. Путь был
долгим, Рязань — это даже не Мытищи, за-
няться было нечем, и я всю дорогу развле-
кала себя тем, что нашёптывала Вовке в ухо
всякие грязные и непристойные вещи, но
перегнула палку, и Вовка дважды восполь-
зовался пакетом. Это тоже меня немного
развлекло, а Ирка по-учительски покачала
головой, давая мне понять, что в моём муже
она не ошиблась.
На дачу мы приехали к часу дня, и сразу
поинтересовались где мы будем спать. Ирка
покосилась на мой карман, сказала, что я
озабоченное животное, и указала нам с Вов-
кой нашу комнату. В тот момент, когда я
сняла трусы, оставшись в футболке и па-
намке, и вывалила на кровать все гандоны,
дверь тихо скрипнула, приоткрылась, и в
образовавшейся щели появился Иркин рот,
который жалобно сказал:
— В этом посёлке живут сплошь науч-
ные работники из папиного института. Все
люди очень уважаемые, все меня хорошо
знают. Умоляю, ведите себя прилично. Вы
уедете, а мне тут ещё жить. Пожалуйста…
В Иркином голосе была такая неземных
масштабов грусть, что я непроизольно на-
дела трусы обратно, скомкала в руках па-
намку, и запихнула под кровать гандоны.
— Бог терпел, и нам велел. — Философ-
ски высказался Вовка, и спросил у Иркино-
го рта: — Чо там с яблоней твоей надо де-
лать?
— Выкопать и выбросить. — Грустно
сказал рот. — Только у меня лопата слома-
лась. Вы переодевайтесь, а я пойду к соседу,
лопату у него попрошу.
Рот исчез, дверь закрылась, я всхлипну-
ла, Вовка мужественно пошевелил челю-
стью, и крепко меня обнял:
— Ничего, у нас ещё вся ночь впереди.
Ночь, полная страсти, огня, и изысков. Чо
ты там в авобусе говорила про жопу?
Я потупила взор, и промолчала.
Стемнело. За домом пылал костёр, на
котором мы казнили Иркину засохшую
смоковницу, мы с Вовкой пили пиво, а Ир-
ка — молоко.
— Хорошо сидим… — Я сдула пену, вы-
лезающую из моей бутылки. Прям на Вовку.
— Хорошо… — Ирка слизнула молочные
усы, и посмотрела на часы. — Чёрт! Уже
одиннадцать! Мне ж к Марии Николаевне
надо!
— Кто такая? — Лениво поинтересова-
лась я, прижимаясь к Вовке, и пытаясь неза-
метно завладеть его второй бутылкой. —
Научная работница-душегубка? Убийца ла-
бораторных собачек и обезьянок? Чикатило
с вялыми сиськами?
— Не надо так про Марию Николаев-
ну! — Иркины губы задрожали. — Не надо!
Это папина двоюродная сестра!
— А чо она тут делает? — Мне нрави-
лось доводить порядочкую Ирку до инсуль-
та. С первого класса нравилось. Наверное,
поэтому меня Ирка и не любила. — Никак,
папанька твой злоупотребил служебным
положением, и выбил своей сестричке
шесть соток в Рязани, обделив, возможно,
какого-нибудь гения науки, лауреата Нобе-
левской премии, и обладателя Пальмовой
ветви?
— Какая же ты, Лида… — С горечью об-
лизала молочные усы Ирка, и покачала го-
ловой. — В тебе есть хоть что-то человече-
ское?
— Говно. — Прямолинейно ответила
я. — И много. Так что тут делает Мария Ни-
колаевна?
— Живёт. — Отрезала Ирка. — Живёт и
болеет. Я ей хожу давление мерять. И щас
пойду.
Подруга порывисто встала, зачем-то
осмотрелась по сторонам, нырнула в дом,
вынырнула оттуда с тонометром подмыш-
кой, и демонстративно ушла, хлопнув ка-
литкой.
Наступила тишина. Где-то, непонятно
где, тихо пердели сверчки, звенели комары,
и казнилась Иркина яблоня. А нам с Вовкой
было хорошо.
— Накажи меня, товарищ Фролов! — Я
наклонилась к Вовкиному уху, и вцепилась
в него зубами. — Я плохая колхозница, мои
свиньи потравили твой урожай, и я шпио-
ню на вьетнамскую разведку!
— Ах ты, вредительница! — Вовка за-
дрожал. — Я исключу тебя из партии! Това-
рищескому суду тебя отдам на растерзание!
Без трусов.
— А ещё я утаила от государства пять
тонн сахарной свеклы, и продала колхоз-
ную корову в Америку! Накажи меня за это,
председатель комсомольской ячейки!
— Щас накажу… — Трясся Вовка, сдирая
с меня джинсы вместе с трусами, и опроки-
дывая на спину. — Я тебе покажу как госу-
дарственное имущество проёбывать, про-
ститутка революционная!
Под моей спиной хрустели ветки, и
вкусно пахло, из чего я сделала вывод, что
лежу я в кусте чёрной смородины, и Ирке
весть о кончине её куста не добавит здоро-
вья.
Хрустели ветки, и мои тазовые кости,
уже сросшиеся в результате долгого отсут-
ствия вагинальной пенетрации.
Хрустели кости, и Вовкины суставы.
Мы очень громко хрустели, иногда огла-
шая окрестности криками:
— Я буду наказывать тебя до тех пор,
пока не вернёшь всё что спиздила!
— Я не могу, Володя! Отпусти меня! Не
мучай!
— Нет! Я буду тебя ебать, пока ты не
сдохнешь! Ты должна быть наказана!
Всё это время я лежала на спине, зажму-
рив глаза, чтобы чего доброго не окосеть от
того, что куст я давно сломала, и теперь
бьюсь головой о бетонную плиту, которы-
ми на Иркиной даче были обложены все
грядки, чтоб земля не расползалась. Когда
Вовка взвыл, и прекратил движения, я по-
считала, что опасность косоглазия минова-
ла, и открыла глаза.
И тут же получила дополнительный ор-
газм, от того, что увидела над собой усатое
еблище незнакомого мужика. Еблище смо-
трело на меня в упор, ловило ртом воздух,
хваталось за сердце, и шептала что-то похо-
жее на «лопата».
— Вова… — Простонала я, поднимая за
волосы Вовкину голову от своей груди. —
Вова… Там маньяк-извращенец… Я боюсь!
Вовка посмотрел на моё лицо, сгруппи-
ровался, ловко вскочил на ноги, умудрив-
шись при этом не оставить во мне свой хуй
навсегда, и принял какую-то боевую стойку.
Глаза усатого еблища окинули взглядом Во-
вку, проследили за коротким полётом ган-
дона, сползшего с Вовки, и упавшего ебли-
щу на ногу, и оно снова простонало:
— Лопата…
— А… Вовка дружелюбно улыбнулся
еблищу. — Ира у вас лопату брала? Щас-
щас-щас, одну минутку. Не уходите никуда,
я щас принесу.
— Вова, я с тобой! Я выбралась из ку-
стов, натянула футболку почти до колен, и
Квазимодой поковыляла за мужем. — Я с
ним не останусь. Он на меня смотрит очень
странно.
— Ещё б он не смотрел. — Вовка выта-
щил из земли лопату, и постучал ей по бе-
тонной плите, отряхивая засохшую зе-
млю. — У него, поди, в последний раз баба
была, как Олимпиада — в восьмидесятом
году. А тут — нна тебе: сиськи-письки, и
кино для взрослых в режиме реального вре-
мени. Эй, сосед! — Вовка отряхнул лопату,
и обвёл участок глазами. — Лопату заби-
рать будешь?
Усатое еблище исчезло.
— Чойта он? — Вовка кивнул на пустое
место, где минуту назад ещё стояло ебли-
ще. — Дрочить побежал, что ли?
— А нам-то что? Пусть дедок перед
смертью себя побалует. Надо будет потом к
нему Ирку с тонометром отправить. А то
как бы не помер с непривычки, гипертоник.
Ещё полчаса прошли в полном блажен-
стве. Я допивала Вовкино пиво, и болтала
ногами, сидя на скамейке, Вовка ворошил в
костре угли какой-то арматуриной, в возду-
хе витал запах щастья и жжёной резины,
которую мы подобрали возле смородиново-
го куста, и тоже казнили на костре.
Беда пришла внезапно. И выглядела она
как усатое еблище с милиционером.
— Вот она, вот! — Кричало еблище, ты-
кая в меня пальцем, и с ненавистью глядя
на Вовку, который замер с бутылкой пива в
одной руке, а вторая зависла на полпути к
его губам, с которых он собирался стереть
пивную пену. — Вот она, девочка бедная,
жертва грязного животного! Вы только по-
смотрите на него! Он же явно олигофрен!
Эти глаза, этот тупой, жестокий взгляд, да у
него пена изо рта идёт! — Еблище обруши-
ло на Вовку взгляд, полный ненависти.
— Разберёмся. — Осадил еблище мили-
ционер, и подошёл ко мне. — Ну что, за-
явление писать будете?
— Я?! — Я ничего не понимала? — Я?!
Я?!
— Немка, что ли? — Еблище посмотре-
ло на милиционера, и перевело: — Это она
«Да» говорит. Три раза сказала.
— Какая нахуй немка?! — Ко мне верну-
лась речь, а Вовка вышел из ступора, и и
вытер пену. — Вы ебанулись тут все, что
ли?! Да я сама щас этого гуманоида усатого
засажу на всю катушку! Какого хуя вы вооб-
ще врываетесь на частную территорию? Чо
за милиция? Покажите документы! А то
знаю я, блять, таких милиционеров!
— Где хозяйка дачи? — Вопрошал мили-
ционер.
— Он её убил! Убил её, животное! — Ве-
рещало еблище.
— Идите все нахуй отсюда! — Орала я,
размахивая руками, и напрочь забыв что на
мне нет трусов.
— Где тут городской телефон? Я звоню в
ноль один, в ноль два, и в ноль три. — Вов-
ка адекватнее всех среагировал на ситуа-
цию.
— Стоять! — Рявкнул милиционер, и до-
стал из кобуры пистолет. — Документы
свои, быстро!
— Какие… — Начал Вовка.
— Вова! — Истерично заорала я, и вце-
пилась ногтями в усатое еблище.
— Мать твою! — Заорало еблище.
— Всем стоять! — Крикнул милиционер,
и выстрелил в воздух.
И в этот момент на участок вошла Ир-
ка…
— Хорошо отдохнули, блять… — Я сиде-
ла в пятичасовом утреннем автобусе, увозя-
щим меня и Вовку обратно в Москву, и ку-
талась в Вовкину куртку.
— Да брось. — Вовка грыз семечки, и
незаметно сплёвывал шелуху на пол. — По-
моему, смешно получилось. Ирку жалко
только.
— Нихуя смешного не вижу. И Ирку мне
не жалко. Предупреждать нужно было.
— Откуда ж Ирка знала, что этот му-
двин сам за своей лопатой попрётся, а тут
мы в кустах: «Я буду тебя ебать, пока ты не
сдохнешь, ты должна быть наказана!» Кста-
ти, соседа тоже жалко. Просто так сложи-
лись звёзды, гыгыгы. — Вовка заржал, и тут
же поперхнулся семечкой.
Я с чувством ударила его по спине:
— Никогда в жизни больше в Рязань не
поеду. Мне кажется, об этом ещё лет десять
все говорить будут.
— Да брось. Порнуху любую возьми —
там такое сплошь и рядом.
— Вова, я не смотрю порнуху, к тому же,
такую грязную. Тьфу.
Полчаса мы ехали молча.
— Знаешь, — я нарушила молчание, — а
я всё-таки до сих пор не пойму: зачем Ирке
надо было говорить соседу, что к ней на да-
чу приехала подруга с братом? Муж с же-
ной, заметь, законные муж с женой — это
что, позор какой-то?
— Ты сильно на неё обиделась? — Вовка
обнял меня за плечи, заправил мне за ухо
прядь волос. — Всё равно помиритесь. По-
думаешь, горе какое: сосед поцарапанный,
Ирка с приступом астмы, и Марья Никола-
евна с инсультом. Не помер же никто. По-
миритесь, зуб даю.
Я отвернулась к окну, ковырнула в носу,
и начала писать на стекле слово «Хуй»

