Вы находитесь на странице: 1из 700

ББК С550.

53
УДК 301.19 В 24

В 24 Введение в гендерные исследования. Ч. I: Учебное пособие/ Под ред.


И. А. Жеребкиной — Харьков: ХЦГИ, 2001; СПб.: Але-тейя, 2001.
— 708 с. ISBN 5-89329-397-5

Издание осуществлено при финансовой поддержке


Фонда Дж. Д. и К. Т. Макартуров
в рамках проекта ХЦГИ «Университетская сеть
по гендерным исследованиям для стран бывшего СССР»

Рекомендовано к печати Ученым советом


Харьковского национального университета им. В. Н. Каразина

Рецензенты:
• д-р философских наук Билык Я. М.
• д-р философских наук Бурова О. К.
• д-р философских наук Черникова В. Е.

Данное учебное пособие представляет новую академическую


дисциплину — гендерные исследования, которые рассматривают
различные аспекты социальных проблем пола. гендерная проблематика в
учебнике представлена как в традиционных социальных дисциплинах,
которые входили в «пантеон» советских социальных наук (социология,
философия, психология, лингвистика, экономическая теория, история),
так и в новых — таких как политология, антропология, культурные
исследования, мужские исследования, феминистская теория, экология
и другие.
Учебное пособие предназначено для преподавателей, студентов и
аспирантов университетов и всех, интересующихся гендерной
проблематикой.

OCR: Ихтик (г.Уфа)


ihtik.lib.ru

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2001 г.


© ХЦГИ, 2001 г.
© Коллектив авторов, 2001 г.
Содержание

Предисловие.................................................................................14

Возникновение и развитие гендерных исследований


в США и Западной Европе........................................................17
Елена Ярская-Смирнова
1. Возникновение и развитие женских исследований — Связь
женских исследований с новыми социальными движениями —
Первая стадия развития женских исследований в США (конец
1960х-1970-е годы) — Вторая стадия развития женских
исследований: институциализация — Третья стадия развития
женских исследований: принцип мультикультурализма —
Четвертая стадия развития женских исследований:
перспективы глобализации — Женские исследования в Западной
Европе — Ген-дерное образование: от «скрытого учебного плана»
к «феминистской педагогике» — 2. Возникновение и развитие
гендерных исследований — Причины возникновения и основные
отличия университетских программ гендерных исследований —
Феминистские и гендерные исследования: методологические
проблемы определения — Перспективы развития женских и
гендерных исследований в структуре академического
образования

Феминистская теория 90-х годов:


проблематизация женской субъективности...........................49
Ирина Жеребкина
1. Постановка проблемы и методологические предпосылки —
1) Значение современной феминистской теории для гендерных
исследований: проблематизация женской субъективности —
2) Два подхода к проблеме женской субъективности в
феминистской теории: постановка проблемы — 2. Проблемы и
парадоксы репрезентации женской субъективности — 1)
Структура истерии как «я»-эксцесс в философской концепции
женской субъективности Люси Иригарэ — 2) Структура «оная»
в философской концепции женской субъективности Рози
Брайдотти —
3) Перформативная гендерная субъективность в философской
концепции Джудит Батлер — 4) Концепции квир-идентичнос-
6

ти (Тереза де Лауретис, Элизабет Гросс и Ив Кософски


Сэджвик) — 3. Женская сексуальность в феминистской теории
— 1) Женская сексуальность в системе «генеалогии женщин» в
философии Люси Иригарэ — 2) Сексуальное различие в
философской концепции Рози Брайдотти — 3) Джудит Батлер:
сексуальность как «цитатность» и понятие «принудительной
гетеросексуальности» — 4) Теории квир-сексуальности и их
значение для современной феминистской теории — 4.
Противоречия и проблемы в теории современного феминизма

Гендерная проблематика в
политических науках

1. Гендерная проблематика в политической


теории.......................................................................................80
Ирина Чикалова
1. Новое женское движение — 2. Женщины в традиционной
политической теории — 3. Феминистская методология в
политической теории — 4. Радикальный феминизм:
переосмысление категорий классической политической теории —
1) Публичное и приватное пространство — 2) «Личное есть
политическое» — 3) Концептуализация понятий «различие» и
«сексуальное различие» — 5. Основные понятия и концепции
политической теории феминизма — 1) Феминизм и
демократическая концепция гражданства — 2) Концепция
обретения/осознания силы — 3) Теория представительства — 4)
Концепция интеграции — 5) Концепция маргинальности — 6.
Политические требования феминизма — 7. Расширение
исследовательской базы в 1990-е годы

2. Политическая теория феминизма:


современные дебаты............................................................. 107
Сергей Ушакин
1. Пол и политика: постановка проблемы — 2. Капилляры
власти: методологические предпосылки возникновения
современной политической теории феминизма — 3. Кому на
благо? Концепция политики и политического в феминистской
теории «признания» Нэнси Фрейжер — 4. Феминистская
теория власти, политики и политического Джудит Батлер — 5.
Значение и проблематичность аргументации «конкретной
морали» в феминистской политической теории Шейлы Бенхабиб
— 6. Заключение: итоги и перспективы развития политической
теории феминизма на современном этапе
7

Социология гендера

1. Социальное конструирование гендера:


феминистская теория .................................................... 147
Елена Здравомыслова, Анна Темкина
1. Социальное конструирование гендера как феминистская
критика — 2. Теоретические основания — 1) Социально-
конструктивистский подход П. Бергера и Т. Лукмана — 2)
Этнометодо-логия Г. Гарфинкеля: случай Агнес как
категоризация и осуществление гендера в повседневности — 3)
Драматургический интеракционизм И. Гофмана: гендерный
дисплей — 3. Основные положения — 1) Гендер и власть — 2)
Задачи конструктивистского анализа — 4. Заключение

2. Феминистская критика эпистемологических


оснований социологии:
перспективы социологии гендерных отношений ... 174
Елена Здравомыслова, Анна Темкина
1. Феминистская критика социологической эпистемологии — 1)
Понятие феминистской эпистемологии — 2) Основные
положения эпистемологической критики социологического
знания —
3) Субъект познания: феминистские интерпретации —
4) Объект познания: феминистские интерпретации — 5) Отно
шения между субъектом и объектом: феминистские интерпре
тации — 2. Альтернативные эпистемологии — 1) Женский опыт
как основание феминистской эпистемологии — 2) Феминистс
кий эмпиризм — «включение женщин» — 3) Феминистский по
зиционный подход — 4) Социально-конструктивистская эпис
темология — 5) Постмодернистская феминистская эпистемо
логия — 3. Методы феминистского исследования — 4. Заключе
ние: значение феминистской эпистемологии для социологии ген
дерных отношений

3. Феминистский подход к интерпретации


качественных данных: методы анализа текста,
интеракции и изображения........................................... 197
Елена Мещеркина
1. Введение: методологические постулаты феминистского
исследования — 2. Проблема выбора метода — 1) Партийность,
ангажированность и «частичная идентификация» как
методологи-
8
ческие стратегии: проблемы и противоречия — 2) «Взгляд
снизу» — 3) Исследование и акция: отношения женского
движения и «башни из слоновой кости» — 4) Процесс
исследования как прогресс осознания: овладение собственной
историей — 3. Дискуссия о методах в женских исследованиях:
количественные и качественные методы — 4.
Интерпретативные методы в качественных исследованиях — 1)
Биографическое исследование — 2) Анализ дискурса — 3)
Содержательный анализ — 4) Анализ и интерпретация
изображений — 5) Анализ фото- и фильмома-териалов — 6)
Психоаналитическая интерпретация текста — 7) Объективная
герменевтика — 8) Конверсационный анализ — 9) Анализ языка
тела — 5. Заключение: значение качественных методов для
феминистской социологии

гендерная проблематика
в экономической теории
.....................................................................................................
Елена Мезенцева
1. Постановка гендерных проблем в основных направлениях
экономической мысли — 2. Частная сфера как объект изучения
ген-дерной экономики — 3. Публичная сфера как объект
изучения гендерной экономики — 4. Взаимосвязь частной и
публичной сферы с позиций гендерной экономики — 5.
Заключение. Возможности гендерной экономики как
самостоятельной экономической дисциплины

гендерная проблематика
в исторических науках
.....................................................................................................
,
Наталья Пушкарева
1. Введение: гендерная методология в истории — 2. «Ее
история»: рождение исторической феминологии — 3. Что
такое историческая феминология? — 4. Чего достигла
историческая фемикология? — 5. От теорий социального
конструирования к гендерной концепции в истории — 6. От
«истории женщин» к «гендерной истории» — 7.
Постструктурализм и «другие истории». От пола к «поли-» — 8.
Лингвистический поворот и проблема «женского письма» — 9.
Гендерная методология в науках о прошлом: перспективы 90-х
годов
9
Гендерная проблематика в психологии

1. Гендерные исследования в психологии.............................. 312


Елена Иванова
1. Введение: понятие гендерных исследований в психологии —
2. Пол (гендер) и мозг человека — 3. Гендерные различия в
когнитивной сфере — 4. Гендер и эмоции — 5. Гендерные роли —
6. Гендерная идентификация — 7. Гендерные стереотипы,
предрассудки, установки — 8. Феминистская психология — 9.
Заключение: значение гендерных исследований в психологии

2. Феминизм и психоанализ..................................................... 346


Ирина Жеребкина
1. Феминизм и психоанализ: проблема взаимоотношения —
2. Фрейдовская теория гендера — 3. Феминистская критика
Фрейда — 4. «Жак Лакан: феминистское введение» — 1)
Теориясубъективности: символическое в формировании
гендерной идентичности — 2) Женская субъективность как
сексуальность — 5. Постлакановский феминистский
психоанализ: основные концепции и направления — 1) Значение
теории Лакана для феминистского психоанализа — 2) Основные
концепции феминистского психоанализа

Тендерная проблематика в антропологии...........................370


Елена Гапова
1. Введение: антропология как наука о сущности культуры.
Проблематика пола в антропологии — 2. Значение и
ограничения женской темы и женщин-ученых в антропологии.
Маргарет Мид — 3. Тезис «знание-власть» в антропологии — 4.
Основные положения феминистского проекта в антропологии —
1) Женщина как субъект в антропологии — 2) Концепция
«обмена женщинами» Гейл Рубин — 3) Природа и культура как
женское и мужское в антропологической концепции Шерри
Ортнер — 5. Приватное и публичное в антропологии: модель
гендерной стратификации Джоан Хубер — 6. Феминистская
критика антропологии — 1) Критика эволюционных теорий в
антропологии — 2) Антиструктуралистская тенденция в
антропологии и критика проблемы власти — 3) Феминистская
антропология на современном этапе: гендерное неравенство в
условиях глобализации
10

гендерная проблематика в философии.................................390


Сергей Жеребкин
1. Введение. История философии как интеллектуальная история
мизогинии — 2. гендерная проблематика в античной философии:
формирование мизогинистского мышления в философии Платона
и Аристотеля — 3. Мизогиния и обоснование патриар-хатных
отношений в философии средневековья — 4. «Эпоха разума».
Гендерная проблематика в философии Просвещения: парадоксы
либерализации — I) Руссо: женская чувственность в терминах
разума — 2) Кант о различии мужского и женского разума — 3)
Мери Уоллстонкрафт в защиту женских прав и женской
эмансипации — 5. «Эпоха чувственности». Метафизическое
оборачивание: новая концепция женского в философии
романтизма — 6. Женское/телесное в философии Ницше — 7.
Гендерная проблематика в современной философии: парадоксы
концептуализации женского — 8. Заключение. Особенности и
значение философии феминизма для современного философского
дискурса

Гендерная проблематика в теории культуры

1. Гендерная проблематика в парадигме


культурных исследований.................................................... 427
Альмира Усманова
1. Введение: пол и гендер в контексте дихотомии «природа-
культура» — 2. Гендер и культура: антиэссенциализм как
кулъту-рализм — 3. Культурология и/или «культурные
исследования»
— 4. Гендерная проблематика в «культурных исследованиях»
— 5. Проговаривание «себя» и представление «другого» в
гендерных и культурных исследованиях — 6. Феминистские
исследования массовой культуры и визуальных репрезентаций —
1) Ген-дерные стереотипы культуры — 2) Гендер и жанр:
значение «женских жанров» в культуре — 3) Женщина как
субъект визуальной культуры — 7. Заключение. Значение
гендерных исследований для постсоветской культурологии

2. Женщины и искусство:
политики репрезентации.......................................................465
Альмира Усманова
1. Введение. Понятие феминистской критики в истории и
теории искусства — 2. Основные положения феминистской
крити-
11
ки: от понятия «женских образов» к проблеме репрезентации
пола в искусстве — 3. Flashback: взгляд в недавнее прошлое
феминистской критики — 4. Основные темы феминистской
критики искусства — 5. Женская сексуальность в искусстве:
кто сказал, что «визуальное искусство предназначено для
наслаждения»? — 6. Иконография женских образов в искусстве:
альтернативные интерпретации — 7. Заключение. Значение
феминистской критики для теории и истории искусства

Гендерная проблематика в экологии....................................493


Екатерина Карпенко
1. Введение: экология и экофеминизм. Понятие экофеминизма —
2. Возникновение и теоретические источники современного
экофеминизма — 3. Основные концепции и направления
экофеминизма — 4. Перспективы экофеминизма: значение для
экологии и гендерных исследований

Гендерная проблематика в языкознании.............................508


Елена Горошко
1. Возникновение и основные направления лингвистической ген-
дерологии — 2. Возникновение феминистской лингвистики —
3. Теоретические основы феминистской лингвистики — 4. Ос
новные течения в феминистской лингвистике — 5. Граммати
ческая категория рода и проблема референции — 6. «Дискурсив
ное направление» феминистской лингвистики — 7. Р. Лакофф,
Язык и место женщины — 8. Теория двух культур Д. Таннен —
9. Феминистское планирование и реформирование языка. Новые
гендерные политики — 10. Значение феминистской лингвисти
ки для языкознания

Феминистская литературная критика ................................543


Ирина Жеребкина
1. Введение: понятие феминистской литературной критики —
2. Понятие женской литературы — 1) Теоретические подходы:
понятие «гинокритики» — 2) Женско-центрированная
литература: «время невинности» — 3) «Женский опыт» и
«женская литература»: экстра-литературные критерии в
литературе — 4) Проблемы и поиски новых теоретических
оснований: критика концепций «женского авторства» и
«женского опыта» в литературе — 3. Понятие «женского
чтения» — 1) Основные по-
12
ложения теории «женского чтения» — 2) Критика теорий «женского
чтения» — 4. Понятие «женского письма» — 1) Основные положения
теории «женского письма» — 2) Критика концепций «женского письма»
— 5. Женская автобиография как особый тип «женского опыта» — 6.
Заключение: значение феминистской литературной критики для теории
литературы

Мужские исследования: меняющиеся мужчины


в изменяющемся мире.............................................................562
Игорь Кон
1. «Кризис маскулинности» и мужские движения — 2. Мужские
исследования и парадигмы маскулинности — 1) Биолого-эволюционный
подход — 2) Психоаналитический подход — 3) Маскулинность и
мужские роли — 4) От мужских ролей к гендерным идентичностям — 3.
Маскулинность как история — 4. Заклю-

Гендерная проблематика в праве:


права женщин...........................................................................606
Светлана Поленина
1. Права женщин в контексте прав человека — 2. Право женщин на
жизнь, здоровье, достоинство и личную неприкосновенность — 3. Право
женщин на образование и свободу выбора жизненного пути — 4. Права
женщин в экономической и социальной сферах — 5. Политические права
женщин — 6. Заключение

Гендерные политики в социальных движениях:


теория и практика современного феминизма

1. Теория и практика современного феминизма:


женское движение в США................................................... 635
Людмила Попкова
1. Введение. Новое женское движение в США и его разновидности — 2.
Влияние книги Бетти Фридан Загадка женственности на развитие
женского движения в Америке — 3. Либеральная концепция феминизма в
женском движении США — 4. Основные политические достижения и
ограничения либерального феминизма в США — 5. Концепция
радикального феминизма в женском
13
движении США — 6. Проблема сексуальности и репродуктивных прав в
теории и практике женского движения США — 1) Кейт Миллетт,
Сексуальная политика — 2) Суламифь Фай-ерстоун. Диалектика пола:
доводы для феминистской революции — 3) Значение темы
репродуктивных прав для женского движения — 7. Значение темы
насилия для теории и практики женского движения США. Сьюзан
Браунмиллер, Против нашей воли и Кэтрин МакКиннон, Сексуальные
домогательства к работающим женщинам — 1) Борьба против
порнографии как разновидность политики женского движения в США
— 2) Роль лесбийской политики внутри женского движения — 8. От
«эгалитарного феминизма» к «социальному феминизму» — 9. Понятие
множественности феминизмов, или феминизмов различий в женском
движении США — 10. Заключение: значение женского движения США
для развития демократии

2. Женское движение второй волны:


истоки, концептуализация и результаты .......................... 664
Анна Темкина
1. Женское движение как общественное движение: исследовательские
подходы — 2. Женское движение в сравнительной перспективе:
особенности коллективного действия и структуры политических
возможностей — 3. Идеология как ресурс движения. Основные
направления идеологии — 4. Влияние движения на политику

Об авторах.................................................................................696

Алфавитный указатель 700


Предисловие

Главная цель данного учебного пособия — способствовать


внедрению новой академической дисциплины гендерных исследований
в систему высшего постсоветского образования в тех формах, которые
были апробированы в североамериканских университетах в период
создания в них программ и кафедр по women's studies (женским
исследованиям) — либо в качестве основных учебных курсов, либо
гендерных тем внутри отдельных социальных дисциплин.
Необходимость учебного пособия по гендерным исследованиям
для постсоветской академии вызвана интенсивной динамикой их
развития за последнее десятилетие в странах бывшего СССР и реальной
практикой университетского преподавания: в постсоветской высшей
школе в настоящее время более 350 ученых работают в области
гендерных исследований и читают гендерные курсы, охватывающие
большинство социальных дисциплин.1

Структурным принципом учебника — при всем понимании


междисциплинарного характера гендерных исследований в целом —
выбран тем не менее принцип дисциплинарности, соответствующий
реальному опыту преподавания социальных дисциплин в постсоветской
высшей школе в рамках обязательных учебных планов факультетов и
кафедр (в первую очередь в государственных региональных вузах). В
результате гендерная проблематика в учебнике представлена как в
традиционных социальных дисциплинах, которые входили и в
«пантеон» советских социальных наук (социология, философия,
психология, лингвистика, экономическая теория, история), так и в
новых, появившихся в качестве учебных дисциплин только в
постсоветских университетах — таких как политология (разделы И. Р.
Чикало-вой и С. А. Ушакина), антропология (раздел Е. И. Гаповой),
культурология, или культурные исследования (раздел А. Р. Ус-
мановой), экология (раздел Е. И. Карпенко). Кроме того, пред-

См. базу данных на сайте ХЦГИ http://www.gender.univer.kharkov.ua и электронную


версию составленного Зоей Хоткиной справочника «гендерные исследования в
России и СНГ. Кто есть кто» по адресу http://
www.owI.ru/win/books/dbras_who_is_who/
15
ставлены дисциплины, которые не преподаются в постсоветских
университетах, но с необходимостью являются частью
североамериканских программ и курсов по гендерным исследованиям
— например, мужские исследования (раздел И. С. Кона), феминистская
теория, феминистская литературная критика, феминизм и психоанализ
(разделы И. А. Жеребкиной), права женщин (раздел С. В. Полениной).
Данный структурный баланс, учитывающий практики преподавания
гендерных исследований как в североамериканских, так и в
постсоветских университетах, на наш взгляд, способен обеспечить
более мобильную и вариативную систему преподавания их в
постсоветской высшей школе в целом. Вместе с тем данное учебное
пособие демонстрирует следующую закономерность — выбранный в
качестве основного принцип дисциплинарности на самом деле
радикальным образом модифицирует академическую
дисциплинарность традиционных/классических социальных наук,
основанных на принципах классического универсализма, из-за
междисциплинарной методологии гендерных исследований. Являясь
междисциплинарными, гендерные исследования — как, возможно, ни
одна другая постсоветская академическая методология —
трансформируют и постсоветские социальные дисциплины, и сам
принцип постсоветского высшего образования критикой
классических/традиционных методологий и утверждением
новых/неклассических моделей развития социального знания (см.,
например, разделы Е. А. Здра-вомысловой и А. А. Темкиной, А. Р.
Усмановой, Н. Л. Пушкаре-вой, специально рассматривающие смену
научных парадигм внутри отдельных дисциплин социального знания).
Второй принцип, но уже не структуры, а методологии — это
особая роль феминистской теории для гендерных исследований во всех
разделах данного учебного пособия. В данном случае мы исходим из
двух гносеологических тезисов: во-первых, на Западе гендерные
исследования связаны с феминистской теорией и обязаны ей своим
происхождением; во-вторых, хотя феминистская теория и идеология —
сегодня лишь часть более широкой предметной области гендерных
исследований (и учебник в целом исходит из замены феминистской
теории гендерной, что специально подчеркивается в разделах Е. Р.
Ярской-Смир-новой, И. С. Кона и Н. Л. Пушкаревой), однако для
патриархат-ных культур, каковы бы ни были их разновидности, тема
феминизма является до сих пор чрезвычайно актуальной — до тех
16

пор, пока и у нас феминистская теория и политики не дадут сколько-


нибудь ощутимых результатов в изменении гендерного порядка в
обществе и социального положения женщин.
Именно поэтому последним разделом учебника является раздел о
связи феминистской теории с женским движением (разделы Л. Н.
Попковой и А. А. Темкиной) — с целью демонстрации определенных
политических результатов как женского движения, так и гендерных
исследований, являющихся для него теоретическим источником.
Вместе с тем учебник заканчивается на результатах второй волны
женского движения на Западе, оставляя ситуацию дальнейшего
развития феминистской и гендерной теории и гендерных исследований
открытой — как в западной культуре перехода к новому тысячелетию,
так и в постсоветской транзитивной культуре, пытающейся сегодня
выработать свои собственные темы и модели, а также, возможно, и
методологию гендерных исследований. Потому что сегодня, на наш
взгляд, это действительно открытые ситуации, обнаруживающие новые
социальные проблемы в жизни женщин и мужчин. Вместе с тем
хотелось бы надеяться, что новые социальные изменения не будут
происходить в худшую для женщин сторону.
Возникновение и развитие гендерных
исследований в США
и Западной Европе

Елена Ярская-Смирнова

В этой главе мы рассмотрим эволюцию женских, гендерных и


феминистских исследований на Западе, обсудим их задачи и
особенности развития в североамериканских университетах, а также
привлечем некоторые примеры академических программ Западной
Европы и Великобритании.

1. Возникновение и развитие женских


исследований

Связь женских исследований с новыми социальными движениями.


Термин «гендерные исследования» (gender studies) появился в мире не
так давно, в 1980-е годы, когда в университетах Северной Америки
были открыты соответствующие факультеты и кафедры; тогда же в
Западной Европе появились ассоциации и научно-исследовательские
центры, ведущие разработки гендерной проблематики. Возраст
академических курсов женских исследований (women's studies) в
американских университетах примерно на десять лет старше;
параллельно было учреждено и несколько академических программ
феминистских исследований (feminist studies).
Женские исследования как академическая дисциплина уходят
корнями в феминизм первой волны, в феминистскую критику
традиционной науки и высшего образования, которая стала особенно
влиятельной после опубликования в 1949 году книги Симоны де Бовуар
Второй пол. Ряд курсов по вопросам роли женщин в истории и
литературе существовал и ранее, правда, они были разрозненными и
единичными; таким образом, вплоть
18

до начала 1970-х годов женские исследования не фигурировали под


таким именем в университетах и колледжах США.
Несмотря на продолжающиеся теоретические споры о том,
считать ли женские исследования прямым или косвенным следствием
женского движения, а также непрекращающуюся теоретическую
дискуссию о характере связи академического феминизма и практики
женского движения, факт остается фактом: первые курсы женских
исследований в высшей школе США были организованы
непосредственно под влиянием женских движений 1960-1970-х годов.
Теоретический анализ в то время считался важнейшим условием
социальных изменений (что, кстати, было характерно для эмпирической
американской социологии в целом), а исследование угнетения женщин
ассоциировалось с поиском политических и социальных возможностей
преодоления неравенства в патриархальных и капиталистических
обществах. Тесная связь теории и практики была главным принципом
развития данной академической дисциплины в США, а политический
характер знания, в том числе — и особенно — феминистского, казался
не только совершенно очевидным, но и необходимым.
Женские исследования в США возникли, во-первых,
одновременно с этническими (ethnic studies) и черными (black studies)
исследованиями в ответ на растущую критику в адрес консерватизма и
дискриминационных политик в академии, и, во-вторых, как
необходимый шаг с целью пересмотра роли женщин и других
маргинализованных групп в обществе. В эти годы женщины Западной
Европы и США выступали в феминистском освободительном движении
за свои гражданские и экономические права. Утверждая, что «личное
есть политическое», феминистки начали открыто обсуждать то, о чем
раньше говорилось лишь шепотом — например, сексуальность,
изнасилование, сексуальное насилие в форме инцеста и домашнее
насилие. Для феминисток было ясно, что все эти проблемы неразрывно
связаны между собой, и чтобы достичь свободы для женщин,
необходима борьба по каждому отдельному вопросу.
Академические, социальные и политические цели феминистского
освободительного движения развивались бок о бок с освободительными
движениями чернокожих, американских индейцев и сексуальных
меньшинств, движениями за гражданские, студенческие права и
антивоенными выступлениями. Все эти
19

социальные группы, имеющие представителей в академическом


сообществе и вне его, убедительно доказывали, что их культурные
практики, жизненный опыт и представления о социальном мире очень
важны для понимания, развития и трансформации современного
общества. Эти движения, получившие название политик
идентичности, способствовали институциализации программ женских
и гендерных исследований, а также программ изучения расы и
сексуальности в американских университетах. Кроме того,
деятельность этих движений привела к увеличению числа женщин и
представителей меньшинств в различных академических сферах.

Первая стадия развития женских исследований в США (конец


1960-х-1970-е годы) — создание новой академической дисциплины
женских исследований (women's studies). Первая программа женских
исследований была открыта в 1969/70 учебном году в университете
Сан-Диего. В тот год в университетах США в целом насчитывалось
лишь 17 лекционных курсов о женщинах. Однако к 1980 году число
таких курсов выросло до 20 тысяч, а количество программ, или
специальностей, существующих в рамках традиционных или новых
самостоятельных кафедр и факультетов, уже равнялось 350.
Изучение женщин изначально появилось в рамках традиционных
академических социальных и гуманитарных дисциплин — в основном,
в литературе, истории, философии, социологии и психологии.
Преподавание многочисленных и разнообразных курсов было начато
официальным и неофициальным образом, в различных условиях, часто
по настоянию студентов. Первые феминистские требования,
предъявляемые к университетам, были связаны с «внесением» женщин
в учебные планы, учебники, издательские каталоги. Также были
опубликованы и начали использоваться в учебном процессе
несправедливо забытые труды женщин, а ученые стали связывать темы
своих исследований с проблемами женщин и гендера. Многие из новых
курсов были включены в учебные планы существующих
специальностей, и только в нескольких колледжах и университетах
получили развитие самостоятельные программы женских
исследований.
Тезис «добавить женщину» в традиционные социальные и
гуманитарные дисциплины возник из осознания того факта, что
женщины на протяжении долгого развития культуры обычно
20

исключались из публичного дискурса и ассоциировались с домашней


сферой, семьей и «женской работой». Кроме того, из-за того, что
женщин редко обучали грамоте, имеется очень мало документальных
источников о жизни наших праматерей. В результате история культуры
состоит в основном из мужских имен, которые и изучаются
традиционным гуманитарным или социальным знанием. Например, по
сравнению с большим числом художников-мужчин, лишь немногие
женщины участвовали в создании произведений искусства и
архитектуры — того, что традиционно изучается историками искусства.
Многие женщины, которые выражали себя в творчестве, делали это
посредством музыки, танца, вышивки, ткачества и ковроткачества,
плетения, вязания, лоскутного шитья — а ведь все эти формы являются
хрупкими, эфемерными и анонимными. Отсюда слабая
представленность женщин в мире мужского художественного
истэблишмента, то есть среди тех, чьи картины висят в музеях, а книги
публикуются.1 Женщины редко играли решающую роль в
промышленности или доминантных религиях, продолжая оставаться
исключенными из сферы такого лидерства и сегодня.
В то же время вскоре стало ясно, что подход «добавить женщину»
в социальное знание оказался недостаточным, поскольку ни одна из
традиционных дисциплин не была в состоянии предоставить
полноценное понимание жизни женщин. В результате в течение 1970-х
годов многими университетскими преподавателями и учеными была
осознана необходимость более целенаправленного развития
самостоятельных программ женских исследований, которые бы
целостным образом изучали жизнь женщин на основе так называемого
«женского опыта», а не универсального мужского.
Данное переосмысление привело к оформлению женских
исследований в вид университетских программ (факультетов, центров,
кафедр или специальностей), где можно получить знания о мире и
людях с разнообразных междисциплинарных и феминистских позиций,
а главное — с женской точки зрения. Именно это отличало программы
женских исследований от факультетов социологии, психологии,
философии, экономики или

1
«Introduction to Women's Studies», Women's Realities, Women's Choices. An Introduction to
Women's Studies by Humter College Women's Studies Collective (New York, Oxford:
Oxford University Press, 1983), p. 8.
21

истории. До недавнего времени как женщины, так и мужчины смотрели


на мир с мужской перспективы, поскольку все теории о людях, нашей
природе и нашем поведении были созданы учеными-мужчинами. Когда
собственный опыт женщин помещается в центр познавательного
процесса, это позволяет ставить новые аналитические вопросы,
развивать оригинальные теории и вносить существенный вклад в
понимание нас самих и нашего мира.
К первой стадии развития женских исследований в США
относится также и создание в 1977 году Национальной ассоциации
женских исследований, основной целью которой было поддержка,
распространение и развитие новых университетских программ по
женским исследованиям. Ассоциация начала проводить ежегодные
конференции, публиковать журнал, проводить мониторинг программ и
рассылать информацию по университетам США.
Надо отметить, что финансовая поддержка женских исследований
со стороны общего бюджета университетов в ту пору была очень
слабой. Например, в университете Нью-Мехико, где программа
женских исследований начала свое существование в 1972 году, год
спустя университетом было выделено всего 150 долларов, из которых
две трети было выплачено в качестве гранта аспирантке, работавшей в
качестве помощника координатора, а одна треть предназначалась на
расходные материалы.

Вторая стадия развития женских исследований:


институциализация. Ее начало можно отсчитывать с начала 1980-х
годов. В этот период происходит интеграция женских исследований в
высшее образование США, а также развитие так называемых
«гендерно-сбалансированных учебных планов» посредством введения
новых знаний о женщинах в традиционные социальные и гуманитарные
дисциплины. Основной целью этого периода была общенациональная
институциализация женских исследований в системе высшего
образования США. В целом этот период можно назвать «мэйнстримом»
женских исследований, а его усилия были направлены на приведение к
общему знаменателю всей идеологии высшего образования в США.
Характерно, что этот общенациональный проект был поддержан
не только бюджетом самих университетов, но и государственными и
частными американскими фондами (например, фонд
22

Форда спонсировал перестройку социальных образовательных


специальностей в университете Аризоны и т. п.). И хотя многие
университеты не получили достаточного финансирования, именно во
втором периоде своего развития женские исследования в США были
институциализированы. Наиболее богатые программы открыли
исследовательские институты и центры, начали издавать собственные
книги и журналы, а некоторые даже приобрели статус отдельных
факультетов. В университетах началось широкое обсуждение статуса
женщин, явлений дискриминации в публичной сфере и частной жизни,
гендерных предрассудков, существующих в социуме, литературе и
образовании. Были учреждены и специальные журналы в области
женских исследований — прежде всего Feminist Studies, Women's
Studies, Signs, Quest, Sex Roles, Women's Studies Newsletter. Также были
опубликованы первые антологии и хрестоматии по женским
исследованиям.
Вторая стадия развития женских исследований в университетах
США была связана не только с переосмыслением роли женщин в жизни
общества, но и с переосмыслением самого принципа традиционной,
дисциплинарной организации знания. Мы знаем, что знание о людях и
мире разделено на дисциплины, некоторые из которых имеют давнюю и
богатую традицию (например, история и философия). Ряд других —
психология, социология, экономика — начали развиваться как
самостоятельные дисциплины лишь одно или два столетия назад;
сегодня же существуют и совсем новые академические дисциплины,
такие как, например, генетика, компьютерные науки, теория
коммуникаций и т. п. Независимо от своего возраста каждая из этих
дисциплин обладает относительно самостоятельным способом
познания, базируется на некотором наборе исходных положений, явных
и неявных установок, выраженных в форме непреложных истин и
этических представлений. Эти истины, представления и предпосылки
становятся для ученого руководством к действию, причем следующие
из них выводы и интерпретации не являются одинаково истинными для
женщин и мужчин. Они не всегда соответствуют женскому опыту и
могут неверно объяснять женское поведение: фактически, это изучение
мира с позиции мужчин.
В свою очередь, женские исследования фокусируются на женском
опыте и стоят на таких положениях, которые могут
23

помочь воссоздать женский мир. Поэтому женские исследования — это


не только дополнение и исправление традиционных наук; это еще и
новая самостоятельная академическая дисциплина, которая требует от
других дисциплин пересмотра их оснований и объяснительной логики.
Другими словами, женские исследования — это попытка привнести
фундаментальные изменения в академию посредством научного
поиска. Именно в качестве новой дисциплины женские исследования не
только ставят под сомнение основные методы и гипотезы
традиционных наук, но и обеспечивают свежий и цельный взгляд на
мир посредством междисциплинарной методологии, подвергающей
сомнению сам факт разделения знания на отдельные, изолированные
дисциплины и позволяющей изучить любой вопрос с разных сторон,
подвергнув критике однобокое видение предмета в традиционных
дисциплинах и стимулируя тем самым их развитие.
Безусловно, традиционные дисциплины (например, психология,
история, антропология) исследуют не только мужчин, но и женщин.
Однако в существующем научном знании мы увидим большие пробелы,
заблуждения и неточности, доказывающие, как мало нам известно о
половине человеческого рода — женщинах. Что, например, нам
известно о женщинах в античности и средневековье? Как нам понять и
узнать женщин этого периода, если мы полагаемся лишь на
документальные материалы, оставленные мужчинами и о мужском
опыте? Долгое время археологи разрабатывали и подтверждали теории
о происхождении и развитии человека, расширяя знания об орудиях
труда и нормах поведения, ассоциируемых с мужской сферой
деятельности — охотой. Однако, когда антрополог-феминистка Сэлли
Слокам в 1975 году спросила, чем в ту эпоху занимались женщины, то
выяснилось, что у нас весьма скудные сведения о женской
деятельности в доаграрных обществах.2 Поэтому одной из задач
женских исследований является поиск недостающей информации о
женщинах прошлого и настоящего — писательниц и художниц,
мыслительниц и поэтесс, тех, кто обеспечивает питание своей семье,
кто занят в торговле и ремесле, простых и знатных,

2
S. Slocum, «Woman the Gatherer: Male Bias in Anthropology», in R. R. Reiter, ed., Toward
an Anthropology of Women (New York: Monthly Review Press, 1975).
24

неизвестных и прославленных. Например, историки считали, что имеют


богатую информацию об эпохе Возрождения лишь до тех пор, пока
историк-феминистка Джоан Келли в 1977 году не поставила свой
знаменитый вопрос: а был ли Ренессанс у женщин и чем занимались
европейские женщины этого периода?3
По словам Элизабет Повинелли, антропология, как и другие
академические дисциплины, первоначально была андроцен-тричной, с
глубоко укорененной ориентацией на мужчин.4 Например, когда
антропологи желали изучать ритуальные верования австралийских
аборигенов, они собирали информацию только о мужских ритуальных
практиках этой группы, ошибочно признавая их наиболее важными;
иными словами, в андроцент-ристском подходе мужские роли были не
только в центре анализа, к ним также относились как к образцам,
представляющим обычаи, верования и жизненный опыт всей общины.
В отличие от андроцентристского подхода, основной предпосылкой
феминистской антропологии выступает идея, согласно которой для
того, чтобы понять особенности и возможности социальной жизни
людей, необходимы исследования женских ролей, убеждений и практик
в обществе. В частности, исследования рода, семьи, брака подверглись
пересмотру с тех пор, как этнографы пришли к пониманию роли
женщин в устройстве сватовства и свадьбы, манипуляции
родственными связями для экономической и политической выгоды, как
сексуальных агентов, а не пассивных объектов мужского желания.
Подобным образом был пересмотрен также традиционный
антропологический анализ религии, политических систем и экономики,
обогащенный этнографическими материалами, которые учитывали
жизненный опыт и взгляды женщин.5
Каждая дисциплина применяет специфические теории об
устройстве мира и особые методы, приспособленные для изучения. Ряд
концепций и методов был взят женскими исследованиями из других
дисциплин, однако при этом они были допол-

3
J. Kelly, «Did Women Have a Renaissance?», in R. Bridental and C. Koonz,
eds., Becoming Visible: Women in European History (Boston: Houghton Mifflin,
1977).
4
E. Povinelli, «Feminist Anthropology», in Thomas Barfeld, ed., The Dictionary
of Anthropology (Oxford: Blackwell. 1997), p. 181.
5
Ibidem, p. 182.
25

нены женской точкой зрения. И хотя женские исследования — очень


молодая отрасль науки, которая только начинает определять свои
потребности в специальных знаниях и методах, уже сегодня можно
говорить о том, что женские исследования не только заимствуют
методы и концепции из традиционных социальных и гуманитарных
дисциплин, но и способствуют их развитию. Здесь формулируются
новые вопросы и пересматриваются прежние объяснительные модели,
появляются новые теории и методы исследования. В свою очередь,
женские исследования используют наработки, выводы и открытия
других дисциплин, чтобы развивать междисциплинарное знание о
женщинах. Например, для того, чтобы исследовать гормональные
циклы женщин, требуются знания о воздействии эмоций на
биологические функции, а также сведения из экологии и генетики. Если
мы хотим понять изменения в практиках воспитания детей в
определенных культурно-исторических и социально-экономических
контекстах, нам нужны методы и материалы биологии, чтобы узнать о
лактации; экономики — об условиях, в которых женщины принимают
решения о том, как воспитывать детей; психологии — о том, как
женщины воспринимают эти условия; антропологии — о культурных
традициях воспитания детей; диетологии — о воздействии различных
практик питания на матерей и детей; политологии и юриспруденции —
о системе формальной поддержки (или недостатке таковой), важной
для принятия решений в связи с воспитанием детей. Возможно, в
каждой из названных дисциплин вопросы ставятся несколько иначе, но
женские исследования во многом полагаются на развитие этих областей
знания, черпая из них средства для ответа на эти вопросы.6 Кроме того,
в женских исследованиях многие вопросы формулируются впервые (ибо
традиционные дисциплины таких проблем еще не касались),
затрагивая, помимо женщин, и другие группы людей, о которых
обычно наука умалчивала — расовые, этнические, сексуальные
меньшинства, инвалиды и т. п.
Для ученых, представляющих женские исследования, было важно
прежде всего восполнить пробелы в потоке академичес-

6
«Introduction to Women's Studies», Women's Realities, Women's Choices. Аn Introduction to
Women's Studies by Humter College Women's Studies Collective (New York, Oxford:
Oxford University Press, 1983), pp. 6-7.
26

ких публикаций различных дисциплин в отношении работ,


подготовленных женщинами и анализирующими жизнь и достижения
женщин. В процессе выполнения этой задачи стало очевидно, что
основные понятия, которыми оперируют те или иные академические
дисциплины, исключают возможность адекватного выражения
женского опыта. Для того, чтобы женщины не были просто
«аномальной сноской»,7 а попали в центр внимания науки и социальной
практики, следовало внести изменения в те установки и язык, которые
структурируют академическое знание. Отметим, что процессы
институциализации женских исследований в 1980-е годы вызвали к
жизни дискуссию, которая продолжается и сегодня. Эта дискуссия
развернулась вокруг перспективы развития женских исследований как
отдельной дисциплины в противовес идее диффузии нового знания
среди традиционных дисциплин. Споры вызвал междисциплинарный
характер женских исследований, который, казалось, ставил под вопрос
самостоятельный статус этой дисциплины и указывал на ее очевидную
интеграцию с традиционными отраслями знания — например, в виде
таких специальностей, как «психология женщин», «история женщин» и
«женская литература». В то же время преобладающей точкой зрения
стала следующая: женские исследования создают основу для
формулирования новых теорий и понятий, которые изучают женщин с
нонсексистской перспективы, а поэтому могут претендовать на статус
самостоятельной дисциплины, а не просто фигурировать в рамках
раздела о женщинах внутри уже существующих дисциплин. Сегодня
все большее число людей в США и Западной Европе получают степень
магистра или доктора в области женских исследований, а также
специализируются по одной из субдисциплин внутри самой женской
программы. В то же время эта самостоятельная дисциплина не остается
изолированным островом в поле взаимодействия традиционных и
новых наук. Сегодня растет число тех, кто относит женские
исследования именно к междисциплинарному знанию, которое
позволяет ученым привлекать информацию о женщинах из всех других
академических дисциплин и выбирать любые перспективы,
информацию и подходы, наиболее

7
A. Kesselman, L. D. McNair, N. Schniedewind, eds., Women: Images and Realities. A
Multicultural Anthology (London, Toronto: Mayfield Publishing Company, 1995), p. 8.
27

применимые к отдельно взятому вопросу. При этом в женских


исследованиях могут быть оговорены собственные концептуальные
рамки, которые будут проверять, пересматривать и расширять прежние
теории.