Дерьмовая ситуация
-03-2009 07:00

04 Театр начинается с вешалки, а


крупные неприятности — с Ершо-
вой. Мелкие, впрочем, тоже начинаются с
Ершовой, но кто их считает?
Всё началось в тот день, когда у меня за-
кончился дома шампунь. Не тот, который
Советский, а тот, что от перхоти. Перхоти,
кстати, у меня нет. Прибеднятся не буду. А
вот шампуни от перхоти люблю. Они мен-
толовые.
Так вот, шампунь от перхоти у меня за-
кончился, и не от перхоти тоже. И даже со-
бачий противоблошиный шампунь — и тот
иссяк. А если б не иссяк — я б и им не по-
брезговала, ибо в этот знаковый день мне,
после трёхнедельного отключения, вклю-
чили горячую воду. Полдня я истово лико-
вала и провоцировала по телефону Ершову,
которой воду обещали дать не раньше чем
через неделю, на чёрную нечеловеческую
зависть, а потом ликование иссякло как со-
бачий шампунь.
Только женщина, десять лет имитирую-
щая блондинистость, меня поймёт. Перги-
дрольную голову хуй наны отмоешь мылом
или гелем для душа. Её непременно нужно
мыть шампунем. Иначе, в процессе расчё-
сывания волос после мытья, ты рискуешь
потерять половину растительности. А я во-
обще рисковать зря не люблю. Даже когда
вся страна упоительно проёбывала в авто-
матах железные пятачки — я презирала
этих одержимых, и в сомнительных развле-
чениях не участвовала. Да и пятачков мне
было жалко, я их тогда копила.
Короче, шампунь был необходим мне
как бутылка пива утром 1 января. О чём я с
грустью сообщила в телефонную трубку Ер-
шовой, моментально уняв её приступ чёр-
ной зависти к моей горячей воде.
— Это пиздец, Юля. — Закончила я из-
ливать посильно.
— А я щас в ухе почесала, а у меня на-
кладной ноготь отклеился, и провалился
мне в организм. — Невпопад посочувство-
вала мне Ершова, и закончила: — Встреча-
емся через пятнадцать минут у «Семейной
выгоды».
«Семейная выгода» — это такой полез-
ный магазин. В «Выгоде» есть очень много
нужного и ненужного. И если ты идёшь ту-
да купить туалетную бумагу — ты всё равно
оставишь там сто баксов. Потому что:
А) Там продаётся бытовая химия по низ-
ким ценам, и придя туда за туалетной бума-
гой, ты дополнительно вспоминаешь что
надо ещё купить «Туалетного утёнка» (а вот
он, кстати), лак для волос (надо же, акция:
«Купи два баллона, получи третий бесплат-
но»), и «Ух ты! Мега-ебанись-какая-здоро-
венная пачка прокладок с надписью „Восем-
надцать прокладок в подарок“
Б) Помимо бытовухи там продаётся куча
всяких приблуд типа консервных ножей,
керамических чашечек со знаками зодиака,
салфетниц, и подставочек под чайные паке-
тики. В общем всё то, без чего ты, оказыва-
ецца, жить не можешь.
В) Пока ты стоишь в очереди к кассе, ты
всегда покупаешь три зубных щётки с поке-
монами, резинку для волос, пузырёк с
какими-то блёстками (нахуй ненужный, как
и покемоны, но я блёстки всегда покупаю,
если очередь длинная), и запасные кассеты
к бритве „Венус“, потому что некстати вспо-
мнилось, что в трусах у тебя противотанко-
вый ёж. А мерзопакостные хозяева магази-
на, как нарочно, развесили всё это говно
возле касс.
Г) И самое главное, из-за чего стоит по-
сетить этот магазин — там всегда можно
что-то спиздить. Ибо видеонаблюдения
нет, а охранник в „Выгоде“, как правило,
дед-подагрик в бифолокальных диоптриях,
или рахитичный юноша, сутками разгляды-
вающий в казённое зеркало свои прыщи.
„Семейная выгода“ находится в пяти ми-
нутах ходьбы от моего дома, и на первом
этаже Юлькиного. Хорошо устроилась баба.
Теперь у неё дома всегда есть неиссякае-
мый запас резинок для волос, пузырьков с
блёстками, консервных ножей, и всего того,
что можно спиздить, не боясь огрести по
горбу от прыщавого охранника.
— Привет, вшивая. — Уважительно по-
здоровалась со мной Ершова, стоя на поро-
ге „Выгоды“.
— Здравствуй, воровка тампаксов. —
Громко ответила я на приветствие, отчего
Юлька набычилась, а охранник чудо-мага-
зина просканировал Ершову взглядом.
— А сказала б ты это на полтона ни-
же, — наклонилась к моему уху Юлька, —
был бы у тебя щас бесплатный годовой за-
пас шампуня. Но теперь у тебя будет бес-
платный хуй на воротник.
С этими словами Ершова повернулась
лицом ко входу в магазин, и тут случилось
ЭТО.
Трудно сказать, что произошло в ту се-
кунду. Я сразу и не поняла. Лишь по от-
чётливой вибрации, исходящей от Юльки,
я догадалась, что что-то произошло.
— Лида, это ОН… — Враз посиневшими
губами прошептала Юлька, и на них запу-
зырилась слюна.
— Кто? — Я пыталась понять, куда смо-
трят Юлькины глаза, но они смотрели в
разные стороны, что усложняло мою зада-
чу. — Вова-Невопрос?
Вове-Невопросу Юлька уже год торчала
пятьсот баксов, и отдавать их не собира-
лась, несмотря на то, что ей неоднократно
передавали Вовины пожелания: „Встретить
бы эту убогую — и жопу ей порвать“.
— Нет… — Стучала зубами Юлька. —
Вот ОН! — И она страшным Виевским же-
стом указала на охраника магазина. — Ты
посмотри, как он похож на Рики Мартина!
Я посмотрела. На мой дилетанский
взгляд, я гораздо больше похожа на Рики
Мартина, чем указанный Юлией охранник.
Он, скорее, был похож на Дроботенко. Но
Юля продолжала вибрировать, и тащила
меня в магазин.
— Слушай… — Ершова, не глядя, смета-
ла с полок всё подряд: пачку памперсов для
взрослых, освежитель для туалета, резино-
вую шапочку для душа и бальзам Дикуля от
артрита. — Ты веришь в любовь с первого
взгляда?
— Ты ёбнулась, Юля. — Я вырвала из
Юлькиных непослушных рук керамическую
негритянку с одной сиськой. — Так не бы-
вает. В кого ты влюбилась? Вот в эту сироту
вокзальную?
— Что?! — Ершова выдрала у меня
негритянку-ампутантку. Её глаза метали
молнии и бомбы. — Он похож на Рики
Мартина, и мою детскую мечту одновре-
менно! Он охуителен!
— Даже я в детстве не так голодала. —
Злость на Юльку сразу испарилась. — Хотя
у меня папа алкоголик. Ну, чо трясёшься?
Иди, познакомься.
— Лида, — Юлька нащупала на полке
лампу-ночник в виде безносого колобка-си-
филитика, и положила её в корзинку. — Я
не могу. Вот, хошь верь — хошь нет — не
могу. Ноги как ватные… Может, ты подой-
дёшь? Только, умоляю, не позорь меня. Да-
вай так: щас мы выйдем отсюда, я покурю
на улице, а ты задержись тут, типа чота за-
была купить, и подойди к нему… Ну и…
Блять, сама придумай, чо ему сказать. Твоя
цель — всучить ему мой номер телефона.
Если он позвонит, с меня… — Ершова бес-
помощно огляделась по сторонам, загляну-
ла в свою корзинку, и вздрогнула: — С меня
вот этот колобок, и вот этот прекрасный
бальзам от артрита.
Конечно же, бальзам решил. Так бы я
хуй ввязалась в эту авантюру.
— Пиздуй курить. — Я подтолкнула
Юльку к кассе, а сама начала наворачивать
круги по магазину, одним глазом выбирая
шампунь от перхоти и блох, а вторым следя
за предметом Ершовской страсти. И у меня
это даже получилось. Захватив на кассе ещё
три зубных щётки с покемонами, пузырёк с
блёстками и резинку для волос, и забыв
спиздить кассеты для бритвы, я оплатила
покупки, и уверенно подошла к охраннику.
— Витя? — Сурово кивнула я на его бей-
джик.
— Паша… — Испугалось воплощение
Ершовского временного (я надеялась) сла-
боумия.
— А почему написано Витя? — Я выпу-
чила грудь, и честно отрабатывала артрит-
ную мазь.
— Он болеет, а я за него… — Рики Мар-
тин для слепых был окончательно сло-
млен. — Зачем я вам?
Он посмотрел на меня глазами изнаси-
лованного толпой армян эмо-боя, и на меня
одновременно накатила тошнота и чувство
жалости к Юльке.
— Слушай меня, Витя… — Я грохнула на
пол корзинку с шампунями, и наклонилась
к Юлькиному принцу.
— Я Паша… — Задушенно пискнул Витя,
и потупил взор.
— У тебя мобила есть, Паша?
Двойник Дроботенко нервно похлопал
себя по груди, по ногам, попал ненароком
по яйцам, огорчился, но телефон мне про-
тянул.
— Возьмите…
Блин, а я-то, дура, резиночки для волос
пизжу. Да мне с моим талантом можно мо-
билы у лохов отжимать!
Я сурово внесла в его записную книжку
Юлькин номер, и показала ему:
— Вот по этому номеру позвонишь через
полчаса. Спросишь Юлю. Дальше следуй
инструкциям. Всё понял, Витя?
— Паша… — С надрывом крикнул
охранник, а я заволновалась. На нас уже
странно смотрели кассирши. — Я позвоню!
— Вот и хорошо. — Я выдохнула, и моя
грудь впучилась обратно в рёбра. — И ты
тоже хороший, Витя.
Переложив свои покупки в фирменный
бесплатный пакет, и попутно спиздив их
ещё штук двадцать, я вышла на улицу, и по-
дошла к лихорадочно жующей незажжён-
ную сигарету Юльке.
— Гони сифилитика и суспензию. Дело
в шляпе.
Ершова вздрогнула, и подняла на меня
глаза:
— Когда?!
— Через полчаса. Жди, галоша старая.
Позвонит обязательно.
Юлька затряслась, а я выудила из её па-
кета лампу и бальзам Дикуля, и лёгкой по-
ходкой отправилась навстречу своему ща-
стью. К горячей воде, чистой башке, и к
джакузи для нищих.
***
Телефон, который я предусмотрительно
не взяла с собой в ванную, разрывался на
все лады уже полчаса. Судя по мелодиям,
Юлька вначале звонила (телефон говорил
аденоидным голосом „Здравствуй дорогой
друг. Пойдём бухать?“), а потом слала смс-
ки.
Я же решила дожидаться звонка в дверь.
Тем более, что он не заставит себя долго
ждать.
И дождалась. И даже успела намотать на
себя полотенце, и открыть входную дверь.
— Собирайся! — Юлькины глаза горели
нехорошим огнём. — Быстро, я сказала! Он
позвонил! Ты понимаешь? Паша позвонил!
Его Пашей зовут, представляешь? Павлик…
Павлушка… Пашунечка… Охуительное имя!
Чо стоишь? Башку суши! Он нас в гости
пригласил. Потому что скромный. Не хо-
тел, чтобы я подумала, будто он хочет мной
воспользоваться бессовестно. А галантно
сказал: „Приходите, Юлия, с подругой сво-
ей“. Вот так именно и сказал. На „вы“! Юли-
ей называл! Только попробуй при Пашунеч-
ке назвать меня Ершепатологом!
Я молча вытирала полотенцем жопу, и с
тоской смотрела в никуда. За все семна-
дцать лет, что я знаю Юльку, ТАК у неё кол-
пак снесло впервые. И кажется, я точно зна-
ла, почему Пашунечка побоялся пригла-
шать Ершову тет-а-тет. Он просто ссал, щщ-
щенок. Хотя, за что его винить? Я б сама на
его месте…
Через три часа мы с Юлькой стояли у
Пашиной двери. Я ковырялась в носу и зе-
вала, а Юлька нервничала:
— Слушай, чота у меня живот разболел-
ся — сил нет. От нервов что ли? У тебя с со-
бой вечно в сумке вся аптека — дай чонить
сожрать.
— Успокоительное? — Я открыла сумку.
— Опиздинительное, блять! — Юлька
покраснела. — Поносоостанавливающее!
— А нету. — Я захлопнула сумку. — Ты
вчера последнее сожрала, фабрика жидкого
говна. И перестань трястить — смотреть
тошно. Звони уже.
Ершова побледнела, быстро перекрести-
лась, и вдавила кнопку звонка.
„А кука-ра-ча, а кука-ра-ча, а ля-ля-ля-ля-
ля-ля!“ — послышалось за закрытой две-
рью, и у меня тоже вдруг заболел живот.
Щёлкнул замок, и на пороге возник Па-
шунечка, которому, судя по цвету его лица,
тоже требовалось поносоостанавливающее.
— Юлия? — Слабо похожий на Рики
Мартина Юлькин принц попятился.
— Да-а-а-а, это йа-а-а-а… — Провыла
Ершова, и семенящими шажками рванула в
жилище своего возлюбленного, где затра-
вленно начала открывать все двери подряд,
пока не скрылась за нужной.
— А это я, Витя. — Я вздохнула, и потре-
пала полуобморочную тушку по щеке. —
Пойдём, самовар вздуем, родимый.
Самовар мы вздувать даже не начали,
как у меня в сумке раздался голос: „Здрав-
ствуй, дорогой друг. Пойдём бухать?“
— Меня вызывает Таймыр. — Веско до-
ложила я Паше, и вышла в прихожую.
— Чего тебе? — Рявкнула я в трубку, од-
новременно дёргая ручку на двери в туалет.
— Воды-ы-ы-ы… — Стереозвуком в оба
уха ворвался Ершовский стон.
— Какой, блять, тебе воды, уёбище по-
носное? — Я слегка занервничала. — Ты в
сортире сидишь, квазимода! Хоть упейся
там из бачка! Хоть жопу мой! Хоть ныряй
бомбочкой! Долго я буду с твоим гуманои-
дом тут сидеть? Я его боюсь, у него глаз
дёргается, и вилы на кухне стоят, прям воз-
ле холодильника.
Раздался щелчок, и дверь туалета приот-
крылась. Я расценила это как предложение
войти, и вошла.
И очень зря.
— У Паши воды нет! — Простонала с
унитаза Ершова, и заплакала. По-настояще-
му.
Мне стало не по себе. Присев на корточ-
ки, я схватила Юлькины ладони, и начала
их гладить, приговаривая:
— А мы ему купим водичку, Юль. Купим
пять литров, и он попьёт. Он не умрёт, ты
не переживай. Я щас сама…
— Дура, блять! — Юлька выдернула из
моих рук свои ладони, и трагически возде-
ла их к небу. — У него воды в доме нет! Во-
обще! В кране нет, в трубах нет, и в бачке
унитазном, соответственно, тоже нет, я
проверила! Но поздно. Ничего уже не ис-
править.
С этими словами Ершова вновь завыла
как оборотень.
— Ты насрала? — Я начала издалека.
— Нет! — На ультразвуке взвизгнула
Юлька. — Я не насрала! Я навалила мамаев
курган! Я, блять, сижу на его вершине! Что
делать-то будем, а?! Как мы кал утопим?
Честно сказать, я дохуя раз в своей жиз-
ни попадала в дерьмовые ситуации. В дерь-
мовые и идиотские. Но это ведь было до се-
годняшнего дня. И теперь я точно могу ска-
зать: у меня никогда не было дерьмовых и
идиотских ситуация. Не было. Пока я не во-
шла в этот сортир. Дерьмовее ситуацию
представить трудно. Но делать что-то было
нужно. И срочно. Потому что у Юльки
истерика, а у Паши-гуманоида вилы на кух-
не, нехороший взгляд, и нет воды.
Я поднялась с корточек, и твёрдо сказа-
ла:
— Короче, я пойду за водой, а ты пока
закидывай свой курган салфетками. Иначе
мы его не потопим. Я-то знаю.
Юлька смотрела на меня как на Вову Не-
вопроса. Затравленно, и с ужасом. Я похло-
пала её по спине:
— Всё будет хорошо. Ведь я с тобой.
И я даже криво улыбнулась. Почти по-
зитивно. После чего покинула туалет.
Юлькин Рики Мартин со взглядом Чи-
катилы, сидел на кухне, крепко прижав к
себе вилы, отчего я не решилась подойти к
нему близко, и крикнула из прихожей:
— Что-то жажда меня одолела, Витя!
Дурно мне что-то. И Юлии тоже подурнело
малость. Нервы, духота, чувства — сам по-
нимаешь. Не найдётся ли у тебя стаканчика
водицы? Литров пять-десять?
— Пепси есть. — Паша не отпускал ви-
лы, и пугал меня ещё больше чем Юлька. —
И пиво Очаковское. Поллитра осталось
ещё.
— А как же ты срёшь, Витенька? — Дей-
ствовать надо было решительно. Юлькины
стоны из туалета доносились всё сильнее и
сильнее.
— К соседям хожу. — Рики Мартин под-
нял вилы, и постучал ими в потолок: — У
нас по всему стояку воду перекрыли, уж три
дня как. У соседей снизу трубу прорвало.
— Заебись. — Я широко улыбнулась. —
Дело крепко пахло говном. Причём, в пря-
мом смысле. — Пепси я не пью, а у Юлии с
пива отрыжка. Нам бы водицы обычной. И
поболе. Сгоняй-ка в магазин, Витёк. А мы
тут с Юлей пока закуску постругаем. Ну,
что стоишь? Бери свои вилы — и пиздуй, за
оградой дёргай хуй, как говорится.
Паша кивнул, бережно прислонил вилы
к холодильнику, и вышел из квартиры, за-
крыв нас с Юлькой с обратной стороны на
ключ. А ведь я была уверена, что он неизле-
чим. Приятно иногда ошибаться в лучшую
сторону.
— Ну что? — Высунулось в прихожую
заплаканное Юлькино лицо. — Я всё заки-
дала. Когда топить будем?
— Через пять минут. Расслабься, и по-
старайся больше не срать.
— Мне кажется, я больше никогда уже
срать не буду… — Юлька всхлипнула, и сно-
ва скрылась в своём убежище.
Через пять минут я постучалась к Юль-
ке, и принесла ей щастье.
— Держи. — Я бухнула на пол пятили-
тровую канистру „Святого источника“, а
Юлька отшатнулась.
— Блять, неудобно-то как… Святой во-
дой говно смывать.
Я устало присела на край ванны, и до-
стала из кармана сигареты.
— Слушай, ты или туда, или сюда. Или
мы смываем говно „Святым источником“,
или я ухожу домой, а ты объясняй своему
Вите, почему ты навсегда остаёшься жить в
его сортире.
Ершова секунду боролась сама с собой, а
потом с усилием подняла канистру над уни-
тазом.
— Куда-а-а?! — Я вырвала у Юльки тару
с водой. — Он второй раз в магазин не пой-
дёт, он нас вилами подхуячит! С умом воду
трать, дура. Давай, я буду лить, а ты ёрши-
ком помогай.
Последующие пять минут мы с Юлькой
совместными усилиями топили кал.
Кал не топился. Более того, кал начал
вонять. А на что стал похож унитазный ёр-
шик — я даже рассказывать не буду.
Стук в дверь заставил нас с Юлькой
вздрогнуть.
— Юлия, а вы там уже попили? — Раз-
дался голос за дверью.
— В любой другой ситуации я бы сейчас
ржала как ебанутая. — Тихо прошептала
Юлька, и зачавкала в толчке ёршиком как
толкушкой для картошки. — Но кажется, у
меня щас будет истерика.
— Не будет. — Я подлила в Юлькино
пюре святой воды, и крикнула:
— Допиваем уже третий литр! Скоро
выйдем!
За дверью что-то заскрипело. Видимо,
Пашины мозги. Скрип был слышен минуты
полторы, а потом снова раздался голос. На
этот раз вкрадчивый:
— А вы там точно воду пьёте?
— Нет, мы подмываемся! — Юлька во-
ткнула ёршик в унитаз, и выпрямилась. В
выражении её лица угадывалась реши-
мость. — Ты же хочешь ебаться, Павлик?
Я мысленно перекрестилась. Одной про-
блемой меньше, Юлькино слабоумие чудес-
ным образом самоисцелилось.
— А вы сами хотите? — Последовал
еврейский ответ из-за двери.
— Мы-то? — Юлька кивнула мне голо-
вой, давая знак, чтобы я снова подлила в
пюре водицы. — Мы, Паша, тут уже полчаса
ебёмся, ты не представляешь как. Я три ра-
за кончила, а Лидка раз пять, не меньше.
Я посмотрела на Юльку с благодарно-
стью, и снова начала лить воду.
За дверью снова послышался скрип моз-
гов, потом сопение, и, наконец, звук рас-
стёгиваемой молнии…
Мы с Ершовой переглянулись.
— Блять… — Тихо сказала Юлька, и села
на край ванны.
— Сука, он щас дрочить будет… — Вне-
запно во мне открылся дар предвидения.
— Эй, девчонки? Чё молчите? Кто щас
кончает? — В голосе Паши послышалось
нетерпение. Юлька растерянно посмотрела
на меня.
— Ершова, у него вилы… Вот такущие,
блять.
— Тогда начинай. — Юлька снова
яростно заработала ёршиком, а я заголоси-
ла:
— Да, зайка, ещё! Давай, малыш, не
останавливайся! Соси сосок!
— Если он щас ответит „Соси хуёк — у
нас глазок“ — все наши труды пойдут пра-
хом. Я снова обосрусь. — Юлька заглянула
в унитаз, и подала мне знак подлить воды.
— Киску! Киску лижите! — Исступлённо
орали за дверью, и чем-то чавкали.
— Чо смотришь? — Я исподлобья гляну-
ла на хмурую Юльку. — Лижи давай.
— Какая у тебя киска, Лида! — Заорала
Юлька, затрамбовывая своё пюре в унитаз-
ную трубу. — Как она свежа! Как нежна!
Как лыса! Кончи мне в рот, маленькая суч-
ка!
— Кончаю-ю-ю-ю! — Заорала я, и одним
махом опрокинула всю оставшуюся воду в
унитаз.
— Я тоже кончила. — Юлька заглянула
в толчок, и покачала головой. — Штирлиц,
вы провалились. Кал не утонул.
— Оу-у-уа-а-а-а-а-ы-ы-ы-ы, мама-а-а-а-
а!!!! — Послышалось из-за двери, и Юлька
бросила на пол ёршик.
— Дёргаем отсюда, Лида. Дёргаем, пока
он не отошёл. На счёт „Три“. Раз… Два…
Три!
Юлька резко толкнула вперёд дверь, и
выскочила первой, наступив на скорчивше-
гося у туалетной двери Павлика. За ней рва-
нула я, краем глаза отметив, что выход из
квартиры находится гораздо ближе, чем ви-
лы.
— Ы-ы-ы-ы-ы! — Снова взвыл бывший
Юлин возлюбленный. А вот нехуй дрочить
под дверью, которая открывается наружу.
На улице, пробежав метров сто от Па-
шиного дома на крейсерской скорости, мы
с Ершовой притормозили у детской пло-
щадки, и бухнулись на лавочку рядом с по-
жилой женщиной с вязанием в руках.
— Это пиздец. — Первой заговорила
Юлька.
— Это пиздец. — Согласилась я, и заму-
ченно посмотрела на пожилую женщину с
вязанием.
— Бабушка, тут какашками пахнет! — К
женщине подбежал ребёнок лет шести, и
они оба подозрительно посмотрели на нас с
Ершовой.
— Ой, идите в пизду, тётенька, и без вас
хуёво… — Юлька шумно выдохнула, и по-
лезла за сигаретами.
— И мне дай. — Я протянула руку к
Юлькиной пачке.
Минуту мы сидели молча, и курили.
— Лида. — Ершова бросила окурок на
землю, и наступила на него каблуком. — Я
хочу принести тебе клятву. Прямо сейчас.
Страшную клятву. — Юлька явно собира-
лась с духом.
— Валяй.
— Лида… — Юлька встала с лавочки, и
прижала правую руку к сердцу: — Я больше
никогда…
— Не буду срать? — Закончила я за
Юльку, и тоже раздавила окурок.
— Да щас. Я больше никогда не пойду в
„Семейную выгоду“.
— И всё? — Я тоже поднчялась с лавоч-
ки, и отряхнула жопу.
— И нет. Ещё теперь я буду сама поку-
пать поносоостанавливающее. Ты всегда
можешь на меня рассчитывать, если что.
— Ну, когда мы в следующий раз пой-
дём в гости к Павлику…
— Заткнись. Дай мне молча пережить
свой позор.
— Ах, Павлик… Павлушенька… Пашу-
нечка…
— Заткнись!
— Что? Правда глаза колет? Кстати, я
бесплатно кал топить не нанималась. Гони
мне ту негритоску с одной сиськой.
— Разбежалась. У тебя мазь есть. И ко-
лобок. Блять, правду говорят „Дай палец
облизнуть — а тебе всю руку откусят“
— Негритосину!!!
— Да подавись ты, завтра принесу. Сво-
лочь меркантильная…
… Две женские фигуры, оставив за собой
тонкий шлейф духов, сигаретного дыма, и
чего-то очень знакомого каждому, раство-
рились в вечерних сумерках

И в шесть утра звонит


будильник…
-01-2008 03:30

30 Всё просто. Просто как таблица в


Экселе. Всё отрепетировано, одобре-
но и подписано. Всё просто. Хотя и не гени-
ально. Одна таблица. Три графы. «Нужное
подчеркнуть»…
Ненавижу.
***
— Дзынь-дзынь
— Кто там?
— Это я, твой Вася.
Хуяк-хуяк, открывается дверь. На пороге
стоит букет цветов, полиэтиленовый пакет
из магазина «Перекрёсток», и собственно
Вася.
— Это тебе.
Букет переходит ко мне как знамя.
— Ой… Спасиба. Какая прелесть! Чмок-
чмок. — Пакет вместе с Васей заходит в
квартиру, и Вася поясняет:
— Я, вот, винца купил. Сладкого. Как ты
любишь. — И трясёт пакетом.
Не люблю я вино, вообще-то. И Вася об
этом знает. Вино любит сам Вася. Впрочем,
так же как и пиво-водку-виски-коньяк и всё
что горит.
— Спасибо, Вася.
— Ну что ты, такой пустяк.
Шуршу пакетом, достаю из него шоко-
ладку «Виспа», бутылку какого-то красного
пойла, и чек на сумму шестьсот пятнадцать
рублей.
— Выпьем, Лида?
— Выпьем, Вася.
Чокаемся. Васина порция пойла улетает
в него как в заливную горловину, а я мочу в
бокале нос, и улыбаюсь как целлулоидный
пупс.
— Ой, знаешь, у меня сегодня на работе
такой смешной случай произошёл! Лид, ты
щас обоссышься! Сижу я, значит, на работе,
и тут звонит телефон. Я трубку поднимаю,
типа «Компания „Волчий Хуй и Колбаса“,
здравствуйте», а мне из трубки говорят:
«Здравствуй, мой пупсик». Я прям ахуел!
Голос-то мужской! Ну я и говорю: «Это ещё
кто, бля?», а мужик отвечает: «Ты что, пу-
псик, не узнал? Это ж я, твой дядя Юра!»
Вот я ржал-то! У меня и дяди Юры-то ника-
кова нету… Смешно?
— Ахуеть как смешно. — И выпиваю
залпом красное говно из своего бокала.
— Тогда наливай.
Наливаю. Снова пойло улетает в залив-
ную горловину, а в бутылке нихуя уже не
остаётся.
Вася смотрит на часы:
— Эх, стопиццот чертей, каналья… Ме-
тро уже закрылось, денег на такси нету, и
вообще… Я у тебя останусь, ага?
Понятное дело, останешься. Куда ж ты
денешься? А то прям я не знала, зачем ты
сюда идёшь…
— Ага.
Вася рысит в спальню, а я иду в душ,
уныло чищу зубы, и присоединяюсь к Васе.
Тот уже лежит под одеялом, и мучает пульт
от телевизора на предмет поиска MTV.
Ныряю под одеяло. Целуемся. Привыч-
ным движением, Вася одной рукой начина-
ет телепать мою сиську, пытаясь поймать
радио «Маяк», а другой снимает под одея-
лом трусы. С себя. Потом забрасывает на
меня ногу, впивается зубами в мою шею, и
увлечённо ковыряется у меня в трусах. Ми-
нуты две. Зачем больше-то? Не в первый
раз же. По истечении двух минут Вася
встаёт, и, натыкаясь лбом в темноте на все
шкафы, задевая жопой все кресла, сбивая
ногами стол — лезет куда-то в кучу своей
разбросанной по полу одежды, и ищет в
этой куче карман джинсов, в котором лежат
гандоны. Ищет минут пять. Я потихоньку
засыпаю. Ещё минуту Вася грызёт обёртку
гандона зубами, потом дрочит, потом напя-
ливает свой девайс на хуй, и холодной со-
плёй вползает ко мне под одеяло. Просыпа-
юсь. Далее следует не очень бурный секс в
двух вариациях: бутербродиком и раком.
Это если он ещё на бутербродике не обла-
жается. После чего Вася со всхлипом конча-
ет, снимает свой девайс, завязывает его уз-
лом, и выкидывает в форточку. Как сука.
Перекур на кухне, Пепси-Кола, «Ачо, вы-
пить больше ничо нету? Тогда спать», щел-
чок выключателя, темнота.
— Лид…
— Что?
— Я тебя люблю… До сих пор. Смешно,
да?
— Да. Не начинай всё сначала, а?
— Хорошо. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
И в шесть утра звонит будильник…
***
— Алло, Юльк, привет. Слушай, ко мне
щас Федя едет.
— Какой, бля, Федя?
— С Красной Пресни. Ну, Федя…
— Ах, Федя… Что, заманила в сети мало-
летку, ветошь старая?
— Дура. Ему двадцать три уже.
— А тебе сколько?
— Иди ты в жопу!
— А мне ещё больше, кстати, гыгыгы
— Юльк, если я его сегодня выебу — это
ужас, да?
— Это педофилия, Лида. Мерзкая такая
педофилия. С элементами порнографии.
— Клёво. Это я и хотела услышать. От-
бой.
— Пожалей мальчишку, сука…
— Непременно. Всё, пока.
Педофилия с порнографией. Замеча-
тельно. Дожили, Господи…
— Дзынь-дзынь.
— Кто там?
— Это я, Федя…
Хуяк-хуяк, открываю дверь. На пороге —
Федя. Без пакета, без букета и без денег на
метро. По глазам вижу.
— Хорошо выглядишь, Лидок.
— Спасиба, Федя, стараемся. Чмок-чмок.
Федя заходит в квартиру.
— Ой, у тебя собачка? Как зовут? Марк,
Марк, иди сюда… Сколько ему? Год? А та-
кой большой… Ой, он меня облизал!
— Угу. Не бойся, не укусит. Он тупой.
Что будешь? Коньяк, вискарь, водка есть
какая-то…
— Спасибо, я пить не буду…
— Молоток. И не пей. Тогда кыш с кух-
ни в комнату.
В спальне Федя усаживается в кресло, а я
плюхаюсь на кровать напротив него. Лежу
на животе, болтая в воздухе ножками, и не-
навязчиво стряхиваю с плеча бретельку до-
машнего сарафана. Федя, типа, не видит.
Хотя уже нервничает.
— Фе-е-едь… А я вчера ножкой удари-
лась… — И ногу эту свою ему под нос — ху-
якс.
— Да? Сильно?
— Ага. Синяк видишь?
— Вижу. Бедненькая… Больно?
— Ещё как. Поцелуешь — быстрее прой-
дёт…
И, пока Федя холодными губами нацело-
вывает синяк, я выключаю свет.
— Лии-и-ид… Я это…
— Так. Ты или целуй, или щас по месту
прописки у меня поедешь. На последней со-
баке.
— Понял.
Далее всё идёт по схеме: ловим «Маяк»,
путаемся в трусах, моих и собственных, вся-
кая орально-генитальная возня, грызня
обёртки от гандона и бутербродик.
Десять минут спустя…
— Ли-и-ид… Я это… Тебе всё понрави-
лось?
Косяк, Федя… Если тебе не пятнадцать
лет, и ты как минимум год уже не девствен-
ник — ты такую хуйню спрашивать не бу-
дешь. Не должен. Но спрашиваешь. Даже,
проживя с женой сто лет — спрашиваешь!
Зачем, а? Имей ввиду — когда-нибудь, кто-
нибудь тебе скажет правду. Ты к этому го-
тов?
— Угу. Тебе вставать во сколько?
— В шесть…
— Тогда спи. Раз некурящий. Завтра по-
звоню. Будешь утром уходить — дверь за-
хлопни.
И в шесть утра звонит будильник…
***
— Дзынь-дзынь.
Открываю, не спрашивая, потому что
знаю, кто это…
— Я соскучилась… Ты не представляешь,
КАК я соскучилась…
— Я тоже, зай. Так и будем на пороге
стоять?
Он проходит, по-хозяйски гладит соба-
ку, моет руки, и идёт на кухню.
— Кушать будешь?
— Буду.
Гремлю кастрюлями-тарелками. Полча-
са сижу напротив, подперев руками подбо-
родок, и наблюдаю за тем как он ест.
— Сиди, Лид, я сам посуду помою.
Провожаю его влюблёнными глазами, и
бегу в душ, наводить марафет. Новое бельё,
новый пеньюар, новые духи. Всё новое. Всё
для него. Для него одного. Рысью в спаль-
ню. Жду.
Он заходит, он снимает часы, он кладёт
их на стол. Туда, куда кладёт их всегда.
Больше он не успевает снять ничего. Пото-
му что я выскакиваю из-под одеяла, и на-
брасываюсь на него как голодная собака,
срывая с него свитер, расстёгивая ремень, и
сдирая зубами трусы.
…И я точно знаю, куда его надо поцело-
вать. И он точно знает, что между лопатка-
ми у меня эрогенная зона. А ещё у него ро-
динка за правым ухом, а меня нельзя щеко-
тать под коленкой. И я не хочу никакого бу-
тербродика. Потому что я хочу смотреть на
него сверху вниз. И лицо его видеть. Чтоб
не спрашивать потом: понравилось ему или
нет. И одной рукой я опираюсь на его
грудь, а другой зажимаю себе рот, чтобы не
разбудить соседей.
А после я говорю ему "Знаешь, я тебя…",
а он не даёт мне договорить:
— Зай, поставь будильник. На шесть.
И я встаю, и завожу будильник. И знаю,
что ему, в общем-то, похуй на то, что я ска-
жу. Ему это не нужно. Ему ничего от меня
не нужно. Я у него просто есть — и всё. А у
меня есть он. И это не всё. У меня смысл в
жизни есть. Стимул. Трамплин какой-то.
Цель, в конце концов.
А у него — нет. У него жена есть. Сын
есть. Всё у него есть. Даже я. Только в этом
списке я стою последней. И это — это об-
стоятельство непреодолимой силы. Он так
решил. А я приняла это решение. И мне се-
бя не жалко. Нет. Хотя…
Я возвращаюсь назад, под одеяло, кладу
ему голову на плечо, и засыпаю. Засыпаю
счастливой.
И в шесть утра звонит будильник…
Как Баклажан Динозавра
хоронил
-10-2007 12:04