Третья стадия развития женских исследований: принцип


мультикулътурализма — относится к середине 1980-х годов и связана с
продолжением реструктуризации учебных программ в направлении
включения опыта меньшинств, большей толерантности и
чувствительности к мультикультуральным различиям учащихся. Еще в
1970-е и особенно в 1980-е годы академические программы женских
исследований подверглись критике со стороны авторов-женщин,
представляющих этнические, расовые и сексуальные меньшинства: в
частности, черные и цветные женщины выдвигали вполне
обоснованные требования включить в концептуализацию
женственности расовые, этнические и классовые различия; женские
исследования подверглись также критике за гетеросексизм, исключение
женского лесбийского опыта; в них стали более отчетливо слышны
голоса латиноамериканских, азиатско-американских женщин и
представительниц коренного населения Америки. В результате в
некоторых университетах были открыты специализации по «черным»
женским исследованиям, которые теснее всего были связаны с
программами афро-американских исследований. В 1983 году был
учрежден новый журнал SAGE: A Scholarly Journal on Black Women,
финансируются проекты и сетевые программы для «цветных» женщин в
высшей школе, проводятся конференции, семинары и летние школы.
В результате этого развития произошли серьезные трансформации
теоретической феминистской мысли, которая теперь отрицает
эссенциализм, характерный для определения категории «женщина», и
концептуализирует множественные идентичности женщин,
подразумевающие, но не сводимые к категориям расы, этничности,
экономического и профессионального статуса, работы, возраста,
сексуальной ориентации, религии, национального происхождения и
культуры.
Начиная с этого периода, феминизм продолжает развивать все
более мультикультурную перспективу, учитывая опыт женщин всех
рас, этнических групп, социальных слоев и сексуальных ориентаций.
«Черный феминизм» (black feminism), напри-
28

мер, рассматривает особое положение афроамериканских женщин в


американском обществе. Элис Уокер принадлежит красноречивая
мысль о том, что «черный феминизм», или «вума-низм» основывается
на исторической силе черных женщин в их семьях и общинах и богатой
афроамериканской традиции сопротивления и выживания. Черные
феминистки сделали также упор на понятии «множественного
сознания»: речь идет о том, что в жизни цветных женщин США
взаимодействуют одновременно различные системы расизма, сексизма
и расового угнетения. Эти исследователи представили
афроцентристскую перспективу в истории женщин взамен
евроцентристской, что позволило оценить те властные роли, которые
играют женщины в африканских обществах.8 Еврейские феминистки
обратились к традиции еврейского женского сопротивления,
проанализировали культурный смысл расистских и сексистских
оскорбительных стереотипов, раскрыли смысл антисемитизма для
еврейских женщин и важность связей между разными группами
угнетенных людей, поставив вопросы: «если не я за себя, то кто?» и
«если я только за себя, то что я такое?». Обсуждая эту мысль, Мелони
Кей Кантровиц отметила, что «самое лучшее в людях — это устойчивая
зависимость между уважением себя и уважением другого».9 Азиатско-
американские и латиноамериканские феминистки отметили
напряженные отношения между американской и эмигрантскими
культурами, а также выявили общие потребности женщин упрочить их
культурное наследие, но отвергнуть содержащийся там сексизм.
Азиатско-американские феминистки выступают против мифов об
азиатской женской сексуальности, мифов, которые появились из
взаимной игры западных стереотипов о восточных женщинах;
латиноамериканские феминистки показали в своих работах, как важно
порой достигать соглашения между конфликтующими требованиями
латиноамериканских общин и женского самоопределения. Феминизм
для латиноамериканских женщин и женщин других расовых групп
означает работу вместе с мужчинами над решением их общих проблем,
связанных с социальным неравенством, а также

8
A. Kesselman, L. D. McNair, N. Schniedewind, eds., Women: Images and Realities.
A Multicultural Anthology (London, Toronto: Mayfield Publishing Company,
1995), p. II.
9
Ibidem, p. 11.

<:■
29

направленную на изменение сексистских или мачистских установок


внутри общины.10 Феминистки, представляющие коренное население
Америки, вносят в современные женские исследования многие
традиционные ценности и практики коренных американских культур, в
центре которых находится женщина. История коренных женщин
Америки и то, как они видят единение с землей, ответственность по
отношению к окружающей среде, выступают важными вопросами для
многих сегодняшних феминисток США.11
Итак, на третьей стадии развития женские исследования в США
поднялись на качественно новый уровень. Ученые стали обращать
внимание на разнообразие женщин в аспектах расы, этничности,
класса, религии, национальности, сексуальной ориентации, возраста и
инвалидности. Подобные моменты учитывались и в образовательных
программах, кроме того, во многих университетах факультеты женских
исследований стали тесно сотрудничать с факультетами этнических
исследований и муль-тикультурализма. Это способствовало тому, что
академический мир становился не только более терпимым, но и более
внимательным, заинтересованным в отношении многообразия и
особенностей людей. Идеи и проблемы разных групп женщин
расширяют границы феминизма, способствуя развитию теории муль-
тикультурализма и практики освобождения всех людей.
Вместе с тем необходимо осознавать, что все исследователи
являются выходцами из разнообразных культур и социальных классов.
Женщины-участницы движений и исследователи представляют разные
расы, этнические группы, профессиональные интересы и возрастные
группы, они привносят различные интересы и представления, что
иногда затрудняет взаимопонимание и препятствует консенсусу
(следует отметить, что в 1996 году доля белых женщин среди
администраторов программ женских исследований по-прежнему
составляла 93%). Женщины разделены не только расой и классом, но
также возрастом и сексуальной ориентацией. Вследствие такой
дифференциации и ин-

10
A. Kesselman, L. D. McNair, N. Schniedewind, eds., Women: Images and Realities. A
Multicultural Anthology (London, Toronto: Mayfield Publishing Company, 1995), p. 11.
Ibidem, p. 9.
30

дивидуализации интересов, «феминизм переопределяется как рынок


самопомощи индивидуализированных потребителей»; и в этом случае
«политики борьбы за равенство ложатся на дно».12 Тем, кто прежде
всего относит себя к дискриминируемым группам, трудно распознать
схожесть интересов разных женщин. В другом случае в качестве
непримиримых «врагов» могут рассматриваться женщины и мужчины.
Чтобы достичь определенного уровня самооценки, люди обычно
делают акцент на позитивной стороне собственных отличий и высоко
оценивают те черты, которые отличают их как группу. В связи с этим,
например, мы не хотим быть «ассимилированными» в соответствии с
ценностями других, а настаиваем на том, чтобы другие принимали нас
«такими, какие мы есть» с нашей точки зрения. Поэтому свобода от
расистского, этнического или классового угнетения может казаться
людям самым высоким приоритетом, а фокусироваться на различиях
между женщинами и мужчинами может казаться им предательством
«общего дела». Однако, «чем лучше мы понимаем барьеры,
существующие в жизни всех женщин, тем более ясными становятся
наши различия и удачнее формулируются феминистские цели, которые
направлены на проблемы всех наших сестер».13
Отличительная черта женских исследований — это развитие
коллективных способов действия. Хотя женщины-ученые, медики,
художники и многие другие работают в одиночку, они часто
объединяют свои ресурсы (знания, навыки и энергию) для
коллективной работы, результат которой делает акцент не на
индивидуальных усилиях, а на совокупном усилии группы. Во-первых,
коллективное действие представляет взаимную поддержку в трудном
начинании. Во-вторых, многие проблемы требуют экспертизы не
одного человека, а специалистов разного профиля или опыта.14

Четвертая стадия развития женских исследований:


перспективы глобализации началась в 1990-х годах и была

12
Айзенстайн 3. Экспортный феминизм Севера и Запада // гендерные ис
следования. №1, 1998. С. 15.
13
Introduction to Women's Studies, pp. 11-13.
lt
Ibidem, pp. 14-15.
31

связана с развитием глобальной инфраструктуры и повышением


внимания к международным проблемам женщин. Распространение
образовательных программ и исследовательских проектов по
проблемам женщин и гендера в странах Западной Европы, Африки,
Ближнего Востока, Азии и Латинской Америки привело к
интенсивному обмену информацией, опытом и ресурсами между
учеными и преподавателями. Были основаны регулярные
международные летние институты, конференции и конгрессы,
проводимые при поддержке многочисленных женских организаций.
Образовательные программы приобретали международную,
глобальную ориентацию, в частности, в связи с растущим числом
публикаций, вышедших в постколониальных государствах и странах
Третьего мира. Эти программы делают акцент на вопросах политики,
социально-экономического развития, проблемах милитаризма,
репродуктивных прав, беженцев, работы и семьи.
За последние тридцать лет были опубликованы тысячи книг и
статей, оспаривавших старые предрассудки и осваивавших новое
интеллектуальное пространство. Иногда можно услышать мнение о
том, что в конце 1990-х годов рынок труда в академии, например, в
американских университетах оказался заполненным, отмечается
невостребованность выпускников, получивших степень PhD, в том
числе, в области женских исследований. Женские исследования
начинают рассматриваться не как образовательный капитал для
карьеры университетского преподавателя, а как источник
дополнительной экспертизы в отношении активизма и деятельности
правительства. Совершенно очевидно, что люди с такой подготовкой
вносят существенный вклад в строительство демократии и социальное
развитие. В связи с этим сегодня говорят о том, что, возможно,
предложение будет определять спрос, иными словами, рост числа
подготовленных специалистов в области женских исследований будет
способствовать социальному заказу на них. Например, сегодня
некоторые специалисты с учеными степенями по женским
исследованиям заняты в программах гражданского образования в
средних школах и общинах. Благодаря такому влиянию в обществе
распространяется феминистское знание, в преподавательскую практику
внедряется опыт педагогики свободы, а задача гражданского
образования переформулируется от натурализации иммигрантов к
формированию опыта гражданственности. Речь идет об опыте
32

индивидуальной и коллективной ответственности, социального


участия, толерантности и равноправия. Вот почему в обществе растет
спрос на таких экспертов и специалистов, которые могут
способствовать дальнейшему строительству демократии.

Женские исследования в Западной Европе. В 1980-х-1990-х годах


появляются программы женских исследований в Европе:15 открываются
новые отделения, ряд факультетов и центров. Их основными задачами в
целом являются следующие задачи, которые можно
продемонстрировать на примере Магистратуры междисциплинарных
женских исследований (Graduate School of Interdisciplinary Women's
Studies) университета Уорика (Великобритания): обеспечить
критическую перспективу дискуссии по женщинам, осмыслить
разнообразие феминистских подходов и важность категории «различия»
в современных феминистских исследованиях; развить знание о
разнообразии исследовательских методологий в женских
исследованиях; способствовать осознанию философских и этических
вопросов, возникающих в исследовательской ситуации изучения
женщин; осмыслить смещение акцента в феминистской теории и
методологии в направлении философии, осуществлять феминистскую
критику биологии и культурных исследований и т. п. (см. Приложение
2). Характерно, что в 1993 году эта программа реорганизуется в Центр
исследований женщин и гендера (Centre for the Study of Women and
Gender), характеризуя общий переход от женских исследований к
гендерным исследованиям в Западной Европе.
Еще пример — Центр гендерных и женских исследований в
университете Ньюкэсл (Великобритания) был основан также в 1996
году с целью развития междисциплинарных курсов и проектов; его
деятельность посвящена интеллектуальному освоению того, как
конструируются маскулинность и феминность, а также политическому
признанию форм неравенства и поиску возможных способов
достижения равенства. Особо выделяются проекты на следующие темы:
идентичность и репрезентации, конст-

Информацию о программах женских и гендерных исследований в Европе


см.: http://wwworg.uio.no/www-other/nikk/AIOFE/homedaa.htm; http://
hgins.uia.ac.be/ women/ wise.http://women-www.uia.ac.be/women/noise/
index.html; http://www.soros.org/wp;
33

рукции маскулинности и феминности в международном масштабе;


семья, право и меняющиеся дискурсы гендера; гендер и пространство;
сексуальности; теории инаковости (queer theory); равные возможности,
работа и образование; насилие и нарушение прав; феминистское
движение и феминистская теория.
В тот же период открываются новые самостоятельные кафедры и
программы, учреждаются исследовательские ассоциации, в названии
которых присутствует термин «гендер». Так, международная сеть
гендерных исследований, образованная в 1996 году при гендерном
институте Лондонской школы экономики, в число своих задач
включает следующие: поддерживать проекты и другую деятельность в
сфере гендерных исследований; развивать теории этики,
справедливости и демократии; расширять перспективы социальной
политики посредством исследований, международного сотрудничества
ученых, исследовательских центров, неправительственных
организаций, средств массовой информации, бизнеса и политиков.
Проекты разрабатываются в следующих направлениях: гендер и
социальная философия; теории этики, справедливости и
репродуктивных прав; культурные конфликты, коллективные
идентичности и гендерные отношения; гражданство, мобильность и
сотрудничество; равные возможности и образование в течение всей
жизни; перспективы трансграничных форм демократии. Основной
принцип программы — сочетание этики, теории и прагматики;
гендерные исследования носят междисциплинарный характер,
преодолевая традиционные рамки социальных наук, используют
сравнительный подход, подчеркивая общность и различия между
странами и регионами. Они дифференцируются по своей структуре,
характеру и задачам, хотя часто имеют общие темы и цели (например,
борьба против насилия). Исследовательские дискуссии, обмен идеями и
результатами, освоение новых предметных областей стимулируются
благодаря развитию современных информационных технологий
обучения и преподавания.
Одной из основных теоретических и методологических проблем
развития женских исследований в Западной Европе становится вопрос о
взаимоотношении женских исследований в Северной Америке и
Западной Европе, в котором существенную роль играют различия
национально-политического контекста этих мировых регионов. Так,
Рози Брайдотти, одна из самых известных феминистских теоретиков и
организаторов науки в
34

Западной Европе, указывает, во-первых, на то, что лишь университеты


Северной Европы поддерживают женские исследования в статусе
самостоятельных факультетов, и, во-вторых, что название
«феминистских», достаточно распространенное в США, могут
позволить себе только те исследовательские центры, которые не
связаны со студенческими образовательными программами: «Как
правило, определение «феминистский» устрашает университетский
истеблишмент и, главное, сочувствующих феминизму женщин-
нефеминисток, являющихся его частью — вот почему со всей
необходимостью его приходится избегать». В большинстве других
случаев женские исследования в Европе интегрированы в другие
факультеты и дисциплины, например, американистики (American
Literature или American Studies), особенно в странах Южной и
Восточной Европы. Поскольку традиции феминизма в американской
истории весьма сильны, таким образом снимается необходимость
особых аргументов в пользу функционирования программ женских
исследований на кафедрах американистики. Парадокс же, по мнению
Брайдотти, заключается в том, что при таком сценарии эти курсы
перестают отражать собственные специфические европейские
феминистские традиции, инициативы или практики.16 Все это, включая
и недостаток литературы по феминизму и женским исследованиям в
Европе (монополия издательской продукции в этой области у
британского издательства Рутледж) делает, по мнению Брайдотти,
европейские школы женских исследований «зависимыми от
американского феминизма и в коммерческом, и в финансовом, и даже в
дискурсивном отношении. Эта зависимость становится актуальной даже
при выборе исследовательской проблематики, что также означает, что
не существует эффективной обратной связи между локальными
политическими культурами феминизма и местными университетскими
программами по женским исследованиям».17 На основании этих
выводов Брайдотти считает Европу колонией в области женских
исследований. В то же время существует и противоположная точка
зрения на соотношение между американскими и европейскими типами
феминизмов и женских/гендерных исследований. Например, по

16
Батлер Дж. Феминизм под любым другим именем. Интервью с Рози Брай
дотти // Гендерные исследования. №2, 1999. С. 50.
17
Там же. С. 50-51.
35

мнению Зиллы Айзенстайн, доминирование западного феминизма на


мировом рынке «не останавливает развитие других видов феминизма в
других странах и не сводит их к вариантам западного. ... Наоборот, в
разных странах разные виды феминизма развиваются внутри
собственных политических культур и историй и изменяют в свою
очередь западные модели феминизма».18

Гендерное образование: от «скрытого учебного плана» к


«феминистской педагогике». Одной из задач развития программ
женских исследований в университетах США было женское
образование. Образовательные учреждения в недавней истории США
слишком во многом ограничивали, а не усиливали позицию женщин,
часто поощряли девочек и женщин выбирать свою карьеру в
традиционно «женских» сферах. Школы и учителя всегда были
склонны поощрять покорных и скромных, а не настойчивых и
инициативных учениц; в тех аудиториях, куда студенты попадали после
школы, женщины также зачастую играли маргинальные роли.
Образовательные учреждения отражают гендерную стратификацию
общества и культуры в целом, демонстрируя на своем примере
неравный статус женщин и мужчин и формируя феномен так
называемого «скрытого учебного плана» в образовательных
институциях, базирующегося на принципах гендерного неравенства.
Американские исследователи, начиная с 1970-х годов, стали
выявлять наличие сексизма в учебниках и в том языке, который
используется на занятиях. Стереотипное изображение мужчин как
нормы, активных и успешных, а женщин как невидимок или
маргинальных, пассивных и зависимых продолжает воспроизводиться в
учебных материалах и специализированных источниках, применяемых
в обучении на уровне среднего специального и высшего образования,
поддерживая логику «скрытого учебного плана». Вследствие такой
неадекватной репрезентации женщин в учебных материалах, во-первых,
учащиеся могут незаметно для самих себя прийти к выводу, что именно
мужчины являются стандартом и именно они играют наиболее
значимую роль в обществе и культуре. Во-вторых, тем самым
ограничиваются знания учащихся о том, какой вклад внесли женщи-

18
Айзенстайн 3. Экспортный феминизм Севера и Запада // Тендерные исследования. №1,
1998. С. 11.
36

ны в культуру, а также о тех сферах нашей жизни, которые по традиции


считаются женскими.19 В-третьих, на индивидуальном уровне
стереотипы, содержащиеся в образовательных программах, в большей
степени поощряют на достижения мужчин, тогда как женщины
выучивают модели поведения, в меньшей степени соотносящиеся с
лидерством и управлением.20
В 1982 году Р. Холл и Б. Сэндлер провели первое исследование
вербальных и невербальных коммуникационных практик в
образовании.21 Это исследование стало классическим образцом
подобных проектов, которые проводились в школах и колледжах, на
образовательных сессиях для взрослых и в университетах. Было
показано, в частности, что господствующие формы преподавания
опираются на маскулинные способы общения. Прежде всего, это
выражается в том, что, начиная с дошкольного возраста, педагоги
поощряют мальчиков к самовыражению и активности, а девочек — к
послушанию и прилежанию, опрятному внешнему виду. «Скрытый
учебный план», таким образом, отождествляется с мета-коммуникацией
как языком, посредством которого осуществляется социальный
контроль.22
Атмосфера на курсах женских исследований отличалась от той,
которая царила в большинстве школьных или академических
аудиторий. Образовательная программа по женским исследованиям
возникла как академическая дисциплина именно из-за того, что
женщины ставили вопросы о своем собственном опыте, и это до сих
пор остается центральным звеном образования. Преподаватели женских
исследований обычно стимулируют студентов не только задавать
вопросы по пройденному материалу, но и обсуждать собственный
жизненный опыт. Ценности феминизма, включая критику всех форм
доминирования, акцент на сотрудничестве и стремление к интеграции
теории и практики, оформили подход к преподаванию, называемый

19
Defining the Curriculum. Histories and Ethnographies of School Subjects
(Lewes: Falmer Press, 1984).
20
M. B. U'Ren, «The Image of Women in Textbooks», in V. Gornick and В. К.
Moran, eds., Women in Sexist Society: Studies in Power and Powerlessness
(New York: New American Library, 1971).
21
R. M. Hall, B. R. Sandler, The classroom climate: a chilly one for women?
(Washington, DC: Association of American Colleges, Project on the Status and
Education of Women), 1982.
22
M. Stubbs, Language, Schools and Classrooms (London: Willey, 1976).
37

феминистской педагогикой, которая превращает аудиторию в


интерактивную обучающую среду, интеллектуально и эмоционально
вовлекающую всех студентов.

2. Возникновение и развитие гендерных


исследований

Причины возникновения и основные отличия университетских


программ гендерных исследований. Проблема различий между
гендерными и женскими исследованиями связана, во-первых, с
эволюцией академического феминизма и политической практики; во-
вторых, с изменением основного предмета женских исследований
(вместо одного или даже двух полов в центр внимания гендерных
исследований помещаются по меньшей мере пять полов: женский,
мужской, гетеросексуальный, гомосексуальный и транссексуальный); в-
третьих, со сменой феминистской методологии от эссенциализма
(базирующегося на логике сущности — в частности, на единой
субстанциальной категории «женщины» в женских исследованиях) к
постмодернизму и постфеминизму (базирующихся на логике различия в
гендерных исследованиях).
Тереза де Лауретис называет основные причины преобразования
женских исследований в гендерные. «Women's Studies жестко
идентифицировались с феминизмом и вскоре стали выглядеть как
своего рода "гетто"... Кроме того, появился дух идеологической и
интеллектуальной замкнутости». Иными словами, стал оформляться
некоторый канон, корпус текстов, определяющих «правильный» подход
к изучению женщин: «Поскольку Women's Studies вошли в
"мэйнстрим", они получили статус легитимности, но по той же причине
их границы оказались на замке, и на их территорию был закрыт доступ
тем текстам или подходам, которые воспринимались как
«оскорбительные для женщин». ... Два решения были найдены теми,
кому по разным причинам не понравилась такая институциализация
Women's Studies. Одно решение — для феминисток, не желающих
надевать пояс интеллектуального целомудрия, — заключалось в
интегрировании феминистских критических подходов в свои
специальные или общие учебные курсы. Другое решение, принятое
теми, для кого феминизм представлял определенное препятствие
38

или вызывал нежелательные ассоциации, было дистанцироваться от


женской тематики в литературе, социуме, истории и т. д., уделяя вместо
этого внимание отношениям женщин и мужчин в более абстрактном,
социологическом контексте — например, исследуя конструкцию
маскулинности или маскулинностей, гендерообразующие шаблоны
взросления или альтернативные модели гендера...»,23 — пишет де
Лауретис. Все это и послужило причиной возникновения гендерных
исследований, которые в США представляются «весьма спорной
дискурсивной территорией», которая разрастается под двойным
давлением издательской индустрии и академической "звездной
системы" бестселлеров в академическом и интеллектуалистском
сообществах».24
В самом деле, гендерные исследования кажутся более
привлекательными по причине своей толерантности: здесь допускается
исследования, например, и мужчин, а не только женщин. Современные
феминистские исследователи, среди которых как женщины, так и
мужчины, отвергают приписывание социальных ролей, которые якобы
соответствуют качествам мужчины или женщины: «Мы отрицаем те
оценки, которые фиксируют предустановленные "маскулинные"
качества, например агрессию, и отвергаем предустановленные
"феминные" качества, например сочувствие. Любое качество может
проявиться у любого человека и должно быть оценено само по себе, а не
в терминах пола того человека, в котором оно проявилось».25 Другими
словами, отличие в выборе объекта и предмета гендерных исследований
"состоит в том, что они избирают своим предметом не один пол, а
диалог полов, причем «не обязательно в ракурсе их иерархии,
стратификации, но именно в плане реконструкции исторической
эволюции различных форм их взаимодействия и взаимодополнения».26
Обобщим основные позиции программ женских и гендерных
исследований при помощи специальной таблицы (Илл.1):

23
де Лауретис Т. Американский Фрейд // Гендерные исследования. №1,
1998. С. 138-139.
24
Там же. С. 141.
23
Introduction to Women's Studies, p. 4.
26
Пушкарева Н. Л. Тендерные исследования: рождение, становление, методы и
перспективы в системе исторических наук // Женщина. Тендер. Культура. М.: МЦГИ,
1999. С. 26-27.
40

Феминистские и гендерные исследования: методологические проблемы определения. В то же время в контексте


феминистской критики с развитием гендерных исследований возникает опасение, что женщины и их проблемы
могут быть вытеснены за пределы гендерных исследований, если, например, не обращать внимания на вопросы
гендерного неравенства, а лишь углубляться в исследования мужского опыта. В этом случае гендерным
исследованиям можно предъявить обвинение в том, что они используются как маска, «для нормализации феминизма,
для того, чтобы лишить феминизм его воинствующего голоса».27 Кроме того, один из упреков феминистской критики
в адрес гендерных исследований состоит в том, что возникновение такого рода академических программ никак не
соотносится с практикой общественного движения: есть движения женщин, этнических и сексуальных меньшинств,
но нет «гендерных» движений.
Рози Брайдотти, отвечая в интервью на вопросы Джудит Батлер об институциональных и теоретических
различиях между европейскими гендерными и женскими исследованиями в настоящее время, приводит целый ряд
критических аргументов в адрес понятия «гендер», которое сегодня кажется ей теоретически неадекватным и
политически аморфным и аргументирует различие между «теориями гендера» и «теориями сексуального различия»,
артикулированное в 1980-х годах как различие между англо-американскими теоретиками гендера и европейскими
(по большей части французскими) теоретиками сексуального различия. Более продуктивным понятием, с ее точки
зрения, выступает половое (или сексуальное) различие, поскольку, во-первых, понятие «гендер» имеет сугубо
английское происхождение, а значит, культурную специфику и непереводимость. Во-вторых, по мнению Брайдотти,
акцент на понятии «гендер» предполагает, что «мужчины и женщины построены симметрично. Но при таком
подходе остается в стороне феминистский тезис о мужском доминировании, в нашей системе маскулинное и
феминное находятся в структурно несимметричном положении...».28 По мнению Брайдотти, феминистские
исследования исходят из

27
Айзенстайн 3. Экспортный феминизм Севера и Запада // Гендерные ис
следования. №1, 1998. С. 11.
28
Батлер Дж. Феминизм под любым другим именем. С. 53-55.
41

того, что культуре присущи гендерная асимметрия, маскулинная


доминация и неравенство. Поэтому феминистская методология
осуществляет критику маскулинной культуры, способствует развитию
женской субъектности в ее отличии от мужской и добивается
дискурсивной трансформации социального знания в феминистской
перспективе.29
Эта точка зрения представляется чрезвычайно важной, ибо она
позволяет расставить ориентиры в методологических подходах к
проблеме женских/гендерных/феминистских исследований. В то же
время вряд ли сегодня следует прибегать к такой жесткой
департментализации социального знания, разделяя его на женские
исследования, феминизм и гендерные исследования, которые и в США,
и в Западной Европе, и в бывшем СССР и Восточной Европе отнюдь не
являются гомогенными. Основной аргумент, который соответствует
современному состоянию женских и гендерных исследований, таков:
нам нет смысла противопоставлять себя друг другу, особенно там, где
мало ресурсов и так много предстоит сделать, а кроме того, сейчас уже
трудно провести грань между этими направлениями, ибо сегодня
сосуществуют многочисленные и разнообразные варианты программ и
исследовательских коллективов, включая те, которые работают в
области изучения сексуальности, расы и этничности, инвалидности,
старения, образования и занятости, профессий и культурных
репрезентаций: литературной и кинокритики, анализа масс-медиа и
медицинского дискурса. По словам Зиллы Айзен-стайн, «западный
феминизм — только одна разновидность феминизма, и в свою очередь
имеющая множество значений. Женщины западного первого мира
разных экономических классов видят феминистские проблемы по-
разному. Далее умножьте это разнообразие на различающиеся также и
между собой взгляды цветных женщин. Теперь охватите это
многообразие поперек расовых границ. Внутри западных видов
феминизма ведется спор и диалог между радикальными,
культуральными и либеральными феминистками. И это деление
существует внутри каждого расового/этнического разделения».30

25
Жеребкина И. Предисловие // Гендерные исследования: феминистская методология в
социальных науках. Харьков: ХЦГИ, 1998. С. 10-12. Айзенстайн 3. Экспортный
феминизм Севера и Запада. С. 10.
42

Перспективы развития женских и гендерных исследований в


структуре академического образования. В процессе эволюции
женских исследований как академической образовательной программы
в Северной Америке активно обсуждались вопросы статуса этой
дисциплины как теоретической (в большей степени связанной с
фундаментальными разработками) или прикладной (ориентированной
на активизм и трансформацию социального порядка). Общим тезисом и
женских, и гендерных исследований чаще всего является тезис о
необходимости сочетания в них академической деятельности с
практической. Женские исследования не могут замыкаться в своем
предмете на изучении проблем белых, образованных, элитных женщин,
а также принимать на обучение только таких студенток, ибо сама эта
новая дисциплина возникла на основе мощного социального движения
против разных видов дискриминации женщин: во власти, на работе и в
правовой системе, беззащитности перед доминированием мужчин в
разных сферах семейной и профессиональной жизни. Именно вслед за
активизмом выступили исследователи, которые отрефлексировали
освободительный пафос феминистского движения в академическом
дискурсе. Неслучайно, что несмотря на зарождение феминизма в
Европе, женские исследования как дисциплина возникают именно в
США: это связано с особенностями американской демократии,
политической культуры и социальной науки. Американская социология,
например, всегда отличалась от европейской своей сильной
эмпирической компонентой и направленностью на критический
амелиоризм (стремление к улучшению социальной жизни).
В результате в североамериканских университетах на факультетах
женских исследований академическая активность программ
магистратуры и аспирантуры сочетается с практической деятельностью
в местном сообществе. Это, конечно, прибавляет нагрузки
преподавателю и студентам, которым следует находить способы, каким
образом приблизить их исследовательские проекты к жизни женщин,
этнических меньшинств, инвалидов, обездоленных; в то же время когда
студенты начинают работать в местном сообществе, перерабатывать
информацию, полученную внутри и за пределами университета, их
аналитические способности растут параллельно со знанием реального
опыта разных женщин.
43

Кроме того, молодые исследователи применяют наработанные


навыки и приобретенные знания, участвуя в деятельности активистов
неправительственных организаций, социальных движений,
волонтерских объединений. Они могут выступить с лекцией или
организовать семинар, мастерскую, тренинг вне университета. В
некоторых университетах США магистранты или аспиранты могут
также снять документальный видеофильм или поставить пьесу в
любительском театре вместо того, чтобы представить к защите
диссертацию. Им также разрешается в качестве курсовой работы вместо
традиционной научной статьи опубликовать серию статей в газете, а
также предпринять групповой исследовательский проект, который
будет оцениваться зачетом или экзаменом. Факультеты поддерживают
связь с правительственными структурами, которые обладают
средствами на исследования в области проблем женщин, слабо
защищенных групп, социальных услуг, здоровья населения,
окружающей среды, и аспиранты порой получают гранты из местных
источников на свои изыскания. Темы диссертаций связываются с
насущной проблематикой, кроме того, для преподавателей и учащихся
важно находиться в контакте с общественными организациями,
волонтерскими движениями, инициативными группами, от которых
может исходить заказ на совместные исследования с учеными вуза.
Результаты таких исследований доводятся до общественности через
средства массовой информации.
Рост признания и популярности университетских программ
женских исследований является впечатляющим: сегодняшнее состояние
женских исследований характеризуется изобилием конференций,
семинаров, мастерских, журналов и исследовательских центров,
женские исследования существуют здесь как в качестве автономных
академических программ, кафедр и факультетов, так и в виде отдельных
курсов и модулей в рамках традиционных дисциплин. К концу 1990-х
годов число самостоятельных факультетов женских исследований в
США достигло 30, образовательные программы женских исследований
существуют в 600 колледжах и университетах 34 штатов, включая 130
программ поствузовского образования (магистратура и докторантура по
женским исследованиям). Такой взлет академического интереса
позволил не только утвердить перспективы новой академической
дисциплины, но и по-новому поставить фундаментальный вопрос о
положении женщин в обществе. Наибо-
44

лее примечательным является тот факт, что эти курсы и программы


продолжают развиваться и открываться вновь, несмотря на недостаток
финансирования, вопреки оппозиции и как результат длительной
борьбы внутри всей социальной системы данного общества.

Приложение 1. Мерсили Дженкинс31 разработала советы для


преподавателей, которые желают создать атмосферу толерантности и
равноправия на своих занятиях. Вы можете проверить себя,
воспользовавшись ее предложением, и расширить этот список, включив
в него вопросы относительно инвалидов, мигрантов, этнически или
культурно чужих для большинства аудитории.