02 Заслуженный опойка района От-


радное, Толик-Баклажан, на пятьде-
сят процентов был обязан своему погонялу
за искреннюю и нежную любовь к сивуш-
ным маслам, что сильно сказалось на цвете
его лица, и на пятьдесят — синему носу, хо-
ботком свисающему до рта.
Еблет Толика был заметен издали, и по-
этому его никогда ни с кем не путали. Ба-
клажан был воистину эксклюзивен.
Жил Толик в трёхкомнатной квартире с
мамой Дусей, которая генетически переда-
ла сыну любовь к сивушным маслам, с
младшим братом Димой Бородулькой, чьё
погоняло в полном своём звучании выгля-
дело как «Борода-в-говне», ибо Бородулька
страсть как любил попиздеть не по делу, за
что был часто бит как врагами, так и дру-
зьями, и с сожительницей Диной. Которую
иначе как Динозавром никто не называл. И
весьма справедливо.
Баклажан и Динозавр были похожи как
близнецы.
Единственное, у Дины нос был короче, и
пахло от неё давно немытой пиздой.
И, если Баклажана издали узнавали по
фиолетовому лицу, то Динозавра унюхива-
ли за полчаса до того, как она появлялась в
поле зрения.
А ещё в квартире Баклажана снимали
комнату проститутка Маша-Тамагочи, и га-
старбайтер Пися.
Как звали Писю по-настоящему — не
знал никто. Пися не говорил по-русски, и
не имел никаких документов.
Но сам Пися считал себя афромолдава-
ном.
Ласковое, русское имя Пися, афромолда-
ван получил за большой продольный шрам
на своём абсолютно лысом черепе, делав-
шей его голову похожей на гигантскую за-
лупу.
Вообще-то, изначально его так и назы-
вали — Залупа. Но Залупа не пожелала от-
зываться на это имя, проявила агрессив-
ность, и попыталась снасильничать Диноза-
вра…
После неудачной попытки стать насиль-
ником, Залупа стала кротким импотентом
(Маша-Тамагочи проверила лично), и бес-
прекословно отзывалась на любой громкий
звук.
На «Писю» она реагировала лучше все-
го.
На том и порешили.
Жила эта дружная семья за счёт Маши-
Тамагочи, которая, помимо ста баксов пла-
ты за комнату, периодически подкидывала
домовладельцам денег, чтобы те не подох-
ли и не воняли, и Машиных клиентов-азер-
байджанцев, на которых, в момент их сла-
достного соития с Тамагочи, неожиданно
сзади нападал Бородулькин и глушил жер-
тву совком для мусора. После чего их без-
дыханные тела поступали к Баклажану, в
обязанности которого входил шмон карма-
нов приезжих сластолюбцев.
Братья не гнушались так же изъятием у
оглушённых жертв одежды, не забывая при
этом о маме Дусе и о Динозавре.
Поэтому маму Дусю можно было встре-
тить у магазина Кулинария, где она при-
обретала вкусную слепуху, в нарядных
спортивных штанах пятьдесят шестого раз-
мера, и в дермантиновой куртке "сто карма-
нов", стянутой шнурком чуть ниже колена,
а Дина возбуждала по ночам Толика аппе-
титной целлюлитной попкой, с зажёванны-
ми между булками серыми азербайджан-
скими семейниками.
Что происходило внутри этой образцо-
вой семьи — обывателей совершенно не
волновало.
Единственное, аборигены стали заме-
чать, что запах пиздятины в квартале стал
слабее, а потом вообще пропал.
Местное население возрадовалось, но
ни с чем это приятное открытие не связало.
А зря.
Ибо Динозавр слёг в постель с явным
намерением умереть от цирроза печени.
Врача к Динозавру вызывать не стали,
поэтому просто накрыли её старым тулу-
пом, и старательно не замечали.
На пятый день Динозавр умер. Как,
впрочем, и ожидалось.
Ранним зимним утром Баклажан почув-
ствовал, что он изрядно околел.
Виной тому стало отсутствие в доме ото-
пления, по причине трёхлетней неуплаты
коммунальных платежей.
Баклажан замёрз, и оттого проснулся.
В доме было тихо.
Безмятежно спала Тамагочи, трогатель-
но зажав между коленей приметную голову
Писи. Спокойным сном почивал Бородуль-
ка, обнимая во сне спортивную сумку с ман-
даринами, которой он разжился накануне,
оглушив совком очередного охотника до
Тамагочиных прелестей…
Громко храпела мама Дуся, уронив на
пол тряпку, которую она подкладывала на
ночь в трусы, поскольку страдала ночным
недержанием мочи, а иногда и не только…
Тихо и безмолвно лежала в углу Дино-
завр, выставив из-под тулупа грязные ко-
нечности в дырявых носках разного цвета и
размера.
А Баклажан мёрз.
"Нахуй Дине тулуп?" — подумал пред-
приимчивый сожитель, и стал подкрады-
ваться к Динозавру, аки тать в ночи.
"Ей похуй, а у меня яйца окоченели…" —
ободряюще шептал себе под нос Баклажан,
аккуратно стаскивая с Дины тулуп.
"Бум!" — громко стукнула об пол голова
Динозавра.
"Еба-а-а-ать…" — слева направо перекре-
стился Баклажан, и сразу вспотел.
Динозавр была мертва.
Это Толик понял сразу. Он три года са-
нитаром в морге работал, пока его не вы-
гнали за излишнюю предприимчивость. Са-
нитар Баклажан быстро высрал для чего к
нему в морг периодически стучат старые
ведьмы, и просят отдать им то рукав от оде-
жды покойника, то кусочек мыла, которым
трупы мыли. "Колдуют, бляди!" — смекнул
Баклажан, — "По заказу, небось, работают.
Порчу Вуду на алигархов пузатых наводят.
Денег по любому имеют. С хуя ли я им бес-
платно всё отдавать буду?" И открыл свой
маленький бизнес. У него и прайс-лист
имелся. В единственном экземпляре, напи-
санный от руки:
"1. Одежда трупная — одна штука, тыща
рублей,
2. Зуп покойника — одна штука, пятьсот
рублей; оптом — сто рублей за зуп,
3. Кусок покойника, общим весом не бо-
лее трёхсот граммов — три тыщи рублей…"
Бизнес развивался, приносил доход, и
Баклажана сгубила элементарная жадность.
Толик решил не мелочиться, а прода-
вать трупы целиком.
И спалился на первом же трупе, кото-
рый он попытался продать родственникам
трупа, со знанием дела поясняя, что по кус-
кам он им обойдётся дороже.
С тех пор нос Баклажана лишился ко-
стей, и свисал игривым хоботком, придавая
фиолетовому Толикову лицу некую пикант-
ность и готичность.
И сейчас Толик, подёргав носом-хобот-
ком, совершенно точно определил, что Ди-
нозавр почил в бозе. Причём, как минимум,
дня три назад, если судить по запаху.
С минуту Баклажан мучительно сообра-
жал что ему делать, а потом решил разбу-
дить всех домашних, чтобы думалось весе-
лее и интенсивнее.
— ДИНА ПОМЕРЛА!!! — завопил То-
лик, скорбно простирая руки над головой,
и размахивая тулупом, — ВСТАВАЙТЕ,
БЛЯДИ!!!
Первой, разумеется, услышав знакомый
зов, проснулась Тамагочи.
Одновременно с ней очнулся Пися, и, не
разобравшись спросонок что к чему, сунул
палец в Тамагочин анус.
Третьим пробудился Бородулькин, и
крепко прижал к себе сумку с мандарина-
ми.
Мама Дуся на сыновий зов отреагирова-
ла недержанием мочи, но глаза не открыла.
— Дина померла… — потупив взор, сно-
ва доложил Баклажан, и шмыгнул носом, —
Воняет уж…
Маша-Тамагочи подошла к лежащему на
полу трупу, бесстрашно наклонилась над
ним, и незамедлительно проблевалась ман-
даринами. Что не ускользнуло от острого
взгляда Бородульки.
— Крысишь, падла?! — взревел Борода,
и хищно скрючил пальцы.
— Иди нахуй, — скорбно воззвал к бра-
ту Баклажан, — с мандаринами потом раз-
берёшься. Думай, чё делать будем?
Бородулькин расслабился, и почесал бо-
лячку на подбородке:
— Хоронить надо…
Баклажан исподлобья взглянул на Боро-
дулькина, и спросил:
— А на что хоронить будем, а? У тебя
бабки есть?
— У меня мандарины есть, — быстро от-
ветил Бородулькин, и добавил: — Но я их
на поминки не дам. Я их за бокс плана за-
гнать хотел.
Баклажан понял, что от брата путных со-
ветов не дождёшься, и повернулся к Писе:
— Ну что, залупа молдавская, скажешь?
Пися замычал, и стал быстро колотить
рукой по воздуху.
— Чё мычишь, блядина? — задал Толик
риторический вопрос, и ещё раз взглянул
на Динин труп.
Пися не унимался, а подскочил к шкафу,
и принялся стучать по его рассохшейся
дверце, издавая не поддающиеся расши-
фровке звуковые сигналы.
Баклажан нахмурился:
— Что ты хочешь? Шкаф ломать?
Пися закивал лысой головой, и лёг на
пол, сложив на груди руки.
Толик напрягся:
— Ты предлагаешь Дину в шкаф спря-
тать, мудило?!
Пися замотал башкой, и снова застучал
по шкафу кулаками.
Тамагочи прекратила блевать, утёрла гу-
бы рукавом, и перевела:
— Пися говорит, что может из шкафа
гроб сколотить, если надо.
— Оно, конечно, дело хорошее… — по-
жевал губами Баклажан, и поинтересовал-
ся: — А могильщикам чем платить? А по-
минки? Водку на что покупать?
Услышав знакомое слово «водка», очну-
лась мама Дуся, каркнула: "Нету водки! Всё
выжрали вчера, уроды!" — и обильно ссык-
нула вдогонку.
Денежный вопрос стал остро.
А тем временем рассвело…
В восемь часов утра во двор выползло
всё семейство в полном составе, включая
сумку с мандаринами.
— Люди! — хором кричало семей-
ство, — У нас горе! Дина померла, Царствие
ей Небесное! Подайте по-соседски кто
сколько может! Господь не забудет вашей
доброты!
Баклажан при этом размашисто кре-
стился слева направо, и мял в руках несве-
жий носовой платок, подозрительно напо-
минающий видом и запахом мамы Дусину
ночную тряпку.
Во двор мало-помалу начал стекаться
ручеёк сердобольных соседей.
Каждый из них подходил к Баклажану,
крепко обнимал его, и бубнил ему в ухо:
— Ты это… Держись, браток… Мы того…
Чем можем — поможем… Ну, как же так, а?
Ведь ещё не старая баба была… Ей же и пол-
тинника, небось, не стукнуло…
Баклажан перестал изображать безутеш-
ного вдовца, и завопил:
— Какой полтинник?! Да Динке два-
дцать пять всего было!!!!
Соседи отпрянули от Толика, и тоже
синхронно перекрестились.
Тамагочи тем временем деловито соби-
рала протянутые рубли, прятала их в лиф-
чик, а Пися поочерёдно целовал руки ка-
ждому дающему. За что пару раз выхватил с
кулака по лысине.
Бородулькин скорбно обжимался с ман-
дариновой сумкой, а мама Дуся непрерывно
ссалась в спортивные штаны, и протяжно
охала.
Денежный вопрос медленно, но верно
решался.
Ещё через два часа, Пися, как и было
обещано, сколотил на скорую руку гроб.
Гроб вышел крепкий, добротный, лаки-
рованный…
Общее впечатление портила только
фраза "Баклажан пидорас!" — накарябанная
на бывшей дверце шкафа рукой неизвестно-
го врага, и сильно бьющая в глаза с полиро-
ванной крышки гроба.
Но Дине было уже всё равно.
Дина безучастно лежала в углу, источая
миазмы, и ждала погребения.
— Мать, пора готовить усопшую! — ве-
личественно произнес вдовец Баклажан, и
дал матери увесистого поджопника.
Мама Дуся засеменила к Динозавру,
промокая глаза своей незаменимой тряп-
кой, и наклонилась над трупом.
И тут произошло ужасное.
Труп Дины напрягся и пёрнул.
Пися закатил глаза, и потерял сознание.
Баклажан с размаху осел в гроб, и без-
звучно зачавкал ртом.
Тамагочи взвизгнула, и проблевалась
остатками мандаринов.
Бородулькин автоматически дал в ебало
Тамагочи, и сел жопой в мандариновую
блевоту.
Мама Дуся обильно помочилась в спор-
тивные штаны, и громко рыгнула.
Если кто не понял — семейство было
шокировано.
Первой пришла в себя Динозавр, и глухо
промычала:
— Какая падла тулуп спиздила, бля?
Вторым по счёту очнулся Баклажан, зао-
рал:
— Хули ты людей пугаешь, мразота?! —
и смачно харкнул на Динин левый носок.
Тамагочи предсказуемо проблевалась
долькой мандарина, и упала на Бородульку.
Бородулька, в свою очередь, закатил
глаза, и уснул на сумке с цитрусовыми.
Пися замычал, и кинулся лобызать Ди-
нозавра.
Мама Дуся смачно высморкалась в тряп-
ку, засунула её в трусы, и подытожила:
— Поминки отменяются. Но бабки не
вернём.
Ещё через час семейство бурно отмечало
воскрешение Динозавра, и поочерёдно би-
ло Баклажана то сумкой с мандаринами, то
ссаной тряпкой, за дезинформацию, и на-
меренный ввод в заблуждение.
Баклажан вытирал разбитые губы, и сла-
бо сетовал на то, что "Уж слишком воняла,
и не дышала…"
Пися перетащил уже потерявший акту-
альность гроб в комнату к Тамагочи, и бы-
стро перепрофилировал его в топчан.
Тамагочи на радостях устроила себе вы-
ходной, чем, сама того не подозревая, спа-
сла жизнь трём ветеранам Черкизовского
рынка.
Мама Дуся безостановочно ссала в шта-
ны, и лихо опрокидывала в себя рюмку за
рюмкой.
А Динозавр молча сидела за столом, не
прикасаясь к спиртному, и окидывала
тяжёлым взглядом домочадцев.
Потом приподнялась, ткнула грязным
пальцем в Баклажана, и припечатала:
— Ты урод, Толя.
Баклажан поперхнулся мандарином, за-
кашлялся, и переспросил:
— Чё?!
Динозавр, тяжело дыша, повторила:
— Ты. Урод. Ебучий Баклажан. Ты зачем
меня ебал, когда я болела?
Бородулькин похабно засмеялся, но бы-
стро заткнулся, когда увидел Баклажановы
глаза.
— Ты чё, сука? Забыла, кто тебя ебёт и
кормит? Я ж те щас переебу, и Залупа оста-
нется без нового дивана, а на поминки нам
денег хватит, не боись!
Дина задрала подол байкового халата,
окатив вкушающих водку домашних, вол-
ной слезоточивого запаха пиздятины, и за-
орала:
— А это что?!
Баклажан, давно привыкший к Дине, и
уже не замечавших таких маленьких нюан-
сов, как валящая с ног вонища, заорал в от-
вет:
— Це пизда твоя, ебанашка! Ты ещё тру-
сы сними, бля!
Дина утробно и театрально расхохота-
лась:
— Ха-ха-ха! Пизда! А в пизде что?
Баклажан включился в общий настрой,
и в тон ей засмеялся смехом Санта-Клауса:
— Хоу-Хоу-Хоу! В пизде у тя только конь
не валялся! Прикройся, уродины кусок!
Тогда Динозавр победно воздела руки к
засратому мухами потолку, и торжественно
объявила:
— Я беременна!!!
И наступила тишина.
И в тишине с глухим стуком покатились
по полу мандарины.
И мама Дуся тихо, по-фашистски, бздну-
ла.
И Пися сунул плешивую голову между
ног Тамагочи.
И Баклажан досадливо опустил глаза, и
нервно захрустел шеей.
— Месяцев пять уже. — Приговором
прозвучали последние слова Динозавра, по-
сле чего она была безболезненно нокаути-
рована бывшим вдовцом …
Толика-Баклажана знает весь квартал.
У Баклажана синее лицо, и фиолетовый
нос-хобот.
Баклажан два года назад чуть не похоро-
нил живого Динозавра в старом шкафу.
Эту историю аборигены любят расска-
зывать друзьям.
И мне в том числе.
Динозавр жива до сих пор, и очень лю-
бит водку.
Динозавр родила в прошлом году что-то
непонятное, и подарила это что-то государ-
ству.
Динозавр так же фиолетова лицом, и
пахнет пиздятиной.
Пиздятиной реально пасёт за километр.
Я лично чуяла.
А если вам нехуй делать, и путь ваш про-
легает мимо Северо-Восточного округа Мо-
сквы — позвоните мне.
Я покажу вам Баклажана, Динозавра, по-
лированный гроб Писи, и, возможно, расс-
кажу про то, как Бородулькина поймали
три оглушённых им жертвы, и насовали ему
в жопу маринованных огурцов.
Возможно.
Расскажу.
Да.
Квартет
-09-2008 03:08