Мерсели Дженкинс. ПРОВЕРОЧНЫЙ ЛИСТ ДЛЯ


ВКЛЮЧАЮЩЕГО ОБУЧЕНИЯ

ТЕКСТЫ, ЛЕКЦИИ И СОДЕРЖАНИЕ КУРСОВ

• Говорите ли Вы и тексты, которые Вы используете, на гендер-но-


нейтральном языке, применяете ли слова с отношением к обоим
полам, не взирая на интенции автора текста? Если Ваши тексты
содержат маскулинные формы грамматического рода,32 отмечаете ли
Вы это в аудитории?
• Одинаковым ли образом относится содержание Ваших лекций к
мужчинам, женщинам, людям разных рас?

31
M. Jenkins, Checklist for Inclusive Teaching. Цит. по: М. Sadker and D.
Sadker, «Sexism in the Schoolroom of the 80's», in A. Kesselman, L. D. McNair,
N. Schniedewind, eds., Women Images and Realities. A Multicultural Anthology
(London, Toronto: Mayfield Publishing Company, 1995), pp. 68-69.
32
Речь идет о так называемом «гипотетическом субъекте действия» в анг
лийском языке: «Человеку, везде хорошо, он ко всему приспособится». В
русской грамматике есть аналогичное правило: например, прилагатель
ные в изъяснительной форме должны использоваться в мужском роде. В
английском языке выбор гипотетического субъекта достаточно свободен и
не предполагает корреляцию глаголов и прилагательных. Подумайте, можно
ли на русском языке сказать или написать: «Кто-то постучала в окно»?
Или: «Когда человек участвует в дискуссии, он или она может пересмот
реть свою точку зрения»?
45

Показываете ли Вы и Ваши тексты в равной степени деятельность,


достижения, проблемы и опыт женщин и мужчин, а также
представителей разных рас? Если в текстах этого нет,
предоставляете ли Вы дополнительный материал? Обращаете ли Вы
внимание студентов на пробелы такого рода в тексте?
Представляете ли Вы и Ваши тексты карьеру, роли, интересы,
способности женщин, представителей разных рас, не стереоти-
пизируя их? Если в Ваших текстах есть стереотипы, указываете ли
Вы на них?
Представляете ли Вы на примерах и иллюстрациях (вербальных и
графических в Ваших текстах) баланс в отношении ген-дера и расы?
Если в текстах этого нет, Вы это отмечаете?
Отражаете ли Вы и Ваши лекции ценности, свободные от
предубеждений на основании пола и расы, и если нет, обсуждаете ли
Вы это со студентами?
Включают ли Ваши тексты результаты новых исследований и
современные теории феминизма и расы? Если нет, рассказываете ли
Вы о тех сферах, где феминизм и изучение расы и этничности
модифицируют существующие представления? Предоставляете ли
Вы дополнительные библиографические указания для студентов,
которые желали бы изучать эти вопросы? Рекомендуете ли Вы
студентам книги, в которых освещаются эти вопросы?
Позволяют ли и поощряют ли студентов Ваши экзамены и задания
по самостоятельной работе на анализ характера, ролей, статуса,
значимости и опыта женщин и людей другой расы?
Становится ли ясным из Ваших текстов и материалов, что не все
люди гетеросексуальны?

ИНТЕРАКЦИИ В УЧЕБНОЙ АУДИТОРИИ

Осознаете ли Вы, что у Вас могут быть гендерные и расовые


предрассудки в отношении успеваемости студентов?
Как Вы реагируете на особенности языка/речи (акцент, диалект),
которые отличаются от стандарта или от Вашего собственного
произношения? Не принижаете ли Вы интеллектуальные
способности и информацию говорящего?
46

• Сколько женщин по сравнению с мужчинами, сколько


представителей разных этнических групп Вы вызываете для ответа
на вопрос? Кого из студентов Вы зовете по имени? Почему?
• Какие из этих категорий студентов участвуют в занятиях наиболее
часто, задавая вопросы или делая комментарии? Не является ли это
диспропорциональным, и не приходится ли Вам приходится
специально поощрять других студентов на выступления?
• Перебивают ли выступающего? Если да, то кто? Если одна группа
студентов доминирует в интеракции, что Вы делаете по этому
поводу?
• Позитивны ли Ваши вербальные реакции на студентов? Бывают ли
реакции презрительные? Поощрительные? Одинаковы ли они в
отношении всех студентов? Если нет, то по какой причине?
• Нет ли у Вас тенденции обращаться к одной части аудитории чаще,
чем к другой? Устанавливаете ли Вы контакт глазами с одними
студентами больше, чем с другими? Какие жесты, позы, выражения
лица Вы используете в обращении к мужчинам в отличие от
обращений к женщинам? К людям разной расы/ этничности?

Приложение 2. Программа магистратуры в области женских и


гендерных исследований (Университет Уорика, Великобритания)

Степень магистра искусств по программе


«Междисциплинарные женские исследования»

1. Современная феминистская теория


2. Сравнительная (компаративная) методология
3. Женская история и феминистская мысль ИЛИ: Тело в
феминизме, культуре и биологии
4. Три курса на выбор из рекомендуемого списка (прилагается
отдельно)
5. Исследовательский процесс / Навыки исследования
6. Диссертация
Степень магистра искусств по программе
«Гендер и международное развитие»

1. Современная феминистская теория


2. Гендер, империализм и международное развитие
3. Сравнительная (компаративная) методология
4. Три курса по выбору из следующего списка:
Сравнительные феминистские перспективы права
Сравнительные перспективы пола, экономических отношений и
права
Женская литература Африки и Карибских островов
Гендер и международная миграция
Женщины, гендерные роли и расизм
Гендер и международное разделение труда
Женщины и переходный период в Центральной и Восточной Европе
Курсы по выбору из учебных планов других программ на степень
Магистра искусств
Курсы по выбору из других программ вне Центра по согласованию
5. Исследовательский процесс / Навыки исследования
6. Диссертация

Степень магистра искусств по программе


«Гендер, литература и современность»
(одновременно со степенью по английскому языку)

1. Современная феминистская теория


2. Феминистская теория литературы
3. Исследовательский процесс / Навыки исследования ПЛЮС курсы по
выбору из других программ на степень магистра искусств
4. Три курса по выбору из следующего списка
48

I. Модернизм и гендер
II. Репрезентации гендера
III. Тело в феминизме, культуре и биологии
IV. Женская литература Африки и Карибских островов
V. Женщины, здоровье и литература
VI. Субъект современности: теории «Я» в Европе 18 века
VII. гендерные политики и общество: регулирование сексуальности,
1800-1939
VIII. Репрезентация женщин в кино
IX. Хозяева и служанки: искусство и мораль викторианской Англии
X. Феминистская философия
XI. Описание жизни: автобиография английского рабочего класса
XII. История и поэтика труда
XIII. Женская история и феминистская мысль
XIV. Психоанализ и культурное производство
XV. Сравнительная литературная теория
XVI. Репрезентация гендера, расы и идентичности в визуальной
культуре
Феминистская теория 90-х годов:
проблематизация женской
субъективности

Ирина Жеребкина

1. Постановка проблемы и методологические


предпосылки

1) Значение современной феминистской теории для гендерных


исследований: проблематизация женской субъективности
К современной феминистской теории/ям1 относятся теоретические
концепции второй и третьей волны в феминизме. Ко второй обычно
относят радикальный, либеральный, марксистский, социалистический
феминизмы, к третьей — культурный феминизм, феминизм цветных
(или анти-расистский феминизм), постмодернистский феминизм,
конструктивистский феминизм и т. п.,2 которые в ситуации отсутствия
четкого конвенционального разделения между ними в целом в
последнее время получают определение постфеминизма.3
В плане логических оснований современного феминистского
дискурса можно сказать, что несмотря на теоретические и

1
Методологически эффективным в этом случае является использование
множественного числа этого понятия — теорий феминизма — как указа
ние на действительную множественность и различие, вплоть до противоре
чивости современного феминистского дискурса, которая в то же время яв
ляется логически продуктивной, так как соответствует новому дискурсив
ному принципу различия (вместо тождества) в современных социальных
теориях. Однако для удобства русского словоупотребления мы будем пользо
ваться в этом разделе единственным числом.
2
Эллиот Патрисия и Менделл Нэнси. Теории феминизма // Гендерные ис
следования: феминистская методология в социальных науках / Под ред.
Жеребкиной И. Харьков: ХЦГИ, 1998. С. 15-51.
3
Ann Brooks, Postfeminisms: Feminism, Cultural Theory and Cultural Forms
(London and New York: Routledge, 1997).
50

идеологические различия, все его современные разновидности


используют, тем не менее, философскую концепцию женского Симоны
де Бовуар4 — а именно промысливание женской субъективности как
другого или иного по отношению к мужскому типу субъективации в
культуре.5 Таким образом, в общем можно определить, что основной
задачей феминистской теории является выделение в качестве
центральной проблемы женской субъективности, которая полагалась
отсутствующей или второстепенной как в классических, так и
неклассических социальных теориях, а также поиск дискурсивных
средств для ее репрезентации в мышлении и культуре. Новая
феминистская эпистемология субъективности, постулирующая
значимость «других» типов антропологических практик субъективации
в культуре, базируется при этом на концепциях иного — так
называемого специфического и множественного «женского опыта» и
женских способов бытия.
Акцентация женского в феминистской теории позволила выделить
новую философскую конструкцию субъективности — гендерно
маркированную субъективность в отличие от бесполой классической.
При этом необходимо отметить, что феминистский эпистемологический
поиск новых логических оснований женской субъективации в культуре
осуществляется в русле общего изменения эпистемологии субъектности
в современном мышлении и перехода от классической
(просветительской, сведенной к единому и рациональному субъекту)
модели к неклассической (множественная и децентрированная
конструкция субъективности). В рамках этого парадигмального
изменения в современной культуре находятся также концепции
классовых, расовых и национальных типов идентичности, общей
характеристикой которых является их антифундационализм и
направленность против традиционных, классических моделей
мышления и культуры.

4
Работа которой Второй пол (1949) послужила теоретическим источни
ком возникновения второй волны феминизма после долгого перерыва после
завершения первой волны.
5
В современном философском дискурсе существует разница скорее в идео
логическом, а не логическом использовании данных понятий: другое мо
жет интерпретироваться как неравное (доминирующее или зависимое), а
иное — как равное, но различное. Однако, подчеркнем, разница здесь боль
ше идеологическая, чем логическая.
51

Новый предмет феминистской теории требует соответственно и


новых, неклассических типов дискурсивности и практик письма,
осуществляемых в феминистской теории в виде критики и
деконструкции фаллогоцентристских типов дискурса, что объединяет
ее с другими критическими дискурсами современности — такими, как
постмодернизм или постколониализм. Особенностью и отличием
феминистской теории при этом является то, что благодаря ей в
современные дискурсивные практики был внесен новый дискурсивный
критерий — критерий полового/сексуального различия. Особенностью и
отличием феминистской теории от других критических дискурсов
современности является также и ее политическая направленность —
направленность на изменение социального патриархатного гендерного
порядка в обществе.

На основе вышесказанного определим значение феминистской


теории для гендерных исследований:
1. Феминистская теория выступает методологической ос
новой для концептуализации женской субъективности как иного
типа субъективации в культуре и связанными с этим дискур
сивными и политическим последствиями. Специфика гендерных
исследований при этом состоит в том, что их предметом
становится не один (женский), и даже не два (женский и мужс
кой), но как минимум пять типов субъективации в современной
культуре (женский, мужской, гомосексуальный, гетеросексуаль
ный и транссексуальный), каждый из которых является специ
альным предметом гендерных исследований, также выделяю
щих критерий иного в качестве базового методологического
критерия.
2. Если феминистский дискурс непосредственно соотносится с
другими философскими и социальными теориями современности, то
гендерные исследования используют в первую очередь методологию
феминистской теории и через ее опосредование — другие критические
дискурсы современности. В этом контексте необходимо отметить, что
основной теоретический аппарат, понятия и методология анализа
гендерных исследований до начала 90-х годов создавались в основном
теоретиками феминизма, и только с недавнего времени — квир-
теоретиками.
3. Существенным для гендерных исследований является также
влияние политической направленности феминистской теории, так как
гендерные исследования в качестве новой акаде-
52

мической дисциплины также имеют социально выраженную цель —


способствовать устранению всех типов гендерного неравен-
ства/гендерных неравенств в обществе.
В то же время необходимо отметить, что гендерные исследования
как новый тип дискурса в культуре наследуют основные теоретические
проблемы и противоречия феминистского дискурса. Основная
теоретическая проблема современной феминистской теории
парадоксальным образом связана с ее же основной теоретической
интенцией — а именно, попыткой логического обоснования и
репрезентации иного в мышлении и культуре. Парадокс состоит в том,
что иное как дискурсивная категория структурно определяется только в
зависимости от своей бинарной оппозиции тождества, а попытка
репрезентации иного в мышлении с неизбежностью осуществляется
через использование традиционной логики и понятийного аппарата.
Кроме того, современные теории «друговости», к которым, как было
сказано выше, наравне с феминизмом относятся такие критические
дискурсы современности как постколониализм и постмодернизм,
неизбежно связаны с парадоксом «виктимизации» в идеологии
либерализма, который фиксирует известный современный философ
Славой Жижек: в отличие от риторики мультикультурализма, реальное
«достижение друговости» в культуре не является исключительно
«почетным достижением», «быть другим» в современной культуре
зачастую означает позицию «фундаментального необладания», то есть
политической маргинализации и дискриминации. Отсюда известный
тезис Нэнси Фрезер о необходимости компромиссного баланса в
феминистской теории между теоретическим требованием «различия» и
одновременным соблюдением «принципа равенства» в социальной
практике.
Концептуальный парадокс современной феминистской теории
фиксируется в различных концепциях феминизма третьей волны,
породивших такое явление, как постфеминизм внутри феминизма, а
также обусловивших переход от феминистской к гендерной теории.
Можно сказать, современная феминистская и гендерная теоретизация с
неизбежностью осуществляется в форме ретеоретизации данного
дискурсивного парадокса, в различных формах и концепциях предлагая
различные стратегии его интерпретации.
53

2) Два подхода к проблеме женской субъективности в


феминистской теории: постановка проблемы
Два различных методологических подхода выражены в двух типах
интерпретации проблемы женской субъективности: первый — так
называемый эссенциалистский подход (тенденция рассматривать
женский опыт и женскую субъективность как единые и анализировать
их с помощью единого дискурса и единых аналитических средств);
второй — так называемый анти-эссенциалистский подход
(утверждающий, в противоположность классическому феминизму,
идентичность как плюральную, а опыт как противоречивый и
децентрированный). Это общее методологическое разделение в
интерпретации женской субъективности может быть представлено в
различных формах — например, в форме различия между англо-
американской (с фиксированной женской идентичностью в
классическом англо-американском феминизме) и европейской, в первую
очередь французской феминистской теорией (женская идентичность не
имеет стабильных характеристик), однако сегодня чаще всего оно
принимает форму различия между феминистской центрированной и
постфеминистской децентрированной субъективностью. Второй
подход, по мнению его представительниц, обосновывает так
называемую «политику различия», которая является своеобразным
ответом на противоречия феминистской теории, возникшие в ней в
конце 80-х-начале 90-х годов. И хотя критерии различия между этими
двумя подходами четко конвенционально не определены, но в целом в
качестве примера первого признается экзистенциалистская
философская методология Симоны де Бову-ар, интерпретирующая
женскую субъективность в терминах «сущности», радикальным
образом отличающейся от мужской, которая в конце концов и
становится «уникальной» женской субъективностью — «уникальным»
женским «вторым полом». Второй подход к проблеме женской
субъективности является результатом критики как внутри, так и вне
феминистского дискурса, изменяющей его концептуальную и
теоретическую базу на основе новых философских, политических и
методологических подходов, возникших вне феминистской
теоретической мысли, но на стыке развития как феминистского, так и
других критических дискурсов современности — постмодернизма и
постколониализма. Чаще всего для обозначения этого подхода, как уже
было сказано, используется определение постфеминизма.
54

Основное отличие постфеминистской концепции женской


субъективности состоит в том, что она основывается на
постмодернистской концепции «смерти субъекта», то есть
утверждении, что эпистемологический статус субъекта в современном
знании определяется через дифференциацию пролиферирующих
различий. Поэтому в противоположность модели классического
феминистского понимания субъекта как единого, в постфеминистском
дискурсе субъект понимается как децентрированный, фрагментарный и
противоречивый. Если же мы признаем противоречивую природу
субъективности, то одновременно мы признаем возможность выбора
для нее различных и множественных репрезентаций (в том числе
гендерных) в различных ситуациях и между различными дискурсами;
другими словами, увеличивающаяся гибкость и подвижность структуры
идентичности влияет одновременно на уровни и формы ее
репрезентативных политик. В результате в современных культурных
политиках происходит фундаментальная пролиферация субъективной
репрезентации: идентификационные формы не могут больше
рассматриваться через единое культурное значение и должны быть
поняты различными способами посредством репрезентации различных,
маргинальных для традиционной культуры культурных и
субкультурных групп. В феминистском дискурсе, в частности,
признание расовых, классовых и национальных различий в общей
категории «женщины» подчеркивает различия в качестве и стиле жизни
женщин, их социальном статусе, и эти различия оказываются сегодня
более значимыми в жизни конкретных женщин, чем общие абстрактные
условия женского существования, которыми оперировали теоретики
второй волны феминизма. Соответственно и в современном гендерном
дискурсе плюральная идентичность, становясь более гибкой и
фрагментарной, определяется через такие контрасты, как контрасты
между женской и мужской идентичностями, гей-лесбийской, черной и
белой, цветной и восточноевропейской и т. п. Главное же отличие
второго подхода в трактовке женской субъективности от первого в
целом состоит в том, что он отказывается признавать женскую природу
в качестве эссенциалистской и единой и предлагает вместо этого
контек-стуализацию различных аффирмативных действий и различного
перформативного гендерного опыта.
Одна из наиболее известных концепций нового понимания
женской идентичности предложена Донной Хэрэуэй в ее концеп-

Ч
55

ции идентичности как киборг-идентичности. В знаменитой работе


Манифест для киборгов (1985) Хэрэуэй определяет параметры киборг-
субъективности (современного гибридного «мы») в терминах
ситуационных генных технологий: в ней перемешаны биологическое и
технологическое, органическое и машинное, текстуальное и
мифическое, экономическое и политическое; субъект в таком случае
понимается как «материально-семиотический актер». В книге
Приматы, киборги и женщины: Переоткрытие природы (1991)
Хэрэуэй дает новое определение идентичности как «дискурса
иммунной системы»: современная субъективность — это, по ее
мнению, «биологическое тело с точки зрения иммунной системы».
Смысл этой конструкции, по мнению Хэрэуэй, состоит в том, чтобы
перефигурировать множественную и гетерогенную структуру
субъективности вне традиционной геометрии часть/целое, принятой в
классическом дискурсе идентичности. Иммунная система как
биополитическая карта субъективности понимается Хэрэуэй как
главная репрезентация системы различий в современном мире:
различие в структуре субъективности репрезентировано как
микроразличие — различие на генном уровне и конституировано как
биологически ситуационное, а не психологическое или социальное.
Таким образом, философский проект Донны Хэрэуэй в конце 90-х годов
репрезентирует дальнейшую деконструкцию женской идентичности,
определяя парадигмальное условие развития современной
феминистской теории в целом.

2. Проблемы и парадоксы репрезентации


женской субъективности

В этом параграфе основным принципом изложения выбран не


исторический принцип изложения основных концепций женской
субъективности как иного, а теоретические осмысления этой проблемы
в тех философских феминистских концепциях, которые представляют
а) наиболее разработанные и б) различные дискурсивные обоснования
структуры женской субъективности внутри всего корпуса
феминистской теории.6 При этом

6
Хотя формально из рассматриваемых ниже феминистских теоретиков первые работы
Люси Иригарэ появились в конце 70-х годов, однако ее влияние на феминистскую
теорию рубежа тысячелетий остается одним из ведущих.
56

основным критерием последовательности представления данной


дискурсивной проблематизации в параграфе является критерий
перехода от эссенциалистских к анти-эссенциалистским феминистским
интерпретационным стратегиям, то есть от феминистского дискурса к
постфеминистскому.

1) Структура истерии как «я»-эксцесс в философской концепции


женской субъективности Люси Иригарэ
Французский философ Люси Иригарэ, наиболее известными
книгами которой являются Пол, который не одинок (1977),7 Этика
полового различия,6 Speculum другой женщины (1974)9 — одна из
наиболее ярких фигур в современной феминистской теории,
базирующейся на методологии женского как иного, концепция которой
направлена на поиск логических оснований женской дискурсивной
репрезентации в культуре. Иригарэ стремится одновременно
деконструировать фаллоцентристскую конструкцию женщины как
«другого» мужчины (когда женщина функционирует только в качестве
объекта присвоения или обмена мужчин: ведь такая система неспособна
понимать женщину в женско-ориентированных терминах) и в то же
время создать средства, с помощью которых женская специфичность
может быть выражена в дискурсе в автономных терминах. При этом
огромное значение философской методологии Иригарэ для
современной феминистской теории в целом состоит в том, что с
логической точки зрения ее анализ объединяет собой два
вышеназванных в предыдущем параграфе методологических подхода в
трактовке женской субъективности: с одной стороны, Иригарэ
обосновывает специфическую структуру женской субъективности в ее
отличии от мужской (что позволяет ее критикам обвинять ее в
эссенциализме), с другой — понимает эту структуру как
децентрированную и перформативную.
В качестве основного логического конструкта для обозначения
децентрированнои, телесной, отличающейся от мужской

7
Luce Irigaray, This Sex Which Is Not One (Ithaca: Cornell University Press,
1985).
8
Luce Irigaray, Аn Ethics of Sexual Difference (Ithaca: Cornell University Press,
1993).
9
Speculum — медицинское зеркало, в частности, гинекологическое (расши
ритель).
57

женской субъективности Иригарэ использует конструкт «истерички»,10


через технику истерии11 как специфическую форму женской активности
осуществляющей оборачивание/«эксцес-сивный мимезис»
патриархатного дискурса и логики фаллого-центризма для артикуляции
женского опыта и переживания.
Главной особенностью конструкта истерии, позволяющей
использовать его для деконструкции традиционной субъективной
структуры, является нарушение границ традиционной «я»-
идентичности не за счет традиционных мужских характеристик воли и
сознания, а за счет всей гаммы телесных характеристик, которые в
традиционной культуре считались основными показателями женского и
оценивались с негативной точки зрения. У Иригарэ другая задача —
оценить деконструирующую функцию истерического преодоления
традиционной/патриархатной гендерной «я»-идентичности в
позитивных терминах репрезентации новых/телесных возможностей
активной реализации женских невыговариваемых удовольствий,
ощущений и перспективы, не имеющих собственного языка в
традиционной/патриархатной культуре.
Основной формой деконструкции «я»-идентичности становится
так называемый телесный истерический симптом, являющийся, по
мнению Иригарэ, не только формой преодоления патриархатной «я»-
идентичности, но и одновременно активным женским отказом от того,
что от нее ожидается, ответом женщины на аннигиляцию ее как
активного субъекта в патриархатной культуре: с помощью истерии
женщина отвергает свою кастрацию и активно реализует себя. Иригарэ
называет это женской симптомальной борьбой за достижение
автономии.
Если фрейдовская концепция истерии предполагает, что истерия
возникает тогда, когда желание субъекта не может быть удовлетворено,
то Иригарэ критикует фрейдовскую концепцию женского желания,
понимаемого в традиционных патриархат -ных терминах:
специфического, генитального и оргазматичес-кого, то есть
телеологического сексуального удовольствия, ко-

10
Понятия «истерии» и «истерички» у Иригарэ носят не столько психоана
литический (хотя Иригарэ, будучи «неверной» ученицей Лакана, исполь
зует методологию психоанализа), сколько философско-понятийный
характер.
11
Luce Irigaray, This Sex Which Is Not One..., pp. 137-142.
58

нечной целью которого является оргазм. В то время как наиболее


близкой к специфическому женскому типу удовольствия (не
вписывающегося в концепцию оргазма) может оказаться форма
истерии как женского/неартикулированного в патриар-хатном дискурсе
типа желания, которое согласуется не с телом в целом (как в
классической философии телесности), а с его отдельными частями,
одновременно вступая с помощью симптома в отношения не с телом
«другого», а со своим собственным.
На перформативный характер структуры женской субъективности
у Иригарэ, не позволяющий обвинить ее в феминистском
эссенциализме, указывает тот факт, что структуру истерии она трактует
как перформативную: истерия, проявляющаяся через эксцесс, — это не
«сущностная» характеристика женского, а пародия на то, что от нее
ожидается; симулятивным образом копируя те ожидания мужской
культуры, которые от нее требуются, на самом деле «истеричка»
удовлетворяет не их требования, а свои собственные.
Влияние философских концепций Люси Иригарэ на современную
феминистскую теорию состоит в том, что она выразила основной
логический парадокс дискурсивной репрезентации женской
субъективности в современной культуре: с одной стороны, попытку
репрезентации иного/женского в ней, требующую иных дискурсивных
средств выразительности (что демонстрирует практика философского
письма самой Иригарэ); с другой — проблематичность выделения
дискурсивного отличия женского иного от всякого другого иного
(например, постколониального, расового, национального и т. п.) в
современном дискурсе.

2) Структура «она-я» в философской концепции женской


субъективности Рози Брайдотти
Рози Брайдотти, наиболее известный европейский феминистский
теоретик-философ, автор книг Модели диссонанса. Женщина в
современной философии (1991)12 и Номадические субъекты: Тело и
сексуальное различие в современной феминистской теории (1994)13
разрабатывает собственную логическую

12
Rosi Braidotti, Patterns of Dissonance: A Study of Women in Contemporary
Philosophy (New York: Routledge, 1991).
13
Rosi Braidotti, Nomadic Subjects: Embodiment and Sexual Difference in
Contemporary Feminist Theory (New York: Columbia University Press, 1994).
59

структуру для обозначения женской субъективности как децен-


трированной, используя для этого делезовское понятие «номади-ческой
субъективности». В то же время в отличие от постмодернистских
подходов, Брайдотти использует понятие «я»-субъек-тивности, которое
в ее интерпретации — не абстрактное просветительское «я» или даже
неклассическое «я» (в которое входят сложные структуры «оно», «не-я»
или «сверх-я» и т. д.), но структура, которую она обозначает как
структуру «она-я»,и заменяя традиционное понятие предположительно
единого «я» в этой конструкции на предположительно не-единое «она».
На что указывает данная методологическая замена? Во-первых,
структура «она» у Брайдотти является телесной структурой, то есть это
конструкция желания и сексуальности в делезовском смысле. Во-
вторых, она подчеркивает, что женская субъективность не является
единым субъектом или единой сущностью, но, скорее, местом
пересечения множественных, комплексных и потенциально
противоречивых изменчивых опытов, куда входят также параметры
расы, класса, национальности и т. п. В-третьих, понятие «она» отражает
также ситуацию коренного женского необладания и
нерепрезентативности в традиционном/патриархат-ном мышлении.
Более того, вторая часть традиционной философской оппозиции
«я»/«другой» также модифицируется в логической структуре
субъективности Брайдотти: «другой» — это «она-другая», а
феминистская задача женской субъективности, по мнению Брайдотти,
состоит в том, чтобы от «она-я» перейти к позиции «она-другая».
Брайдотти аргументирует свою логику ссылкой на этические тезисы
американского феминистского психоаналитика Джессики Бенджамен об
особом типе женского «транзициональ-ного пространства» отношений
«я» и «другого», однако для Брайдотти главной в этой логической
структуре является не столько этическая, сколько логическая
аргументация: первоначальное «она» в конструкции женской
субъективности у Брайдотти указывает на то, что субъективная
конструкция изначально не единична, но коллективна и взаимосвязана.
Брайдотти называет коллективность — как логический конструкт —
решающим

14
Rosi Braidotti, «On the Female Feminist Subject; or, From «She-Self» to «She-Other»,
Nomadic Subjects..., pp. 191-204.
60

шагом в переопределении традиционной структуры «я», а предлагаемая


ею конструкция «она-другая» указывает на признание позиции
«другого» вместо традиционной диалектики раба и господина.
Осуществлять переход от «она-я» к «она-другая» через транзицию себя
и признание другой субъективности — это и значит, в отличие от
тезисов Делеза, находиться в процессе «ста-новления-женщиной».15
Таким образом, основная заслуга феминистской концепции
женской субъективности Рози Брайдотти состоит в том, что хотя она
разрабатывает антиэссенциалистскую («номадическую») идею женской
субъективности на основе постмодернистской методологии, вместо
процедуры деконструкции она, тем не менее, настаивает на процессе ее
конструирования-становления, который — в свою очередь — позволяет
осуществить легитимацию женской генеалогии в культуре.16

3) Перформативная гендерная субъективность в


философской концепции Джудит Батлер
Концепция Джудит Батлер, автора книг Гендерная тревога:
Феминизм и подрыв индивидуальности (1990), Тела, которые значат: О
дискурсивных пределах понятия «пол» (1993), Экспрессивная речь:
Политики перформатива (1997), Психическая жизнь власти: Теории
подчинения (1997) в наибольшей степени характеризует переход от
феминистской теории к постфеминизму. Особенность ее философской
трактовки проблемы субъективности состоит в том, что она вообще
отвергает бинарные оппозиции мужского и женского в ней и отрицает
понятие так называемой «женской идентичности», деконструируя тем
самым традиционные (эссенциалистские) феминистские политики
идентичности, сексуальности и желания. По Батлер, пол является
перформативным образованием и эффектом перфор-мативных
действий, поэтому не имеет никакого онтологического статуса вне них.
Таким образом, Батлер выступает как против концепций либерального
феминизма с их требованием установить гендерную симметрию и
гендерное равенство женско-

15
Ibidem, pp. 201-203.
16
Rosi Braidotti, «Feminist Genealogies», Patterns of Dissonance..., pp. 147-
150.
61

го субъекта с мужским, так и против радикального феминизма с его


настаиванием на особой женской идентичности, принципиально
отличающейся от мужской.
Наиболее радикальный вызов классической феминистской
концепции гендерной идентичности и разработка концепции гендера
как перформативного содержится в книге Батлер Ген-дерная тревога:
Феминизм и подрыв индивидуальности (1990)17: гендерные
дифференциации, по мнению Батлер, являются артикуляцией
повторяемых и культурно санкционированных пер-формансов.
Основными методологическими схемами, которыми оперирует Батлер,
становятся схемы теоретического и логического различения понятий
пол/гендер и гомосексуальное/гетеросексуальное, на основе которых
формируются батлеровский теоретический аппарат в целом и язык
описания — «перфор-мативность», «перформативная субъективность»,
«цитатная субъективность», «квир-идентичность».
Прежде всего, Батлер отрицает наличие «додискурсивного я» в
структуре идентичности (допущение которого, по ее мнению, было
одним из краеугольных камней феминистских концепций женской
субъективности в 70-80-е годы), которое предшествует акту
сигнификации. Перформативная теория исходит из первичности
действия по отношению к субъективной структуре, которое может быть
совершено вне всякой корреляции с «я» (например, бессознательное
действие: ведь бессознательная структура субъективности ни при каких
условиях не оформляется в сознательное «я»).18 Если принять мысль о
том, что гендер — это социальный конструкт, пишет Батлер, это совсем
не значит признать, что он сконструирован некими «я» или «мы»,
которые как бы предшествуют конструкции или следуют из нее:
напротив, «я» возникает только как эффект внутри действия матрицы
гендерных отношений и процесса «гендеризации».
Язык, по мнению Батлер, «не является внешним средством или
инструментом, в который я вливаю себя и из которого я собираю
отображение этого себя»19: именно язык — как утвер-

17
Judith Butler, Gender Trouble. Feminism and the Subversion of Identity (New
York: Routledge, 1990).
18
Judith Butler, Bodies That Matter: On the Discursive Limits of «Sex» (New
York and London: Routledge, 1993), p. 7.
19
Ibidem, p. 166.
62

ждается в теории речевых актов, принципы которой Батлер использует


в философском анализе проблемы субъективности — формирует
субъективность, а не наоборот.
Батлер также подвергает критике и деконструирует традиционный
механизм желания в субъективной структуре, который она называет
бинаризмом «изначальной гетеросексуаль-ности желания» и который,
по ее мнению, строится как стратегия исключения и иерархии: из этой
конструкции исключаются все «другие», маргинальные по отношению
к признанному культурой и властью в качестве основного типы
желания — такие как гомосексуальные (гей и лесбийские),
перверсивные и т. д., в то время как любое возможное допущение
плюральных и множественных конструкций желания с неизбежностью
пробле-матизирует и деконструирует традиционную конструкцию
субъективности. Бинаризм, исключение и иерархии также, по мнению
Батлер, содержатся в классической феминистской дис-тинкции между
«полом» и «гендером», когда понятие «гендер» традиционно
интерпретируется как социальный конструкт, а «пол» — как
додискурсивная данность. Батлер утверждает, что подобное
эпистемологическое деление на дискурсивное и додис-курсивное
является одной из демонстраций процесса иерархи-зации мышления,
недопустимого для современной феминистской теории.
Принцип иерархии, по мнению Батлер, содержит в своей основе
также традиционный феминистский эпистемологический проект
приоритета «деятеля перед действием», который таким образом
устанавливает сегодня, на ее взгляд, структуру глобального и
глобализирующего субъекта. В результате, по ироническому замечанию
Батлер, традиционный феминистский дискурс допускает, фиксирует и
удерживает именно те «субъекты», которые он надеется «представлять»
и «освобождать» на основе принципа исключения.
Все вышеперечисленные классические феминистские
эпистемологические установки Батлер называет «эффектами гендерной
иерархии» в классической феминистской теории, которые она и
пытается проблематизировать в собственном дискурсивном проекте.
В трактовке перформативной субъективности Джудит Батлер
ближе фукианское (определяемое через телесные репрессивные
практики) определение перформативной субъективности:
63

перформативность отнюдь не является сингулярным актом выбора, но


воспроизводством регулятивных и властных социально-культурных
норм, существующих в обществе: акт «присвоения» пола не является
индивидуально перформативным — он перформативен только в смысле
театрализованного воспроизводства властных социальных норм
«гетеросексуального закона». Более того, в процессе обретения «пола»
субъект формируется через практики исключения «отбросовых»
характеристик, которые не квалифицируются в качестве «субъектных»
в регуляторных практиках социальной жизни: то есть субъект
конституируется через механизм исключения и отрицания, когда
отвергнутое «внешнее» превращается в наиболее спрятанное и
порицаемое «внутреннее». Именно данные механизмы формирования
феноменов «странного», «отбросового» и «экс-центрич-ного» в
современных политиках власти интересуют Батлер в ее концепции
«квир-идентичности», с помощью которой она также формирует и
плюрализует традиционную субъективность.
Заслуга концепции перформативной субъективности Джудит
Батлер состоит в том, что она, с одной стороны, в отличие от
классического феминизма проблематизирует способы женской
субъективации в культуре и сравнивает женское иное с любым «иным»
в ней, проблематизируя тем самым традиционный дискурс разделения
на «тождественное» и «иное» (которым пользуется не только
феминистский, но и другие типы оппозиционных дискурсов
современности); с другой — задает новый, вписанный в глобальные
дискурсы «исключения» уровень логического поиска женских
дискурсивных репрезентаций. Именно в этом контексте она, как уже
было сказано, не отказывается от политического аргумента феминизма
по преодолению различных форм дискриминации в обществе, а
напротив, расширяет его действие на скрытые формы символической,
логической, дискурсивной репрессии в культуре.

4) Концепции квир-идентичности (Тереза де Лауретис, Элизабет.


Гросс и Ив Кософски Сэджвик)
Концепции квир-идентичности в современной феминистской
теории возникают в связи с переходом к постфеминизму и появлением
новых практик деконструкции гендера и «размывания» границ
традиционных гендерных идентичностей, что в первую очередь связано
с так называемым феноменом неосек-
64

суальности (гомосексуальность, транссексуальность) в современной


культуре. Американский феминистский теоретик Тереза де Лауретис
первой использовала ставший затем широко применимым термин квир-
идентичность («странная», «экс-центрич-ная») с целью артикуляции
более сложного понимания женской гомосексуальности в ее
пересечениях с социальными и субъективными формами фантазма,
идентификации и желания. Затем этот термин стал использоваться не
только для описания структур гомосексуальных (мужских и женских)
идентичнос-тей, но и других типов современных идентичностей, не
укладывающихся в рамки традиционной гендерной дихотомии. Таким
образом, термин квир знаменует собой переход от феминисткой теории
(актуализировавшей и проблематизировавшей именно женскую
субъективность, в том числе женскую гомосексуальную) к гендерной
теории (актуализирующей другие типы гендерных идентичностей —
мужскую, мужскую гомосексуальную и транссексуальные).
Эпистемология квир-идентичности представляется особенно
актуальной и для современной феминистской теории, так как, с одной
стороны, хотя в конце 20-го века структура субъективности предельно
усложняется и плюрализуется, формируя новые стратегии гендерной
репрезентации, с другой стороны, практики гендерной маргинализации
и подавления субъективности не только не исчезают, но становятся еще
более гибкими и многообразными, что усугубляет и усложняет
ситуацию гендерного неравенства/гендерных неравенств в
постсовременном мире.
Рассмотрим наиболее известные концепции квир-субъективности
в постфеминизме и гендерной теории — такие как гомосексуальные
(женская и мужская) квир-идентичности Терезы де Лауретис и Ив
Кософски Сэджвик, а также квир-идентичность как
«экспериментальное желание» современного феминистского философа
Элизабет Гросс.
Гомосексуальная квир-субъективностъ. Сконструирована через
изменчивость и негативность не в меньшей степени, чем через ego-
определенность, утверждает де Лауретис, поэтому и субъект
феминистской лесбийской теории должен быть эксцентричным
субъектом. Фигура эксцентричного субъекта определяется в терминах
вытеснения — как социального, так и психического — то есть в
терминах эксцесса, перверсии и дезидентификации. Мишель Фуко, как
известно, обозначал такого субъек-
65

та как маргинального субъекта дискурса и практик: практики его


осуществления реализуются через практики личного и политического
перемещения через границы, разделяющие социо-сексуальные
идентичности и общности, разделяющие тела и дискурсы. Одной из
возможных моделей маргинального, экс-цент-ричного, перверсивного
субъекта и является, утверждает де Лау-ретис, лесбиянка. Значение
интерпретации женской лесбийской субъективности как квир-
субъективности позволяет де Лауре-тис осуществить критику
эссенциалистских концепций лесбийской сексуальности и ввести в них
критерий множественности, что находится в русле общего
феминистского эпистемологического перехода к анти-
эссенциалистской концепции женской субъективности.
Концепция квир-идеятичноста Ив Кософски Сэджвик
(Эпистемология чулана20) в качестве «анти-гомофобического»21 проекта
направлена на легитимацию миноритарных/гомосексуальных дискурсов
в культуре, в то же время выступая против эссен-циализма
современных гей-лесбийских теорий, претендующих на обоснование
новых форм альтернативной субъективности в культуре. Основной
целью ее методологии является преодоление так называемого
лесбийского/нон-лесбийского «разрыва» внутри современного
феминизма, а также дискурсивного бинарного разделения на
нормативное/девиативное, которое, по ее мнению, к концу 20-го века
оказалось свойственно не только классическому феминизму, но также и
гей-лесбийским теориям. Поэтому концепция Сэджвик выполняет
двойственную задачу: артикулируя гомосексуальный дискурс в
культуре, в то же время отказывает ему в дискурсивной
самостоятельности и аутентичности хотя бы на той основе, что он не
существует отдельно и независимо без своей бинарной оппозиции — то
есть «больших», гетеросексуальных типов дискурса. Именно поэтому в
качестве альтернативной топологии субъективности Сэджвик называет
не гомосексуальные типы субъективаций, а квир-субъективацию,
теоретическая перспектива которой, по ее мнению, на сегодняшний
день оказывается открытой для каждого субъек-

20
Eve Kosofsky Sedgwick, Epistemology of the Closet (Berkeley, Los Angeles:
University of California Press, 1990).
21
Ibidem, p. 1.
66

та, независимо от ее/его сексуального опыта или сексуальной


идентичности.
Квир-субъективностъ как «экспериментальное желание». По
определению Элизабет Гросс, понятие квир — это не просто
определение маргинальной сексуальности, а маргинальной
трансгрессивной сексуальности,22 возникающее при осмыслении
практик различия не только от гетеросексуальной, но и от
гомосексуальной структуры субъективности. Поэтому характеристикой
квир может обладать как гей-лесбийская, так и гетеросексуальная
субъективность — фактически, любая субъективность, производящая
трансгрессивное сексуальное действие. Основной конструкцией,
лежащей в основе квир-идентичности и обеспечивающей ее
трансгрессивный характер, Гросс считает конструкцию
«экспериментального желания», которое Делез обозначил как
субъектную позицию «становления». Главным параметром в
конструкции квир-субъективности является, таким образом, параметр
нередуцируемости субъективности к любым застывшим
идентификационным моделям — как гетеросексуальным, так и
гомосексуальным, как белым, так и цветным, как западным, так и
незападным и т. п. Именно поэтому само понятие квир возникает в
современной феминистской теории тогда, когда, по словам Гросс, в ней
появляется необходимость избегнуть традиционных бинарных
оппозиций и понятий мышления — в частности таких, как
традиционные гендерные оппозиции мужского и женского, столь
долгое время бывшие основным предметом размышления
феминистской теории.

3. Женская сексуальность в феминистской


теории

Критерий сексуальности внутри структуры женской


субъективности имеет огромное значение в западной феминистской
теории, потому что понятие сексуальности в ней является
феминистским аналогом понятия телесности в постсовремен-

22
Elizabeth Grosz, «Experimental Desire: Rethinking Queer Subjectivity», Space, Time, and
Perversion: Essays on the Politics of Bodies (New York and London: Routledge, 1995), pp.
207-227.
67

ных критических дискурсах, способствующего преодолению


классического дискурсивного бинаризма в мышлении: если у Фуко
телесность понимается через понятие «тела», у Лакана — через понятие
«желания», у Делеза — через понятие «желания как производства», то
у феминистских теоретиков — через понятие « женской сексуальности
».

1) Женская сексуальность в системе «генеалогии женщин» в


философии Люси Иригарэ
Значение концепции женской сексуальности Люси Иригарэ
состоит в том, что с помощью этого понятия она пытается преодолеть
традиционный бинаризм философского мышления, в котором любые
виды телесных, ассоциируемых с женским параметров субъективности
(в том числе сексуальность) мыслились в негативных терминах. Задача
философии сексуальности Иригарэ состоит в том, чтобы прервать
мужские рефлексивные модели и открыть возможность для новых
дискурсивных моделей промысл ивания женского в культуре; при этом
проблему сексуальности Иригарэ также мыслит не в терминах
«сущности», а в терминах перформативной репрезентации.
Женскую сексуальность Иригарэ понимает как избыточную по
отношению к фаллогоцентристской культуре, поэтому пересмотр
женского и фемининного в независимых от мужской культуры
понятиях требует, по ее мнению, действительной реорганизации
сексуальной, лингвистической и социо-символичес-кой систем, а также
самого желания в терминах не нехватки, но позитивности и на основе
создания собственной и независимой генеалогии женщин. Отсюда
основными направлениями феминистского проекта женской
сексуальности являются: 1) культурный анализ репрезентаций
материнского в культуре и отношений мать/ребенок вне пределов
мужского авторитета и власти; 2) адекватные репрезентации и
конструкции автономной женской субъективности, сексуальности,
телесности и морфологии.
В книге Пол, который не одинок Иригарэ доказывает, что
патриархатное подавление женского либидо в традиционной культуре
заставляет нас забыть о его сущностной множественности и
гетерогенности. Она также доказывает, что только женский способ
существования способен репрезентировать нереп-рессированное
либидо, которое не поддается традиционным ген-
68

дерным маркировкам и определениям. Женское либидо, утверждает


Иригарэ, аутоэротично и плюрально: если мужская сексуальность
концентрируется на одном-единственном объекте желания — фаллосе,
то в противоположность ей женская сексуальность, как известно,
реализуется через множество сексуальных кодов и органов. Мужское и
женское в культуре — это, по мнению Иригарэ, настолько два разных
порядка реальности, что только властная патриархатная логика сводит
их воедино для того, чтобы легче манипулировать женским либидо.
Содержащая в себе множественность, неопределенность, флю-
идность и эксцессивность женская сексуальность является таким
«остатком» jouissance (наслаждение), который, по словам Иригарэ,
остался нерепрезентированным в фаллической либи-динальной
экономии. Метафорически женская сексуальность определяется
Иригарэ через метафору «двух губ», которые нельзя определить как
«две» в строгом смысле понятия «двух»: они есть одно и два
одновременно, ведь никогда не понятно, где заканчивается одна и
начинается другая идентичность. Другими словами, женщина, по
выражению Иригарэ, всегда «больше, чем одно». Такая конструкция
субъективности не требует ничего внешнего (ничего «другого») для
своего осуществления и удовлетворения и подразумевает
децентрализацию фаллоса, а значит, открытие новых телесных —
женских — пространств в культуре и философии.

2) Сексуальное различие в философской концепции Рози


Брайдотти
В противоположность философским концепциям постмодернизма
Рози Брайдотти считает понятие полового/сексуального различия
основным не только для феминистской философии, но и современной
философии вообще. По ее мнению, субъекты дискурса и практик
первоначально дифференцируются в соответствии с
половыми/сексуальными критериями, которые выступают
определяющими по сравнению с другими критериями субъектной
дифференциации (такими как раса, этничность и т. п.). При этом
половая/сексуальная дихотомия в патриархат-ном дискурсе
систематически располагает женщину на тот полюс дифференциации,
который является как бы «внутренним»/ «другим» по отношению к
мужскому.
69

Отсюда главным феминистским вопросом становится вопрос о


том, как утвердить половое/сексуальное различие женской
сексуальности не в качестве эссенциалистской структуры «друговости»
(другого полюса бинарной оппозиции, на которой строится
современная система власти), но, скорее, в качестве активного процесса
производства и усиления различения, который женщина — как субъект
различения — вносит в культуру и общество. В этом контексте женская
сексуальность не должна быть отличающейся-oт, но различающейся-
для того, чтобы внести в культуру альтернативные ценности.
По мнению Рози Брайдотти, реабилитация полового/сексуального
различия в культуре способна открыть путь и для других дискурсивных
различий в ней: различий расы и этничнос-ти, класса, жизненного
стиля, сексуальных предпочтений и т. п.; другими словами,
половое/сексуальное различие как структура дискурса должно
утверждать дискурсивную позитивность множественности различий в
культуре и мышлении в противопо-ложность традиционной идее
различия как неравенства.23

3) Джудит Батлер: сексуальность как «цитатностъ» и понятие


«принудительной гетеросексуальности»
Принцип сексуальности как «цитатности»24 Батлер развивает в
книге Тела, которые значат: О дискурсивных пределах понятия «пол»
(1993). Прежде всего в собственном проекте теории субъективности она
критикует Жака Лакана за его концепцию субъективности как
символического сексуального маскарада, понимаемого как практики
означивания, исходящие из свободного сексуального выбора субъекта.
Читая Лакана, иронизирует Батлер, можно сделать вывод, что
просыпаясь утром, субъект имеет возможность выбрать и выбирает
вновь и вновь, какой же пол он будет сегодня «носить». Однако,
напоминает Батлер вслед за Фуко, «присваивание» пола и производство
сек-суализованных тел в нашей культуре всегда осуществляется через
властный регулятивный аппарат — как аппарат гетеро-

23
Rosi Braidotti, «Radical Philosophies of Sexual Difference, or I Think Therefore
She Is», Patterns of Dissonance..., pp. 209-273.
24
Judith Butler, «Performativity as Citationality», Bodies That Matter..., pp.
12-16.
70

сексуальности и его властных законов. «Цитатность» в этом смысле


понимается как аккумуляция и «воспроизводство на телах» закона,
производящего — через механизм гетеросексуаль-ности — тела, их пол
и их материальные эффекты. Норма пола, пишет Батлер, «цитирует»
норму социального закона в отношении пола на данном этапе
исторического развития.25 При этом хотя законы производства
сексуальности имеют свои особенности на каждом этапе развития
истории, однако всегда, подчеркивает Батлер, во-первых, построены
через репрессивные практики исключения, отрицания и иерархии, и, во-
вторых, строятся через репрессивный механизм «принуждения
гетеросексуальностью».
В то же время в отличие от трактовки закона сексуального
производства субъекта в качестве внешнего и неприсваиваемого идеала,
который уже во вторичном действии как бы «цитируется» субъектом в
процедурах идентификации, батлеровская конструкция сексуальности
как «цитатности» позволяет понять регулятивный социальный закон не
как фиксированную форму, априорную по отношению к
субъективности, но как одновременно производящуюся через механизм
«цитатности» в акте производства самой субъективности и параллельно
с ней. Батлер уточняет в этом контексте также понятие
«материальности» в современной философии: материализация — это
всего лишь разновидность «цитатности» в практиках бытия, а именно,
утверждение бытия через «цитацию власти» и одновременное указание
на сложность самой структуры власти в производстве «я», когда эффект
власти также, в свою очередь, является вторичным означающим, а не
первичной по отношению к субъекту структурой, ибо первичная
структура при таком понимании вообще отсутствует, создавая — всегда
ретроактивным образом — лишь иллюзию своего существования.26
Маскулинное и фемининное как основные в традиционной
культуре гендерные характеристики субъективности, по мнению Батлер
в книге Психическая жизнь власти: Теории подчинения (1997),27
формируются через определенный властный механизм,

25
Judith Butler, Bodies That Matter..., p. 225.
26
Ibidem, p. 15.
27
Judith Butler, The Psychic Life of Power: Theories in Subjection (Stanford,
California: Stanford University Press, 1997).
71

который она обозначает как механизм «меланхолической


идентификации»:28 гендер производится как ритуализованное
повторение набора конвенций «принудительной гетеросексуальнос-
ти», и в этой общей логике сексуального производства на женское, по
словам Батлер, выпал всего лишь более зрелищный гендер.
Заслуга Батлер состоит также и в том, что ей принадлежит особый
вклад в развитие квир-теории как теории идентичности субъектов
негетеросексуальной ориентации (геев, лесбиянок, транссексуалов,
представителей локальных этнических групп и др.): батлеровская
радикальная концепция идентичности создает модель, формирующую
пространство возможности для разных уровней сексуальных
идентичностей, которые дестабилизируют единство
идентификационных категорий, разрушая фикцию традиционной
гетеросексуальной субъектной связности.

4) Теории квир-сексуальности и их значение для современной


феминистской теории
В центре теорий квир-сексуальности находится феномен
телесности как репрезентации «странного» с точки зрения
традиционных гендерных идентичностей, что позволяет говорить о
переходе от феминистских к постфеминистским теориям сексуальности
и о расширении спектра анти-эссенциалистских концепций
сексуальности в современной гендерной теории.
На сегодняшний день основными, альтернативными друг к другу
теориями квир-сексуальности являются философские концепции
сексуальности Элизабет Гросс и Джудит Батлер, основное несовпадение
которых связано с различной трактовкой стратегий сопротивления
гендерному неравенству/гендерным неравенствам в постсовременном
обществе. Это различие базируется на различной трактовке проблемы
сексуальности: если батлеровская методология анализа
неосексуальности ближе, как уже было сказано, методологии Фуко, то
Гросс, с одной стороны, разделяя положение Фуко о том, что
сексуальность является продуктом и эффектом социодискурсивного
режима власти, с другой стороны, трактует ее как «морфологию тел» —
то есть

28
Батлер Джудит. Меланхолийный гендер/Отторгнутая идентификация // Гендерные
исследования, 1 / 1998. Харьков: ХЦГИ, 1998. С. 101-121.
72

морфологию желания, которое потому определяется как «желание», что


не редуцируется ни в какие объяснительные схемы, являясь
конструкцией «становления» в делезовском смысле. В этом контексте
особенность ее трактовки понятия «экспериментальное желание»
состоит в том, что она понимает его как формы экспериментального
опыта неосексуальности, которые не редуцируются в канон
классического понятия сексуальности как детерминанты власти.
Соответственно Гросс уточняет логическую конструкцию квир как
конструкцию альтернативной субъективности через структуру
«действия» и утверждает, что квир-субъективность обладает «своей
собственной субъектной экономией» и не является исключительно
производством и реакцией на политики власти. Основное отличие
данной переформулировки от теории субъективности Фуко заключается
в том, что репрессированный субъект в концепции Гросс понимается
как плюральная и множественная конструкция, богатая ресурсами,
которыми не обладает субъект доминации. Если у Фуко все
репрессированные субъекты действуют по одной и той же схеме
действия телесной аффектированной чувственности, не различаясь даже
по признаку пола, то Гросс утверждает, что все репрессированные
субъекты различны, подвержены различным аффектам: не только
женская субъективность отличается от мужской, но цветной субъект
отличается от белого, гомосексуальный от гетеросексуального, средний
класс от иммигрантов и рабочего класса и т. п., что и обеспечивает
новую логическую основу для альтернативного понимания
субъективности в современном феминизме и постфеминизме.
В отличие от Гросс, конструкцию квир-сексуальности Батлер, как
уже было сказано, понимает не как уникальную, а как производную от
эффектов власти — сил подавления и сопротивления, их стабильности
или вариабельности. Поэтому дискурс квир, по ее мнению,
функционирует в современной культуре отнюдь не в качестве
романтизированного дискурса, но в качестве практики, чьей целью
является «устыжение субъекта через его наименование» — то есть
производство субъекта через практики стыда;29 соответственно квир-
сексуальность также производится властью, только другими способами
— также не через дис-

29
Judith Butler, Bodies That Matter..., p. 226.
73

курс нормы, но через дискурс стыда, который Батлер обозначает как


«гомофобический».
Однако предложенное Батлер комплексное понимание властного
амбивалентного производства квир-идентичности в современной
культуре отнюдь не означает ограничений в политической реализации
квир-субъективности в современном мире и в политическом
использовании квир-практик в современных политиках сопротивления,
но, напротив, расширяет возможности его политического применения в
общих анти-гомофобических (женских, черных, цветных,
восточноевропейских) политических проектах современности.30 Таким
образом, хотя Гросс и Батлер представляют различные логические
обоснования производства квир-сексуальности, они тем не менее не
отказываются от общей феминистской идеи политического
сопротивления новым порядкам гендерного неравенства/гендерных
неравенств в обществе, доказывая тем самым, что политический проект
постфеминизма по преодолению различных типов гендерных
неравенств в целом совпадает с феминистским политическим пафосом
преодоления их основного типа — бинарной модели гендерного
неравенства.

4. Противоречия и проблемы в теории


современного феминизма

Противоречия между англо-американским и французским


феминизмом. По мнению Алис Жардин, специально посвятившей
исследованию этой проблемы известную книгу Gynesis. Конфигурация
женщины и современность (1985),31 основное различие между
французской и англо-американской феминистской теорией 70-80-х
годов, актуальность которого сохраняется и до сих пор, состоит в
различной интерпретации женской субъективности: пониманием
женщины «как процесса» во французской феминистской теории и
женщины «как половой идентичности» в англо-американской. Общая
концептуальная пози-

30
Ibidem, p. 233.
31
Alice Jardine, Gynesis. Configuration of Woman and Modernity (Ithaca: Cornell
University Press, 1985).
74

ция классического англо-американского феминизма второй волны, по


мнению Жардин, связана с а) отказом от бессознательного, б)
утверждением стабильной структуры «я» и в) пониманием языка
исключительно как коммуникативной функции. В контексте данного
различия англо-американский феминизм второй волны, по мнению
Жардин, подчеркивал особую роль феминистского дискурса в
антипатриархатной активизации женского движения, в то время как
французские теоретики осуществляли в основном критику
символических и лингвистических форм патриархатного дискурса. С
другой стороны, особенностью французского феминистского проекта
являлась, по мнению Жардин, политизация всего спектра традиционно
полагавшихся нейтральными дискурсивных систем и понятий, также
способных, по их мнению, осуществлять радикальную критику
патриархатной культуры: в частности, политизируются и
идеологизируются понятия женского письма и культуры, которые
признаются новыми формами критики патриархатных дискурсов.

Противоречие между цветным и североамериканским


феминизмом. Теоретики цветного феминизма критикуют
этноцентристские концепции власти и подавления женщин, которыми
оперирует вторая волна феминизма, за дискурсивную неспособность
отразить опыт переживания расизма и дискриминации цветных
женщин. Основной парадокс, который фиксируют представительницы
цветного феминизма — это то, что гендерное неравенство как
этническое неравенство может существовать не только в отношениях
женщин и мужчин, но и в отношениях, например, белых и цветных
женщин и что цветные женщины испытывают расизм — в противовес
теориям радикального феминизма 70-х годов — не только со стороны
белых мужчин, но и со стороны белых женщин.
Соответственно цветной феминизм ставит под вопрос
исключительное фокусирование североамериканского феминизма на
понятии гендера: по их мнению, в его основаниях на самом деле лежат
понятия «расы» и «класса». Отсюда и понятие «патриархат»,
понимаемое в первую очередь как «мужская домина-ция», носит
этноцентристский характер; например, цветные мужчины вовсе не
обладают той же степенью и теми же формами власти, что и белые
мужчины, а белые женщины могут, как уже
75

было сказано, дискриминировать цветных женщин. В результате


понятия «патриархат» или «подавление» не могут в одинаковой
степени быть применимыми к белым и к цветным женщинам,
подвергающимся различным практикам подавления (в частности,
белые женщины не знают такой формы подавления, как расизм), а
кроме того, что существуют разные формы подавления женщин в
культуре, существуют также и разные формы женского сопротивления.
С этой точки зрения цветные женщины зачастую отвергают саму
парадигму феминизма и предлагают собственные варианты женских
идентификационных политик, базирующиеся на постфеминистской
методологии различия.

Противоречия между феминизмом и постколониализмом.


Реальность постколониализма в противоположность романтическим
колониальным проектам обнаружила сложность и противоречивость
стратегий национальных культурных идентификаций,
функционирующих в дискурсе под знаками «единого народа» или
«единой нации». Поэтому теоретики постколониализма настаивают на
критерии «временного измерения» в описании национальных
политических общностей, призванного заменить классический метод
историцизма. Такой методологический подход обеспечивает
перспективу дизъюнктивных форм репрезентации постколониальных
культур и субъектов — в том числе, женской субъективности.
Например, Фредрик Джейми-сон настаивает на понятии
«ситуационного сознания», или «национальной аллегории» при
характеристике постколониальной культуры, подчеркивая, что
индивидуальное сознание или опыт постколониальной субъективности
никогда не могут быть включены в коллективный; при анализе
постколониальной культуры, по мнению Джеймисона, нельзя также
использовать центристскую каузальную логику.
В этом смысле женский постколониальный дискурс вступает в
противоречие с феминистским, поскольку феминизм продолжает
абстрактно настаивать на необходимости солидарных и единых,
построенных на отрицании доминирующего дискурса национальных
идентичностей без учета особенностей диспер-сивных
постколониальных культур и различия женских постколониальных
практик в постсовременном мире.
76

Противоречия между феминизмом и гей/лесбийской теорией. Это


противоречие выражено в различных методологических подходах в
трактовке понятия сексуальности и сформулировано в знаменитом эссе
Гейл Рубин Размышляя о поле: заметки о радикальной теории
сексуального различия (1985), в котором она провела критику некоторых
основополагающих феминистских парадигм. Основным тезисом был
тезис о том, что феминизм не может быть единственной и основной
теоретической моделью для понимания сексуальности. Вторая волна
феминизма, по мнению Рубин, базировалась в основном на различении
между биологическим (sex) и социальным полом (gender), в контексте
которого различаются гендерные идентичности как социальные
конструкты власти. Основным тезисом Рубин, направленным против
этих теорий, является тезис о том, что сексуальность нельзя сводить
исключительно к отношениям власти и подчинения, так как в культуре
существуют многообразные и альтернативные формы сексуальности,
которые не описываются конструкционистскими понятиями гендера.
Кроме того, Рубин критикует понятие гендера за позитивизм в
понимании проблем идентичности, субъективности и сексуальности,
сведение гендерной проблематики к социологической. Куда в таком
случае исчезают такие характеристики сексуальности и субъективности,
как желание, наслаждение, опасность, удовольствие, спрашивает она?
Получается, что классический феминизм, по мнению Рубин,
редуцировал и аннигилировал эти характеристики (так же, как и само
понятие сексуальности) из феминистской теории.
Для изучения альтернативных форм сексуальности в
североамериканских университетах в конце 80-х годов наравне с
женскими исследованиями, но отдельно от них были созданы
программы и кафедры гей/лесбийских исследований. Толчком
послужило размежевание феминистского и лесбийского дискурсов. По
мнению лесбийских теоретиков, феминистки создали выдающуюся
теорию подавления, однако не смогли создать адекватную теорию
женской сексуальности: ее разработке и должны быть посвящены новые
гей/лесбийские университетские программы.
В то же время, постмодернистский феминизм упрекает теоретиков
гей/ лесбийских исследований за эссенциализм и использование
бинарной логики исключительности. Джудит Бат-
77

лер, как уже было сказано, признается, что считать лесбийскую теорию
авангардной позицией в феминизме на сегодняшний день является
ошибочным, ибо в конечном итоге этот проект означает лишь усиление
позиции «принудительной гетеросек-суальности». Она доказывает, что
лесбийское теоретизирование основывается на эссенциалистском
понятии идентичности, что, по ее мнению, является «теоретически
наивным и политически сдерживающим».

Противоречия между постфеминизмом и феминизмом.


Феминизм 80-х и 90-х годов характеризуется целым рядом
концептуальных конфликтов и противоречий, которые ведут к
дальнейшей фрагментаризации феминизма как единого течения и
способствуют, как уже было сказано, появлению в 90-е годы феномена
постфеминизма.
В 70-е годы основным конфликтом в феминизме являлся, по
словам Терезы де Лауретис, конфликт между академическим
феминизмом и активизмом, принявший форму «активизм против
академизма», а также конфликта между теорией и практикой, ведущий
к поляризации позиций или за теорию, или против теории. В 80—90-е
годы эта оппозиция модифицирует формы своего проявления и
выступает, по мнению де Лауретис, в виде оппозиции лесбийской
идентификации против гетеросексуальной, а также оппозиции women's
studies против feminist cultural theory. Основным же противоречием в
феминистской теории 90-х годов Тереза де Лауретис называет
противоречие между центрированным и децентрированным гендерным
субъектом, то есть между феминизмом и постфеминизмом.
Парадигмальные отношения между феминизмом и
постфеминизмом в дебатах о современном женском субъекте и его
месте в структуре социальной теории и практики столь же
неоднозначны, как и отношения между модернизмом и
постмодернизмом. Односторонность феминизма для постфеминизма
проявляется в том, что он не может адекватно отразить
многосторонность и «различия» в современной культуре: с одной
стороны, продолжает по-прежнему использовать эгалитарную риторику
в политических требованиях, с другой — использует
постмодернистскую концепцию «различия» как доминирующую
концептуальную, философскую и культурную структуру.
78

В книге, изданной под редакцией Мишель Барретт и Энн


Филлипс Дестабилизировать теорию: Современные феминистские
дискуссии (1992),32 авторы называют три основные причины, в
зависимости от действия которых современный феминизм, по их
мнению, проходит к концу 20-го века стадию «радикального
самокритицизма»:
1) политическое влияние цветных женщин внутри феминизма;
2) переосмысление роли полового/сексуального различия, а также
артикуляция других типов различий (классовых, расовых и
национальных) внутри структуры женской субъективности, которые не
были в достаточной степени артикулированы теоретиками второй
волны;
3) влияние постструктурализма и постмодернизма на феминизм.
На основе выделенных причин авторы признают в современном
феминизме переход от «феминизма равенства» к «феминизму
различия», а также от феминизма к постфеминизму.
Энн Брукс в книге Постфеминизмы: Феминизм, культурная
теория и культурные формы (1997)33 определяет постфеминизм как
модель негегемонического феминизма, способного дать голос
различным, в том числе локальным и постколониальным феноменам
современной женской культуры. В этом смысле постфеминизм
знаменует концептуальный поворот от «проблематики равенства» к
«проблематике различия» в постсовременном мире, по мнению Энн
Брукс. Тем не менее, постфеминистский проект в целом не означает, по
мнению Брукс, деполитиза-цию феминизма, а напротив, способствует
более широкой и плюралистичной практике его политического
применения: хотя новые репрезентативные стратегии не предполагают,
по выражению Брукс, равенство или свободу в режимах репрезентации,
в то же время они по-прежнему подчеркивают значимость понятия
«политической идентичности» и «политического действия» в
постфеминизме.

32
Michael Barrett and Ann Phillips, eds., Destabilising Theory: Contemporary
Feminist Debates (Cambridge: Polity Press, 1992).
33
Ann Brooks, Postfeminisms: Feminism, Cultural Theory and Cultural Forms
(London and New York: Routledge, 1997).
\

79

По мнению Джудит Батлер, поскольку в феминистском дис-курсе\


90-х годов обнаружены «политики исключения», через которце, как
оказывается, производится феминистский субъект (исключение
цветных, постколониальных и восточноевропейских женщин,
исключение маргинальных форм сексуальности и т. п.), то все
категории, используемые феминизмом в политической борьбе (включая
саму категорию «женщины»), должны быть открыты для вопрошания и
переформулировки. Поэтому преобразование феминизма в
постфеминизм не как в нечто чуждое, но как в критическую
концепцию, позволяет продвинуть феминистский проект вперед и
реализовать наконец то, что называется «радикально-демократическим
феминистским обещанием», а современная феминистская теория
должна выступать не основой, основанием или даже методологией, но,
скорее, поставленным, но неразрешенным вопросом. Способность
феминизма включать в теорию и практику концепцию «различия»
означает возможность дальнейших теоретических и социальных
изменений в феминизме, соответствующих политической и культурной
ситуации конца 20-го века.
Постфеминизм, по словам Терезы де Лауретис, означает
оборачивание феминистского дискурса на собственные основания -- как
основания дискурса, так и политических практик. В целом этот процесс
знаменует собой не просто расширение или реконфигурацию границ
феминизма, но, по словам де Лауретис, процесс замещения или даже
самозамещения: уход от более привычного «места» культуры к более
рискованному, концептуально «иному» дискурсивному месту,
размышление и письмо из которого являются более неопределенными и
негарантированными. Однако продолжать находиться в «старом месте»
в современной культуре, по словам де Лауретис, больше невозможно.
Гендерная проблематика в
политических науках

Ирина Чикалова

1. Гендерная проблематика в
политической теории

1. Новое женское движение

В стремлении к политическим переменам миллионы американцев


и жителей Европы, начиная с 1960-х годов, стали участниками трех
социальных движений — черного освободительного за гражданские
права, антивоенного и нового феминистского. Последнее, перемежая
успехи и неудачи в достижении персональных и социальных перемен,
обогатило интеллектуальный багаж, внесло кардинальные изменения в
сознание и образ жизни американского и европейского общества,
сравнимые только с результатами широкого движения за гражданские
права чернокожего населения США. В широком смысле адресат
феминизма — общество в целом, к которому он обращает свою
основную политическую рекомендацию: следует отказаться от жестких
иерархий, использовать методы ненасилия, сотрудничества, кооперации
и заботы о тех, кто оказался на общественной периферии, потому что по
разным причинам (пол, раса, класс, религия, возраст, физическое
состояние, сексуальная ориентация) попал в категорию «другого» и не
соответствует канону, являющемуся мерилом «нормы».
Феминистское движение 60-х годов 19 — начала 20 века,
направленное главным образом на осуществление права женщин на
участие в выборах и избрание в законодательные органы власти, вошло
в историю как первая волна феминизма. В результате усилий
суфражистского движения женщины ряда
81
стран (Новая Зеландия, Финляндия, Россия, Великобритания, США)
между 1905 и 1920 годами на национальном уровне получили право
участвовать в выборах. Последовавший затем период вплоть до 60-х
годов 20 века стал временем молчания, «невидимости» самих женщин и
женских проблем в политическом дискурсе. Хотя отдельным
женщинам, как, например, Элеонор Рузвельт и Фрэнсис Перкинс в
США, Барбаре Касл и Ширли Вильямс в Великобритании, Александре
Коллонтай и Марии Спиридоновой в России, удалось оставить яркий
след в политике, в качестве организованной общественной группы
женщины оставались невидимыми на арене политической жизни. Тем
не менее к середине 1960-х годов в развитых странах в положении и
образе жизни женщин произошли изменения, столь кардинальные, что
их подчас характеризуют как революции. В результате суфражистской
революции женщины приобрели основные политические права —
прежде всего, избирать и быть избранными в представительные органы
власти. Сексуальная революция либерализовала нравственные нормы и
обычаи в сексуальной сфере, разрушила двойную мораль и позволила
женщинам обрести право на сексуальное самовыражение. Революция
поведения освободила женщин от пуританской строгости в одежде,
сделала моду демократичной, допускающей легкие, открытые и
короткие платья, брюки, шорты и соответствующие всему этому
аксессуары; она обеспечила женщинам возможность заниматься тем,
что раньше было привилегией одних только мужчин: спортом,
вождением автомобиля и самолета, службой в армии, наконец, легально
курить и употреблять спиртные напитки. Кухонная революция
механизировала домашний труд, обеспечила семьи консервированными
продуктами и полуфабрикатами, что высвободило время женщин для
саморазвития, общественной деятельности и работы вне дома.
Революция на рабочих местах изменила характер рабочей силы и роль
женщины в экономике. Выход женщин — прежде всего
представительниц среднего класса — на общественную сцену
происходит во второй половине 1960-х годов на волне массового
движения за гражданское равноправие в США. Организация из его недр
автономного женского движения (на фоне болезненного разочарования
в связи с оттеснением в нем женщин на периферию) стала результатом
ряда параллельно протекавших процессов.
82

В США усилившаяся политизация общества, появление в 1963


году заключительного доклада президентской «Комиссии по статусу
женщин», впервые на официальном уровне признавшего наличие
дискриминации женщин, выход в свет взорвавшей сознание
американцев книги Бетти Фридан Загадка женственности1 и, наконец,
создание в 1966 году «Национальной организации женщин» повлекло за
собой развитие нового, массового женского движения. К 1970 году
«женское освобождение» стало одной из центральных тем
общественной и политической жизни США. Получив импульс из-за
океана, бурно стало шириться женское движение в европейских,
особенно скандинавских странах. Его развитие сопровождалось
формированием философии и идеологии феминизма, который стал его
теоретической базой. Активное формирование теории феминизма
привело к институализации в университетах междисциплинарных
программ женских исследований (women's studies).2 Преподавание их
становилось открыто политическим актом, признанием существования
женского угнетения и поиском ответа на вопрос «как положить конец
подчинению женщин?». Начав с критики теорий «естественной
субординации» и подчиненного статуса женщин, феминисты отвели
гендеру центральное место в анализе структур власти, политических,
социальных и культурных институтов, моделей идеологического
воздействия.