22 Я всегда была чувственной и


одарённой натурой. Я этого не ощу-
щала, но моя родня утверждала, что я пиз-
дец как талантлива, только они точно не
знают — в чём именно. На всякий случай,
меня отдавали во всевозможные кружки и
школы, чтобы выяснить, где же зарыт мой
талант. А в том, что он где-то зарыт — ни-
кто не сомневался. К моим двенадцати го-
дам выяснилось, что талант у меня только
один — пиздеть не по делу, и много врать.
Причём, обучилась я этому сама и совер-
шенно бесплатно. За это меня сурово нака-
зали, сделали внушение, и в наказание от-
правили на одну смену в пионерлагерь
«Мир», где я, вдобавок ко всему, научилась
курить невзатяг, петь блатные песни, и во-
ровать.
После того, как с моей жопы сошли по-
следние синяки и следы папиного ремня,
меня забрали из всех кружков и школ, ре-
шив, что я — бесталанный позор семьи.
И тут во мне внезапно проснулся талант.
Однажды утром я вдруг поняла, что я —
богиня музыки. Музыка звучала у меня в
голове, я её никогда раньше не слышала, и
попыталась запомнить. Годы учёбы в музы-
кальной школе прошли для меня даром, к
тому же мой папа выбил из меня последние
мозги своим ремнём, и, если вы помните по
какому месту бил меня папа — вы знаете,
где у меня находятся мозги. Так вот, папа
их выбил окончательно. Вместе с жидкими
воспоминаниями о том, как выглядят нот-
ный стан, ноты, и моя учительница пения
Белла Дераниковна Эбред. Странно, но вот
имя учительницы пения папа выбить так и
не смог.
Ноты я записать уже не могла, а вот ме-
лодию, звучавшую в голове, запомнила, и
напевала её про себя до тех пор, пока она
внезапно не оборвалась. А оборвалась она
потому, что вошедшая в комнату мама стук-
нула меня по голове выбивалкой для ко-
вров, напомнила мне, что воровское лагер-
ное прошлое меня не отпускает, и с этими
словами вытащила из-под моей кровати па-
пину электробритву, которую я спёрла у па-
пы с целью побрить свой лобок, который
радовал мой взор тремя жидкими рыжими
волосинами. В умной книге я прочитала,
что растительность можно укрепить и уве-
личить, если её регулярно брить. В лагере я
узнала, что моя лобковая растительность —
самая жидкая и самая негустая. Если не
брать в расчёт растительность неизвестно
как затесавшейся в наш отряд десятилетней
девочки Риты. У Риты её вообще не было.
Мне стало обидно за свой лобок, и я приня-
ла решение брить его каждые полчаса. Па-
пиной бритвой. Воровкой я себя не счита-
ла, потому что у папы моего всю жизнь бы-
ла борода, и брить он её не собирался. И
вообще — эту бритву он сам спёр, когда ра-
ботал кладовщиком на складе. Видимо, ма-
ма собралась её кому-то подарить, и обна-
ружила пропажу. А поскольку вор у нас в
семье был только один — и это была я, про-
пажа была быстро обнаружена, а я — суро-
во наказана. Но речь сейчас не об этом.
Стукнув меня по голове, и тем самым
оборвав звуки прекрасной мелодии, мама
удалилась из моей комнаты, забрав бритву,
а я, выждав пить минут, полезла в ящик с
игрушками младшей сестры, и вытащила
оттуда металлофон. Была во времена моего
детства такая игрушка: доска с прибитыми
к ней железными пластинрами. К доске
прилагались молоточки. Хуяря этими моло-
точками по пластинам, можно было сы-
грать "Тили-тили, трали-вали" или «Чижик-
Пыжик». Я, как три года проучившаясь в
музыкальной школе, могла ещё дополни-
тельно выбить из этой жемчужины совет-
ской игрушечной промышленности "Во са-
ду ли, в огороде" и «Ламбаду». Папа иногда
говорил, что за триста рублей в год он сам
может сыграть оперу «Кармен» на губе и на
пустых бутылках. Причём так, что сам
Жорж Бизе не отличит от оригинала. А уж
«Ламбаду» он вообще пропердит на слух,
даже не напрягаясь. После чего всегда до-
бавлял, что в музыкальных школах детей
учат какой-то хуйне.
В общем, я извлекла металлофон, и на-
играла на нём услышанную мелодию. Полу-
чмлось звонко и прекрасно. Но музыка —
это ещё не всё. Требовались слова для пес-
ни. Слова я тоже придумала очень быстро.
Зря, всё-таки, родня считала меня бесталан-
ной. Песня выдумалась сама собой.
Меня не любит дед, не любит мать
За то что дочь их стала воровать.
Они все говорят, что я — позор семьи
Мне больно это знать, как не поймут
они…
(тут шёл такой мощный наебок по ме-
таллофону, и сразу за ним — припев)
ЧТО ВОРОВАТЬ ЗАСТАВИЛ МЕНЯ
ГОЛО-О-О-ОД!!!
Потом шёл второй куплет сразу:
Моя мамаша постоянно меня бьёт,
А папа с мужиками пиво пьёт,
В такой семье мне остаётся лишь одно:
Я буду красть конфеты всё равно!
(БУМС! ДЫДЫЩ!)
ВЕДЬ ВОРОВАТЬ ЗАСТАВИЛ МЕНЯ
ГОЛО-О-О-ОД!!!
В общем, песня была придумана, я её
спела три раза и прослезилась, и теперь
мне требовались благодарные слушатели.
Маме её петь было нельзя, остатками выби-
того мозга я понимала, что мама может ме-
ня сдать врачам на опыты, поэтому я, сунув
металлофон подмышку, выбралась на лест-
ницу, и позвонила в соседнюю квартиру.
Открыла мне подруга Ленка.
— Ленка, ты любишь музыку? — Сразу
спросила я у подруги, и показала ей метал-
лофон.
— "Модерн Токинг" люблю. — Ответила
Ленка, и с опаской покосилась на мой ин-
струмент.
— Я сочинила песню, Ленка. — Прене-
брежительно сказала я, и, плюнев на боль-
шой палец, лихо протёрла крышку металло-
фона. — О тяжёлой воровской доле. Ты бу-
дешь её слушать?
Ленка уже давно была наслышана, что
я — отъявленная воровка с дурной наслед-
ственностью, отягощённой пьющим отцом
и курящей матерью, и поэтому побоялась
мне отказать, и впустила меня в квартиру.
Кроме самой Ленки там обнаружились
ещё две какие-то незнакомые девочки, ко-
торые при виде меня почему-то съёжились,
и прижались плотнее друг к другу.
— Вы любите музыку и песни о тяжёлой
воровской судьбе? — Я в лоб задала девоч-
кам вопрос, и они съёжились ещё боль-
ше. — Я, как вор со стажем, знаю в этом
толк. У нас в лагере такое каждый вечер пе-
ли.
— В каком лагере? — Прошептала одна
из девочек и с опаской посмотрела на мой
металлофон.
— Да так, в одном лагере… — Туманно
ответила я. — Под Дмитровом где-то. Нас
туда ночью везли. Короче, вы меня слушать
будете?!
Девочки, во главе с Ленкой, закивали го-
ловами, а Ленка даже пару раз хлопнула в
ладоши.
Я расчехлила свой иструмент, поплевала
на руки, покрепче взяла молоточки, и запе-
ла свою песню. Когда я кончила петь, и
утих последний отголосок, Ленка икнула, и
спросила:
— ты сама это сочинила?
— Да. — Гордо ответила я. — Воры все-
гда сами придумывают свои песни. Поэто-
му они всегда у них печальные. Вот послу-
шайте.
И я спела им "Голуби летят над нашей
зоной", подыграв себе на металлофоне. Де-
вочки впечатлились ещё больше. Было
очень заметно, что таких песен они никогда
не слышали. Таких жизненных и печаль-
ных.
— Послушай, Лида… — Сказала вдруг
Ленка, и несмело потрогала мой инстру-
мент. — А можно мы тоже будем играть
твою песню? У меня тоже есть металлофон.
— ну что ж… — Я нахмурила лоб. —
Можно, конечно. Только металлофона
больше не надо. Что у тебя есщё есть?
Ещё у Ленки оказался барабан, бубен и
игрушечная шарманка. Такая, знаете, кру-
глая штука с ручкой. Когда её крутишь, по-
лучается ужасно заунывная музыка. У моей
младшей сестры была такая, и та всего за
полчаса вынесла мне весь мозг этой шеде-
вральной мелодией, после чего я снова на-
чала грызть ногти, хотя отучилась от этого
два года назад. С помощью психиатра.
Раздав всем троим инструменты, и пре-
дупредив о пагубном влиянии шарманки, я
снова начала:
— Меня не любит дед, не любит ма-а-
ать…
Здесь одна из девочек начинала яростно
крутить шарманку, а Ленка один раз ударя-
ла в бубен.
— За то, что дочь их стала ворова-а-ать…
Тут вступала вторая девочка, с бараба-
ном. Она громко била в барабан, обозначив
этим трагический момент моего морально-
го падения, как она сама объяснила, и при
это тоненько подпевала "Воровка Лида, во-
ровка Лида…"
— Они все говорят, что я — позор семьи-
и-и…
Снова жуткий звук шарманки, и погре-
бальный удар в бубен.
— Мне больно это знать, как не поймут
они!!! — тут я прям-таки заорала, и взмах-
нула рукой, чтобы обозначить бумс и ды-
дыщ.
По моему знаку одна из девочек стала
крутить ручку шарманки с утроенной ско-
ростью, Ленка затрясла бубном и завыла, а
девочка с барабаном затряслась, и закрича-
ла:
— ВЕДЬ Я ВОРУЮ, ПОТОМУ ЧТО НЕ
ЖРАЛА НЕДЕЛЮ-Ю-Ю-Ю-Ю!!!
— Дура ты! — В сердцах выругалась я, и
ударила девочку по голове молоточком от
металлофона. — Ты в бумажку со словами
смотришь вообще?! Вот манда, такую песню
испортила!
Слово «манда» я выучила в лагере, и уже
получила за него пиздюлей от папы. Зна-
чит, хорошее было слово. Нужное. Пра-
вильное.
Девочка, получив молоточком, затря-
слась, схватила бумажку, близоруко тыкну-
лась в неё носом, и заорала ещё громче:
— ВЕДЬ ВОРОВАТЬ ЗАСТАВИЛ МЕНЯ
ГОЛО-О-ОД!!!
Ленка неуверенно стукнула один раз в
бубен, и посмотрела на меня.
— Всё. Отперделись вы, девки. — Я при-
щурила глаз, и окинула тяжёлым взглядом
свою рок-группу.
— И что теперь с нами будет? — Тихо
спросила девочка с барабаном.
— Ничего хорошего. — Успокоила я
её. — Музыкантами вам никогда не стать.
Тут талант нужен особый. Кто не познал го-
лода и лагерной жизни — тот никогда не
станет талантливым музыкантом. Всё. Я
ухожу.
С этими словами я забрала свой метал-
лофон, воткнула за каждое ухо по молоточ-
ку, и с пафосом хлопнула дверью.
Дома я ещё несколько раз тихо спела
свою песню, избегая бумса и дыдыща, чтоб
мама не спалила, а через два часа к нам
пришла Ленкина мать. Потрясая бумажкой,
на которой был написан текст моей песни,
Ленкина мама громко кричала, что по мне
плачет тюрьма и каторга, что она запреща-
ет Ленке дружить со мной, и что одну из де-
вочек, которых я в грубой форме принужда-
ла сегодня к извращениям, увезли сегодня в
больницу с нервным срывом. Выпалив это
на одном дыхании, Ленкина мама потребо-
вала выдать меня властям. То есть, ей. И
ещё потребовала, чтобы меня немедленно и
при ней жестоко избили, изуродовали, и су-
нули мне в жопу мой металлофон, которым
я покалечила психику её дочери.
Я подумала, что настал час моей смерти,
и почему-то моей последней мыслью была
мысль о негустых волосах на моём лобке. И
о том, что они никогда уже не будут густы
настолько, что мне не будет стыдно ходить
в душ с Аней Денисовой из нашего отряда.
У Ани всё было очень густо.
За дверью послышались тяжёлые шаги.
Я зажмурилась и инстинктивно сжала
сфинктер ануса. Дверь распахнулась, и по-
слышался голос папы:
— Ну что, республика ШКИД, воровать
заставил тебя голод?
— Я больше не буду… — Заревела я, рас-
считывая облегчить свою смерть хотя бы
исключив пункт засовывания металлофона
в свою жопу. — Я больше никогда-а-а-а-а…
— Не ной. — Хлопнул меня по плечу па-
па. — Воровать не надо, если не умеешь как
следует, а за песню спасибо. Я очень ржал.
— Тётя света хочет меня убить… — Я за-
плакала ещё горше. — Я сама слышала…
— Тётя света щас пойдёт на… Домой в
общем. — Ответил папа. — И мама пойдёт
туда же, прям за тётей Светой, если полезет
тебя наказывать. А что касается тебя — то
не ожидал, что у тебя всё-таки есть талант.
Триста рублей потрачены не зря. Ну-ка,
спой мне эту песню.
Я несмело достала металлофон, и тихо,
запинаясь, спела папе песню о тяжелой во-
ровской доле.
Папа долго смеялся, а потом принёс ги-
тару и запел:
"Плыл корабль, своим названьем «Гор-
дый» океан стараясь превозмочь.
В трюме, добрыми качая мордами, ло-
шади стояли день и ночь…"
В комнату вошла мама, и открыла рот,
чтобы что-то сказать, но ничего не сказала.
За спиной у неё замерла тётя Света, и они
обе стояли, и молча слушали, как мы с па-
пой поём:
— И не было конца той речке, края…
На исходе лошадиных сил
Лошади заржали, проклиная
Тех, кто в океане их топил…
…Так закончилась моя музыкальная ка-
рьера. Я никогда в жизни не написала боль-
ше ни одной песни, и в моей голове больше
никогда не звучала незнакомая музыка. Ви-
димо, мама сильно стукнула меня выбивал-
кой.
Зато песню про лошадей мы с папой
поём до сих пор. Редко поём. Потому что
редко видемся. А если видемся — то поём
обязательно.
Соседка Ленка после того случая почему-
то без экзаменов поступила в музыкальную
школу, и сечас работает в детском саду.
Учит детишек пению.
А самое главное — мой папа мной гор-
дится. Потому что, как оказалось, один ма-
ленький талант у меня всё-таки есть.