2. Женщины в традиционной политической


теории

Развитие относящихся к женщинам исследований в политической


науке характеризуется следующими парадигмами — полная
невидимость, ограниченная видимость, видимость. Устранение женщин
на протяжении столетий из публичной жизни и властных сфер имело
следствием практически полное игнорирование их в политической
теории. И несмотря на участие женщин в общественных
трансформациях и революционных

1
Фридан Бетти. Загадка женственности. М.: «Прогресс», 1994.
2
См. раздел первый «Возникновение и развитие гендерных исследований
в США и Западной Европе» данного издания.
83

преобразованиях — как это было в годы французской революции конца


18 века и в более позднее время — этот факт не находил должного
понимания у политологов. Исключение составили лишь труды,
посвященные великим женщинам масштаба княгини Ольги,
национальной героини Франции Жанны Д'Арк, императриц Екатерины
Великой и Марии-Терезии, королевы Виктории и подобным им по
значению и роли в мировой культуре и политике.
Большинство теоретиков, начиная с мыслителей античности,
объявляли, что биологические особенности и культурные модели,
связанные с женщинами, не только не позволяют им участвовать во
властных структурах, но и развивать качества, связанные с
политической и гражданской активностью. Соответственно женщины и
«женское» были «спрятаны» в политической теории и политической
мысли, базирующихся на позиции андроцентризма.3 Концепция,
которая структурировала политический дискурс, базировалась на
признании четкой дихотомии публичного и приватного. Начиная с
древних греков, их концептуальное разведение отражало классическое
понимание приватной области домохозяйства (oikos, или сфера
репродукции) и экономики (polis, город-государство, организующее
производство) как изначально разделенных. Более того, только
публичная сфера характеризовалась в качестве арены свободы и
гражданских прав. Поскольку женщины ассоциировались с приватной,
то есть подчиненной сферой, они функционально были исключены из
практик свободы, которые определяли политическую жизнь: публичная
сфера не только существовала без женщин, но и была настроена против
них; при этом исключение женщин из публичной сферы опиралось на
вменяемую им «естественную» неспособность преступить за пределы
их биологического и экономического подчинения в домашней сфере.
Данное отношение было характерно не только для государств античной
Греции, но и для Древнего Рима: женщина абсолютно подчинялась
домо-владыке по Законам XII таблиц (середина V века до н. э.), и, хотя
и в несколько меньшей степени — по семейным законам императора
Августа (43 г. до н. э. — 14 г. н. э.). Средние века не

3
Андроцентризм (от греч. andros — мужчина) — взгляд на мир с мужской точки зрения:
действующее лицо («ego») констатируется скорее как мужчина, чем как женщина,
рассматриваемая в качестве пассивного субъекта.
84

принесли изменения социально-политического статуса женщин. Даже в


Новое время либеральная теория с ее акцентом на индивидуализм и
гражданские свободы демонстрировала ограниченность в вопросе
распространения эгалитарных прав на новые группы граждан:
женщинами пренебрегали просто потому, что они женщины.
Питавшаяся идеями либерализма, французская революция конца 18
века оставила женщин даже с меньшим числом свобод, чем они имели
до ее начала: разделение между «правителями» и «управляемыми»
становилось очевидно соци-огендерным. Поскольку женщин замыкали
в семейной сфере, а в хозяйственной жизни наделяли подчиненной
ролью, они функционально были исключены из зоны политической,
социальной и экономической свободы. Политика по определению стала
миром, в котором правили и имели голос только мужчины.
Рост феминистского движения и необходимость инкорпорировать
демократические идеалы в политическую теорию привлекли внимание
к важности постановки вопросов, связанных с репрезентацией женских
интересов. И тем не менее, несмотря на растущий в геометрической
прогрессии, начиная с 1970-е годов, объем феминистских исследований
в политических науках, центральный дискурс политической теории
долгое время оставался нетронутым. Она продолжала конструироваться
таким образом, как будто женщины и их групповые политические
интересы концептуально несовместимы с политическим дискурсом.
Другими словами, теоретики-политологи определяли политическую
территорию и политическую теорию в терминах «отсутствия» гендера.
Женщины, говоря словами Джин Элштейн, оставались открыто
бессловесными, будучи исключенными даже из словаря политики.
Таким образом, в само определение традиционной политики были
вписаны предпосылки, исключающие женское участие в публичной
жизни: интересы женщин признавались важными лишь в плане
достижения некоей особой женской «добродетельности».
85

3. Феминистская методология в политической


теории

Повторный всплеск женского движения во второй половине 1960-


х годов инициировал в политических науках академические дебаты по
многим проблемам истории и современного состояния общества,
исследование которых в феминистском дискурсе приобрело
совершенно иную окраску. До того, как поднятые феминистами
вопросы стали предметом всестороннего обсуждения, анализ
дифференциации общества по принципу пола/гендера не проводился,
работы в области политологии и социологии едва упоминали женщин.4
Если субъект политики, в качестве которого традиционно
выступал мужчина, всегда был объектом интенсивного исследования,
то политическое участие женщин (которое было действительно
минимальным в силу принудительного разведения по разные стороны
женщин и политики) и их политическое поведение (которое в
избирательных кампаниях копировало мужское) не изучались.
Практически не исследовалась также роль женщин в сферах, где они
были наиболее «видимыми» — в семейной, приватной жизни, в
воспроизводстве хозяйства семьи; «серьезная» наука отдавала
предпочтение исследованию статусных сфер с преимущественным
преобладанием мужчин. Таким образом, в «дофеминистский» период
узкое толкование понятий политики и политического не оставляло
места для женщин: должен был состояться интеллектуальный прорыв
для деконструкции традиционного политического знания и привычного
подхода к изучению общества, для того, чтобы множество «частных»

4
В рамках марксистской историографии следует отметить две классические работы —
Энгельса Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства (1884) и
Бебеля А. Женщина и социализм (1879), которые в исторической ретроспективе
анализируют причины подчиненного статуса женщины, но не выделяют их в
качестве специфической социальной категории. Основной тезис классического
марксизма состоит в том, что поскольку женщины-работницы угнетены
капиталистической системой в той же степени, что и мужчины, а разделяет женщин
принадлежность к разным классам, постольку не существует единых специфически
женских интересов, отличных от классовых. Объединение женщин из разных
социальных слоев возможно только для борьбы за преобразование
капиталистического общества в социалистическое.
86

тем, которые касались женщин, стали не только статусными, но и


приобрели совершенно иное звучание в феминистском дискурсе.
Феминистская модернизация политической теории началась с
пересмотра ряда традиционных и постановки новых исследовательских
задач. Прежде всего, был сделан вызов конвенциональным
определениям политики. Кроме того, был поставлен вопрос, каким
образом гендер конструирует женский политический опыт, и как раса,
этничность, классовый интерес в сочетании с гендерной
принадлежностью влияют на политические действия и политическое
сознание. Было привлечено внимание к изучению влияния
взаимопереплетающихся социальных отношений женщин в семье и на
рабочем месте на выработку форм сопротивлений и соглашений, а
также предприняты попытки поместить активизм общественных
организаций (grassroots activism) в контекст более широкого
политического и экономического процесса. Кроме того, в современных
политических науках активно исследуются взаимоотношения между
политической теорией и женской политической практикой.
Феминистскую литературу объединяет тот взгляд, что
современное общество унаследовало и воспроизводит многие черты
патриархатной модели, определяющей характеристикой которой
является главенство мужчин в семье и простирание его в целом на
социум. Если в прошлом властные позиции мужчин поддерживались и
формально (с помощью права), и неформально (общепринятыми
правилами повседневной жизни, обычаями и традициями), то в
современном, официально эгалитарном обществе, депривация женщин
осуществляется как бы в обход права. В конце 19 века, несмотря на
принятые антидискриминационные законы и общую тенденцию
развития общества в соответствии с эгалитарной моделью, мужское
доминирование поддерживается как на уровне сознательных
стереотипов, разделяемых мужчинами и женщинами (например,
политика — не женское занятие), так и на уровне бессознательного.
Примером последнего является язык, выступающий в качестве
дополнительного фактора дискриминации женщин, и языковое
функционирование, в котором кодируется властная гендерная
асимметрия. Американская и британская научная литература часто
демонстрирует в качестве хрестоматийных примеров использование
слов man и mankind в качестве терминов для описания человеческо-
87

го сообщества. Точно так же местоимение he используется по


отношению к третьему лицу. Множество эквивалентных слов,
относящихся к мужчинам и женщинам, имеют разные ассоциации в
языке. Например, «она — его вдова», но не «он — ее вдовец». В
русском языке политик — существительное мужского рода; о субъекте
политики говорят «он». Термин «политик» в массовом сознании рисует
образ мужчины. При необходимости сделать акцент на факте, что
политиком является женщина, приходится пользоваться громоздкой
конструкцией — женщина-политик, женщина-депутат. Мужчины и
женщины используют язык для достижения определенных целей, но
поскольку половые различия приравнены к различиям в доступе к
власти и влиянию в обществе, они имеют своим результатом и
лингвистические различия. Политика, работа, спорт наиболее часто
являются содержательными категориями бесед мужчин. У женщин же,
наоборот, в качестве таких категорий выступают самоощущения,
личные чувства, взаимоотношения с окружающими, семья.
Соответственно, как продолжение этих различий, прослеживается связь
между языком, поведением и сферами деятельности. Различия между
мужчинами и женщинами в использовании языка и его средств, таким
образом, создают проблему, которая выходит за рамки лингвистики и
предстает в качестве социокультурной. Мужское неформальное
сообщество, внутри которого происходит обсуждение важных
вопросов, выработка техник их решения, оказывается закрытым для
женщин.

4. Радикальный феминизм: переосмысление


категорий классической политической теории

1) Публичное и приватное пространство. Для феминистских


исследователей актуальным остается расширительное толкование
определения политики и традиционных концепций политического. В
этом контексте центральной стала деконструкция подхода к
определению политической территории и политики.5 Поскольку в
патриархатном обществе отчетливо

5
Феминисты не были первыми, кто бросил вызов конвенциальному определению
политики: на необходимости политического усиления депривиро-
88

разделенные между собой публичная и вторичная по отношению


к ней приватная сферы являлись основными территориями
жизни мужчин и женщин, в феминистской теории на первый
план выдвинулась проблема взаимодействия между ними.
Именно в связи с этим поставлено под сомнение традиционное
определение политики. В традиционной политологии существует
тенденция определять ее в качестве целенаправленной
деятельности, ограниченной рамками особой публичной сферы, в
которой и происходит принятие решений. Развернувшие в 1970-е
годы дискуссию радикальные феминисты подвергли
фундаментальной критике общепринятые трактовки политики
как деятельности, не охватывающей область частного. Одна из
пионеров в этом отношении Кейт Миллет в своей уже
классической работе Сексуальная политика (1970) предложила
перенести акцент в определении политики на взаимоотношения,
основанные на власти, «посредством которой одна группа людей
контролируется другой».6 Она развивает тезис о том, что
отношения между полами являются сексуально-политическими в
том смысле, что власть мужчин над женщинами основана на
различии полов. Одним из проявлений этого является
монополизация

ванных групп настаивала марксистская теория. Но признавая единственную важную


категорию социальной стратификации — класс (и классовые отношения в качестве
структурирующих политическую борьбу), она постулировала, что социальная
трансформация необходима для политического усиления угнетенного рабочего класса.
Тем не менее, пользуясь гендерно нейтральными терминами, марксистская теория, говоря
о рабочем классе и делая упор на крупных предприятиях с большой концентрацией
рабочих, выпускала из виду тех же женщин из рабочих семей: как раз на такого типа
предприятиях было меньше всего женщин. С другой стороны, марксизм игнорировал
политическую борьбу вне промышленных предприятий, в которой традиционно именно
женщины из рабочей среды играли основную роль. Произраставший же из марксизма
социалистический феминизм тесно соединялся с социалистическим движением, внутри
которого имелась четкая тенденция обращаться к женщинам исключительно как к женам.
Во Франции и, прежде всего в Германии, к концу 19 века социалистические партии
включили женские права в свои программы, но рассматривались они в качестве зависимой
задачи и вторичных достижений социализма. Это сочеталось с множеством противоречий
в вопросе о предоставлении женщинам избирательных прав, глубоким недоверием к
«буржуазному» феминизму и традиционными идеями о женственности и женском
предназначении. 6 Kate Millett, Sexual Politics (London: Abacus, 1972), p. 23.
89

мужчинами ключевых позиций в политико-властных структурах.


Разделение человеческого бытия на сферы общественной и частной
жизни, с одной стороны, закрепляет мужское доминирование в
обществе, с другой стороны, существует из-за асимметричных
отношений власти и подчинения, утвердившихся между полами. В-
третьих, оно нужно, чтобы скрыть властные взаимозависимости между
мужчинами и женщинами.

2) «Личное есть политическое». Таким образом, понятие


«политика» радикальными феминистами стало трактоваться предельно
широко — как любые действия в сфере современной социальной и
культурной жизни, направленные на трансформацию традиционного
общества. Поэтому любая женская акция, направленная против
дискурса патриархатной культуры, воспринимается как политический
поступок, поскольку всегда ставит под сомнение основы и принципы
функционирования существующих патриархатных институтов и
практик, призывает к их переосмыслению и символизирует собой акт
преодоления властных зависимостей и стереотипов традиционной
культуры. Наконец, к 1990-м годам, насилие в семье, проблемы на
рабочем месте, связанные с сексуальными домогательствами, стал-
керизм7 также стали частью политической повестки вследствие
пространной дискуссии по поводу уместности перенесения
персональных проблем на общественный уровень. Феминисты и их
сторонники, с 1970-х годов требуя приоткрыть завесу над частной
жизнью граждан, обращали внимание общества на размах насилия в
семьях, которое являлось закрытой темой в течение десятилетий. Тогда
же в политическую повестку они выдвинули проблемы личной
репродуктивной свободы и свободы в выборе сексуальной ориентации,
которые стали рассматриваться в качестве политической позиции, а
борьба за свободный выбор и за права сексуальных меньшинств стала
важным направлением политической активности.
Отсюда основная политическая формула радикальных
феминистов и, по существу, основной лозунг второй волны феми-

Сталкеризм — термин, характеризующий систематическое преследование в виде


телефонных звонков, писем, появления возле дома проживания, навязывания
собственной персоны человеку, этого не желающего.
90

низма — «личное есть политическое».8 Поместив в этот центральный


лозунг утверждение о прямой связи между политикой и повседневной
жизнью, между индивидуальными нуждами, заботами и социальными
переменами, феминисты кардинально расширили саму политическую
повестку: проблемы, прежде рассматривавшиеся исключительно в
качестве «приватных» женских, — аборт, репродуктивные права,
насилие в отношении женщин, сексуальное преследование, забота о
детях, домашняя работа — стали соревноваться между собой за
приоритетное место в национальном политическом дискурсе
современных демократий. Хотя вопрос о границах персонального и
открытого для общества в частной жизни граждан не имеет
однозначного ответа, признание того, что личное/персональное
является политическим, упраздняет искусственное разделение
жизненного и политического пространства на публичное и приватное,
бросая в то же время вызов идеологическому ограничению политики,
сводящего ее к узкому миру выборов, кандидатов и их лоббистов.

3) Концептуализация понятий «различие» и «сексуальное


различие». В то же время стала выявляться ограниченность и самой
феминистской теории и феминистской практики, произраставших из
персонального опыта объединенных в свои организации белых женщин
среднего класса, которые не могли аккумулировать и репрезентировать
опыт всех, в том числе небелых женщин. С этой точки зрения,
оказалось, что феминистское движение также определяло содержание
политики недостаточно широко. Это проистекало из чрезмерно
схематичного подхода к определению категории «женщина»,
идентифицируемой в обобщенном понятии «мы». Как подчеркнула
Джудит Батлер, такая «идентичность» как отправная точка не могла
удержаться в качестве основы для феминистского политического
движения, поскольку любая попытка дать универсальное или
специфическое содержание категории женщин, где предполагается, что
этот гарант солидарности — «мы» — требуется заранее, обязательно
производя фракционализацию.9 Другими словами, поли-

8
«The personal is political» — фраза, впервые произнесенная Carol Hanisch.
Она появилась в ее работе 1970 г. Notes from the Second Year.
9
Батлер Джудит. Случайно сложившиеся основания: феминизм и вопрос о
«постмодернизме» // Гендерные исследования. 1999, N° 3. С. 101.
91

тическим фактом становится то, что женщины сегодня обнаруживают


не только общность женского жизненного опыта, но и его несхожесть у
представительниц разных социальных, религиозных, этнических,
возрастных групп, и как следствие, на политической сцене
воспроизводят и транслируют эти различия — в том числе
относительно взглядов на политические приоритеты. Именно поэтому в
начале 1980-х годов феминистское «мы» подверглось критике со
стороны черных феминисток за игнорирование совершенно особого,
несопоставимого ни с чем опыта потомков чернокожих рабынь,
ощущавших себя «другими» не только по отношению к мужчинам
(более к белым, нежели к черным), но, в очень значительной степени,
по отношению к белым женщинам среднего класса.
Теоретические и политические дискуссии 1990-х годов на фоне
дезинтеграционных процессов, роста националистических движений в
мире концептуализировали и проблематизировали понятия «различия»
в общем и «сексуальные различия», в частности. Например, в тексте
интервью Джутит Батлер с Рози Брай-дотти утверждается:
«...акцентуализация на обобщенной европейской личности, которая
сопутствует проекту «унификации» старого континента, неизбежно
приводит к «различию», которое становится даже более чем
принципиальным и взрывоопасным понятием. Следствием парадокса
одновременной глобализации и фрагментаризации, который
соответствует социально-экономической структуре наших
постиндустриальных времен, является регрессия к национализму и
расизму, который идет рука об руку с проектом европейского
федерализма, свидетелями чего мы все являемся в сегодняшней
Европе».10 Исчезновение Восточного блока, распад СССР и Югославии,
появление чеченского вопроса несет в себе такие феномены, как
«различия» в общем, так и «сексуальные различия», в частности,
ставшие политически окрашенными. И хотя корни концепции
«различия» могут быть обнаружены также и в иерархических,
исключающих способах тоталитарного мышления, не учитывая сегодня
феномен различия не как исключения, а как равноправного множества в
целом, становится невозможным анализировать и исследовать
происходящие сегодня дезинтеграционные процессы.

10
Батлер Джудит. Феминизм под любым другим именем. Интервью с Рози Брайдотти.
Пер. с англ. // Гендерные исследования. 1999, № 2. С. 61.
92

Концепция «различия» предлагает базу для плюралистического


толкования одного из самых острых феминистских политических
вопросов — сексуальности. Является ли гетеросек-суальность
обязательной принадлежностью индивида? Или она становится
необходимым атрибутом жизни человека в связи с репрессией, которой
подвергаются как сексуальность вообще, так и проявления «других» ее
форм? Наличие гомосексуальных и бисексуальных мужчин и женщин
свидетельствует о «различии» и множественности в проявлениях
человеческой сексуальности. Но репрессивные действия государства и
гомофобия общества породили феминистский ответ в виде лесбийского
политического проекта, а борьба за права сексуальных меньшинств
стала одним из центров политической программы феминизма, в этой
части объединившегося в своих требованиях с группами сторонников
сексуальных меньшинств, не ассоциировавших себя с феминизмом.
Гетеризованная приватная область сексуальности (особенно
репрессированной гомосексуальности) вышла на уровень публичной
политики, заявив о себе в программах западных политических партий,
доказывающих, что «личное есть политическое».

5. Основные понятия и концепции


политической теории феминизма

1) Феминизм и демократическая концепция гражданства. В


связи с тем значением, которое феминистская теория придает развитию
демократических процессов, одним из важных направлений дискуссий
1980-90-х годов стала взаимосвязь между феминизмом и
демократической концепцией гражданства. Либеральные феминистки,
требуя предоставления широкого спектра политических и гражданских
прав для женщин, не бросали вызов доминирующей либеральной
модели гражданства и политики, так же как рамкам политического и
политической территории. Однако именно переосмысление и
деконструкция последних создало основания для попыток построения
такой модели гражданства и гражданской активности, которая бы
инкорпорировала феминистские политики приватного, основанные на
таких специфических для семьи добродетелях, как
93

любовь, интимность и озабоченность судьбой «конкретного другого» .11


В частности, стоящие на материалистской позиции Джин Элштейн12 и
Сара Раддик13 вслед за Кэрол Гиллиган, противопоставившей мужской
и либеральной «этике справедливости» феминистскую «этику заботы»,
утверждают, что именно в женском опыте материнства следует искать
новую модель гражданской активности.
Однако подобная материалистская позиция нашла противников
среди самих феминисток, которые рассматривают гражданство в
качестве сугубо патриархальной категории. В частности, Кэрол
Пейтман в своем Социальном контракте (1988)14 излагает позицию
наиболее остро: кто такой «гражданин»? что делает этот гражданин на
арене, где он действует, коль скоро она является сконструированной по
мужскому типу? Хотя женщины в либеральных демократиях сейчас
являются гражданками, их гражданство было завоевано в рамках
структур патриархальной власти, в которых женские качества и
свойства по-прежнему являются малоценными.15
Итак, одним из основных вопросов политической теории
феминизма становится следующий вопрос: является ли выходом из
этого теоретического тупика универсальной либеральной политической
теории создание дифференцированной по половому признаку модели
гражданства, в которой специфические запросы мужчин и женщин
будут оцениваться равным образом? Мнения в современной
феминистской политической теории по этому поводу расходятся, в то
же время общим постулатом является постулат о необходимости
переоценки традиционной политической концепции того, что значит
«быть гражданином» и «действовать в качестве члена
демократического политического сообщества».16 Кроме того,
очевидным является то, что

11
Муфф Ш. Феминизм, гражданство и радикальная демократическая поли
тика // Гендерные исследования. 1999, № 3. С. 113.
12
Jean Elshtain, Public Man, Private Woman (Princeton: Princeton University
Press, 1989).
13
Sara Ruddick, Maternal Thinking (London: Verso, 1989).
14
Carole Pateman, The Sexual Contract (Stanford: Stanford University Press, 1988).
15
Цит. по: Муфф Ш. Феминизм, гражданство и радикальная демократичес
кая политика // Гендерные исследования. 1999, N° 3. С. 114.
16
Муфф Ш. Феминизм, гражданство и радикальная демократическая поли
тика // Тендерные исследования. 1999, № 3. С. 117.
94

ведение свободных дебатов, открытых любым темам, свободный


доступ к электронным и печатным средствам информации, т. е. наличие
ключевых составляющих гражданского общества, является
необходимым условием для постоянного обновления и развития
теоретического поиска феминистской теории. Именно поэтому
создание, сохранение и развитие гражданского общества является для
феминистской теории необходимым залогом реализации своей
идеологии. И в этом смысле политический феминизм безусловно
смыкается со всеми иными политическими движениями,
выступающими за развитие гражданского общества.

2) Концепция обретения/осознания силы. Центральной для


феминистского определения политики стала предложенная в 1980-е
годы концепция обретения/осознания силы, (empowerment). Мужчины,
утверждают феминисты, видят власть, как власть над (power over), как
возможность влиять или доминировать, в то время как женщины видят
ее как обретение/ осознание силы для (empowerment to). Термин
empowerment используется ими для описания власти,
уполномочивающей для, в отличие от власти над кем-либо. Поэтому они
проводят различие между термином empowerment, который включает
стратегию убеждения и другие формы непринудительного влияния, и
термином authority (власть). Феминистская политическая теория также
настаивает на том, что женщины и определяют власть, и пользуются ею
иначе, чем мужчины. За последнее десятилетие были опубликованы
многочисленные книги и статьи, дающие феминистскую
интерпретацию политики обретения/осознания силы (politics of
empowerment). Среди них работы Джудит Батлер и Джоан Скотт,
Дайаны Кул, Ивы Дойчман, Анны Йонасдоттир, Мэрили Карл,
Дженифер Ринг, Мэри Шэнли и Кэрол Пейтман, Касс Санстейн и
других авторов. Обретение/осознание силы в том смысле, какой этому
понятию придают феминисты, означает процесс обретения
угнетенными некогда личностями возможности распоряжения своими
судьбами, расширения участия в делах общества и присутствия в
соответствующих властных и политических структурах. Следствием
этого является не традиционное понимание власти как «власть над
другими», ИЛИ власти в виде доминирования, но понимание власти как
«полномочия к», или как «компетенции». Сама же власть в
95

руках женщин видится более кооперативной и менее конфрон-


тационной, нежели в руках мужчин. Эта вера в иной подход в политике,
присущий феминистской политической теории, пожалуй, является
одним из наиболее часто используемых аргументов для отстаивания
требования увеличения числа женщин на элитных политических
позициях.

3) Теория представительства. В научных дискуссиях по поводу


достижения равенства мужчин и женщин в национальных и местных
законодательных и исполнительных органах и обеспечения более
справедливого баланса между ними в верхних эшелонах власти
регулярно поднимается вопрос о том, почему для отдельных групп
населения, в частности женщин, становится важным быть
представленными большим числом, который возник из факта осознания
последствий заполнения мужчинами и женщинами позиций
политической власти в равной пропорции. Многочисленные аргументы
в пользу необходимости роста женского представительства в
структурах власти содержит теория представительства, ставящая в
основу принцип «естественной справедливости» (или «символического
равенства»). Последний дает базис для требования женщин иметь
равноправный доступ к власти в политике, в университетах, в
менеджменте, на занятие общественных должностей, ибо, говоря
словами американской исследовательницы Сьюзан Кэролл, «большее
представительство женщин рассматривается как демократическое
право, а отсутствие активного участия женщин видится как индикатор
того, что демократическая система работает неисправно».17 Согласно
этой логике, законодательный орган может функционировать
демократически только в том случае, если он действует как
общественный форум для выражения всех точек зрения, отражая
основные деления в обществе. Именно ввиду этого аргумента
парламентарная демократия требует увеличения присутствия женщин в
политике, не концептуализируя при этом вопрос о том, привносит ли
оно перемены.
Близко к этому взгляду находятся и идеи о пропорциональном
представительстве (proportional representation): различные

17
Susan Carroll, «Women Candidates and Support for Feminist Concerns», The Western
Political Quarterly, Vol. 37, № 2, June 1984: 307.
96

группы населения, в том числе женщины, должны быть представлены в


верхних эшелонах власти пропорционально их количеству в общей
массе населения. В теории пропорционального представительства
признается сходство между представительством женщин и этнических
меньшинств, которое проявляется в том, что «в каждом парламенте в
мире и те, и другие слабо представлены в сравнении с их общей
численностью в населении».18 Отношение к пропорциональному
представительству отражает радикально противоположные взгляды
общества на демократический процесс. В центре данной группы
доказательств находится убеждение, что вхождение большего числа
женщин в политические структуры послужило бы оздоровляющим
началом в исправлении дурной славы, которую приобрели и политики,
и политическая жизнь в последние годы. Исключение женщин из
процесса принятия решений сохранило их имидж неиспорченным
участием в политической коррупции, поэтому, по мнению
феминистских политических теоретиков, от них скорей можно ожидать
действий, «свободных от влияния специальных интересов».19 Отсюда
становится понятным, почему вопрос выдвижения как можно большего
числа женщин на высшие позиции в партийных структурах и в
государстве столь важен. Кроме того, что сегодня совершенно очевиден
тот факт, что современные женщины способны занимать высшие
политические должностные посты в силу их зачастую более высокого,
чем у мужчин, образовательного и профессионального уровня, их
дискриминация и, как результат, не использование на ответственных
должностях становится существенной потерей для демократического
общества.
Кроме того, высказывается мнение, что представительная
демократия требует более весомого участия женщин потому, что тогда
значительным изменениям могли бы подвергнуться и политическая
культура, и политические приоритеты общества в целом. Признается,
что в силу отличия жизненного опыта женщин их политические
предпочтения отличаются от приоритетов мужчин: они склонны больше
внимания уделять таким воп-

16
Vernon Bogdanor, What is Proportional Representation? A Guide to the Issues (Oxford:
Oxford University Press, 1984), p. 111.
19
Susan Carroll, «Women Candidates and Support for Feminist Concerns,» The Western
Political Quarterly, Vol. 37, № 2, June 1984: 307.
97

росам, как защита окружающей среды, ядерное разоружение, здоровье,


забота о детях. И, следовательно, избрание большего числа женщин на
ответственные посты привело бы к изменениям в общественной
политике. Кроме того, признается, что чем больше женщин достигают
политических вершин, тем свободнее они себя чувствуют, поднимая
«женские» вопросы: увеличение количества женщин на ответственных
постах облегчает артикуляцию женских ценностей, стимулирует
открытое обсуждение важных с точки зрения женщин тем. В связи с
этим возрастает уважение к женским проблемам, они регулярней
обсуждаются и по ним чаще принимаются законы.
Опираясь на опыт североевропейских и скандинавских стран,
можно утверждать, что женское представительство начинает оказывать
влияние, когда оно достигает, по крайней мере, 15%. И, наоборот,
присутствие лишь отдельных женщин на ответственных и важных
должностях в преимущественно мужских по составу конгрессах,
парламентах или городских советах (т. е. только «символическое
представительство») обычно слабо отражается на политических
приоритетах и не гарантирует, что политические перемены произойдут.
Как отмечает американская исследовательница Джилл Быстыденски,
«при таких условиях женщины добиваются общественных постов либо
потому, что они действуют как мужчины-политики (примером может
служить Маргарет Тэтчер — прим. авт.), либо они находят мало
поддержки среди своих коллег — мужчин, если они стараются
выразить взгляды, отражающие женские интересы».20
В то же время наряду с достижением теорий представительства,
современная феминистская политическая теория фиксирует и
некоторые проблематизации. Так, с одной стороны, формулировка
повестки лоббирования женских интересов не может обойтись без
обращения к политикам идентичности и общему «женскому интересу»,
в то же время, с другой стороны, женщины сегодня, как уже было
сказано, обнаруживают не только общность жизненного опыта, но и его
несхожесть у представительниц разных социальных, религиозных и
этнических, возрастных групп, и как следствие — различные
политические приоритеты

20
Jill Bystydzienski ed., Women Transforming Politics: Worldwide Strategies for Empowerment
(Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1992), p. 15.
98

и «женские интересы» на политической сцене. Таким образом,


возрастание числа женщин в «паблик офис» само по себе может не
быть достаточным. Поэтому ставя вопрос об особенностях роли
женщин в современной культуре, феминистские исследователи
пытаются соотнести специфический женский жизненный опыт с
политической теорией.

4) Концепция интеграции. Для анализа взаимоотношений женщин


с миром политики американскими феминистскими авторами в 1970-е
годы были предложены две взаимно противостоящие друг другу
концепции — «концепция интеграции» и «концепция маргинальности».
Вирджиния Сапиро в своей книге Политическая интеграция женщин
(1984) напоминает, что интеграция женщин в политическую жизнь
складывается из двух элементов — из роли, которую сами женщины
играют в мире политики, а также ответной роли, которую политика
играет в их судьбах. Пока правительства вовлечены в регулирование
рождаемости, сексуальности, разделения труда и собственности в семье,
условий, которые создают или разрушают семью, без власти в
политическом мире женщины не смогут на деле обладать полной мерой
власти в собственной частной жизни. Сапиро пишет, что «если бы миры
феминности и политики были интегрированы, не было бы ничего
особенного в участии женщин в политике или в политическом
вовлечении в то, что сейчас приобрело ярлык «женские вопросы». 21
Действительно, что являлось бы «женским вопросом», если бы частный
мир семьи и общественный мир политики существовали бы
нераздельно друг с другом или если бы мужчины и женщины разделили
бы в равной степени семейные и общественные заботы. Концепция
интеграции предлагает важнейший оправдывающий аргумент для
участия женщин в политике, но маргиналъностъ положения женщин в
обществе препятствует их вхождению в политику в широких пределах.
В настоящее время женщины обладают политическими правами, но все
еще не состоялось их интегрирование в мир политики: оно начинается с
равнопредставленного положения внутри политических структур.
Традиционно жен-

21
Virginia Sapiro, The Political Integration of Women (Urbana, etc.: University of Illinois
Press, 1984), p. 7.
99

щин убеждали, что их участие в политике в лучшем случае


ограничивается голосованием на выборах: не случайно первой
американской женской политической организацией после
предоставления женщинам избирательных прав стала «Лига женщин-
избирательниц США». Допускалось, правда, что женщины могут играть
некоторую роль в гражданских делах, но лишь в пределах,
затрагивающих дом и семейную жизнь. Их право работать
ограничивалось должностями, ориентированными на обслуживание. С
другой стороны, женщины, пытавшиеся преодолеть предписанные им
роли, часто приобретали маргинальный статус. Он неминуемо
развивался из конфликта, который возникал, если женщина выходила за
рамки своей традиционной роли и стремилась занять определенное
положение в общественной сфере. В этом случае в противоречие
вступали ролевые требования, предъявляемые к обеим группам:
женщинам (как «слабому» или «второму» полу) и политикам (как
профессионалам, с которыми прежде всего ассоциируются мужчины, и
чьи половые характеристики нивелированы). Женщине как политику
требовалось отказаться от некоторых норм традиционной женской роли.
В то же время мужская по своему составу политическая группа
зачастую не принимала ее полностью и стремилась поставить в
подчиненное положение. Конфликтующие требования различных
ролевых групп приводили к тому, что женщина-политик не
идентифицировалась полностью ни с одной из возможных ролей.
Одним из следствий этого был отказ от политической карьеры. В конце
1990-х годов исключение составляли скандинавские и
североевропейские страны Швеция, Норвегия, Финляндия, Дания,
Нидерланды, которые являлись самыми феминизированными с точки
зрения присутствия женщин в национальных правительствах и
парламентах, и где, по существу, состоялась их интеграция в
политический мир. Так, доля женщин-министров в 1997 году в Швеции
составляла 38%,- в Финляндии — 36%, в Дании и Норвегии — по 29% .
22
Благодаря различным типам квот, использовавшимся политическими
партиями, в 1999 году в среднем по Скандинавии доля женщин среди
парламентариев составляла 38,9%,23 а улучшение поло-

22
Progress of Nations, 1997 (Geneva: Inter-Parliamentary Union, 1997).
23
Women in National Parliaments. Situation as of 5 December 1999 (Geneva:
Inter-Parliamentary Union, 1999).
100

жения женщин за последние 30 лет было настолько существенным, что


изменилось в целом лицо политики. По отношению к этим странам
можно говорить о становлении общества с благоприятными для
женщин условиями жизни.

5) Концепция маргинальности. Виола Клейн, выдвинувшая


концепцию маргинальности, определяет ее как состояние человека,
одновременно живущего в «двух разных мирах», «двух культурных
системах», одна из которых в соответствии с превалирующими
стандартами рассматривается как «высшая по отношению к другой».24 В
этом смысле и женщин-политиков также оценивают по двум шкалам,
исходя из их одновременного соответствия двум стандартам —
феминности и политики, причем последний является высшим по
отношению к первому и для соответствия ему требуется исключить
черты феминности. Таким образом, женщины, пытаясь соответствовать
обоим стандартам одновременно, выполняют двойную работу, и в
результате так мало женщин достигает политических высот, и хотя они
постепенно прокладывают дорогу к руководящим областям, их
количество в высших эшелонах власти по-прежнему очень невелико. В
частности, женщины составили к 2000 году в среднем только 12,8% от
состава национальных парламентов почти всех демократических
государств;25 в целом они занимают только 7% министерских
должностей, ведя в основном социальную сферу, включая образование,
здоровье, семью; общая доля женщин-министров, которые занимаются
социальными вопросами, составляет в мире в среднем 14%, в то время
как на политических министерских должностях женщин — 3%, и
экономических — 4% ,26 Легко перечислить всех женщин, которые в
разное время были избраны президентами или стали главами
правительств на протяжении 20 века. Они весьма слабо представлены в
руководстве политических партий, которые остаются корпоративными
мужскими клубами, куда женщины допускаются преимущественно для
обеспечения вспомогательных ролей. Напри-

24
Viola Klein, The Feminist Character: A History of Ideology (Urbana: University
of Illinois Press, 1972), p. 171.
25
Women in National Parliaments. Situation as of 5 December 1999 (Geneva:
Inter-Parliamentary Union, 1999).
26
Progress of Nations, 1997 (Geneva: Inter-Parliamentary Union, 1997).
101

мер, они рассматриваются в качестве необходимых помощников в


период избирательных кампаний для организации поддержки мужчин-
кандидатов: «Лига женщин-избирательниц США» и «Национальная
федерация республиканских женщин в США» являются моделями
таких групп поддержки для мужчин на выборах, аналогичную роль
играют женщины, заседающие в селекционных комитетах
Консервативной партии в Великобритании. Сферы политической
деятельности, которые доверяются женщинам, в обществе оцениваются
как второстепенные, предполагается, что женщина и в политике будет
воспроизводить традиционно женскую роль — социальной защиты.
Вопросы семьи, материнства и детства являются основными
предметами политической деятельности женщин, таким образом,
гендерное «предназначение» воспроизводится и на политическом
уровне. В широком смысле маргинальность стала рассматриваться
феминистской теорией в качестве контекста существования, в котором
находятся не только женщины, но и вообще все те, кто страдает от
несправедливости, неравенства и эксплуатации. Целые группы
населения, независимо от их численности, оказываются невидимыми
из-за отсутствия возможности транслировать свою точку зрения, а в
политическом смысле находятся в положении ущемленного
меньшинства. Люди оказываются в состоянии маргиналов не только из-
за общественного неравенства и несправедливого распределения
материальных ресурсов, но также из-за самой организации структуры
познания, в которой взгляды одной группы людей репрезентируются в
качестве объективных, в качестве «правды».27 В данном контексте
носителями «истины» предстают мужчины, к взглядам которых должны
адаптировать свое поведение женщины.