Мстя
-10-2008 15:32

01 Мне иногда делают комплимен-


ты. В основном, мы же это все пони-
маем, для того чтоб развести на поебацца.
Иногда, бывает, делают их совершенно ис-
кренне: "О! Ты побрила ноги? Так тебе на-
много лучше!" А иногда делают их себе во
вред…
Ночь. Москва. Я — где-то в центре этой
Москвы. Бухенькая. Бухенькая — это не в
трипизды, а вполовину где-то. Всё прекрас-
но понимаю-осознаю, но кураж так и прёт.
Стою, значит, таксо ловлю. Чтобы отбыть
восвояси на свою северо-восточную окраи-
ну. Подъезжает таксо. "Куда едем?" — спра-
шивает невидимый голос, а я бодро отве-
чаю: "За двести рублей в Отрадное!" Дверь
таксо распахивается, и я плюхаюсь в салон.
На заднее сиденье. Лица водителя не вижу.
— На танцы ходила? — Водителю явно
хочется общения. Простого человеческого
общения.
— О, да. — Я старалась быть немного-
словной, чтобы водитель не понял, что пас-
сажирка бухенькая, и не воспользовался
этой досадной оплошностью.
— Наплясалась? — Водитель допраши-
вал меня с пристрастием. — Напилась? До-
мой едешь?
— Изрядно. — Подтвердила я. — И на-
пилась тоже. Совсем чучуть. Домой еду, да.
— Хорошо тебе. — Как-то неопределён-
но позавидовал мне дяденька. — Напилась
и наплясалась.
Разговор зашёл в тупик. Я закрыла глаза
и задремала.
— А вот я теперь совсем один. — Вдруг
нарушил тишину водитель, и повернулся ко
мне лицом. Усатым таким ебалом. А
машина-то едет… — Жена, сука шалаво-
образная, меня бросила. С карликом из ша-
пито сбежала, мразь! Сын — тупиздень
какой-то. Пятнадцать лет парню — а всё в
шестом классе сидит. И ведь не олигофрен,
вроде. Просто тупой. Я не хочу больше
жыть! Нахуй она мне такая жызнь нужна?
Тут я окончательно просыпаюсь,
трезвею, и понимаю, что дяденька-то, в от-
личии от меня, далеко не бухенький. Дя-
денька как раз в трипиздень. В подтвержде-
ние очевидного он ещё и икнул. По салону
поплыл приятных запах перегара и киев-
ских каклет.
— Дядя… — Я с трудом разлепила
сведённые судорогой животного страха гу-
бы, и потыкала скрюченной рукой куда-то в
сторону лобового стекла. — Дядечка мой
хороший, вы бы, блять, на дорожку б по-
смотрели, а? На нас, вон, КАМАЗик едет.
Щас нам с вами пиздец наступит. Извини-
те.
Губы сводило со страшной силой. Чтобы
этот маниак не выкупил моего панического
состояния, я шёпотом дважды повторила
про себя скороговорку, которую мы с по-
другой Юлькой придумали лет пять назад,
когда отдыхали в Гаграх: "В городе Гагры,
на площади Гагарина, за углом гастронома
горбатый грузин Гиви гашишем торгует, а
гашиш-то — тьфу — говно". Помогло.
— КАМАЗ? — Водитель на секунду обер-
нулся, съехал со встречной полосы, и опять
повернулся ко мне. — Да и хуй с ним, с КА-
МАЗом. Задавит — и хорошо. У меня сын
тупиздень. Зачем жыть?
— А у меня сын отличник. — Я сильно
заволновалась, подумав о том, что водите-
лю хочется иметь компанию для путеше-
ствия на тот свет, а мне, например, туда чо-
та не хотелось совершенно. — Футболист,
шахматист, культурист…
— Культурист? — Водитель поднял одну
бровь, и шевельнул усами. — А сколько,
стесняюсь спросить, тебе лет?
Назвался груздем — полезай в кузов…
Нахуй я для рифмы культуриста приплела?
— Сорок. — Говорю. — Почти. С хвости-
ком.
И тут же сморщилась вся, нахмурилась.
Морщины обозначила. Ну, думаю, сорок-не
сорок, а постарше теперь я точно выгляжу.
Дядька почти вплотную приблизился к мо-
ему лицу, и чуть отшатнулся.
— Сынку-то, поди, лет двадцать уже?
— Да-да. Послезавтра стукнет. Мне щас
умирать нельзя. Ребёнку праздник испорчу.
— Хорошо, когда дети хорошие… — Глу-
бокомысленно крякнул дяденька, и отвер-
нулся.
Я мысленно перекрестилась, и про себя
отметила, что почти не вспотела. — А мой
Санька — ну мудак мудаком. Как вас по
имени-отчеству?
— Катерина Михална.
— Катерина… — Не люблю я это имя.
Блядское оно какое-то. Жена у меня тоже
Катькой была. Ебучая проститутка! Карли-
ковская подстилка! — Я поняла, что дядя
щас разгневается, снова повернётся ко мне
лицом, а навстречу нам в этот раз едет авто-
бус, и быстро исправилась. — Но это по
паспорту. Друзья называют меня Машень-
кой.
— Ма-а-ашенька… — Довольно улыб-
нулся дядька, и я поняла, что попала в точ-
ку. — Машенька — это хорошо. У меня так
маму звали. Умерла в прошлом году. Отра-
вилась, бедняжка.
— Ботулизм? — Я прониклась сочув-
ствием.
— Алкоголизм. — Загрустил води-
тель. — Маманька моя недурна была вы-
пить хорошенечко. Видимо, это на её внуке
и сказалось. Пятнадцать лет всего, а пьёт
так, что мама-покойница им гордилась бы…
Наверное, поэтому и в шестом классе си-
дит. Птенец, блять. Гнезда Петрова на-
хуй. — Дядя развеселился. Меня Петром
звать. Ты шутку оценила, Манька?
До моего дома оставалось метров сто, и
я больше не стала испытывать судьбу.
— Ха-ха-ха! — Я громко захохотала, но
тут же сама испугалась своего заливистого
звонкого смеха, и заткнулась. — Очень
смешно. Вот тут остановите, пожалуйста.
Мне в супермаркет зайти надо. За луком.
— Эх, весёлая ты баба, Манька-встань-
ка. — Дядька попытался похлопать меня по
щеке, но промахнулся, и дал мне по шее. Я
кулём обвалилась на сиденье, провалилась
куда-то на пол, и оттуда снова захохотала:
— Аха-ха-ха! Хороший ты мужик, Пётр.
Мне б такого…
Через секунду до меня дошло чо я бряк-
нула, и вот тут я вспотела как бегемот кото-
рый боялся прививки. И не зря.
Когда я вылезла из-под сиденья, Пётр
уже с готовностью сжимал в руке телефон.
— Говори номер, я тебе щас наберу.
Пусть у тебя тоже мой номер останется. Со-
звонимся какнить, в шашлычную зайдём,
по пивку ёбнем. Ты ж согласная?
— На всё! — Спорить и выкручиваться я
не рискнула. — Записывай…
Когда я вошла в свою квартиру и сняла
сапоги — я впервые в жизни пожалела, что
у меня в правом углу иконы не висят. Они
висят в спальне у сына, и над телевизором.
Зашла, перекрестилась размашисто, и уво-
локла картонных святых в свою комнату.
На всякий-який.
Пётр позвонил месяц спустя. К тому вре-
мени я благополучно забыла о том непри-
ятном знакомстве, и имя Пётр у меня ассо-
циировалась только с Петькой-дачником,
который как-то летом забрёл по синьке на
мой участок, и начал самозабвенно ссать на
куст крыжовника, за что был нещадно из-
бит костылём моего деда.
— Привет, Манька! — Раздался в трубке
незнакомый голос. — Помнишь меня? Это
Пётр!
— Ну, во-первых, я не Манька, а во-вто-
рых — иди нахуй. — Вежливо ответила я, и
нажала красную кнопочку. Телефон зазво-
нил опять.
— Манька, ты вообще меня не по-
мнишь?
— Мущина, я в душе не ибу кто вам ну-
жен, но тут Манек нет. Васек, Раек, Зоек и
Клав — тоже. Манька, может, вас и помнит,
а я нет. Наверное, потому что я Лидка. По-
скольку с церемонией знакомства мы за-
кончили — теперь ещё раз идите нахуй и до
свиданья.
Телефон зазвонил в третий раз:
— Девушка, простите меня, но у меня в
телефоне записан ваш номер и подписан
как "Манька — охуительная девка". Вы точ-
но меня не знаете? А если я подъеду? А
если вы меня увидите — вы меня вспомни-
те?
— А если ты меня увидишь — ты меня
вспомнишь? — По-еврейски ответила я,
польщённая "Охуительной девкой".
— Обязательно!
— Записывай адрес…
Никакого Петра я, конечно, так и не
вспомнила, но посмотреть на него было бы
интересно. Заодно пойму почему я ему
представилась Манькой.
Когда я спустилась к подъезду и увидела
зелёную «девятку» с торчащей из неё уса-
той харей — Петра я сразу вспомнила. Так
же как КАМАЗ на встречке, сына-тупизде-
ня, маму-покойницу, жену Катьку, и почему
я назвалась Манькой. Уйти незаметно не
получилось. Пётр тоже меня вспомнил.
— А, вот это кто! — Обрадовался счаст-
ливый отец. — Садись, Манька, щас поедем,
пивка попьём. За встречу. Быстро садись, а
то выскочу — и поймаю. Ха-ха-ха.
Я представила себе лица моих соседей,
которые щас увидят как за мной бежит уса-
тый мужик с криком "Эгегей, Манька! По-
ехали в пивнушку, воблочки пососём!" — и
самостоятельно села в машину. На этот раз
Пётр был трезв как стекло. За свою жизнь
можно было не беспокоится. Пока.
— В кабак-быдляк за воблой не по-
еду. — Я сразу воспользовалась трезвостью
Петра. — Поеду в "Скалу".
— Чо за "Скала"? — Напрягся Пётр. — У
меня с собой только три тысячи, имей вви-
ду. А у меня ещё бензин на нуле.
"Нищеёб устый" — подумала я про себя,
а вслух сказала:
— На пиво хватит, я не прожорливая.
Поехали, я дорогу покажу.
Сидим в «Скале», пьём пиво с димедро-
лом, Пётр распесделся соловьём, а я всё
молчу больше.
— У тебя такие глаза, Машка… — Дядька
подпёр рукой подбородок, и посмотрел мне
в лицо. — Как у цыганки прям…
Я поперхнулась:
— Ну, спасибо, что с китайцем не срав-
нил. Чойта они у меня как у цыганки-то?
— А глубокие такие. — Пётр отхлебнул
пиво. — Как омут блять. Может, у тебя в се-
мье цыгане были?
— Может, и были. — Говорю. — Я лоша-
дей очень люблю, и когда их вижу — мучи-
тельно хочется их спиздить.
— Точно цыганка. — Удовлетворённо
откинулся на спинку стула Пётр, и подкру-
тил ус: — А гадать ты умеешь?
Вот хрен знает, какой чёрт меня в ту се-
кунду дёрнул за язык.
— Давай руку, погадаю.
Пётр напрягается, но руку мне даёт. Я в
неё плюнула, заставила сжать руку в кулак,
а потом показать мне ладонь.
— Чота я в первый раз вижу такое гада-
ние… — Засомневался мужик в моих пара-
нормальных способностях.
— Это самое новомодное гадание по цы-
ганской слюне. — Говорю. — Не ссы, щас
всё расскажу.
И начинаю нести порожняк:
— Вижу… Вижу, жена от тебя ушла…
Так? — И в глаза ему — зырк!
— Да… — Мужик напрягся.
— Вижу… Вижу, Катькой её звали! Так?
— Так…
— Проститутка жена твоя, Пётр. Сми-
рись. Не вернётся она к тебе. К карлику
жить ушла. В шапито.
Молчит.
— Вижу… сына вижу! Сашкой зовут. Ту-
пиздень редкий. Пятнадцать лет — а всё в
шестом классе сидит!
— Всё правильно говоришь, Машка… —
Пётр покраснел. — Глазам своим не верю.
— А знаешь, почему сын у тебя тупой?
Наследственность дурная. Мать твоя, Ма-
рия, Царствие ей Небесное, бухала жёстко.
Оттого и померла. Поэтому и сын твой пьёт
втихушу. Если меры не примешь — сопьёт-
ся нахуй.
— Машка… Машка… — Пётр затрясся. —
Как с листа читаешь, как с листа! Всё сказа-
ла верно! А ещё что видишь?
— А нихуя я больше не вижу. — Я отпу-
стила руку Петра, и присосалась к своему
пиву. — Темнота впереди. Щас ничего ска-
зать тебе не могу.
— Что за темнота?! — Пётр заволновал-
ся. — Смерть там что ли?
— Нет. — Говорю. — Порча и сглаз. Же-
на тебя сглазила. Если не исправить вовре-
мя — скопытишься. Точно говорю.
— А ты? Ты можешь сглаз снять? — му-
жик опять затрясся. — Можешь?
— Могу, конечно. — Тут я явственно
вспомнила КАМАЗ, летящий прямо на ме-
ня, и добавила: — Тока это небесплатно.
— Сколько? — Пётр схватился за ко-
шелёк, и вытащил оттуда пять тысяч.
"Вот жлоб сраный" — думаю про себя —
"Три тыщи у меня, больше нету нихуя" Вот
и верь потом мужикам.
— Хватит. — Говорю, и купюру сразу —
цап. — Слушай меня внимательно. Щас мы
с тобой едем ко мне. На такси. Потому что
хуй я ещё с тобой в машину сяду, когда ты
за рулём. Ты меня подождёшь у подъезда, а
я тебе вынесу херь одну. И расскажу чо с
ней делать надо. Согласен?
— На всё! — Пётр хлопнул по столу ла-
донью. — Чо скажешь — то и сделаю.
Уверовал в мои способности, залупа уса-
тая.
Приехали на такси к моему дому, я оста-
вила мужика в машине, а сама — домой.
Кинуть его в мои планы не входило, поэто-
му надо было срочно чота придумать. От-
крываю шкаф, и начинаю шарить глазами
по полкам в поисках какова-нить артефак-
та, который можно выдать за хуйню от
сглаза. Тут мой взгляд падает на мешок с
сушёной полынью. Мать в сентябре с дачи
привезла. Говорит, от моли помогает. Ку-
рить её всё равно нельзя, а моли у меня и не
было сроду. Поэтому я этот мешок даже не
открывала. Так и стоит уже два месяца. Я
этот мешок схватила, и на улицу.
Пётр сидит в машине, по лицу видно что
в трансе и в состоянии глубокого опиздене-
ния. Так ему и надо. Меня увидел — из ма-
шины выскочил сразу, руки ко мне тянет:
— Это что? — И мешок пытается отнять.
— Это трава "Ведьмин жирнохвост". Раз
в триста лет вырастает на могиле Панноч-
ки. Ты «Вий» читал? Ну вот, Панночка —
это нихуя не выдумка. Это реальная баба
была. Похоронена в Днепропетровске. Это
ещё от моей прапрапрабабки осталось. Куда
ты блять весь мешок схватил? На твою сра-
ную пятёрку я тебе щас грамм сто отсы-
плю — и пиздуй.
— А мне хватит, чтоб сглаз снять?
— Не хватит, конечно. Ещё бабло есть?
— Штука на бензин…
— На хрен тебе бензин? Ты всё равно на
таски. Давай штуку — полкило навалю.
Беру деньги, отсыпаю ему полмешка по-
лыни во все карманы, и учу:
— Домой приедешь — собери траву,
сложи в матерчатый мешочек, можно в на-
волочку, и спи на ней месяц. И всё. И ника-
кого сглаза. Как рукой снимет.
— А сын? — Спрашивает с надеждой. —
Сын поумнеет?
— Обязательно. Ему тоже насыпь децл
под матрас. Всё, езжай домой, и смотри ни-
чо не перепутай.
Обогатившись на двести баксов, и полу-
чив огромное моральное удовлетворение,
иду домой, и тут же забываю об этом досад-
ном недоразумении.
На месяц.
Потому что через месяц раздался зво-
нок:
— Привет, Манька!
— Идите нахуй, не туда попали.
— Погоди, Мань, это ж я, Пётр!
— Первый?
— Ха-ха, какая ты шутница. Ну, Пётр… Я
месяц уже на траве сплю.
— Заебись, — говорю. — На какой тра-
ве?
— Как на какой? На Ведьмином жирном
хвосте. С могилы Вия.
Твою маму… А я и забыла. Щас, навер-
ное, приедет, и будет меня караулить у
подъезда с целью отпиздить за мошенниче-
ство…
— А… — Типа вспомнила такая. — Мо-
лодец, Пётр! И как, помогло?
— Очень! — Радуется в трубке Пётр, а я
вдруг икнула. — Жена вернулась, сын бу-
хать бросил! Правда, теперь какие-то марки
жрёт, но зато к водке не прикасается! Я
это… Спросить хотел только…
— Кхе-кха-кхы, блять… — Я поперхну-
лась. — Спрашивай.
— Я, вот, на травке этой сплю всё время,
и теперь у меня на шее какие-то лишаи по-
явились, и волосы на груди выпали. Может,
аллергия?
— Не, это типа знаешь чо? Это типа пла-
та ведьме. Ну, она тебе помогла типа, а вза-
мен лишаёв тебе дала, и волосы забра-
ла… — Несу какую-то хуйню, и чувствую,
что ща смогу спалиться.
— А делать-то мне что?
— А ничего. Всё, можешь травку эту под
кровать свою убрать, пусть там лежит все-
гда. Если будешь на этой кровати ебацца —
хуй стоять будет как чугунный. Это такой
побочный эффект. И лишаи скоро пройдут.
— Точно? — Обрадовался Пётр.
— Стопудово! — Мой голос звучал твёр-
до. — Если чо — звони.
И положила трубку.
Потом подумала немножко, достала из
телефона симку, и выкинула её в окно. Всё
равно у меня все номера в телефон записа-
ны.
Вроде, особой вины я за собой и не чую,
а вот пизды получить всё равно могу. А ну
как придёт к нему какой-нить ботаник с
гербарием, распотрошыт мешок с полынью,
и скажет Петечке: "Наебали тебя, друк мой.
Нет никакого Ведьминого жирнохвоста, а
ты, мудила, месяц спал на мешке с полынью
Одно хорошо — моль тебя не сожрёт"
Может, я конечно, и не цыганка, несмо-
тря на то, что у меня к конокрадству спо-
собности есть, но жопой чую — телефончик-
то сменить нужно. Предчувствие у меня не-
хорошее.
А вы, если вдруг надумаете сделать мне
комплимент — выбирайте слова.
Обидеться не обижусь, но лишай —
вещь неприятная.
Одна неделя
-03-2008 03:32