6. Политические требования феминизма

Тем не менее, к 1990-м годам в мире в целом стало расти


понимание необходимости переоценки системы ценностей и
перенесения запросов прежде «неинтересных» для общества

27
Sandra L. Kirbi and Kate McKenna, Experience. Research. Social Change. Methods from
the Margins (Toronto: Garamond Press, 1989), p. 33.
102

групп (женщин, инвалидов, детей, пожилых людей, инфицированных


вирусом иммунодефицита) в центральное русло общественной
политики. Простые подсчеты показывают, что «нормальные» группы
составляют незначительное меньшинство в обществе, а группы со
специальными нуждами абсолютно доминируют, и на протяжении
жизни каждый человек — и мужчина, и женщина — оказывается
членом одной из таких групп. Поэтому стал актуальным пересмотр
политики в отношении широкого комплекса проблем, которые
традиционно характеризовались в качестве женских и раньше
относились к разряду вторичных. Политическая же активизация
«пассивных» и «незаметных» прежде групп, в том числе женщин,
поставила вопросы об их реальном влиянии на процессы принятия
решений.
Политические требования, определяемые в качестве
феминистских, направлены на коррекцию неравенства и асимметрий в
традиционных гендерных ролях. Первыми, внесенными в политическую
повестку и получившими универсальное признание, были право голоса,
равенство в образовании и трудовых отношениях в части оплаты,
статуса и возможностей. Одним из важных направлением усилий
демократического и феминистского движения стало введение,
расширение, а в дальнейшем — сохранение политики позитивной
дискриминации в пользу женщин. Ее предложила использовать
Конвенция ООН 1979 года «О ликвидации всех форм дискриминации в
отношении женщин». Позитивная дискриминация в контексте участия в
политике, часто подвергающаяся критике за создание благоприятных
условий и продвижение женщин, не является уникальным явлением,
характерным только для 1970-1990-х годов. На самом деле такая"
дискриминация, но в пользу мужчин, была неотъемлемой чертой
политической жизни со времени образования государства, тогда как
женщины сначала вообще были лишены избирательных прав, а когда их
получили, не имели доступа к властным позициям. В США, где женское
движение было наиболее мощным и развивалось параллельно с
движением за гражданские права темнокожего населения страны, в
1960-е годы был введен в оборот термин аффирмативные действия,
который стал означать практику или принцип, в соответствии с которым
предпочтение при приеме на работу или учебу отдается представителям
групп, которые раньше дискриминировались по причине пола, расы и т.
д., и стал реализовываться посредством комплек-
103

са специальных программ по расширению возможностей для них в


получении образования, при трудоустройстве, в политике, бизнесе и
других социальных сферах.
Вторая группа политических феминистских требований
— отпуска по уходу за ребенком, детские ясли, пособия на детей
— традиционно рассматривается в качестве относящейся
исключительно к женщинам, хотя эффект их продвижения
непосредственным образом затрагивает и мужчин. Более того,
требование предоставления отпуска по уходу за ребенком перестало
рассматриваться в качестве исключительно женского, особенно в свете
увеличения числа стран распространившего действие закона о
родительском отпуске на мужчин.
Третий блок охватывает репродуктивные права (аборт,
контрацепция, консультирование по вопросам планирования семьи) и
имеет отношение к биологическим функциям женщин и мужчин.
Дискуссия по поводу этой темы приобрела экзистенциальный характер,
столкнув между собой клерикалов и антиклерикалов; две стороны
дебатов о праве на аборт определяют себя как «pro-life» (за жизнь) и
«pro-choice» (за выбор). К 1990-м годам проблема аборта, который стал
легальным в абсолютном большинстве стран, в частности, в
американском обществе, уже более не рассматривалась в качестве чисто
женского требования: она превратилась в глубокий моральный
конфликт, разделивший сообщество, по поводу которого можно было
проиграть или выиграть выборы. Кроме того, к 1990-м годам насилие в
семье, проблемы на рабочем месте, связанные с сексуальными
домогательствами, сталкеризм также стали частью политической
повестки: феминисты и их сторонники обращали внимание общества на
размах насилия в семьях, которое являлось закрытой темой в течение
десятилетий. Тогда же в политическую повестку были выдвинуты
проблемы личной репродуктивной свободы и свободы в выборе
сексуальной ориентации, которые стали рассматриваться в качестве
политической позиции, а борьба за свободный выбор и за права
сексуальных меньшинств стала важным направлением политической
активности.
104

7. Расширение исследовательской базы в


1990-е годы

К 1990-м годам проблемы «женщина и политика», «политическое


участие женщин» приобрели статусный характер: количество и
разнообразие научных работ значительно превзошло вышедшие в
предыдущие два десятилетия. Статьи по проблеме «женщина и
политика» в 1980-1990-е годы стали регулярно публиковаться в
ведущих американских и европейских политологических научных
журналах, таких как American Journal of Political Science, American
Politics Quarterly, American Political Science Review, Journal of Politics,
Political Research Quarterly, Western Political Quarterly. В то время в
период между 1980-1990 годами такие американские и европейские
феминистские журналы (за исключением специализированного Women
and Politics), как The Journal of Gender Studies, Women's Studies
International Forum, Feminist Review, Gender and Society, Feminist
Studies, опубликовали совсем немного статей, касающихся проблем
участия женщин в политической жизни, что объясняется недоверчивым
отношением феминистской политической теории к формальным
политическим структурам и партиям и обратным стремлением
расширить понимание «политического», распространить его на сферу
частной жизни, на область сексуальности, выработать новый
феминистский дискурс и создать своеобразную женскую субкультуру
на основе пересмотра триады body—power—pleasure.28
Помимо решения теоретических вопросов, феминистская
политология проделала большую работу по исследованию
практических форм политического участия женщин — от зарождения
самого женского движения, представительства женщин в национальных
и местных законодательных и исполнительных органах, политических
движениях и партиях, их руководящих органах и до влияния женщин и
их организаций на результаты политики. В поле зрения авторов —
специфика вклада женщин-лидеров в общественную политику и
степень его отличия от мужского; различия в значимых для женщин
проблемах, ко-

28
Англ.: тело—власть—удовольствие/желание.
105

торые выдвигают политики-женщины и их коллеги мужчины;


насколько решение специфически женских проблем улучшает
социальную ситуацию в обществе в целом; используют ли женщины
власть иначе, чем мужчины; отличаются ли стили лидерства женщин и
мужчин; имеются ли условия и какие, при которых гендерные различия
в лидерстве усиливаются и влияют на общественную политику, и
наоборот, возможные различия стираются.
На протяжении 1970-1990-х годов объектом повышенного
исследовательского интереса являлась проблема недостаточного
представительства женщин в руководящих структурах, особенно в
законодательных избираемых органах. Хотя научная литература
предлагает самые разнообразные объяснения этому, политологи
регулярно указывают на селекционный процесс как на ключевой
фактор, играющий роль «голкипера» и лимитирующий доступ женщин
в ряды политической элиты: прямая и скрытая дискриминация является
его составной частью. Отсутствие свидетельств, что кандидат-женщина
теряет голоса мужчин, не обязательно остановит селекционные
комитеты от следования ошибочной осторожности. Они склонятся к
выбору «безопасного» кандидата, который будет как можно ближе к
существующему образцу члена парламента, какой только возможно
найти. «Кандидат будет белым, средних лет, мужчиной».29
Одновременно во внушительном блоке американской литературы,
посвященной широкой проблеме «Женщина в сфере формальной
политики» работы группируются в несколько отчетливых тем: пол как
политическая переменная; женщины как кандидаты в законодательные
федеральные и местные органы власти, качества и достоинства
женщин-кандидатов; влияние женщин, занимающих ответственные
посты, на общественную политику; гендерные различия при
голосовании и в политических предпочтениях. Большинство работ,
посвященных политическому участию женщин, продолжали
фокусироваться на электоральных политиках, формальных
правительственных структурах и институтах. Неэлекторальные и
неправительственные формы политического участия, такие как
активизм общественных орга-

29
Vernon Bogdanor, What is Proportional Representation? A Guide to the Issues (Oxford:
Oxford University Press, 1984), p. 113.
106

низаций (grassroots activism), получили значительно меньше внимания:


такой тип активности не подпадает под традиционную концепцию
политического участия и рассматривается как менее значимый. Редко
также исследовались соотношение неэлекторальных и электоральных
форм политической активности, взаимоотношения между участницами
общественных движений (аутсайдерами) и женщинами, занимающими
формальные посты внутри властных институций (инсайдерами).
Ко многим теоретическим вопросам, поставленным еще в 1980-е
годы и остающимся по-прежнему актуальными и в конце 1990-х годов,
добавилось множество новых — в частности, феминистские
исследования в области политических наук стали вести научный поиск
на базе кросснационального анализа, качественных социологических
методов и сопоставительных методик. Можно утверждать, что для
феминистских исследователей в конечном счете не имеет значения,
является ли женское политическое участие электоральным или
неэлекторальным, происходит внутри или вне формальных
правительственных институтов, поскольку наиболее актуальным для
них остается расширение традиционных концепций политического, а
также расширительное толкование определения политики, за которым
стоит призыв активней включать в ее анализ корневой активизм
женского движения и женских общественных организаций.
Сергей Ушакин

2. Политическая теория феминизма:


современные дебаты

„.Я не знаю, кто впервые ввел в употребление


понятие «естественный». Знаю только, что оно
существует очень давно — столько же, пожалуй,
времени, сколько и сама философия. И еще я знаю,
что сейчас нужна величайшая не только
возможность, но и способность дерзания, чтоб
освободиться от власти этого слова. Попробуйте
отказаться от него, что останется тогда от
философии?
Лев Шестов1

Вопрос о том, насколько верна та или иная


точка зрения, насколько она последовательна или
интересна, гораздо менее содержателен по
сравнению с вопросом о том, почему именно мы
оказались на той или иной позиции, почему именно
ее мы отстаиваем, что она дает нам и от чего она нас
защищает...
Джудит Батлер2

1. Пол и политика: постановка проблемы

Политические теории, несмотря на кажущееся разнообразие


предлагаемых ими решений, в сущности, довольно схожи в

1
Шестов Л. Власть ключей // Сочинения в 2-х тт. Т. 1. Москва: Наука,
1993. С. 295.
2
J. Butler, «For a careful reading», Feminist contentions. A philosophical
exchange: Seyla Benhabib, Judith Butler, Drucilla Cornell, Nancy Fraser (New
York: Routledge, 1995), p. 127.
108

тематике своих вопросов. Вопросов, строго говоря, три; упрощая, их


можно сформулировать так: Какова природа политической власти? Кто
является носителем этой власти? И в чем состоит цель власти? Или, в
иной транскрипции: 1) Каким образом складывается поле политической
деятельности, т. е., что лежит в основе классификации социальных
явлений/институтов на политические и неполитические? 2) Как
происходит формирование субъекта политической деятельности, т. е.,
какова динамика отношений между институтами/аппаратами власти и
конкретными личностями? И, в конце концов, 3) как определяется
социально-историческое содержание политической деятельности, т. е.,
как из общего социо-культурного контекста происходит вычленение
политически значимых «точек приложения» власти? С теми или иными
модификациями эти вопросы определяют сущность дискуссий о
природе политического по меньшей мере на протяжении последних
двух тысяч лет. Аристотель в своей Политике, например, писал:
... всякое государство представляет собой своего рода общение,
всякое же общение организуется ради какого-либо блага...,
причем больше других и к высшему из всех благ стремится то
общение, которое является наиболее важным из всех и обнимает
собой все остальные общения. Это общение и называется
государством или общением политическим.3
Подобная дискурсивная трактовка государственности/государства, т. е.
стремление обнаружить закономерности институциональной
политической практики исходя из закономерностей коммуникационного
обмена, безусловно, сближает Аристотеля с крупнейшими теоретиками
современности — Мишелем Фуко, Юргеном Хабермасом, Жаком
Деррида и др. Вместе с тем, дискурсивное производство государства в
Политике не лишено и определенной, весьма показательной,
специфики. Общение в данном случае носит гомосоциальную природу,
являясь исключительно общением «государственных мужей». Сам
Аристотель объяснял это так: «... слова поэта [Софокла — С.У.] о
женщине: "Убором женщине молчание служит" — в одинаковой
степени
ДОЛЖНЫ быть прилоЖИМЫ КО всем Женщинам ВООбще, НО К муж-

3
Аристотель. Политика. Афинская полития. М.: Мысль, 1997. С. 35.
109

чинам они уже не подходят».4 Таким образом, формирование


диалогического (политического) пространства происходит посредством
исключения. «Общение ради высшего блага» понимается/реализуется
как система отношений между теми, кто говорит и теми, кто слушает:
гомосоциальный логоцентризм «государственных мужей» становится
очевидным лишь на фоне эсте-тизированного молчания женщин.
Понятно, что Аристотель в данном случае служит лишь своего
рода метафорой, позволяющей обозначить молчаливое присутствие
проблематики пола в философии политики в целом.5 Аналогичные
пассажи можно обнаружить без труда во многих классических текстах
по истории и теории политической мысли. Собственно, на подобное
вскрытие патриархальных умолчаний и была направлена
интеллектуальная деятельность феминистского движения второй волны
1960-1970-х годов.6

4
Там же. С. 56.
5
Разумеется, обвинять Аристотеля в монополизации политического общения по
половому признаку было бы натяжкой - наряду с женщинами на молчание
были, например, обречены и рабы, что, в принципе, лишь подчеркивает сходство
местоположения эстетизированного женского молчания и опредмеченного мол
чания рабов в иерархии политических дискурсов о высшем благе.
6
В качестве классических примеров такого рода анализа см.: Е. Kennedy, S.
Mendus, eds., Women in Western political philosophy (Brighton: Wheatsheaf
books, 1987); L. Nicholson, ed., The second wave: a reader in feminist theory
(New York: Routledge, 1997). Понятно, что принадлежность ко «второму»
призыву - явление далеко не хронологическое. Многие представители этого
направления продолжают активно работать и сегодня - см., например: К.
Bartlett, R. Kennedy, eds., Feminist legal theory: readings in law and gender
(Oxford: Westview Press, 1991); N. Hirschman, C. Di Stefano, eds., Revisioning
the Political: Feminist reconstructions of traditional concepts in Western
political theory (Oxford: Westview Press, 1996); M. Shanley, С Pateman, eds.,
Feminist interpretations and political theory (University Park: The
Pennsylvania State University Press, 1991); M. Shanley, U. Narayan, eds.,
Reconstructing political theory: feminist perspectives (University Park: The
Pennsylvania State University Press, 1997). Аналогичное движение навстре
чу феминистской тематике примерно с середины 1980-х стали проявлять
и сами обществоведческие дисциплины. В качестве типичных примеров
такого подхода см. соответствующие обзорные статьи о социологии, поли
тологии и юриспруденции (J. Chafetz, «Feminist theory and sociology;
underutilized contribution to mainstream theory», Annual Review of Sociology,
1998, 23; J. Lovenduski, «Gendering research in political science», Annual
Review of Political Science, 1998, 1; С Seron, «Law and inequality: race, gender...
and, of course, class», Annual Review of Sociology, 1996, 22.
110

Вскрытие патриархальных умолчаний, важное само по себе,


оказалось, однако, не способным противопоставить многовековой
традиции политической теории сколько-нибудь существенную
альтернативу. Ликвидация четко выраженных форм классовой и
колониальной эксплуатации, в свою очередь, лишь обострили деление
политического сообщества по половому признаку. Первоначальной
реакцией на это со стороны ряда феминисток стало стремление
адаптировать к изменившейся повестке дня хорошо известные
теоретические схемы классовой борьбы: «пол», в итоге, стал
классовым/классификационным признаком, «половые отношения»
заменили отношения производственные, а исторически специфические
формы деторождения и семьи стали восприниматься как «способ
производства». Закономерным в этой парадигме стал вопрос: «Кто
обладает правом собственности на женщину как основное средство
производства?» Катерин МакКиннон (Мичиганский университет, Анн-
Арбор), известная своими работами о сексуальных домогательствах и
законодательстве о распространении порнографии, в начале 1980-х в
статье «Феминизм, марксизм, метод и государство: теоретическая
повестка дня», например, писала:
Сексуальность является для феминизма тем же, чем труд для
марксизма — т. е. социально обусловленной и вместе с тем
обуславливающей, всеобщей и вместе с тем исторически
специфической формой деятельности, объединяющей и тело, и
разум. Организованная экспроприация сексуальности одной
группы в интересах другой группы является определяющим для
секса, женщины, точно так же, как организованная
экспроприация труда одной группы на благо других является
основополагающим при определении рабочего класса.
Гетеросексуальность есть структура этой экспроприации, пол и
семья — формы ее проявления, половые роли — обобщенные
характеристики социального индивидуума, воспроизводство —
ее последствия, а контроль — ее основная задача.7

' С.А. MacKinnon, «Feminism, Marxism, Method, and the State: An Agenda for Theory»,
Signs, 1982, 7 (3), p. 516; Продолжение статьи см.: С.А. MacKinnon, ♦ Feminism,
Marxism, Method, and the State: Toward Feminist Jurisprudence», in S. Harding, ed.,
Feminism and methodology...; подробнее о взглядах МакКиннон см.: С.А. MacKinnon,
Feminism unmodified: discourses on life and law (Cambridge: Harvard University press,
1987).
Ill

Историческая и политическая логика данного классового подхода к


сексуальности очевидна: организованное насилие одной группы можно
преодолеть лишь посредством организованного сопротивления другой.
Сложность в другом. Насколько правомерно, спрашивали критики
МакКиннон, считать место той или иной группы в процессе
воспроизводства (семьи) необходимым и/ли достаточным условием для
определения коллективной идентичности этой социальной группы —
женщин? Являются ли «производственные отношения», базирующиеся
на сексуальности, базовыми для определения коллективного сознания
«угнетенного класса»? И не будет ли более целесообразно говорить о
несводимости факторов, влияющих на формы социальной
идентичности и способы их проявления (таких, например, как
социальная память и т. п.), исключительно к проблематике способа
производства и воспроизводства семьи? Более того, если тезис о
социальной природе сексуальности воспринимать всерьез — т. е. видеть
в сексуальности исторически специфическое, изменяемое во времени
явление — то насколько правомерно говорить о стабильности ее
классообразующей функции и, соответственно, о стабильности форм ее
идеологического/символического отражения?8 Говоря иначе, попытке
воспринимать сексуальность как следствие сложившейся
(патриархальной) политической структуры производства была
противопоставлена попытка анализировать сексуальность как эффект
восприятия и самовосприятия, т. е. как способность осознавать и
артикулировать в доступных политических терминах половую
идентичность («мужчина»/«женщи-на») и связанные с ней социальные,
политические, экономические, культурные и т. п. векторы поведения.
Именно о такого рода попытках, обычно увязываемых с «третьей
волной» феминизма последних двадцати лет, и пойдет речь в
дальнейшем. Опираясь на тексты таких известных американских
философов как Джудит Батлер (Калифорнийский университет в
Беркли), Шейла Бен-хабиб (Гарвардский университет) и Нэнси
Фрейжер (Новая школа социальных исследований, Нью-Йорк), я
попытаюсь проследить как именно «пол» и «сексуальность» оказались в
центре политической теории феминизма третьей волны.

8
См., например: S. Benhabib, D. Cornell, eds., «Beyond the politics of gender. Introduction»,
Feminism as Critique: Essays on the politics of gender in late-capitalist society (Oxford:
Polity Press, 1987), pp. 1-16.
112
Выбор этих трех феминистских политических философов
обусловлен рядом причин. Прежде всего, каждая из них
представляет определенное направление политической мысли —
как в рамках феминизма, так и в рамках общетеоретической
дискуссии о проблемах политической теории в целом. Так,
например, теоретические установки Нэнси Фрейжер во многом
определяются ее стремлением совместить две линии анализа:
социально-критическую направленность Франкфуртской школы
(с ее акцентом на политической гегемонии и иерархии) и
дискурсивный анализ власти, предложенный Мишелем Фуко. В
свою очередь, философия Джудит Батлер тесно связана с
постструктуралистской ветвью дискурсивного анализа, с
типичным для нее стремлением видеть в любой
гносеологической, политической, социальной, половой и т. д.
структуре лишь аналитические конструкции, облегчающие
локализацию того или иного явления, но не исчерпывающие ни
значение этого явления, ни его возможные конфигурации.
Наконец, работы Шейлы Бенхабиб представляют собой
продолжение классической традиции в философии политики — с
ее повышенным вниманием к вопросу об эмпирических и
эпистемологических основах философских обобщений и тех
моральных суждениях, которые явно и/ли скрыто проявляются в
процессе формулирования всеобщих категорий и принципов на
основе частного/частичного опыта. Принципиальные различия в
понимании сущности политической теории и роли феминистской
критики господствующих теоретических установок, которые
демонстрируют в своих работах Батлер, Бенхабиб и Фрейжер,
отразились в их активной публичной полемике. Не будет
преувеличением сказать, что именно дискуссии между этими
тремя философами в значительной степени и определяют
тенденции развития феминистской политической теории в США
в последние 10-15 лет.9

Примером такой публичной дискуссии может служить сборник статей этих авторов,
вышедший в свет в 1995 г. (Nancy Fraser, Feminist contentions. A philosophical
exchange: Seyla Benhabib, Judith Butler, Drucilla Cornell (New York: Routledge, 1995).
113

2. Капилляры власти: методологические


предпосылки возникновения современной
политической теории феминизма

На первый взгляд, среди философов конца двадцатого века


Мишель Фуко является, пожалуй, одним из наиболее
естественных сторонников феминизма в целом и
многочисленных теоретических и практических движений,
строящихся вокруг проблематики сексуальности, сексуального
опыта, половой идентичности и т. п. в частности.
Привлекательность Фуко объясняется не только тем, что
философско-исторические работы последних лет его жизни были
прямо посвящены археологии или, вернее, генеалогии
сексуальности. В них, в отличие от своих предшественников,
поддавшихся искушению либо вывести проблему различия
между полами за скобки рационального объяснения (например,
при помощи, концепции бессознательного или концепции
метафизического), либо заместить проблематику различия между
мужским и женским полом, допустим, проблематикой различия
моральных способностей мужчины и женщины,10 Фуко
постарался понять половое различие/различение как ин-
ституциализированное следствие возможности дискурсивно
обозначить, картографировать, таксономировать сложившийся
режим властных отношений. Именно в связке «власть/знание/
сексуальность» и кроется причина популярности Фуко у
многочисленных исследователей, пытающихся осознать, как
именно историческое многообразие легитимных половых
идентичнос-тей и половых практик оказалось сведенным к
жесткому противопоставлению нормы и отклонения, с одной
стороны, и поче-

10
См. подробнее: L. Kohlberg, Essays on Moral Development (San Francisco: Harper and
Row, 1984); L. Kohlberg, D. Candee, «The relationship of moral judgment to moral
action», W. Kurtines, J. Gewirtz, Morality, moral behavior, and moral development (New
York: A Willey-Interscience publication, 1984); Феминистскую критику работ Колберга
см.: С. Gilligan. In a different voice: Psychological theory and women's development
(Cambridge: Harvard University Press, 1982). Часть русского перевода (Гиллиган К.
Иным голосом: психологическая теория и развитие женщин. М.: Республика, 1992)
доступна по адресу: http://www.nsu.ru/psych/internet/bits/gilligan.htm; S. Benhabib,
«The generalized and the concrete other: The Kohlberg-Giligan controversy and moral
theory», in S. Benhabib, Situating the self....
114
му именно эта жесткая сексуальная матрица стала определять
социальное местоположение человека, с другой.
Несмотря на, казалось бы, естественное партнерство,
отношения между наследием Фуко и современной феминистской
теорией далеки от идиллических. Торил Мой, профессор
сравнительного литературоведения из Дюкского университета,
сделавшая немало для популяризации в США идей французского
феминизма, например, писала в 1985 году:
...несмотря на свою привлекательность, очевидные
параллели между работами Фуко и феминизмом не
должны вводить нас в заблуждение. Феминизму не стоит
поддаваться на уловки Фуко, потому что... за подчинение
его властному дискурсу придется платить ни чем иным,
как деполитиза-цией феминизма. Если мы капитулируем
перед анализом Фуко, то мы окажемся в садомазохистской
воронке власти и сопротивления, результатом бесконечной
и многообразной циркуляции которой является ситуация, в
которой тезис об угнетенном положении женщин в
условиях патриархата окажется невозможным, не говоря
уж о каком бы то ни было развитии теории их
освобождения.11
Прежде чем перейти непосредственно к анализу
трансформаций теории власти Фуко в работах феминистских
политических теоретиков и представить современные
феминистские концепции власти и политического, необходимо
дать схематичный обзор основных положений теории власти
Мишеля Фуко, послужившей методологической основой для
возникновения современной феминистской политической
теории.12

11
Т. Moi, «Power, sex and subjectivity: feminist reflections on Foucault»,
Paragraph, 1985, 5. C. 5.
12
Подробный анализ работ самого Фуко в рамки данной статьи не входит. Хо
роший обзор его интеллектуальной биографии можно найти в двух - на сегод
няшний день, возможно, лучших - исследованиях: D. Macey, The lives of Michel
Foucault: a biography (New York: Pantheon Books, 1993); J. Miller, The passion of
Michel Foucault (New York: Simon & Schuster, 1993). Феминистскую критику
Фуко см.: I. Diamond, L. Quinby, eds., Feminism and Foucault: Reflections on
Resistance (Boston: Northeastern University, 1988; S. Heckman, Feminist
interpretations of Michel Foucault (University Park: The Pennsylvania State
University, 1996); С Ramazanoglu, Up against Foucault: Explorations of some
tensions between Foucault and feminism (New York: Routledge, 1993); J. Sawicki,
Disciplining Foucault: Feminismpower and the body (New York: Routledge, 1991).
115

Как известно, в целом ряде своих работ Фуко, следуя Ницше,


предложил генеалогический анализ власти, значительно отличающийся
от традиционного институционального подхода. В основе
генеалогического подхода к власти лежит попытка проанализировать —
с точки зрения настоящего — процесс «обратной эволюции» ее
институтов, механизмов действия и способов распространения. Вектор
анализа, таким образом, направлен «вглубь», а не «из глубины»
истории, и — в отличие от традиционного историзма — в центре
внимания находится вовсе не структурный переход от «простого к
сложному» — т. е. процесс возникновения и стадиального развития
явления или дискурса (т. е. «биография»). Скорее, анализ сфокусирован
на особенностях перехода «от одного сложного к другому сложному»
— то есть на тех связях между разрозненными историческими
событиями, явлениями, лицами, суммарное сочетание которых (т. е.
«генеалогия») и дали жизнь сегодняшней конфигурации власти. Иными
словами, в отличие от жизне-описания, с характерной для него
стабильностью позиции автора описания, генеалогия фиксирует не
логику становления конкретного «автора» или «авторского события», и
даже не степень влияния «предшественников» на судьбу «события», а
структурную причастность, принадлежность этих «предшественников»
к общей «родовой» линии, включающей в том числе и ее «тупиковые»
ветви, и «неудавшиеся браки», и «внебрачных детей», и «союзы по
расчету». Перспектива носит обратный характер — «сегодня»
воспринимается не как логическое продолжение «прошлого», но как
точка отсчета, благодаря которой хаотичная картина этого «прошлого»
может быть восстановлена. В итоге, и современное состояние власти
выступает не как закономерный результат борьбы за власть,
предопределенный политическими интересами, допустим, элит, партий
и масс, а как наследие разнообразной, как правило, непоследовательной,
прерывающейся и вновь возобновляющейся борьбы за легитимацию —
«чистоту генеалогического древа» — того или иного режима. Тот факт,
что этот легитимирующий «поиск предков», это восстановление родо-
словной режима неизбежно носит дискурсивный характер и связано со
стремлением установить/дезавуировать господство того или иного
«режима истины», позволяющего воспринимать, например, концепцию
прав человека или идею классовой борьбы как закономерные,
позволили Фуко сделать естественный вывод о
116

взаимосвязи власти и ее дискурсивного продукта — знания. Генеалогия


власти, в итоге, стала генеалогией дискурсов, легитимизирующих
власть.
Подобное (дискурсивное) восприятие власти позволило Фуко уйти
от традиционного анализа таких естественных представителей власти,
как «суверены», «партии», «классы» и т. п., и заявить о том, что власть
не может принадлежать ни отдельным лицам, ни отдельным
институтам. Власть имеет диалогическую природу
(господство/подчинение) и проявляет себя как эффект исторически
сложившихся культурных практик, чья конфигурация целиком зависит
от случайного совпадения людей, событий, процессов, языковых
традиций. Власть, иными словами, носит распыленный, «капиллярный»
в терминологии Фуко, характер и реализуется на уровне «микро-
практик» повседневной жизни, с постоянно меняющимися
конфигурациями отношений господства и подчинения. Именно через
институциализацию той или иной «политики дискурсивного режима»13
и происходит институциализация этой капиллярной власти. Именно
посредством формирования и распространения базовых дискурсов об
истине, знании и вере и происходит медленная, но верная инфильтрация
власти на уровень микро-практик тела и языка. Именно сочетание
всевозможных «объектов, критериев, практик, процедур, институтов,
аппаратов и операций»,14 нацеленных на производство истины, знания и
веры, и получило у Фуко определение «режима власти/знания», т. е.
такого режима производства знания по ограниченному кругу вопросов,
при котором сама ограниченность не только не вызывает сомнений, но
и воспринимается как данность, как нормальное положение вещей. Или,
в формулировке Фуко — вещей и слов.
Логическим результатом данного режима власти/знания стала
концепция и феномен «Человека», вокруг которых в конце
восемнадцатого — начале девятнадцатого века возникла
дисциплинарная сеть так называемых гуманитарных наук. Посредством
классификации физических и интеллектуальных норм и

13
М. Foucault, «Truth and power», in Gordon et al., eds., Power/Knowledge:
Selected interviews and other writings, 1971-1977(New York: Pantheon, 1980),
p. 118.
14
N. Fraser, Unruly practices: power, discourse, and gender in contemporary social
theory (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1989), p. 20.
117

отклонений, «гуманитарные» науки сформировали не только


разветвленную систему знаний («дисциплин»), но и систему
дисциплинарных механизмов, нацеленных, в отличие от предыдущих
эпох, не столько на борьбу с поступками, сколько на коррекцию их —
поступков — административно-управленческого аппарата, т. е.
«человеческой души».15 Конкретное телесное поведение стало
восприниматься как симптом чего-то большего, как проявление той или
иной скрытой тенденции, подлинное значение которой предстояло
прояснить все увеличивающейся армии технологов «био-власти» —
педагогов, врачей, статистиков, социальных работников а чуть позже
психологов/психоаналитиков, судебно-медицинских экспертов и т. п. В
условиях Нового времени «грешники» ускоренно трансформировались
в «извращенцев», а «злоумышленники» — в «дегенератов», «дебилов»
и «криминальных типов». «Несоблюдение» господствующих норм,
таким образом стало восприниматься не как ситуационно
обусловленный — «бес попутал» — поступок, а как проявление
генетической и/ли социальной неполноценности и недоразвитости.
Система оценки превратилась в систему ценностей, а система категорий
— в социальную систему.
Если бы Фуко остановился лишь на описании дискурсивных
механизмов/институтов режима власти/знания, его теория вряд ли
получила бы широкое распространение. Внимание, однако, привлек его
тезис о том, что ограничивающие возможности власти вовсе, так
сказать, небезграничны. Что, вдалбливая — в прямом и переносном
смысле — в головы своих поднадзорных подопечных категории
восприятия и воспроизводства сложившейся конфигурации власти,
представители дисциплинарных институтов тем самым открывали им
путь'к постижению принципов функционирования этой власти. И,
соответственно, к ее использованию, в том числе и для изменения
«предписанной» им категории и перечня связанных с ней практик.
Говоря иначе, для изменения границы на карте необходимо иметь карту,
и «усвоенные» социальные категории в данном случае предоставляли
необходимый пропуск — «от имени... и по поручению...» — в это
карто-графическое пространство, в котором, в конечном итоге,
контуры «материков» определяются именно конфигурацией «окраин».

15
Ibid., p. 44.
118

3. Кому на благо? Концепция политики и


политического в феминистской теории
«признания» Нэнси Фрейжер

С чем связаны эпистемологические и политические страхи


феминистской политической теории в отношении наследия Фуко? Как
можно понять и объяснить противоречивые взаимоотношения между
его политической теорией и политической практикой движений,
строящихся по принципу половой идентичности?
Для ответа на эти вопросы рассмотрим в первую очередь критику
работ Фуко с позиций нормативности, предпринятую в 1980-x-l990-х
годах феминистским политическим теоретиком Нэнси Фрейжер,
которая в свою очередь позволит понять основные моменты
несовпадения между «нормативно-аналитическим» (Фрейжер) и «пост-
структуралистским» (Фуко) философским анализом власти.
В начале 1980-х Нэнси Фреижер опубликовала целый ряд статей, в
которых она — одной из первых в США — сделала попытку
проанализировать работы Мишеля Фуко, посвященные проблематике
власти с точки зрения феминизма и феминистской теории. При этом
подход, который выбрала Фреижер, отличался раздвоенностью,
типичной для феминизма этого времени. Как она писала позже, «... я
старалась одновременно держать в поле зрения несовпадающие точки
зрения теоретика и политического активиста...».16 Подобный
«бифокальный» подход закономерно сказался и на характере вопросов,
которые Фрейжер адресовала (тогда еще живому) Фуко:
...сконцентрировав свое внимание на Фуко, я, тем не менее,
оставалась в недоумении по поводу его собственной позиции. «В
чем основа его интереса к этой тематике? — не переставала
спрашивать активистка во мне. — К чему сводится его
практическое намерение, в чем заключается его политическая
приверженность?» С одной стороны, его анализ «капиллярного»
характера современной власти, судя по всему, умножал
возможности политической борь-

16
Ibid., p. 3.
119

бы и способствовал развитию новых социальных движений,


теоретически поддерживая критику экономизма, предпринятую
«новыми левыми», и значительно расширяя спектр
«политического». С другой стороны, крайне сложным оказалось
понять немногословность Фуко в отношении нормативных и
программных проблем, его стремление уйти от ответа на
вопросы о том, поддаются ли координации все эти
многообразные формы борьбы и на какого рода изменения они
нацелены...17
Озадаченность Фрейжер понятна. Если, следуя тому же Аристотелю,
целью политического общения является все-таки не только и не столько
риторический эффект, а достижение определенных целей и
удовлетворение интересов определенных (в идеале — максимально
больших) групп, то отсутствие у Фуко какой бы то ни было концепции
«блага» — будь то всеобщее или особенное — крайне настораживает. В
чем тогда смысл бесконечного и изощренного дискурсивного
производства? Кто является его адресатом? Каковы его последствия?
По мнению Фрейжер, попытки Фуко воспринимать власть
генеалогически, сводя ее действие к микропрактикам и био-политике,
ответа на эти вопросы не дают.
Показательно, что сама картина власти, нарисованная Фуко, у
Фрейжер, в принципе, разногласий не вызывает. Ее сомнения
порождены, так сказать, местом этой «картины» в галерее власти. Если
тезис о капиллярном характере власти лишает в построениях Фуко
какого бы то ни было смысла вопрос о легитимности этой власти, то
как быть с очевидным властным «малокровием» определенных
социальных групп, вызванным неравенством в распределении
«капилляров власти»? Если понятия «подчинение» и «господство»
носят исключительно тактический характер, меняя свою валентность в
зависимости от ситуации, складывающейся на дискурсивном «поле
боя», то как в таком случае воспринимать очевидное совпадение
конфигурации био-вла-сти с конфигурацией классового господства? И
стоит ли тогда классифицировать в качестве «сил господства» таких
«агентов капиллярной власти, как ученых-обществоведов, технологов
поведения и герменевтиков души»?18 Более того, если «борьба»,

17
Ibid., p. 4.
18
Ibid., p. 28-29.
120
«господство» и «подчинение» есть всего лишь «пустые»
означающие, то почему именно «борьбе» и «сопротивлению» с
«господством» отдает Фуко свое предпочтение, а, допустим, не
установлению господства? Как пишет Фрейжер:
Только лишь при использовании нормативных понятий
определенного типа Фуко сможет начать отвечать на
поставленные вопросы. Лишь используя нормативные
понятия, он может рассказать нам о том, в чем состоят
пороки современного режима власти/знания и почему нам
следует быть к нему в оппозиции...
Понятно, что не бывает культурных практик без
ограничений — но все эти ограничения имеют разную
природу и требуют различных нормативных реакций.
Понятно, что не бывает социальных практик без власти —
однако отсюда не следует, что все формы власти являются
эквивалентными с нормативной точки зрения, как не
следует и то, что все социальные практики равноценны
между собой. Для проекта, предпринятого Фуко, крайне
существенна его личная способность отличать хорошие
практики и ограничения от плохих. Однако это требует
более глубоких нормативных источников, чем те, которые
находятся в его распоряжении.19
Что предлагает сама Фрейжер для того, чтобы преодолеть
моральную слепоту дискурсивного анализа Фуко? В своих
работах по вопросам потребностей, распределения, признания и
справедливости Фрейжер попыталась сконструировать
аналитическую альтернативу.
Следуя общему тезису Фуко о том, что способность
артикулировать потребности в терминах политической практики
во многом определяет успех их реализации, в своей статье
«Борьба за потребности: набросок социалистическо-
феминистской критической теории политической культуры
позднего капитализма»20 Фрейжер предложила проанализировать
не столько суть потребностей тех или иных социальных групп,
сколько способы формулировки этих потребностей. В итоге
проблемы степени

19
Ibid., pp. 29, 32.
20
Ibid., pp. 161-187.
121

удовлетворенности отдельных социальных потребностей и формы


распределения необходимых социальных средств трансформировались
в проблемы «политики интерпретации потребностей».21 Исходя из того,
что любое общество предполагает «плюрализм способов рассуждения о
потребностях населения», Фрей-жер предложила модель
социокультурных «способов интерпретации и коммуникации», т. е.
«исторически и культурно специфический набор дискурсивных
ресурсов, доступных членам того или иного сообщества для
отстаивания своих требований». Модель способов интерпретации и
коммуникации включает следующие параметры:

1. Официально признанные идиомы выражения требований: например,


тезис о потребностях, тезис о правах, тезис об интересах.
2. Лексикон, доступный для отстаивания требований в форме
официально признанных идиом: примером могут служить
терапевтический, административный, религиозный, феминистский,
социалистический и т. п. лексиконы.
3. Парадигмы аргументации, пользующиеся авторитетом при
разрешении конфликтующих требований. Например, конфликты по
интерпретации потребностей могут разрешаться путем обращения к
экспертам, путем взаимных компромиссов сторон, путем
демократического голосования и подчинения меньшинства
большинству, путем предоставления заинтересованному
меньшинству возможностей удовлетворить свои потребности и т. п.
4. Сложившиеся сюжетные /повествовательные традиции, при
помощи которых могут быть созданы индивидуальные и групповые
биографии, отражающие социальную идентичность их авторов.
5. Способы субъектификации, т. е. формы, в которых разнообразные
дискурсы позиционируют своих адресатов как субъектов
определенного типа, обладающих определенной дееспособностью, то
есть в качестве «нормальных» или «девиантных», в качестве
зависящих от конкретной ситуации или свободно

21
Ibid., р. 163.
122

определяющихся, в качестве жертв или потенциальных активистов, в


качестве индивидуальных личностей или представителей
социальных групп.22
В отличие от Фуко, Фрейжер заинтересована не просто в
разработке определенной модели анализа доступных дискурсивных
возможностей, но и в анализе того, как группы, обладающие
«неравными дискурсивными (и недискурсивными) ресурсами, ведут
борьбу за установление гегемонии той или иной интерпретации
легитимных социальных потребностей».23 Опираясь на анализ
трансформации юридической лексики в течение последних двадцати
лет, Фрейжер показала, как явления, интерпретировавшиеся до
недавнего времени исключительно как частные и неполитические
(«сексизм», «сексуальные домогательства», «супружеские
изнасилования», «половая сегрегация на рабочем месте» и т. п.), стали
предметом общественных дебатов и судебных исков — во многом
благодаря сознательному внесению в господствующую юридическую
терминологию концепций и терминов, сформулированных дискурсами
групп, находящихся под контролем господствующего режима
политической коммуникации.24 Оставаясь, таким образом, в рамках
дискурсивного анализа, Фрейжер смогла, тем не менее, придать ему и
нормативный аспект, дополнив тезис о дискурсивной природе
сопротивления и господства традиционным для неомарксистского
подхода тезисом о гегемонии и неравном распределении символических
ресурсов.
Вполне закономерным результатом такой философско-по-
литической ориентации, сочетающей анализ символической структуры
политического сообщества с анализом его социо-эко-номической
структуры, стали недавние попытки Фрейжер сформулировать
нормативное решение так называемой дилеммы «перераспределения и
признания». Кратко, суть самой дилеммы сводится к следующему. В
отсутствие символически четко обозначенной классовой структуры,
социальные движения в современном мире все в большей степени
строятся на базе кол-

22
N. Fraser, Unruly practices: power, discourse, and gender in contemporary social
theory (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1989), pp. 164-165.
23
Ibid., p. 165.
24
Ibid., p. 172.
123

лективных идентичностей, в основе которых лежат разнообразно


понятые различия в стиле жизни, религиозных, этнических,
культурных, национальных, сексуальных, возрастных и т. п. ори-
ентациях. Проблема заключается в том, что движения, возникшие на
базе социо-культурных ориентации, нацелены не только (и зачастую не
столько) на признание легитимности их существования (например,
тезис о «мультикультурализме»), сколько на признание их особых
социо-экономических прав (например, тезис о квотах для
«национальных меньшинств»).
По мнению Фрейжер, политически эти движения направлены на
ликвидацию двух типов социальной несправедливости. Одним из них
является «социо-экономическая несправедливость», отражающая
политико-экономическую структуру общества;26 формой ликвидации
данного типа несправедливости является политико-экономическая
реструктуризация доходов, разделения труда, системы принятия
решений и тому подобные меры, которые Фрейжер для краткости
обозначает как «перераспределение».26 Вторым типом несправедливости
является несправедливость «культурная или символическая»;27 данная
форма выражает сложившееся культурное господство одной формы
культуры над другой, непризнание той или иной культурной традиции в
терминах господствующей культуры и, наконец, неуважение —
систематическую негативную стереотипизацию и дискриминацию той
или иной культурной практики в сфере массово доступной культуры.28
Ликвидация данного типа несправедливости, по мнению Фрейжер,
связана с трансформацией общей культурной среды, трансформацией, в
основе которой лежат принципы признания и поддержки культурного
многообразия — меры, которые Фрейжер определяет как «признание»
различий.

25 JJ praser> «From redistribution to recognition? Dilemmas of justice in a 'post-


socialist' age»,New Left Review, 1995, 212, p. 68; см. также: N. Fraser, Justice
interruptus: critical reflections on the postsocialist condition (New York:
Routlege, 1997).
26
Ibid., p. 73.
27
Ibid., p. 71.
28
Ibid., p. 71.
124

Базируясь на логике «перераспределения и признания», Фрейжер


предложила новую классификацию современных социальных
движений. Так, по ее мнению, движения, строящиеся на классовой
основе (например, движения профсоюзов) связаны с несправедливостью
«политико-экономического типа», в то время как движения, строящиеся
на основе сексуальности, связаны с несправедливостью «культурного
типа». Говоря, например, о движении гомосексуалистов и лесбиянок,
Фрейжер отметила:
Сексуальность ... есть способ социальной дифференциации,
корни которой не связаны с политической экономией, т. к.
гомосексуалисты распределены по всему спектру социальной
структуры капиталистического общества, они не занимают
какую бы то ни было специфическую позицию в разделении
труда и не являются эксплуатируемым классом. Коллективное
единство данной группы строится на конкретной форме
презираемой сексуальности, коренящейся в культурно-
оценочной структуре общества... испытываемая ими
несправедливость связана прежде всего с проблемой признания.
Геи и лесбиянки страдают от гетеросексизма — т. е. такой
авторитарной системы норм, в которой гетеросексуальность
занимает привилегированное положение. Это дополняется
гомофобией, т. е. культурным обесцениванием
гомосексуальности.29
Наряду с движениями, отражающими исключительно политико-
экономическое («классы») или символико-культурное
(«сексуальности») неравенство, Фрейжер выделяет ряд «бивалентных»
групп («пол» и «раса»), в основе которых, как правило, лежат оба типа
неравенств.30 «Пол», например, является одной из базовых политико-
экономических категорий, предполагая — среди многих других —
разделение труда на оплачиваемый «производительный труд» (мужчин)
и неоплачиваемую «занятость домашними делами» (женщин).
Одновременно с этим, «пол» является

г
* Ibid., p. 77.
30
Ibid., p. 81.
31
Под «андроцентризмом» Фрейжер понимает «авторитарную систему норм,
в которых привилегированное место занимают явления, ассоциируемые с
мужественностью». (Ibid., p. 79)
125

и базовой культурно-оценочной категорией с присущим ей «ан-


дроцентризмом»31 и систематическим обесцениванием, тривиа-
лизацией и стереотипизацией явлений и историй, считающихся
«типично женскими». Таким образом, ликвидация неравенства по
«половому признаку» включает в себя необходимость как политико-
экономической трансформации («перераспределение»), так и
символико-культурных перемен («признание»). Понимая полную
утопичность своего проекта, Фрейжер отмечает, что лучшим способом
решения «полового» и «расового» неравенства могли бы стать
«социализм в экономике плюс деконструкция в культуре. Но для того,
чтобы это стало психологической и политической реальностью, —
пишет Фрейжер, — люди должны осознать дистанцию между собой и
культурно-обусловленными конфигурациями их интересов и
идентичностей».32
Итак, соглашаясь с идеей Фуко о том, что «ухватиться» за рычаги
власти практически невозможно и что суть политической борьбы,
собственно, не в доступе к «рычагам», а в том, что именно в каждый
конкретный момент считать «рычагами», Фрейжер сформулировала
закономерный вопрос о моральной, нормативной оценке как самих
«рычагов», так и способов их интерпретации. Хотя диалектическая
взаимосвязь между господством и подчинением неизбежна, формы этой
взаимосвязи и — самое главное — цели этой взаимосвязи неизбежными
не являются.

4. Феминистская теория власти, политики и


политического Джудит Батлер

Аналитическое противопоставление политики


«перераспределения» и политики «признания», предложенное Фрейжер,
вызвало целую серию дебатов в феминистской политической теории, в
которых под сомнение была поставлена предложенная

32
Ibid., p. 91.
33
См., например, полемику Нэнси Фрейжер с Айрис Янг (I. Young, «Unruly
categories: A critique of Nancy Fraser's dual system theory», New Left Review,
1997, 222; N. Fraser, «A rejoinder to Iris Young», New Left Review, 1997, 223)
и Джудит Батлер (J. Butler, «Merely cultural», New Left Review, 1998, 227;
N. Fraser, «Heterosexism, Misrecognition and Capitalism: A response to Judith
Butler», New Left Review, 1998, 228).
126

бинарная схема.33 Возражая в первую очередь против попытки Фрейжер


воспринимать «сексуальность» и политические движения, основанные
на той или иной сексуальной идентичности исключительно в терминах
«культурного признания», Джудит Батлер постаралась показать, что
существование нормализованной гетеросексуальности с характерным
для нее социо-эконо-мическим разделением труда между полами, о
котором пишет Фрейжер, во многом стало — и остается — возможным
за счет существования презираемых политико-сексуальных «окраин»,
«отклонений от нормы», способствующих, в конечном итоге, ин-
ституциализации этого исключения.
«Было бы ошибкой, — писала недавно Батлер, — относить
производство презираемых сексуальностей исключительно к вопросам
культуры из-за той существенной роли, которую они играют в
функционировании сексуального порядка политической экономии,
составляя фундаментальную угрозу ее работоспособности. Экономика,
будучи привязанной к воспроизводству, с необходимостью увязана с
воспроизводством гетеросексуальности. Негетеросексуальные формы
сексуальности не только остаются за скобками, но и само их подавление
является необходимым условием существования нормы. Речь, таким
образом, не только о людях, страдающих от отсутствия культурного
признания со стороны других людей, но и о специфическом способе
сексуального производства и обмена, нацеленного на поддержку
стабильности пола, гетеросексуальности желания и естественности
семьи.34
Хотя Батлер — так же, как и Фрейжер — в своих теоретических
построениях во многом исходит из концепции власти/
знания/сексуальности, предложенной Фуко, ее акцент имеет иное
звучание. Целью теоретического проекта в данном случае стала не
нормативная оценка приоритетов власти и даже не анализ
конфигурации тех или иных властных «капилляров», а, скорее,
исследование процесса производства «нормы» путем изобретения
всевозможных «патологий», процесса зависимости «нормы» от
«патологии». Или, иными словами, в отличие от Фрейжер, Батлер не
заинтересована в демонстрации того факта, что дискурсивные
возможности различных групп являются неравноценными и
неравновеликими, или что одна социальная группа

34
J. Butler, «Merely cultural», New Left Review, 1998, 227, p. 42.
127

(условно говоря, «государственных мужей») может монополизировать


дискурсивное поле путем выталкивания за его пределы всех
потенциальных конкурентов (условно говоря, «женщин» и «рабов»).
Следуя Фуко, Батлер воспринимает динамику власти в несколько
парадоксальной форме — неотъемлемым условием институциализации
власти является производство ее «конкурентов». Каким же образом
такое понимание власти позволяет Батлер переосмыслить роль
«полового различия» в политическом процессе, да и само политико-
половое различие?
Как уже отмечалось, любой политико-философский анализ
власти помимо вопросов о том, что делать («цели власти») и как делать
(«средства власти»), с неизбежность вынужден определиться и с тем,
кто это все способен делать («субъект власти»). В феминистской
теории политики вопрос о субъекте власти упирается в следующую
философскую и эпистемологическую проблему — а именно в вопрос
«на какой основе может происходить политическое объединение
женщин»? Что может стать в данном случае принципом политического
размежевания/объединения?
Изначальные попытки определять женское политическое
движение как оппозицию патриархату столкнулись с закономерным
вопросом об исторически специфических формах патриархата и,
соответственно, об исторически специфических формах подавления
женщин и формах борьбы с этим подавлением. Стремление ряда
феминисток говорить о всеобщем характере патриархальной власти
было справедливо оценено как попытка «колонизации и использования
незападных культур для поддержки очевидно западных понятий
угнетения».35 Более того, подобное стремление найти этнографические
свидетельства за пределами «цивилизованного мира» сопровождались
вольным или невольным конструированием отсталого «Востока» и
«стран третьего мира», угнетение по половому признаку в которых
расценивалось как еще одно свидетельство варварства, изначально

35
J. Butler, Gender trouble: Feminism and subversion of identity (New York:
Routledge, 1990), p. 3.
36
J. Butler, Gender trouble, p. 3; Постколониальные интерпретации и версии
феминизма см., например, S. Gunew, A. Yeatman, eds., Feminism and the
politics of difference (San Francisco: Westview Press, 1993); С. Т. Mohanty,
«Under Western eyes: feminist scholarship and colonial discourse», B. Ashroft,
128

присущего этому региону.36 Именно эта неудачная попытка найти в


лице патриархата «врага», способного мобилизовать женщин вне
зависимости от их классовой, национальной, возрастной и т. п.
принадлежности, стала источником переноса акцента с анализа
властного господства мужчин («патриархат», «анд-роцентризм») на
анализ «подлинно женских» проблем, отраженных в категориях
«женского опыта» и «женского взгляда».
Нэнси Хартсок в середине 1980-х предложила теоретическое
обоснование концепции «феминистской местоположенности» (feminist
standpoint), понятой временами вполне буквально — т. е. как такая
социо-био-географическая позиция женщины, которое позволяет ей
видеть те или иные аспекты жизни в ином ракурсе.37 Как писала
Хартсок:
Феминистки находятся только в самом начале процесса
переоценки женского опыта. Они ведут двойную работу,
пытаясь выделить красную нить, связывающую воедино
многообразие опыта женщин, и, одновременно с этим,
определить структурные причины, обуславливающие этот опыт.
Проблема, с которой столкнулась теория феминизма, может
быть проиллюстрирована тем фактом, что даже попытки
квалифицировать неоплачиваемый домашний труд как форму
занятости, а не как проявление любви,

G. Griffiths, H. Tiffin, eds., The post-colonial studies reader (London: Routledge, 1995);
G.C. Spivak, In other words: essays in cultural politics (New York: Methuen, 1988); Trinh
T. Minh-ha, Woman, native other: writing, postcoloniality, and feminism (Bloomington:
Indiana University Press).
37
См.: N. Hartsock, «The feminist standpoint: developing the ground for a specifically feminist
historical materialism», in S. Harding, ed.,Feminism and met/iodofogj/...Неудивительно,
что Хартсок воспринимает теорию власти Фуко как теорию «колонизатора». Так, в
одной из своих работ, протестуя против его «капиллярной» структуры власти,
Хартсок с надеждой спрашивает: «...есть ли такие места, где этих капилляров нет?»
(N. Hartsock, «Foucault on power: A theory for women», in L. Nicholson, ed.,
Feminism/postmodernism.., p. 170) Есть — там, где нет крови... Более философскую
версию теории «феминистской местоположенности» см.: S. Harding, Is science
multicultural? Postcolonialism, feminism, and epistemologies (Bloomington: Indiana
University Press, 1998); S. Harding, «Rethinking Standpoint Epistemology: «What is
strong objectivity», in L. Alcolff, E. Potter, eds., Feminist epistemologies (New York:
Routledge, 1993); R. Hennessy, «The feminist standpoint, discourse, and authority: from
women's lives to ideology critique», in R. Hennessy, Materialist feminism and the politics
of discourse (New York: Routledge, 1993).
129

вызвали сопротивление... Следовательно, необходимо как


признание женского опыта, так и использование этого опыта в
качестве основы для критики. Определенный феминистская
позиция может быть сформулирована на основе общих аспектов
женского опыта, однако этот позиция не является ни само-
доказательной, ни само-очевидной.38
Философские и эпистемологические попытки феминизма
обосновать тезис об уникальности женского опыта и его место-
положенности подверглись резкой критике со стороны Батлер и ее
сторонниц. Обращая внимание на тот факт, что «свидетельства», на
основе которых возводится здание «женского опыта», порождены не
только конкретной деятельностью, но и сложившимися способами
фиксации этого опыта, Джоан Скотт, историк из Принстона, в 1991
году писала в своей знаменитой статье «Свидетельство опыта» о том,
что концентрация внимания на воспроизводстве свидетельств того или
иного (маргинализиро-ванного) опыта в итоге делают невозможным
анализ системы, в рамках которой возник и этот опыт, и способы его
репрезентации.39 Говоря метафорически, в пылу картографического
передела границ и переименований, сторонницы уникальности
«женского опыта» упустили из виду тот факт, что и сама карта — а не
только ее границы и имена — тоже является продуктом конкретного
исторического развития. Как отмечала Джоан Скотт:
... Если непосредственный опыт начинает восприниматься в
качестве источника знания, то в результате такого подхода точка
зрения отдельного индивида (т. е. очевидца или историка,
описывающего опыт этого очевидца) превращается в основу
доказательств, на которых и строится все объяснение. В итоге
сконструированность самого опыта, способы формирования
различий между субъектами, принципы структурирования их
видения — т. е. вопросы о языке (или дискурсе) и истории
остаются за рамками дискуссии. Вместо того, чтобы стать
основой для исследо-

38
N. Hartsock, «The feminist standpoint...», p. 174.
39
См.: J. Scott, «The evidence of experience», Critical Inquiry, 1991, 17 (4), см.
также: J. Scott, Gender and the politics of history (New York: Columbia
University Press, 1988); J. Butler, J. Scott, eds., Feminists theorise the political
(New York: Routledge, 1992).
130

вания истории возникновения различий, их функционирования и


способов конституирования субъектов, действующих в
реальном мире, свидетельства опыта становятся
доказательствами факта уже существующего различия.40
Позднее Скотт добавила к этому: «Только перестав выдавать симптомы
за причины, мы сможем наконец воспринять такие понятия как
«всеобщность» или, например, «феминизм», в качестве неизбежно
противоречивых, существующих во времени, приемов».41 В отличие от
феминисток, пытающихся найти устойчивую точку зрения, Скотт,
таким образом, дестабилизировала саму систему координат.42
Во многом следуя общей теоретической идее Скотт о том, что
анализ ограниченности опыта (как и его свидетельств) не может
обойтись без анализа ограничивающего эффекта существующих форм
репрезентации опыта, Батлер сконцентрировалась не столько на
исследовании источника «уникальности» всеобщего женского опыта, и
даже не столько на самом «опыте», сколько на причинах, позволяющих
использовать понятия «женщина» и «женское» в качестве
«естественных» и «самоочевидных».43 Акцент на уникальности
«местоположенности женщины» — как, впрочем, и кого бы то ни было
— не должен скрывать из виду ни соотношение этого «места» со всеми
другими, ни факт его «положенности» и «отведенности».
Действительно, если патриархат (или, в иной транскрипции,
андроцентризм) можно рассматривать как специфическую
конфигурацию властных отношений, которая не является ни
неизбежной, ни универсальной, то, рассуждая логически, этот же
принцип может быть применен и к базовым категориям «мужчины» и
«женщины», на которых и строится господство патриархата.
Следующим логичес-

40
J. Scott, «The evidence of experience», p. 777.
41
J. Scott, «Universalism and the history of feminism», Differences, 1995, 7 (1),
p. 13.
42
Критику работ Скотт см.: S. Stone-Mediatore, «Chandra Mohanty and the
revaluing of «Experience», Hypatia, 1998, 13 (2); E. Varikas, «Gender, experience
and subjectivity: The Tilly-Scott disagreement», New Left Review, 1995, 211.
43
Обзор дискуссий на эту тему см.: V. Barker, «Definition and question of
'woman'», Hypatia, 1997, 12 (2). См. также: W. Brown, «The Impossibility of
women's studies», Differences, 1997, 9 (3); J. Scott, «Women's studies on the
edge», Differences, 1997, 9 (3).
131

ким звеном в этой цепи рассуждений становится вопрос о том, не


является ли, в конце концов, и само политико-половое деление и
политико-половая стратификация источником существования
патриархата. По словам Батлер, хотя ряд феминисток действительно
склонен отождествлять пол и идентичность, необходимо подчеркнуть
наличие и таких точек зрения в феминизме, согласно которым пол
воспринимается как аналитическая категория, как начало отсчета
теоретического исследования дифференциального отношения между
властью и телами, которые, строго говоря, не могут быть сведены к
идентитарным44 позициям.45
Под сомнение, таким образом, была поставлена политическая
целесообразность «женщины» — да и «мужчины» — как категории,
идентичности и политического субъекта. Указывая на логическую
ловушку, в которой оказываются сторонники «женского опыта» и
«женской» идентичности,46 Батлер отмечала:
Установление обязательной и уестествлённой (naturalzed)
гетеросексуальности предполагает существование — и контроль
за существованием — пола как бинарного отношения, с двумя
различными категориями — «мужским» и «женским»; различие
между категориями, в свою очередь, достигается посредством
практик гетеросексуального желания. Дифференциация этих
двух противоположных элементов приводит к внутренней
консолидации «мужского» и «женского» и, соответственно, ко
внутренней упорядоченности секса, пола и желания.47
Иными словами, используя генеалогический метод Фуко, Батлер
постаралась показать, что конкретное господство конкретного «режима
истины» (в данном случае дискурсивного производства «пола»)
строится на артикулированном различии меж-

44
Т. е, основанным на «идентичности».
45
J. Butler, «Revisiting bodies and pleasure», Theory, Culture and Society, 1999,
16(2), p. 13.
46
Об использовании понятия «идентичность» в современной социологичес
кой теории смотри: К. Cerulo, «Identity construction: new issues, new
directions», Annual Review of Sociology, 1997, 23.
47
J. Butler, Gender trouble, p. 23.
132

ду двумя терминами («мужское/женское»), устойчивая взаимосвязь


между которыми обеспечивается нормализацией определенной
практики («гетеросексуальность»). Согласно Батлер, половые практики
как структурно вариативные явления приобретают свою стабильность в
дискурсивных категориях «мужское» и «женское». Затем обе категории
парной оппозиции «мужское/женское» оказываются
деконтекстуализованными, изолированными и «приобретают»
собственную логику развития, начиная выступать в качестве
нормативных, т. е. предписывающих ту или иную модель поведения
(«мужские» и «женские» половые роли). Эти категории и модели
оказываются «переведенными» на язык повседневных «микро-
практик», способность (не) участвовать в которых и определяет
социальную судьбу индивида. Дальнейшее развитие и кодификация этих
практик приводит к тому, что и сами категории начинают
восприниматься в качестве естественных, автономных и даже
независимых друг от друга.48 Так становится возможной категория
«женского опыта», якобы незамутненного влиянием «мужского
господства».
Как замечает Батлер, в случае с «женским/мужским» (и шире — с
«полом») мы имеем типичную ситуацию, при которой одновременно
действуют две тенденции. Во-первых, категория («пол»), якобы
призванная обозначить уже существующее («половое») различение, на
самом деле наделяет его смыслом в качестве необходимой предпосылки
своего собственного существования, и смысл различия/различения,
таким образом, становится эффектом категории, ее последствием. Во-
вторых, естественность и очевидная необходимость существования
любой структуры достигается путем постоянного циркулярного
воспроизводства/ повторения действия ее механизмов; соответственно,
нарушение этого круговорота представляет наибольшую угрозу для
самой структуры.49 В итоге, смысл «пола», как и смысл, допустим,
«жен-

48
Понятно, что половое деление является лишь одной из форм подобной прак
тики. Деление политического спектра на «правых» и «левых» выполняет ту
же самую функцию: структурно «коммунисты» заинтересованы в существо
вании «Союза правых сил» в не меньшей степени, чем «Союз правых сил» в
существовании «коммунистов». Постоянное воспроизводство этого структур
ного «различия» и есть условие политического существования обоих блоков.
49
J. Butler, «Further reflections on conversation of our time», Diacritics, 1997,
27.1, p. 14.
133

ского» опыта является очевидным лишь при наличие данных


категорий и лишь в процессе их постоянного воспроизводства. Как
пишет Батлер,
Действие пола, как и действие любой другой ритуальной
социальной драмы, основано на повторяемости представления.
Этот повтор является, с одной стороны, одновременно и
инсценировкой, и переживанием уже сформировавшихся
социальных смыслов, а с другой — будничным ритуальным
подтверждением их общепринятости.... Пол не стоит понимать
ни как стабильную идентичность, ни как источник
дееспособности, дающий начало всем последующим действиям.
Скорее пол есть форма идентичности, чье прошлое достаточно
шатко, и чье внешнее существование возможно лишь
посредством стилизованного повтора определенных действий...,
посредством стилизации тела...50
Батлер, безусловно, далека от того, чтобы оспаривать реальное
существование анатомических различий, биологических функций и т. п.
явлений. Ее акцент на повторяемости как основе идентичности и на
дискурсивной, категорической и категориальной природе
идентичности направлен на другое — на невозможность апелляции к
некой «уникальной», «аутентичной», «вне-социальной», «данной» и т.
п. сущности, на невозможность вывести эту «сущность» из
присвоенного, обжитого, приватизированного имени, будь оно
мужским или женским. Имя есть данность, временная
«местоположенность», но не заданность и не предопределение. И
«сущность» — половая, национальная, возрастная и т. п. —
определяется только постоянством поведения, т.е. систематическим
воспроизводством (или неспособностью к воспроизводству) усвоенных
норм. Соответственно, любые попытки строить политическое движение
на основе той или иной идентичности лишь демонстрируют глубину
этого усвоения. Имя, идентичность, категория в данном случае
оказываются вырванными из словаря «режима истины», и предписанная
ими микропрактика воспринимается в качестве единственно
возможной.

50
J. Butler, Gender trouble, p. 140.
134

В противовес подобного рода «идентитарным формированиям»,


как называет их Батлер,51 акцентирующим источник происхождения
своих нормативных комплексов — будь то анатомия (например,
«женщины»), формы сексуальной практики («лес-бийство») или цвет
кожи («афро-американцы») — Батлер выдвинула концепцию
субъективности, прочно связанную с теорией власти, предложенной
Фуко.52
Исходная посылка Батлер, в общем-то, проста. Закономерное
превращение идентитарных движений в движения, которые можно
было бы назвать иденциозными (идентичность + тенденциозность), с
типичным возведением проблемы частного (опыта, например) до
уровня всеобщего, становится возможным, во-первых, в результате
полного отождествления/идентификации с доступной матрицей
политического поведения («мы — женщины восточной Европы»; «мы
— сторонники либеральных реформ» и т. п.), и во-вторых, в результате
восприятия этих символических матриц как реально существующих и
телеологически достаточных. Иденци-озное движение (например,
«геев», «женщин», или «ветеранов») вне зависимости от его моральной
окрашенности всегда выступает как логическое развертывание на
практике — т. е. во времени и в пространстве — изначального
идентификационного образа/ образца, поддержание «чистоты» которого
становится неотъемлемой частью политики идентичности.53
Если целью концепции и феномена идентичности является
стремление подчеркнуть телеологическую предопределенность
политической деятельности и обеспечить реализацию логики
развертывания идентичности, то субъективность связана скорее с
логикой развития политического момента. Субъектив-

51
J. Butler, «Merely cultural», p. 37.
52
Подробный анализ различных аспектов теории субъективности, разраба
тываемой Батлер, см.: М. Biddy, «Success and its failure», Differences, 1997,
9 (3); M. Lloyd, «Performativity, parody, politics», Theory, Culture and Society,
1999, 16 (2); V. Vasterling, «Butler's sophisticated constructivism: a critical
assessment», Hypatia, 1999, 14 (3).
53
О двух противоположных взглядах на сущность политики идентичности
см.: S. Bickford, «Anti-Anti-Identity politics: feminism, democracy, and the
complexity of citizenship», Hypatia, 1997,12 (4) и W. Brown, States of injury:
power and freedom in late modernity (Princeton: Princeton University Press,
1995); E. Hobsbawm, «Identity politic and the left», New Left Review, 1996,
217; L. Nicholson, S. Seidman, eds., Social postmodernism: beyond identity
politics. Cambridge (New York: Cambridge University Press, 1995).
135

ность, иными словами, не претендует ни на выражение, ни на


отражение глубинных интересов конкретного человека, а лишь
подчеркивает ее/его дееспособность, его субъект -ность в конкретной
ситуации и в конкретный отрезок времени. Как замечает Батлер,
группы, строящие свою политическую деятельность на принципе
субъективности, в качестве своего лозунга выбрали: «Действия, а не
идентичность!»54 Субъективность в данном случае подчеркивает
несовпадение, зазор, расхождение между имеющимися социально-
политическими (и/ли сексуально-политическими)
шаблоном/матрицей/идентичностью, с одной стороны, и интересами
«исходного материала», с другой. Соответственно и акцентируется не
борьба за власть или отстранение от власти, и не политическая
философия, обосновывающая тот или иной политический шаг, а сам
шаг, сама возможность продуктивного использования существующей
конфигурации власти. Важно не кто стоит у штурвала, важно в нужном
ли направлении идет корабль. И если маргинализация отдельных групп,
т. е. их вытеснение к краям политического поля, является непременным
условием существования господствующих групп, то подобного рода
структурная взаимозависимость может быть использована и в
политических целях «угнетенных». Маргинальный статус в данной
ситуации является способом приобретения/сохранения позиции в
пределах политического поля, способом приобретения субъектности, а,
соответственно, маргинализация — формой субъективации.
Ссылаясь на работу Фуко по истории тюрем в Европе,55 Батлер
замечает, что для Фуко процесс субъективации является ключевым в
процессе формирования «заключенных». Субъективация при этом
призвана описать двусторонний процесс — 1) процесс становления
политически дееспособной личности («субъекта права») в ходе 2)
подчинения существующим/навязываемым категориям. Индивид в
данном случае «формируется или, скорее, формулируется посредством
дискурсивно сконструированной «идентичности».56 Примеряя на себя
статус и ярлык «заключенного», индивид приобретает возможность
заявить

54
J. Butler, «Revisiting bodies and pleasure», Theory, Culture and Society, 1999,
16 (2), p. 12.
55
M. Foucault, Discipline and punish. (Harmondsworth: Penguin, 1977).
56
J. Butler, The psychic life of power: theories in subjection (Stanford: Stanford
University Press, 1997), pp. 84, 25.
136

о своих правах и, таким образом, поставить под сомнение уже


сложившийся баланс сил.57 В отличие от раз и навсегда «приклеенной»
идентичности, субъектность существует лишь как эффект
субъективации, т. е. как результат постоянного повторения процесса
производства и подчинения субъекта. Подчинение, в конце концов, есть
не только демонстрация существующей иерархии, но и признание места
и статуса подчиненного в этой иерархии.
Именно эта необходимость «повторения производства»,
вызванная невозможностью существования раз и навсегда
сконструированного субъекта, или, говоря иначе, именно эта
невозможность изоляции субъекта от потенциального воздействия
иных капилляров власти, именно эта ограниченность власти, ее
неспособность исчерпать или предопределить все субъективные
возможности, эта зависимость от ее постоянной циркуляции и является
предпосылкой возможного сопротивления.

5. Значение и проблематичность аргументации


«конкретной морали» в феминистской
политической теории Шейлы Бенхабиб

Разумеется, попытки Батлер оставить за бортом феминистских


дискуссий их краеугольный тезис — тезис о женщине как субъекте
политической деятельности, политических прав и политических
интересов58 — не остались незамеченными и/ли безнаказанными.
Шейла Бенхабиб, теоретик феминизма и полити-

57
Подобный вывод становится менее парадоксальным, если вспомнить недав
нюю историю советского диссидентства. Так, в 1977, группа из семи заключен
ных-диссидентов в своем открытом письме президенту США Картеру потре
бовало от советского режима, открыто характеризуемого как «режим произво
ла», предоставить им статус политических заключенных. Важным в этом
требовании были не столько привилегии, на которых настаивали заключенные,
сколько их политическое признание со стороны режима. Требование, на кото
рое режим, естественно, не пошел. См.: Кузнецов Э. Статус советского полит
заключенного // Континент, 1980, № 26; Солдатов С. и др. Открытое письмо
группы советских политических заключенных председателю конгресса США
Дж. Картеру // Архив самиздата - Материалы самиздата, № 3021.
58
Справедливости ради нужно отметить, что в работах Батлер речь идет не
только о субъекте «женского» движения, но и о субъекте политического
движения вообще.
137

ки из Гарварда, является, пожалуй, одной из наиболее


последовательных критиков постфеминизма Батлер.
В 1995 в сборнике под названием Феминистские споры:
философский обмен, Бенхабиб резко, и вместе с тем довольно четко,
изложила суть своих, как она выразилась «межпарадигматических»
разногласий59 с Батлер, а именно то, насколько теоретическая
концепция власти и сопротивления, предложенная Батлер, может
выступать в качестве основы практической политической деятельности
феминизма. Классифицировав батлеров-ские взгляды как
«постмодернистские»,60 Бенхабиб подытожила:
Определенная версия постмодернизма не только несовместима с
феминизмом, но и подрывает саму возможность существования
феминизма как формы теоретического рассуждения по поводу
освободительных стремлений женщин. Причина этого
подрывного влияния кроется в трех основных тезисах, с
которыми можно увязать постмодернизм в его наиболее
развитом виде. А именно: 1) тезис о смерти человека, понятый
как смерть автономного, способного к саморефлексии субъекта,
действующего в соответствии с определенными принципами; 2)
тезис о смерти истории, понятый как полный отказ борющихся
групп от эпистемологического интереса к истории в процессе
написания своих собственных биографий; 3) тезис о смерти
метафизики, понятый как невозможность критики или
оправдания институтов, практик и традиций, иначе как
посредством «локальных», местных историй и сюжетов.
Понятый таким образом, постмодернизм ставит под сомнение
саму феминистскую приверженность к отстаиванию женской
дееспособности и женского самовосприятия, к стремлению
женщин взять под контроль свою собственную историю во имя
эмансипированного будущего, и к осуществлению радикальной
критики общества, способ-

59
S. Benhabib, «Subjectivity, historiography, and politics: Reflections on the
'Feminism/Postmodernism exchange'», Feminist contentions. A philosophical
exchange: Seyla Benhabib, Judith Butler, Drucilla Cornell, Nancy Fraser (New
York: Routledge, 1995), p. 111.
60
На что Батлер тут же ответила встречным вопросом: «А кто такие эти
постмодернисты?» (J. Butler, «Contingent foundations: feminism and the
question of 'Postmodernism'», Feminist contentions..., p. 35).
138

ной вскрыть «и всю бесконечность многообразия, и всю


монотонность сходства» полов.61
Иначе говоря, политическая теория Батлер оказалась воспринятой
Бенхабиб как попытки «обескровить» теоретические и политические
амбиции феминизма.62 Опасность была обнаружена не в том, что
«постфеминизм»63 отказался от лозунгов политического равноправия —
такого лозунга постфеминизм не выдвигал. Опасность была увидена в
отказе постфеминизма воспринимать абстрактно понятых «женщин»
как единственных и/ли даже наиболее последовательных сторонниц
равноправия. Закономерно, что ответом Бенхабиб стало обостренное
стремление обнаружить — т. е. сформулировать и конституировать
иные, сугубо «женские», принципы политического участия.64 И
название книги Шейлы Бенхабиб — Находя себя: пол, общество и
постмодернизм в современной этике65 может читаться как
концентрированное выражение ее полемики как с теорией «женского
опыта и женского взгляда», пассивной позиционной «ме-
стоположенности» которой противопоставлено активное «мес-
тонахождение», так и с постмодернизмом/постструктурализмом, чьи
попытки «пустить в распыл» любую стабильную идентич-

61
S. Benhabib, «Feminism and postmodernism: An uneasy alliance», Feminist
contentions..., p. 29.
62
О более позитивных взглядах на взаимоотношения феминизма и постмо
дернизма см.: М. Ferguson, J. Wicke, eds., Feminism and postmodernism
(Durham: Duke University Press, 1994); J. Flax, Thinking fragments:
psychoanalysis, feminism, and postmodernism in the contemporary West.
(Berkeley: University of California Press, 1990); L. Nicholson, ed., Feminism/
postmodernism (New York: Routledge, 1989).
63
См.: J. Butler, Gender trouble, p. 5, также: A. Brooks, Postfeminism: feminism,
cultural theory and cultural forms (New York: Routledge, 1997); P. Mann,
Micro-politics: agency in a postfeminist era (Minneapolis: University of
Minnesota Press, 1994); J. Stacey, «Is the legacy of the second wave feminism
postfeminism?», Women, class, and the feminist imagination: a socialist feminist
reader (Philadelphia: Temple University press, 1990).
64
Одной из наиболее интересных и последовательных попыток такого рода является
сборник *Фундаментальное различие», в котором феминистки разных направлений и
ориентации интерпретировали ту основу, следствием которой и является половое
различие (N. Schor, E. Weed, eds., The essential difference (Bloomington: Indiana
University Press, 1994).
65
S. Benhabib, Situating the self: Gender, community and postmodernism in contemporary
ethics (Cambridge: Polity Press, 1992).
139