05 — Всё! Надоело! Хватит! Уста-


ла! — Выкрикивала в запале Юлька,
распихивая по моим шкафам свои вещи, —
Это что? А, это макароны. Убери их куда-
нибудь. Ненавижу!
— Кого? Макароны? — поинтересова-
лась я, убирая пачку спагетти в кухоный
шкафчик.
— Да какие макароны? Я про Бумбасти-
ка! Чтоб его пидоры казнили, гада молдав-
ского! Это что? А, гречка. Убери её тоже.
Ненавижу!
— Ты что, решила ко мне всю квартиру
перевезти, что ли? — Спросила я, глядя на
огромные сумки, которыми Юлька завали-
ла всю мою прихожую.
— Да. — Твёрдо ответила подруга, —
Ничего ему, пидору такому, не оставлю. Те-
бе порошок стиральный нужен? Бери. Вон
та коробка. Шесть килограммов. Всё бери.
Пусть свои портянки мылом стирает, заще-
кан горбатый. Хотя, я мыло-то забрала…
Возьми мыльце в том пакете, пригодится.
— Повеситься?
— Это можно. Но сначала помойся. Это
нелишнее.
Я молча распихивала по шкафам упаков-
ки туалетной бумаги, бумажных полотенец,
коробки с макаронами и крупой, железные
банки с сахаром и целый пакет разноцвет-
ных гандонов. Распихивала небрежно, абсо-
лютно точно зная, что через неделю всё
придётся вытаскивать обратно, и рассовы-
вать по мешкам и сумкам, которые понурый
Бумбастик, подгоняемый криками жены,
уныло кряхтя, потащит в багажник своей
машины.
К глобальным уходам Юльки от Бумба-
стика я давно привыкла. Таковые случались
в Юлиной жизни с периодичностью раз в
два-три месяца. И каждый раз, с трудом ра-
зобрав и разместив всё подружкино барах-
ло у меня дома, мы с ней садились за стол,
и я с удовольствием слушала новый Юль-
кин рассказ о том, почему на этот раз она
ушла от Толика навсегда.
— Я не могу больше мириться с этой на-
глостью! — Юля стукнула кулачком по сто-
лу: — Наливай!
Буль-буль.
Дзынь-дзынь.
— Колбаску? — протягиваю Ершовой
кружок колбасы.
— Нахуй колбаску! — Стучит кулачком
Юлька. — Наливай! Я это, бля… С курятин-
кой пью.
Выпивает, затягивается сигаретой.
— Ну? Что на это раз? — спрашиваю, и
колбасу жую.
Юлька ещё раз глубоко затягивается,
яростно тушит окурок в пепельнице, и
шмыгает носом:
— На этот раз всё. — Тут по традиции
минутная пауза, которую нельзя нарушать,
а дальше рассказ идёт без остановок. — Он
гей, Лида. Да-да. Он гей. Но не в том смы-
сле, что в тухлый блютуз шпилится. Лучше
б шпилился, скотина. Я просто очень ве-
жливо намекаю на то, что Бумба — послед-
ний пидорас! Да. И не надо так на меня
смотреть. Только пидорасы поступают так,
как поступил этот молдавский гастарбай-
тер. Я вчера прихожу домой. Бумба дома.
Спит. Ножки скрючил так отвратительно,
слюни пускает, и радуется чему-то во сне,
мерзость волосатая. Время полдень, а он
спит! Меня ж позавчера дома не было, я к
матери в Зеленоград ездила, а Бумбе только
того и надо. На радостях раскупорил свою
заливную горловину, и давай хань жрать
как из пистолета. А то я прям мужа своего
не знаю. В доме вонь стоит, хоть топор ве-
шай. И непонятно, главное — чем так
пасёт? То ли носками, то ли перегарищем,
то ли это он во сне от радости попёрдыва-
ет — не знаю. Я, конечно, сразу все окна
раскрыла, с кухни бутылки-окурки выбро-
сила, и иду в ванную, ручки мыть. И что я
там вижу, моя нежная подружка? Ну? С пер-
вой попыточки, а?
Пауза. Во время которой Юлька смотрит
на меня испытующе, с хитрым ленинским
прищуром.
Я сую в рот кружок колбасы, жую, и
предполагаю:
— Шлюха за рупь двадцать?
— Нет! — Юлька шлёпает двумя ладоня-
ми по столу, и радуется моей недогадливо-
сти. — Не было там шлюхи! Наливай!
Буль-буль.
Дзынь-дзынь.
Курятинка-колбаска.
— Так вот, захожу я в ванную, и первое,
что вижу — моя маска для волос! Жак Дес-
санж между прочим! Шестьсот рублей за
плюгавую баночку! Меня жаба чуть не заду-
шила, когда я её покупала. Я ж только по
большим церковным праздникам в неё ны-
ряла, чуть ли не пипеткой! А тут — гляжу:
баночка моя стоит открытая, маски в ней
нету, зато вместо маски там лежит клок
красных волос! Красных! Проститутских та-
ких волос! Я что-то не понимаю: эта блядь в
мою баночку головой ныряла?! Тогда она
блядь вдвойне! Царствие Небесное моей
масочке Жак Дессанж… Наливай!
Буль.
Дзынь.
Курятинка.
— Ну и вот… — Юлька переводит дух, и
вытирает вспотевший от воспоминаний
лоб, — Хватаю я эту баночку, врываюсь в
комнату, и — хрясь ей прям по слюнявому
Бумбиному еблу! "Вставай, — кричу, — сви-
нина опойная! Ты кого сюда приводил,
пахарь-трахарь эконом класса?!" Бумба про-
снулся, смотрит на меня, и лыбится: "Юлёк,
ты чо? Никого тут не было". Я ему снова —
дыщ по еблищу: "Да? — кричу, — А это
что?", и швыряю ему этот клок прям на кро-
вать. Он его подобрал, и сидит, рассматри-
вает, как говно под микроскопом. Только
очков с двойными линзами не хватает. Про-
фессор, ёбанырот… А потом так счастливо
заулыбался, и говорит: "Юльк, да ты чо?
Это ж к нам Поносюки приезжали, забыла
что ль?"
— Что такое Поносюки? — я давлюсь
колбасой, и в голос ржу.
— Да примерно то, что ты и подумала.
Это Бумбина родня. Брат его, с женой. По-
нятно, что хороших людей Поносюками не
назовут. Вася Поносюк, и Маша Поносюк.
Двое с ларца, одинаковы с лица. И оба на
Бумбу, блять, похожи. Вот Маше этой не
позавидуешь-то… И вот мне этот задрот
молдавский начинает врать нагло, прям в
лицо! "Это ж Поносюки, забыла?" Я ору:
"Что ты меня лечишь, хуедрыга косоглазая?
Поносюки твои, Господи прости за такое
слово, на прошлой неделе приезжали! Де-
нег выпросили, и духи у меня спиздили. Да
ещё твой братец нассал мимо толчка. При-
вык у себя в деревне в деревянном сортире
с дыркой срать, сука! А ванную они и не за-
ходили! Даже если предположить, что они
приезжали сюда вчера, когда меня не бы-
ло — всё равно врёшь, обсос говняный! У
Маши этой, Поносюк которая, Господи
прости, три волосины в шесть рядов, бело-
брысые, и стрижена она под машинку. Не
иначе, вшивая. А тут волосищи длиной в
полметра! Красные! Отвечай, жопа собачья,
кто тут был?
И Юлька умолкла.
— Ну, что он ответил-то? — Не выдер-
жала я через минуту.
Юлька вздохнула:
— Наливай. А нихуя мне золотая рыбка
не ответила. Швырнула в меня этой во-
лоснёй, и дальше спать завалилась, попёр-
дывая щастливо. Ну, я тут же все свои
хламидомонады в мешки собрала, да к тебе.
Лидк, ты не переживай, я ненадолго. Щас
насчёт машины договорюсь — к маме пере-
еду.
— Макароны опять заберёшь?
— Да чо их с собой таскать? Себе оставь.
И бумагу туалетную оставь. И сахар, вместе
с баночкой красивой… — Юлька расчув-
ствовалась, и приготовилась всплакнуть.
— А гандоны? — Спросила я хитро.
Юлька тут же передумала плакать, и
растянула рот в улыбке:
— А вот гандоны поделим с тобой по-
братски. Мы ж теперь с тобой свободные
женщины. Ну, я хотела сказать, что я те-
перь тоже сама по себе, а СПИД не спит. Те-
бе какие? Банановые? Ванильные?
— Селёдочно-луковые есть?
— Фубля, дура ты, Раевская. Наливай!
Буль-буль.
Дзынь-дзынь.
Курятинка-колбаска.
— Дай колбаски-то, жмотина!
Колбаска-колбаска.
Я ж не жадная.
— А Бумбастик за тобой не припиздя-
чит? — спрашиваю с опаской. Бумба, если
что, мужик буйный, когда пьяный. А пья-
ным он будет ещё неделю, минимум. Юлька
ведь не каждый день о него уходит.
Ершова сосредоточенно обсасывает кол-
басную жопку:
— Неа. — Отвечает беспечно. — Не
припиздячит, не ссы. Он пить щас будет не-
делю.
— Вот и я о том же.
— И что? — Колбасная жопка благопо-
лучно исчезла в Юльке. — Думаешь, он сра-
зу за мной рванёт? Плохо ты Бумбу знаешь.
Я ему, кстати, подлянку сделала. Креатив-
ную такую. — Юлька хихикнула.
— В тапки ему нассала перед уходом?
Ершова задумалась:
— Кстати, хорошая идея… Не, не насса-
ла. Подай-ка мне вон тот мешок, из которо-
го колготки торчат.
Наклоняюсь назад, и балансирую на
двух ножках стула, пытаясь дотянуться до
пакета с колготками. Стул не выдерживает.
Наёбываюсь.
— Блять, Лида! — В сердцах кричит
Юлька. — Да что ж ты вечно такая: ни
украсть, ни покараулить… Вставай, акроба-
тина хуева…
Встаю, потираю жопу, и заглядываю в
Юлькин мешок:
— И что тут? Ради чего я чуть сраки не
лишилась?
Ершова важно идёт к дивану, и вытряха-
ет из него содержимое пакета: какие-то ле-
карства, бинты, пачка ваты, похожая на ру-
лон обоев, и…
— Юля, чтоб тебе всю жизнь в китай-
ских трусах ходить! Нахуя ты сюда зелёнку
приволокла, да ещё пробку хуёво заткнула?!
На диване и на моей жопе синхронно
расплывались два пятна: одно от зелёнки,
второе — синяк, размером с крышку кана-
лизационного люка.
— Диванчик-то твой давно на помойку
просился… — подкралась сзади Юлька, и
алчно бросилась к моей жопе с ватной па-
лочкой, смоченной в йоде. — Стой так, не
двигайся. Я тебе щас сеточку на жопе нари-
сую.
— Лучше напиши себе «ХУЙ» на лбу, Ре-
пин, бля! — Жопа болела нестерпимо, а ду-
ша за диван болела ещё больше. — Мой лю-
бимый, сука, диванчик был… И зачем ты
сюда эту аптеку притащила? Думаешь, у ме-
ня ты не обойдёшься без вот этих свечей от
геморроя?
Я схватила упаковку свечей, и принялась
с ожесточением её мять и драть.
— Всё, жопу я тебе намазала. Сидеть мо-
жешь?
— Я и стоять могу только на правой но-
ге, как цапля, бля. Цапля-бля. Цаплябля.
Гыгы. Ершова, не знаешь кто такой цапля-
бля?
— Знаю. Это, сука, определённо Бумба-
стик. Так вот, отвечаю на твой вопрос по
поводу аптеки, и заодно рассказываю про
креативное западло. Короче, я же знаю, что
Бумба щас как проснётся — сразу полезет
за кониной. Его у нас ещё полторы бутылки
осталось. Специально забирать не стала.
Исключительно для того, чтобы западло
вышло качественным. Ну вот, Бумба
конинку-то жиранёт, а наутро проснётся с
башкой как у гидроцефала. Которая ещё не-
прменно болеть будеть, похлеще твоей жо-
пы. И что он сделает первым делом? Пра-
вильно: полезет в аптечку за анальгинчи-
ком!
— А там, конечно, хуй?
— А вот и нет! — Радуется Ершова. Не-
понятно чему. Но, наверное, тому, что я от
зелёного пятна на диване отвлеклась на
время. — А там лежит одно анальгиновое
колесо! Я его разломала на две части, в
аптечку положила, и записку написала:
"Половинка — от головы, половинка — от
жопы. Смотри, не перепутай, пидор!" А всё
остально забрала. Пусть мучается, любимец
проституток!
— Эх, Юля, дура ты…
— Ну, почему ж? Это как посмотреть.
Была б дура — только в тапки ему бы насса-
ла.
— Хочешь сказать, я дала тебе дурацкий
совет?
— Не, совет хороший. Только у Бумбы и
так вечно ноги воняют. Он бы креатива не
понял. Он бы вообще, сука, не понял, что у
него тапки обосанные. А вот с колесом —
это в самый раз.
— Это бездуховно, Юля.
— Это креативно, Лида. Ну, наливай.
Дзынь-дзынь.
Буль-буль.
Курятинка-курятинка. Потому что кол-
баска кончилась.
Смотрим на зелёное пятно.
— А если… — Юлька мнётся.
Склоняю голову набок, и соглашаюсь:
— Ну, как вариант…
Ершова притаскивает из комнаты ста-
рый плед, накрывает им диван, и отходит в
сторону, любуясь.
— А что? Не было бы счастья, да несча-
стье помогло. Да?
— Ахуительное счастье, ага.
— Ой, ну вот чо ты такая душная, Лида?
Наливай.
— Не могу. Я лучше гандоны щас буду
делить.
— Не гони беса. С такой жопой в клетку
они тебе нескоро понадобятся.
— Ты разрушила мне половую жизнь,
Ершова. За это мне положена компенсация
в виде… — Задумалась, и почесала ноющий
синяк. Потом посмотрела на Юльку: — Ну?
Помогай!
Ершова сморщилась, и махнула рукой:
— Хуй с тобой, выцыганила… Забирай
серую кофту, попрошайка…
— Договорились! — Тут же забываю про
зелёное пятно под старым пледом. — Нали-
вай!
— А закусить? — Привередничает Юль-
ка.
— А в магазин? — В тон ей отвечаю.
— Почему я?! — Ловит мой взгляд.
— Пятно. — Сурово напоминаю, и паль-
цем в диван тычу. — Зелёное пятно. Пиздуй
в магазин, и ты прощена. Ну, и конечно, се-
рая кофточка…
— Барыга.
— Да, я такая.
— Тогда на посошок, с курятинкой, а?
— Наливай.
Дзынь-дзынь.
Буль-буль.
Курятинка.
— Курятинки, кстати, тоже купи, две
пачки! — Кричу Юльке вслед.
— Обойдёшься! — Доносится из кори-
дора. — Жопу лечи!
В прихожей хлопает дверь.
Вздыхаю, и начинаю собирать с пола
рассыпанные лекарства, шепча себе под
нос:
— Одна неделя. Всего одна неделя. Од-
на неделя — и всё. И три месяца отдыхай.
Может, даже, и четыре. Зато у тебя теперь
есть куча гандонов, мыло и порошок. Так
везёт раз в жизни — и то, не каждому. А
жопа… Жопа — эта хуйня, это пройдёт. И
пятно не такое уж большое. Зато цвет кра-
сивый. Насыщенный. Бохатый. Одна неде-
ля, Лида. Семь дней всего. Пятно вообще
можно попробовать «Ванишем» отпидо-
рить. Я в рекламе видела — можно. А жопа
в клетку — это креативно. Очень креатив-
но. И уже почти не болит. Лид, одна не-
делька…
В прихожей хлопнула входная дверь.
— А вот и курятинка!
Ещё целая неделя, бля…
Кошка сдохла, хвост облез…
-01-2008

24 Как это всегда бывает, что-то


иногда вспоминается совершенно
случайно. Ну, вот идёшь ты по улице, и
вдруг понимаешь, что на тебя кто-то ссыт.
Откуда-то с балкона. Ссыт. Сука вот такая.
И вдруг ты вспоминаешь, как в далёком де-
вяносто первом ты вот точно так же обо-
ссал с балкона своего участкового, и на па-
мять о том важном дне у тебя остался на па-
мять шрам на жопе, и сексуальная дырка
между передними зубами.
И вместо того, чтобы поднять голову, и
заорать, мол, вычотам, охуели что ли со-
всем, пидоры, да я вот щас ка-а-ак подни-
мусь на ваш восемнаццатый этаж, да ка-а-ак
оторву вам ваши ссакли — ты вытираешь
ебло, и думаешь о том, что время идёт по
спирали, что всё возвращается к тебе буме-
рангом, или ваще ничего не думаешь, пото-
му что в далёком девяносто первом тебе
сделали трепанацию черепа, и думать тебе
теперь уже нечем.
К чему я это? А к тому, что…
Иду по улице. Снег лежит. Морозно. За-
ебись. До дома моего метров двадцать оста-
лось, не больше. И тут я натыкаюсь на похо-
ронную процессию, состоящую из пятерых
детишек лет десяти, одного нетрезвого дя-
дечки с лопатой, и коробки с дохлой кош-
кой.
Процессия торжественно несла на вытя-
нутых руках коробку из-под DVD, и над-
пись на ней гласила «Это гроб с любимым
Барсиком».
Не знаю, куда они там этот гроб несли,
но в голове у меня быстро отмоталась кино-
плёнка памяти. На четыре года назад.
***
Солнечным зимним днём, в один из тех
дней, когда Москву накрыли сорокаградус-
ные морозы, у меня умерла кошка. Люби-
мая кошка, между прочим. Ахуительная
кошка. И она вдруг умерла. Ну, конечно, не
«вдруг», а отравилась какой-то химией, но
это не суть важно. Факт налицо: у меня до-
ма под шкафом лежит труп Масяни, муж на
работе, сын на каникулах у бабушки, а я до-
ма одна, и покойников боюсь. Пусть даже и
кошачьих. А ещё, само собой, я в ужасном
горе. Звоню мужу на работу, и завываю в
трубку:
— Дима! Масянечка моя, кошечка моя…
— Что она?!
— Она… — хлюпаю носом, и с рыдания-
ми выдавливаю, — Умерла! Насовсем! И ле-
жит под шкафом! Я щас тоже умру! Сделай
что-нибудь!
Муж оценил размеры катастрофы, и бы-
стро бросил:
— Через час буду. Кошку не трогай, в
комнату не заходи. Думай, что сыну ска-
жешь. Всё.
Точно. А чо я сыну скажу? Двадцать де-
вятое декабря если что. Подарок, блять, на
Новый Год. Ребёнку семь лет всего, и он не-
пременно травмируется психически, если я
прям так вот сходу ляпну, что у нас кошка
откинулась.
Ну, конечно, я долго думала. И решила,
что ничего я сама ему говорить не буду, а
переложу эту мерзкую миссию на своего па-
пу. Папа у меня аццкий психолог, он что-
нибудь придумает. Обязательно. Звоню па-
пе:
— Пап… — И рыдаю в трубку, — Пап, у
меня Мася умерла…
— Лидок, — ответил папа, — это пиз-
дец. Чо Андрюшке скажем?
— А я вот нихуя не знаю, папка… — ры-
даю ещё пуще, — я, вот, хотела, чтобы ты
чонить такое придумал.
— Да ты ёбу далась, доча. Знаешь, гон-
цов, приносящих хуёвые новости у нас не
любят. А иногда и пиздят. Ногами. Так что
давай уж сама. Да, и ещё: очень соболезную.
Вот, блин, засада. Ладно. Щас экспром-
том чонить выдумаю.
— Зови, — говорю, — Андрюшку. Щас я
ему скажу. Наверное. Зови, папа.
Пердёж какой-то в трубке, помехи-шо-
рохи, а потом — голос детский:
— Аллё!
— Аллё, сыночек… — Пытаюсь держать
нейтральный тон. Чтоб сразу не выкупил,
что я ему щас ужасную новость сообщу, —
Сынок, у меня это… Две новости есть. Ага.
Одна плохая, а другая хорошая. С какой на-
чинать?
— С плохой.
Уффф… Собираюсь с духом, и быстро го-
ворю:
— Дюш, ты только сильно не пережи-
вай… В общем, Масяня сегодня умерла…
Она отравилась, и умерла. Но честное сло-
во — даже не мучилась. Только лизнула ту
хуйн… Тьфу, исскуственный снег с ёлки —
так сразу и умерла.
В трубке на том конце тишина. Я испуга-
лась.
— Дюш, ты меня слышишь?
В ответ до меня донеслись сдавленные
рыдания. Слышит, значит. Ну, реакция
предсказуемая в принципе. И вдруг рыда-
ния резко оборвались, и сын с надеждой в
голосе переспросил:
— Слушай, а какая Мася умерла? Наша
кошечка, или Машка?
Машка — это моя младшая сестра. В бы-
ту — Мася.
— Что ты, — отвечаю, — Машка жива-
здорова, я про кошечку…
Рыдания в трубке возобновились:
— А-а-а-а! Моя кошечка!!!
Вот у детей логика…
И я быстро добавляю:
— Но сегодня я куплю тебе новую ко-
шечку, живую. Такую же как Мася, только
котёночка. Это хорошая новость?
— Нет!!!!!
И гудки в трубке. Так и знала…
В общем, я положила телефон, справед-
ливо рассудив, что свою миссию я выпол-
нила, что сына щас коллективно утешат
бабка с дедом и Машка, а мне надо ещё пол-
часа сидеть возле Масяниного коченеюще-
го трупа, и ждать с работы мужа.
Но уже через десять минут мне позвони-
ли в дверь. Открываю. Стоит мой папа. С
сапёрной лопаткой. И говорит мне очень
скорбно и торжественно:
— Я пришёл рыть могилу. Где ты хо-
чешь похоронить кота?
— Кошку.
— Похуй. Где?
— Похуй. Там.
И пальцем куда-то в окно показываю.
Папа положил мне на плечо руку, сказал
«Мужайся», и ушёл вместе с лопаткой.
И пришёл через десять минут. С лопат-
кой.
— Хуй тебе, а не могила, — говорит, и
сосульки с бороды сбивает, — земля
промёрзла метра на два в глубину. Положи
её в коробку, да отнеси на помойку. Всё рав-
но на свалке сожгут.
— Нет! — ору, — Мася — член семьи!
Нельзя её на свалку! Надо рыть!
— Ну, вот тебе лопатка — пиздуй, и рой.
Папа вручил мне лопатку, взглядом ещё
два раза сказал «Мужайся», и ушёл.
Стою я с этой лопаткой, и страдаю. Тут
открывается дверь. Муж приехал. Кидаюсь
ему на грудь, и кричу:
— Блять, это чо за курочка Ряба?! Папа
копал-копал, нихуя не выкопал, Лида
копала-копала, нихуя не выкопала… Теперь
ты тоже скажешь, что копал, и не накопал?!
— Ты тоже копала?
— Да! То есть, нет… Но я точно знаю,
что не выкопаю я могилу-у-у-у… — И завы-
ла как голодный упырь.
Муж отобрал у меня лопатку, посмотрел
на неё, отложил в сторону, и скомандовал:
— Одевайся теплее.
И мы пошли рыть могилу.
Рыть её мы решили в палисаднике у до-
ма. Оставалось только найти — чем? Лопат-
ка тут явно не прокатывала. Поэтому муж
отправился на ближайшую стройку, и взял
в аренду у таджиков лом. За пиисят рублей.
И через пять минут вернул его обратно. По-
лучив ещё десятку сдачи.
Ни лопатка, ни лом, ни даже, наверное,
экскаватор, при такой температуре воздуха
были тут бесполезны.
Тут я, осознав, что Масю я закопать не
смогу, зарыдала так, что из вагончика вы-
скочили таджики, и вернули нам остальные
сорок рублей.
— Дим… А давай Маську в морозилку
положим, а? Пусть в холодильнике полежит
до весны, а потом мы её похороним…
Хорошая ведь идея? Да. Но муж почему-
то отшатнулся:
— Ёбнулась совсем? Ещё под подушку её
к себе положи. До весны. У меня другая
идея есть. Щас пойдём, и поищем в газете
объявления. Должна же быть какая-то
служба для кремации животных?
Точно. А чо я сама не додумалась? Долж-
на же быть такая служба. Ну, в теории.
Должна.
И пошли мы домой, по пути зацепив из
почтового ящика кучу бесплатной макула-
туры с объявлениями.
Я сижу на стуле, шмыгаю носом, и тре-
бую:
— Громкую связь включи. Я тоже хочу
послушать.
Димка кивает головой, набирает номер,
и включает громкую связь:
— Здравствуйте! — раздалось из труб-
ки, — Рады вас слышать. Кто у вас умер?
Апизденеть какой позитив. Рады они.
— Кошка. — Скорбно и сурово отвечает
муж, давая понять радостному персонажу,
что у нас вообще-то горе. Глобальное. —
Очень хорошая кошка.
— Сколько?
Чево, блять, сколько?! Я что, Шариков
что ли? Я что, котов душу пачками?!
— Одна.
— Сколько весит, я имею ввиду?
А я ебу? Никогда не взвешивала. Чо за
вопросы?
Муж пожал плечами, и ответил:
— Ну, килограмма три, наверное.
А я ещё добавляю со своего места:
— Она у меня была такая… такая хруп-
кая…
И снова начинаю рыдать. Чтоб там
услышали, и поняли, что нам не до лишних
вопросов.
— Угу. — Ответили в трубке, и очень
громко застучали на калькуляторе. Инте-
ресно, а по какой формуле они там чо вы-
считывают? Массу дохлого животного
умножают на количество километров, кото-
рое предстоит проехать кошачьей труповоз-
ке от них до моего дома, и плюсуют туда
температуру воздуха за бортом по Фарен-
гейту?
— Восемь тысяч пиццот рублей.
Я аж икнула:
— Сколько?!
— Восемь пятьсот. В эту сумму входит
доставка тела животного к нам, кремация и
упаковка праха в урну.
Я подумала, и уже открыла рот, чтобы
согласиться, но муж меня опередил:
— Скажите, а мы сможем присутство-
вать при кремации?
— Нет. Мы находимся на территории
военного завода, и посторонним вход вос-
прещён.
Тут я быстро передумала, потому что
мне пришла в голову беспесды умная
мысль, и я заорала:
— Да?! А откуда я знаю: может, вы при-
едете, кошку у меня заберёте, за углом вы-
кинете, а в урну мне потом полкило говна
запаяете?! Где доказательства?
Блять, чтоб мне сдохнуть, если вру… В
трубке разве что фанфары не заиграли. Ну,
такие, как на радио, когда на вопрос веду-
щего: «Как зовут внучку Деда Мороза?»
какой-то эрудит неуверенно отвечает: «Сне-
гурочка, да?» — такая хуйня сразу играет:
тум-турурум-бам-бам, бля! «Да, да! Вы уга-
дали! Вы выиграли билет в кинотеатр «Ри-
га» на последний сеанс, завтра в три часа
ночи!»
Ну вот, и тут такая же хуйня. Только
фанфар не было.
— Да! Мы ждали этого вопроса! Вы со-
вершенно правы! Вы, скорбящие хозяева
любимца семьи, вы должны быть уверены,
что в урне находится именно его прах! Да!
Да!
Тут я вообще подумала, что персонаж
там кончает.
И решила его обломать:
— Пизда! Давайте уже быстрее, у нас
труп щас портиться начнёт.
— Да! — ещё раз крикнул агент коша-
чьего похоронного бюро, и в ажиотаже про-
должил: — Только сейчас, и только в ново-
годние праздники, мы предлагаем нашим
клиентам новую услугу: всего за три с поло-
виной тыщи рублей мы снимем на видеока-
меру как мы сжигаем вашего кота, и вы все-
гда сможете пересмотреть эту кассету в кру-
гу семьи, чтобы предаться счастливым вос-
поминаниям!
И — пауза такая. И слышно, как ёбну-
тый похоронный агент дышит часто-часто.
Непонятно даже: то ли он так рад, что
осчастливил меня своей модной новогод-
ней услугой, то ли всё-таки кончил.
— Идите нахуй. — Вежливо закончил
разговор Дима, и положил трубку.
Мы ещё с полминуты помолчали, и я не-
уверенно предложила:
— В коробку, и на помойку?
Дима обнял меня за плечи, и мужествен-
но кивнул:
— Так будет лучше.
***
Масю мы запихнули в коробку из-под
DVD, написали на ней послание для бом-
жей: «Товарищи бомжи, в этой коробке нет
нихуя полезного. Там дохлый кот. Дайте
ему спокойно сгореть на свалке. Будьте вы,
блять, людьми!», и отнесли кошкину тушку
на помойку.
Конечно, в этот же день я поехала к за-
водчице персидских котов, и купила там
ещё одного белого котёнка, который на се-
годняшний день сменил уже пятерых хозя-
ев из-за патологического нежелания срать в
лоток, и до сих пор ещё жив только потому,
что стОит бешеных бабок, и усыплять жал-
ко, но это уже совсем другая история.
А ведь время действительно идёт по
спирали. Возвращается старая мода на са-
поги гармошкой, и корсеты со шнурками.
И очко сжимается при виде участкового,
и шрам на жопе болит.
И дохлые коты в коробке из-под ДиВи-
Ди…
Иногда они возвращаются…
Парик
-10-2008 21:42

31 Эта грустная история началась в


тот незабываемый день, когда моя
подруга Сёма, с помощью гидропирита и
нашатырного спирта попыталась сделать
меня блондинкой, и одновременно лишить
волос, что ей в общем-то удалось. В те
далёкие девяностые дешевле было стать по-
сле облысения панком, чем купить парик.
Парики, конечно, в продаже имелись. Пол-
ный Черкизовский рынок париков. Сделан-
ных из чьей-то сивой мотни, и уложенных в
причёску "Немытая овца". Наощупь эти па-
рики напоминали мёртвого ежа, да и вы-
глядели примерно так же. Только непонят-
но почему стоили нормальных денег.
Нормальных денег у меня в шестнадцать
лет не было. У меня и ненормальных-то не
было. Родители меня обували-кормили, а
на карман бабла не давали, справедливо по-
лагая, что я на эти деньги начну покупать
дешёвое пиво и папиросы. Вернее, мама об
этом только догадывалась. А папа знал это
точно. Так что пришлось мне пару лет хо-
дить в рваных джинсах и в майке с Егором
Летовым, и ждать пока отрастут волосы. Во-
лосы — не хуй, отросли, конечно. Тут бы
мне возрадоваться, и начать любить и бе-
речь свои волосы, ан нет.
Волосы, может, и отросли, но на мозг
это не повлияло. Поэтому как только воло-
сы начали собираться в тощий крысиный
хвост — я вновь решила стать блондинкой.
И на это раз без Сёминой помощи. Сёма в
доме — это плохая примета. А я суеверная.
Блондинкой я стала. В салоне красоты,
под руками хорошего мастера, который сде-
лал из меня мечту азербайджанца, и напо-
мнил, чтобы через три недели я вновь при-
шла к нему на покраску отросших корней.
— Обязательно приду! — Заверила я ма-
стера.
"А вот хуй я приду" — Подумала я через
пять минут, расплачиваясь с администрато-
ром.
И не пришла. Потому что краситься я
твёрдо решила бюджетно, дома, краской
"Импрессия Плюс", в цвет "нордический
блондин".
До того момента я не знала как выгля-
дят нордические блондины, но после
окраски своих волос я узнала каким цветом
срут квакши. Нордическим блондином они
срут. Серо-зелёно-поносным блондином.
Результат меня не то, чтобы не удовлетво-
рил… Совсем даже наоборот. Он меня вверг
в пучину депрессии и суицида. И я, горест-
но и страшно завывая на весь дом, пугая
маму-папу и старого волнистого попугая
Сникерса, поползла звонить Сёме. Напле-
вав на суеверия.
Сёма прониклась моей проблемой, и уже
через десять минут она раскладывала на
моём столе мисочки, кисточки и тюбики.
Мне было всё равно, что она со мной сдела-
ет. Цвет лягушачьего поноса, которым те-
перь отливал мой златокудрый волос, пода-
вил мою волю и желание жить.
— Такое говно ничем не смоешь. —
Успокаивала меня Сёма, взбивая в миске
что-то очень похожее на нордического
блондина. — Такое или налысо брить, или
закрашивать в чёрный цвет. Ты что выбира-
ешь.
— Мне похуй. — Тихо ответила я, и
всхлипнула. — Только не налысо.
— Тогда не смотри. — Сёма отвернула
меня от зеркала.
Через час я стала цвета воронова крыла,
если у ворон, конечно, бывают синие кры-
лья с зелёным отливом. А ещё через два,
при попытке расчесать волосы, они отвали-
лись.
Вот и не верь после этого в приметы.
Порыдав ещё сутки, чем окончательно
свела с ума старого Сникерса, я поехала на
Черкизовский рынок за париком. За два го-
да ассортимент париков не уменьшился, и
даже цены на них стали на порядок ниже.
Вот только выбор по-прежнему ограничи-
вался моделями "Немытая овца" и "Гандон
Эдита Пьеха". Я терзалась выбором часа
два, пока ко мне подошло что-то маленькое
и китайское, и не подёргало меня на курт-
ку:
— Валёсики исесь? — Спросило малень-
кое и китайское, застенчиво поглаживая
мой карман.
— Волосики ищу. — Подтвердила я, на-
крывая свой карман двумя руками. — Кра-
сивые волосики ищу. Не такие. — Я показа-
ла руками на свою голову. — И не такие. —
Я обвела широким жестом половину Черки-
зовского рынка.
— Идём. — маленькое и китайское по-
гладило мой второй карман, и потянуло ме-
ня за куртку. — Идём-идём.
И я пошла-пошла. Мимо развешанных
на верёвке трусов-парашютов, мимо огром-
ных сатиновых лифчиков непонятного цве-
та, способных сделать импотентом даже
кролика, и мимо цветастых халатов, укра-
денных, судя по всему, из дома престаре-
лых. Зачем я шла — не знаю. Маленькое и
китайское внушало гипнотическое доверие.
Мы долго пробирались между трусами,
пока не очутились в каком-то туалете. Уни-
таза, правда, я не заметила, но воняло там
изрядно. И не Шанелью.
"Тут меня и выебут щас" — промелькну-
ла неоформившаяся мысль, и я сжала
сфинктер.
— Валёсики! — Маленькое и китайское
сунуло мне в руки рваный пакет, и потребо-
вало: — Пицот тысь.
Пятьсот тыщ по тем временам равня-
лись половине зарплаты продавца бананов,
коим я и являлась, и их было нестерпимо
жалко. Но ещё жальче было маму, папу и
Сникерса, которые уже поседели от моих
горестных стонов, а Сникерс вообще пере-
стал жрать и шевелиться. Ну и себя, конеч-
но, тоже было жалко.
Я раскрыла пакет — и ахнула: парик сто-
ил этих денег. Был он, конечно, искусствен-
ный, зато блондинистый, и длиной до та-
лии.
— Зеркало есть? — Я завращала глазами
и на губах моих выступила пена, а малень-
кое и китайское определённ