ность обезоружены тезисом о фундаментальных этических основах


личности. Как писала Бенхабиб в 1995 г.:
В течение последнего десятилетия отказ от утопии в
феминистской теории выразился в стремлении воспринимать в
качестве фундаменталистских любые попытки сформулировать
феминистские взгляды на этику, феминистские взгляды на
политику, феминистскую концепцию автономии, и даже
феминистскую эстетику. ... Постмодернизм может быть
воспринят как предостережение о теоретических и политических
тупиках, которыми чреваты утопические и фундаменталистские
построения. Однако это вовсе не должно вести к полному отказу
от утопии. Значение такой утраты утопической надежды на
соборную целостность для нас, женщин, сложно переоценить.66
Каковы контуры этой утопической соборности, каковы
принципы этой судьбоносной целостности? В своей широко известной
статье «Другой: вообще и в частности»,67 опираясь на результаты
полемики между двумя известными социальными психологами
Лоренсом Колбергом и Кэрол Гиллиган,68 Бенхабиб попыталась
предложить теоретическое обоснования онтологического отличия
морали женщин.
Кратко, суть дебатов между Гиллиган и Колбергом сводится к
следующему. В своих исследованиях морального развития подростков
и взрослых оба социальных психолога обнаружили характерное
различие между моральными ориентациями мужчин и моральными
ориентациями женщин. В ходе эмпирических исследований Колберг
установил, что мужчины склонны руководствоваться в своей практике
абстрактными принципами справедливости и права, в то время как
женщины ставят

66
S. Benhabib, «Feminism and postmodernism...», p. 30.
67
S. Benhabib, «The generalized and the concrete other: The Kohlberg-Giligan
controversy and moral theory», in S. Benhabib, Situating the self...
68
L. Kohlberg, Essays on Moral Development (San Francisco: Harper and Row,
1984); С. Gilligan, In a different voice: Psychological theory and women's
development. (Cambridge: Harvard University Press, 1982). Часть русского
перевода (Гиллиган К. Иным голосом: психологическая теория и разви
тие женщин. М.: Республика, 1992) доступна по адресу: http://www.nsu.ru/
psych/internet/bits/gilligan.htm
140

свои моральные суждения в непосредственную зависимость от


конкретной ситуации. Подобного рода «непредвзятая моральная
ориентация»69 мужчин получила у Колберга название
«постконвенциональный формализм», т. е. стремление личности
следовать букве установленного ею для себя закона — будь то
моральная практика, естественное право или социальный контракт.
Логичным выводом из этого наблюдения стало заключение о разных
моральных способностях мужчин и женщин, связанных соответственно
с их разной способностью использовать абстрактные понятия в качестве
руководства к действию.
Не оспаривая, в сущности, находок Колберга, Гиллиган сделала
вывод, что различные моральные установки демонстрируют различные
моральные парадигмы, а не различные моральные способности. Наряду
с «пост-конвенциональным формализмом», Гиллиган предложила
использовать и парадигму «пост-конвенционального
контекстуализма», в рамках которой решения принимаются не столько
на основе идеального абстрактного принципа, сколько на базе
осязаемых, хотя, может быть, и не вполне безупречных, личных
отношений. В результате изначальная «моральная ущербность» женщин
стала восприниматься не как регрессия, но как проявление иной
этической направленности — этика права и справедливости (Колберга)
оказалась противопоставленной этике заботы и ответственности
(Гиллиган). Базируясь на этом выводе, Бенхабиб замечает:
Контекстуальная зависимость морального суждения женщин, его
локальность и сюжетная ограниченность демонстрируют вовсе
не слабость или недоразвитость, а проявление моральной
зрелости, в рамках которой личность воспринимается как одно
из звеньев в сети отношений с другими личностями.70
Для Бенхабиб вывод Гиллиган оказался поводом для пересмотра
господствующих абстрактных теорий права, справедливости и
общественного договора. Используя парадигматическое различие
между «мужской» и «женской» моральной логикой,

69
L. Blum, «Gilligan and Kohlberg: Implications for moral theory», Ethics, 1988,
№ 98, p. 472.
70
S. Benhabib, «The generalized and the concrete other...», p. 149.
141

Бенхабиб сделала вывод о том, что существующие определения


моральной сферы и идеалы моральной автономии — начиная с Томаса
Гоббса и вплоть до сегодняшнего дня71 — основаны на принципе
приватизации, т. е. сведения к частному — во всех смыслах этого слова
— опыта женщин, с одной стороны, и к нежеланию/неспособности
воспринимать его в моральных терминах, с другой. Как подчеркивает
Бенхабиб, в основе этой эпистемологической идеи лежит стремление
абстрагироваться от каких бы то ни было индивидуализирующих черт
каждого конкретного «субъекта права». «Субъект» в данном случае
есть абстрактный «субъект вообще». Именно на основе такого рода
абстракции и строятся и политические теории права, формального
равенства и обязанностей, и сопутствующие им моральные концепции
уважения, долга и достоинства. Парадокс при этом состоит в том, что
этот «обобщенный Другой» из известной этической максимы —
«относись к другим так, как ты бы хотел, чтобы они к тебе относились»
— несмотря на все свои претензии на универсальность, универсальным
не оказывается. «Другим» в данном случае всегда выступает одна и та
же абстрактная мужская фигура. «'Значимым другим' в этой теории
всегда, — пишет Бенхабиб, — является брат, сестра же — никогда»72.
Переводя «пост-конвенциональный формализм» и
«постконвенциональный контекстуализм» на язык философии
политики, Бенхабиб предложила два типа универсализации морального
опыта. Попытки западных философов политики воспринимать опыт
одной конкретной группы в качестве проявления парадигматической
логики человеческого поведения в целом получили у Бенхабиб
определение «субституцианалистского» (т. е. «замещающего»)
универсализма, или «универсализма замены». Тезис о всеобщих,
универсальных чертах поведения человека здесь замещен тезисом о
всеобщем характере поведения отдельной группы.
Соответственно, второй тип универсализации получил у Бенхабиб
название «интерактивный» универсализм, или «универ-

71
В качестве типичного примера современной политической теории спра
ведливости Бенхабиб приводит работу Джона Ролза «Теория справедливо
сти» (J. Rawls, Л Theory of Justice (Cambridge: Harvard University Press).
72
S. Benhabib, «The generalized and the concrete other ...», p. 152.
142

сализм взаимодействия». В основе логики этого типа лежит признание


плюрализма форм человеческого бытия и различий между людьми.
Универсализм в данном случае является не способом отрыва от
реальности, не способом абстрагирования, а попыткой сформулировать
регулирующиие нормативные принципы и моральные идеалы
повседневной политической деятельности. Понятый таким образом,
универсализм является вполне осязаемым политическим и моральным
аспектом борьбы конкретных, осязаемых личностей за свою
автономность».73
Таким образом, если господствующая классическая и современная
теория политической морали и справедливости исходит из того, что
отношения между автономными субъектами опосредованы если не
буквой, то, по крайней мере идеей Закона, уравнивающего между собой
всех субъектов, то версия, предло-Бенхабиб акцентирует историческую
природу этой опосредованности, ее неабсолютный характер. В отличие
от формализующего/формального универсализма с его «Другим
вообще», универсализм взаимодействия, предложенный Бенхабиб,
ориентируется прежде всего на «Другого в частности», на «конкретного
Другого».74 Подобная смена ориентации предполагает и смену
приоритетов — в фокусе внимания оказываются «конкретная история,
идентичность и аффективно-эмоциональная кон-

73
S. Benhabib, «The generalized and the concrete other ...», p. 153; Принципиально
иную версию универсализма см.: J. Scott, «Universalism and the history of feminism»,
Differences, 1995, 7 (1); P. Cheah, E. Grosz, «The future of sexual difference: an
interview with Judith Butler and Drucilla Cornell», Diacritics, 1998, 28.1.
74
Безусловно, перевод на русский язык терминов, используемых Бенхабиб,
представляет определенную — т. е. и философскую, и семантическую —
трудность. Трудность, связанную с определением грамматического рода
«Другого вообще» и «Другого в частности». Стоит ли следовать сложенной
практике и предписывать мужской род любому субъекту, чей род/пол не
очевиден? Или имеет смысл выстраивать новую дихотомию, в которой «Дру
гому вообще» будет противостоять «Другая в частности»? В ответ на мой
вопрос об этом Шейла Бенхабиб предложила использовать, как она вырази
лась, «нейтральный род» при переводе на русский «Другого в частности»,
хотя, как отметила философ, в подобной позиции действительно «чаще все
го оказываются именно женщины», и именно для женщин «наиболее ти
пично» мышление в данных терминах. Несмотря на всю свою философскую
привлекательность, на мой взгляд, «Другое в частности» вряд ли смогло бы
стать выходом из данного лингвистико-эпистемологического тупика. Именно
поэтому здесь и далее при переводе я использовал «Другого в частности»,
понимая всю условность его мужского рода. — Прим. автора.
143

ституция» личностей75, отношения между которыми исходят из


моральных принципов дружбы, любви, заботы, симпатии и
солидарности. «Другой» воспринимается здесь не только как равный
субъект, но прежде всего как личность, обладающая индивидуальными
качествами.
Шейла Бенхабиб, безусловно, не одинока в своем достаточно
утопическом стремлении воспринимать взаимоотношениям между
людьми с точки зрения принципов дружбы, любви, заботы, и т. п. —
подобный подход характерен для многих феминистских исследований.
Отличительной чертой теоретических построений Бенхабиб, однако,
является попытка продемонстрировать логическое несоответствие
«правового формализма», альтернативой которому и может служить
этика заботы.
Два момента существенны для понимания политической
значимости выводов Бенхабиб. Первый из них связан с закономерным
вопросом о логических пределах индивидуализации. Действительно, если
суть отношений строится по принципу учета многообразных
конституирующих отличий, превращающих внешне схожие ситуации в
фактически несопоставимые, если, иными словами, суть отношений
состоит в сознательном возрастающем воспроизводстве разнообразных
«конкретных других», то что может объединить эти разрозненные
группы, что может стать хотя бы временной основой их политической
солидарности? Политическая подоплека проблемы очевидна — она
отражает структурный кризис, с которым столкнулось феминистское
движение в конце 1980-х гг., распавшееся на многочисленные «группы
по интересам», лишенные объединяющей философии. Бенхабиб удается
избежать логического тупика при помощи испытанного приема. Как
замечает философ, конкретизация другого не должна скрывать из виду
его — другого — всеобщий характер. Цель своей философской
интервенции она видит не в том, чтобы сформулировать
принципиально иные этические принципы, но в том, чтобы дополнить
формализм абстрактного права жизненностью межличностных
отношений. Или, словами самой Бенхабиб:
То первостепенное значение, которое отводит современная
философия морали в целом и универсалистская мораль
справедливости в частности таким качествам моральной
личности,

75
S. Benhabib, «The generalized and the concrete other ...», p. 159.
144

как чувство достоинства и собственной ценности, во многом


обусловлено забвением и даже подавлением таких качеств
телесной личности, как уязвимость и зависимость. Те нити
зависимости и те сети человеческих взаимоотношений, в
которых мы все пребываем, нельзя уподоблять одежде, из
которой мы вырастаем со временем... Мы связаны этими нитями,
нитями, которые формируют нашу моральную идентичность,
наши потребности и наши взгляды на достойную жизнь.
Автономная личность — это личность, имеющая плоть и кровь,
и универсалистским теориям морали необходимо признать всю
важность роли, которую играет в процессе формирования этой
личности и опыт заботы, и опыт справедливости.76
«Другой», иными словами, обречен выступать в двух ипостасях
одновременно — т. е. быть другим «вообще», не переставая быть
другим «в частности». И каждая из этих ипостасей накладывает
существенный отпечаток и на процесс принятия морального суждения,
и на его результат.
Второй существенный момент в схеме Бенхабиб связан с ее
попыткой конкретизировать образ потенциального представителя
этики заботы и ответственности. Ссылаясь на название книги Гиллиган
(Другим голосом...), Бенхабиб замечает:
Можем ли мы назвать этот «другой» голос женским голосом?
Можно ли говорить о существовании «женского голоса» вне
зависимости от расовых и классовых различий, вне зависимости
от социального и исторического контекста? И каково
происхождение различий в моральных суждениях мужчин и
женщин, о которых пишет Гиллиган?77
Неудивительно, что ответы на свои вопросы Бенхабиб в значительной
степени находит в тех теориях психосексуального развития, которые
подчеркивают именно различия в формировании мужской и женской
личностей. Опираясь на работы Гиллиган и Нэнси Чодоров,78 Бенхабиб
рисует ситуацию, в которой

76
S. Benhabib, «The debate over women and moral theory revisited», in S. Benhabib,
Situating the self..., p. 189.
77
Ibid., p. 191.
78
N. Chodorow, Feminism and psychoanalytic theory (New Haven: Yale University
Press, 1989); N. Chodorow, The reproduction of mothering: psychoanalysis
and the sociology of gender (Berkeley: University of California Press, 1978);
145

половая идентичность мужчины строится на принципе отрицания,


отделения, отдаления от изначальной идентификационной модели
матери. Возникающая «негативная» мужская идентичность, таким
образом, имеет четко очерченные границы между «я» и «не-я», четкое
стремление к автономии и, соответственно, к формализму в
межличностных отношениях. В свою очередь, женская идентичность
носит менее прерывный характер, материнская модель для подражания
так и остается исходной моделью, ее параметры могут подвергнуться
изменениям, но вряд ли будут полностью отвергнуты. Именно этот
неполный разрыв, эта взаимосвязь исходной, базовой модели и
последующих идентич-ностей дает Бенхабиб основания для того, чтобы
говорить о более «проницаемых» границах женского «я» с такими
типичными для него/нее характеристиками как способность со-чувство-
вать и со-переживать.79
Отвечая на шквал упреков, вызванных подобным морально-
анатомическим фундаментализмом,80 Бенхабиб заметила, что,
безусловно, ее утопическая картина далека от совершенства. И все же,
спрашивала своих критиков философ, способны ли они предложить
иные этические постулаты взамен сформулированного ею «синтеза»
принципов автономного морального суждения и со-чувствующей
заботы? Способны ли они, продолжала Бенхабиб, выработать такой
нормативный идеал личности, который бы разительно отличался от
предложенной ею модели автономного индивидуума, чье «я» открыто
внешним воздействиям и не впадает в панику при столкновении с
чужеродным и незнакомым? И наконец, в качестве образа
феминистской политики, способны ли эти критики, — заключала
Бенхабиб, — предложить нечто принципиально отличное от
выдвинутой ею

С. Gilligan, In a different voice: Psychological theory and women's development.


(Cambridge: Harvard University Press, 1982). Часть русского перевода (Гил-лиган К.
Иным голосом: психологическая теория и развитие женщив. М.: Республика, 1992.)
доступна по адресу: http://www.nsu.ru/psych/ internet/bits/gilligan.htm
79
S. Benhabib, «The debate over women and mora] theory revisited», p. 194.
80
См., например: I. Young, «The ideal of community and the politics of difference»,
Social Theory and Practice, 1986, 12.1; W. Brown, States of injury: power and
freedom in late modernity (Princeton: Princeton University Press, 1995).
146
идеи демократического полиса, построенного на принципах
экологии, людской солидарности и отсутствия милитаризма?81

6. Заключение: итоги и перспективы развития


политической теории феминизма на
современном этапе

Три феминистских теоретических подхода, рассмотренных в


этом разделе, предлагают не только три различных способа
феминистского философского осмысления политических проблем,
но и три различных модели женской политической практики.
Несовпадаемость этих подходов и моделей, их
непрекращающееся взаимное, диалогическое сосуществование,
пожалуй, является одним из наиболее ярких и продуктивных
примеров феминистской интервенции в области философии,
теории и практики современной власти. Утопическая концепция
всеобщей справедливости привела Нэнси Фрейжер ко вполне
практическому анализу не только конкретных принципов
производства и воспроизводства дискурсивного неравенства, но
и к анализу иерархии институциональных форм, в которых это
неравенство находит свое выражение. Исходная теоретическая
предпосылка Джудит Батлер об относительной природе любой
социальной категории, в свою очередь, отразилась в ее
категорическом отказе строить политические движения на
скользкой основе мифологизированных идентичностей. И
наконец, моральный универсализм Шейлы Бенхабиб нашел свое
конкретизированное выражение в этике межличностных
отношений. Поляризация философии и теории власти,
предпринятая этими авторами, их постоянные попытки
обозначить, подчеркнуть, акцентировать взаимосвязь
проблематики пола и политики, в конечном итоге, преследует
одну, вполне простую идею: политическое общение есть
общение конкретных, осязаемых людей. И именно с этой
простой мыслью связаны дальнейшие перспективы развития
современной феминистской политической теории.

81
S. Benhabib, Situating the self: Gender, community and postmodernism in contemporary
ethics (Cambridge: Polity Press, 1992), p. 231.
Социология гендера

Елена Здравомыслова,
Анна Темкина

1. Социальное конструирование гендера:


феминистская теория1

Задача данного раздела заключается в том, чтобы представить


социологические основания одного из феминистских подходов,
получившего название теории социального конструирования гендера и
являющегося одним из ведущих в социологии гендерных отношений.

1. Социальное конструирование гендера как


феминистская критика

В Энциклопедии феминизма, опубликованной в 1986 году,


социальный конструктивизм определяется в самом общем виде как
«представления, что статус женщины и кажущееся естественным
различие между мужским и женским не имеют биологического
происхождения, а, скорее, являются способом интерпретации
биологического, легитимным в данном обществе».2
Положение о том, что отношения между полами социально
сконструированы, основано на отрицании биологического
детерминизма. Сторонники теории социального конструирования ген-

1
Версии данной главы были опубликованы: Здравомыслова Е. А., Темкина
А. А. Социальное конструирование тендера как феминистская теория //
Женщина. Гендер. Культура / Под ред. Хоткиной 3. А., Пушкаревой Н. Л.,
Трофимовой Е. И. Москва, 1999. С. 46-65; Социальное конструирование
тендера // Социологический журнал. N 3-4. С. 171-182.
2
Lisa Tuttle, Encyclopedia of Feminism (London: Arrow Books, 1986), p. 305.
148

дера подвергают сомнению тот факт, что отношения, складывающиеся


между полами в обществе, являются дериватами принадлежности к
биологическому полу, что все социальное биологически фундировано и
поэтому считается естественным и нормальным. Тем самым они
критикуют внеисторизм и эссенциа-лизм (сущностную неизменность)
сложившихся отношений между полами и социальными группами,
различающимися по биологическим признакам.
Феминистские сторонники социального конструктивизма
развивают свой подход в оппозиции к нескольким группам взглядов.
Они оппонируют, во-первых, так называемой позиции «здравого
смысла», во-вторых, основному руслу социальной теории, в-третьих,
тем направлениям феминистской мысли, которые мыслят гендер как
культурные корреляты биологического пола. Феминистская критика
представляет собой один из аспектов когнитивной практики женского
движения второй волны, целью которой является объяснение
несправедливости существующего гендерного порядка и выработка
средств для его изменения.
Итак, социальный конструктивизм, во-первых, оппонирует
здравому смыслу биологического детерминизма или фундаментализма.
Природа человека, как известно доминирующему до сих пор здравому
смыслу, носит двойственный характер, иными словами «все на свете
делится на мужское и женское». В обыденных представлениях
«анатомия — это судьба», следовательно, в основании культурной
интерпретации пола, возраста, эт-ничности содержится некая
биологическая сущность, аскриптив-ный (предписанный) статус.
В отличие от биологического детерминизма, социальный
конструктивизм постулирует, что половые роли сконструированы, и
отстаивает парадоксальный для эссенциал истов тезис: и мужчины, и
женщины создаются, ими не рождаются. Утверждается, что не
существует ни женской, ни мужской сущности: биология — не есть
судьба ни для мужчины, ни для женщины (ни для всякого иного —
ребенка, старика), нет заданного изначально и навеки
предопределенного женского/мужского — вопреки предположениям
«здравого смысла». Все мужское и женское, молодое и старое создано в
разных контекстах, имеет разные лица и наполнено различным
содержанием опыта и смыслами.
149

Сторонники теории социального конструирования гендера


выступили, во-вторых, как критики основного русла социологических
теорий, большинство из которых эксплицитно или имплицитно
содержит эссенциалистские предпосылки трактовки отношений между
полами. Поясним это на примере таких классических направлений
социальной теории, как марксизм, структурный функционализм и
драматургический интеракционизм.
Логика марксистской социологии при всех вариантах приводит
исследователей к утверждению, что гендерные отношения, т. е.
отношения между полами, — это один их аспектов производственных
отношений, которые мыслятся как отношения эксплуатации. При этом
разделение труда между мужчиной и женщиной рассматривается как
первичное, необходимое для существования человеческого рода.
«Вместе с этим (ростом потребностей — Е.З., А.Т.) развивается и
разделение труда, которое вначале было лишь разделением труда в
половом акте, а потом — разделением труда, совершавшимся само
собой или «естественно возникшим» благодаря природным задаткам
(например, физической силе), потребностям, случайностям».3
Эмиль Дюркгеим связывает изменение положения полов с
общественным разделением труда и развитием цивилизации. В
результате социального развития, считает Дюркгеим, «один из полов
завладел эмоциональными функциями, а другой —
интеллектуальными».4 В основании диссоциации функций находятся
«дополняющие друг друга (т. е. природные — Е.З., А.Т.) различия».5
Колоссальное влияние на осмысление отношений между полами в
социологической мысли имели труды Т. Парсонса, особенно совместная
монография Парсонса и Бэйлза.6 Этот подход

3
Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Сочине
ния, изд. 2. 1955. Т. 3. С. 30.
4
Дюркгейм Э. О разделении общественного труда // Дюркгейм Э. О разде
лении общественного труда. Метод социологии. М: Наука. 1991. С. 61.
5
Там же. С. 58.
6
Talcott Parsons, «Age and Sex in the Social Structure», in Talcott Parsons,
Essays in Sociological Theory (Glencoe, Illinois: The Free Press, 1949), pp. 218-
232; Talcott Parsons, R. Bales, Family, Socialization and Interaction Process
(New York: The Free University Press, 1955).
150

стал парадигмальным, получив название поло-ролевого. Согласно ему,


женщина выполняет экспрессивную роль в социальной системе,
мужчина — инструментальную. Экспрессивная роль означает, говоря
современным языком, осуществление заботы, эмоциональной работы,
поддержание психологического баланса семьи. Эта роль является
монополией домашней хозяйки, относится к сфере ответственности
женщины. Инструментальная роль мужчины заключается в регуляции
отношений между семьей и другими социальными системами, это роль
добытчика и защитника. Типы ролевого поведения определяются
социальным положением, ролевые стереотипы усваиваются в процессе
социализации и интериоризации норм, или ролевых ожиданий.
Правильное исполнение роли обеспечивается системой поощрений и
наказаний (санкций), положительных и отрицательных подкреплений.
При этом исходным основанием поло-ролевого подхода является
имплицитное признание биологического детерминизма ролей,
отсылающее к фрейдистскому представлению о врожденных мужском
и женском началах.
Поло-ролевой подход оказался настолько востребованным в
социологии, что и в его рамках, и за его пределами вплоть до
настоящего времени используются понятия мужской и женской роли.
Данный подход стал общим местом научных и повседневных
обсуждений мужского и женского.7 Как указывает австралийский
социолог Р. Коннелл, биологическая дихотомия, лежащая в основе
теории ролей, убедила многих теоретиков в том, что отношения полов
не включают измерения власти, «женская» и «мужская» роли
молчаливо признаются равнозначными, хотя и разными по
содержанию.8

7
В работе «Ролевая структура и анализ семьи» (Nye et al. Role Structure
and Analysis of the Family. Beverly Hills, Sage, Sage Library of Social Research,
1976. Vol.24.) «группа американских социологов приводит удивительный
список ролей, которые они обнаружили в американской семье, включая
«роль заботы о детях», «роль родственника», «сексуальную роль», «рекреа
ционную роль», не говоря уже о ролях «добытчика» и «хранительницы
очага». (Коннелл Р. Современные подходы // Хрестоматия феминистских
текстов. Переводы / Под ред. Здравомысловой Е.А., Темкиной А.А. СПб.:
«Дмитрий Буланин», 2000. С. 259).
8
Коннелл Р. Современные подходы // Хрестоматия феминистских текстов.
Переводы / Под ред. Здравомысловой Е.А., Темкиной А.А. СПб.: «Дмит
рий Буланин», 2000. С. 262.
151

Драматургический интеракционизм И. Гофмана считается


источником социально-конструктивистской интерпретации гендерных
отношений. Однако и в его работах можно усмотреть эссенциалистские
тезисы. Половые различия, рассматриваемые им на уровне социального
взаимодействия, воспринимаются как выражение естественной половой
сущности индивидов. «гендерная игра», осуществляемая в социальных
взаимодействиях, становится «естественным» проявлением сущности
(биологического пола) актеров, которая организована социально.
Половые различия наделяются социальным смыслом в соответствии с
принципами институциональной рефлексивности.9 гендерная
институциональная рефлексивность рассматривается как встро-енность
гендерных стереотипов во все институты общества.
Итак, до распространения феминисткой критики в 70-е годы
интерпретация полов в социологии в своем основании так или иначе
содержала эссенциалистские принципы. Это касается и марксистской
социологии, и структурно-функционального анализа, и социологии
микроуровня. Таким образом, социология практически всегда включала
в свое поле рассмотрение отношений полов, которое зависело от
общего теоретического подхода, однако пол при этом
интерпретировался как аскриптивный (приписанный) статус.
В противоположность классическим, феминистский гендерный
подход сформировался как критика представлений классической
социологии о природе отношений между полами: в его рамках статус
пола перестает быть аскриптивным, а гендерные отношения
рассматриваются как социально организованные отношения власти и
неравенства. Именно в рамках социально-конструктивистского подхода
было сформулировано такое понимание гендерных отношений и
определен предмет гендерных исследований. Как указывает немецкая
исследовательница Р. Хоф, гендерные исследования задаются прежде
всего вопросом о значении, которое приписывается различиям между
мужчинами и женщинами. Исследователи отрицают наличие
причинной зависимости между мужской и женской анатомией и
определенными общественными ролями, которая принима-

9
Erving Goffman, «Frame Analysis of Gender», in C. Lemert and A. Branaman, eds., Goffman
Reader (Blackwell Publ, 1997), pp. 201-208; Erving Goffman, «Gender Display», ibidem,
pp. 208-227.
152

ется как естественный порядок вещей. Общественная организация, в


которой мужчины и женщины играют определенные роли, не может
быть понята без анализа соответствующих властных систем.10
Кроме того, социальные конструктивисты оппонируют
предшествующей феминистской мысли, противопоставляющей гендер
полу как культурное — биологическому. Тезис о том, что «женщиной
рождаются», подвергается критике уже Симоной де Бовуар в работе
Второй пол11 (1949 г). Однако в феминистской литературе вплоть до
начала 70-х годов доминировало представление о том, что гендер
является культурным коррелятом пола, в основании которого находятся
природные (анатомические) характеристики. В контексте различения
пола и гендера считалось, что гендерная константа формируется у
ребенка к пятилетнему возрасту, дальнейшая социализация заключается
лишь в обогащении базовой роли соответствующими опытами,
посредством чего гендерная константа воспроизводится и укрепляется,
гендерная идентичность становится личностным атрибутом, который
фиксируется и остается неизменным и неотчуждаемым. В этом смысле
гендерная константа может быть с успехом уподоблена биологическому
полу. Если гендер достигнут к пятилетнему возрасту и дальше уже не
изменяется, то по существу он функционирует как аскриптивный
статус.
Под влиянием социально-конструктивистской феминистской
критики происходит проблематизация анатомических и других
биологических оснований пола. Сомнение в том, что пол и гендер
различаются как приписанный и достигаемый статусы, приводит к
новой интерпретации этих понятий: гендер определяется как причина и
результат повседневных взаимодействий, которые контролируются
обществом.
Биологический детерминизм представляется феминисткам
неприемлемым и по политическим мотивами. Теория как когнитивная
практика движения ориентируется на социальные изменения, т. е. на
изменения гендерной стратификационной системы. Социальная теория
призвана предоставить обоснование изменения гендерного порядка и
соответствующих коллективных действий.

10
Хоф Р. Возникновение и развитие гендерных исследований // Пол. Ген
дер. Культура / Под ред. Шоре Э. и Хайдер К. М.: РГГУ, 1999. С. 42.
11
Бовуар С. Второй пол. М.: «Прогресс»», СПб.: «Алетейя», 1997.
153

Социальный конструктивизм стал той теорией, на основании которой


стали концептуализироваться различия между разными категориями
женщин и мужчин. Во второй половине 80-х годов в рамках женского
движения был подвергнут сомнению доминирующий тогда
феминистский дискурс — дискурс общности женского опыта страдания
или дискурс женского универсализма. Декларация женской общности,
выражаемая обращением «сестры» и категорией женщина, была
поставлена под сомнение. На этом этапе вызов доминирующей
феминистской позиции был обусловлен активизацией в движении и
дискурсе цветных женщин, в том числе и чернокожих американок. Они
определили весь предшествующий феминистский дискурс как
обсуждение белыми женщинами, принадлежащими к среднему классу,
своих проблем, не связанных с опытом женщин других этнических,
социальных, религиозных групп. Частные опыты, утверждали они,
имеют локальный характер, его генерализация всегда приобретает
идеологический смысл. Приписывание всем женщинам опыта
американок, принадлежащих среднему классу, интерпретируется как
попытка белых женщин элиты утвердить свое дискурсивное господство
над разного рода меньшинствами. В ответ на доминирующий
феминистский дискурс возникают национальные, локальные и
этнические феминизмы. Иллюстрацией этой позиции является
высказывание афро-американской феминистки белл хуке, которая
утверждает, что в большинстве текстов, написанных белыми
женщинами по женскому вопросу, начиная с 19 века и до сих пор,
авторы пишут о людях (вообще), а имеют в виду белых людей, при этом
говорят «женщины», но имеют в виду белую женщину.
Соответственно, термин «черный» часто употребляется у них как
синоним «черных мужчин». В монографии Феминистская теория: от
края к центру (1984) белл хуке приходит к заключению, что в США
белые мужчины являются угнетателями белых женщин, но белые
мужчины и женщины одновременно являются угнетателями черных,12
т.о. система господства конструируется и воспроизводится на разных
уровнях в рамках одной расы и между расами.

12
bell hooks, Feminist Theory: From Margin to Centre (Boston: South End Press, 1984); см.
также белл хукс. Феминистская теория: от края к центру // Антология гендерной
теории / Сост. Гапова Е., Усманова А. Минск: «Пропилеи», 2000. С. 236-253.
154

В основе нового представления цветных феминисток о


гендерных отношениях лежит опыт депривации (обездоленности)
определенных групп женщин, который не вписывался в сложившуюся
парадигму. Меньшинства феминистского движения (цветные)
оказались немыми, лишенными голоса в дискурсе феминизма.
Политически осознанное переживание и осмысление несправедливости
становится сильнейшим стимулом для формирования нового
теоретического подхода. Единственная возможность стать видимыми и
слышимыми для других женщин заключалась в переосмыслении
теоретических оснований той концепции, которая оставила их опыт за
пределами публичного дискурса, который, по Ю. Хабермасу является
дискурсом о справедливости и правах человека.
Итак, задачей новых сил феминистского движения конца 80-х
годов становится анализ значений, приписываемых различиям
мужского и женского в разных контекстах, и анализ отношений власти,
которые создаются социальными взаимодействиями.
Исследователи осознали необходимость прояснить основания
существующих гендерных отношений, ответить на вопрос, как
возможны гендерные отношения в данном обществе, каким образом
они создаются, принимая вид естественных и имманентно присущих
индивиду, группе, социуму. Если признать, что гендер сконструирован
как общественные отношения властного взаимодействия, то можно
поставить вопрос об изменении данных отношений: то, что встроено в
социальный порядок, может быть не только проанализировано, но
также подвержено сомнению и перестроено.
Таким образом, теория социального конструирования гендера, как
всякая феминистская теория, содержит политический мотив и
ориентирована на политический результат. В этом смысле мы можем
считать ее идеологией — т. е. ориентацией на социальные изменения.
Сторонники этого подхода, в частности, американская
исследовательница Д. Лорбер, утверждает, что необходимо построение
нового социального порядка, потому что социальный порядок,
существующий в настоящее время, пронизан гендерными отношениями
неравенства и базируется на них.13

13
J. Lorber, S. Farell, eds.. Social Construction of Gender (Sage Publications, 1991).
155

Социальный порядок будущего должен быть основан на принципе


гендерного равенства. Это означает, что различия, в том числе и между
полами, перестанут реализовываться как иерархические, как
предполагающие разный статус, разные возможности.

2. Теоретические основания

Для прояснения сути той или иной специальной теории надо


показать ее место в поле современной социологии. Социально-
конструктивистская интерпретация гендерных отношений не является
автономной, она вырастает из более широкого постклассического
социологического дискурса. Можно выделить, по крайней мере, три
социологические теории, которые стали питательной почвой
формирования данного феминистского исследовательского
направления.

1) Социально-конструктивистский подход П. Бергера и Т.


Лукмана
Основной тезис теории П. Бергера и Т. Лукмана, изложенный в
работе 1966 года Социальное конструирование реальности,14 сводится к
следующему. Социальная реальность является одновременно
объективной и субъективной. Она отвечает требованиям
объективности, поскольку независима от индивида. С другой стороны,
социальную реальность можно рассматривать как субъективный мир,
потому что она постоянно созидается индивидом.
Американский социолог Бергер и немецкий социолог Лукман в
середине 60-х годов поставили под сомнение господствующую
американскую социологическую парадигму — парсонсиан-ское
представление о том, что есть социологическое по-знание. Основой
социологии как таковой они объявили социологию знания, что
отражено в подзаголовке книги: трактат по социологии знания.
Социология знания возникла в 20-е годы и рассматривалась, прежде
всего, как изучение социального происхождения идей, концепций и
теорий.15 Бергер и Лукман, вслед за

11
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии
знания. Пер. с англ. М.: «Медиум», 1995.
15
М. Scheler, «Wissensformen und die Gesellschaft», in Probleme einer Soziologie des Wissens
(Bern, 1960).
156

К.Манхеймом16 (1994), расширяют это понимание. Они «заземляют»


саму трактовку знания: для них сфера знания — это не только высокие
сферы теоретических концептов, но и обыденное знание, т. е. весь тот
запас навыков, опытов и стереотипов, которым оперирует человечество
в мире повседневности. Таким образом интерпретированная социология
знания суть социология per se, поскольку ее предметом оказывается
происхождение и механизмы создания того опыта и того социального
порядка, который имеет место быть.
В феминистском дискурсе эта теория получает сильные позиции
во второй половине 80-х годов. Феминистские исследователи ставят
перед собой ту же самую задачу, что и авторы указанного выше
трактата. Гендер для них — это повседневный мир взаимодействия
мужского и женского, во-площенный в практиках, представлениях,
предпочтениях бытования. Тендер
— это системная характеристика социального порядка, от которой
невозможно избавиться, от которой невозможно отказаться: она
постоянно воспроизводится и в структурах сознания, и в структурах
действия и взаимодействия. Задача исследователя
— выяснить, каким образом создается мужское и женское во
взаимодействии, в каких сферах и каким образом оно поддерживается и
воспроизводится.
Рассмотрим аргументы в пользу нового подхода. С чем связано
сомнение в том, что пол является врожденным и неизменным, что
человека, который родился, можно однозначно приписать к тому или
иному полу? Одним из вызовов такой позиции является гомосексуализм
и не столько сама практика гомосексуальных отношений, сколько
изменение дискурса об однополой любви. Второй вызов — это
обсуждение проблемы транссексуалов. Третий вызов связан с
осмыслением новейших биологических исследований, согласно
которым однозначное приписывание пола по хромосомным и
генетическим признакам является затруднительным. Все явления,
прежде рассматривавшиеся как аномалии, болезни, перверзии, в
постсовременном дискурсе нашли место как варианты нормы, как
проявления многообразия жизни. Новые дискурсивный факты приводят

16
Манхейм К. Идеология и утопия // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.:
«Юрист», 1994. С. 7-276.
157

феминистских авторов к выводу, что не только роли, но и самая


принадлежность по полу приписывается индивидам в процессе
взаимодействия.
Новый тезис заключается в том, что пол является социальным
конструктом. Представление о социальном конструировании гендера
существенно отличается от теории гендерной социализации,
разработанной в рамках поло-ролевого подхода Т. Парсонса, Р. Бейлса
и М. Комаровски.17 В центре поло-ролевой теории социализации —
процесс научения и интериориза-ции культурно-нормативных
стандартов, стабилизирующих социум. Научение предполагает
усвоение и воспроизведение существующих норм. Таким образом,
подоплекой этого концепта является представление о личности как
относительно пассивной сущности, которая воспринимает, усваивает
культурную данность, но не создает ее сама.
Первое отличие теории конструирования гендера от традиционной
теории гендерной социализации заключается в акценте на активность
научаемого индивида.18 Идея конструирования подчеркивает
деятельностный характер усвоения опыта: субъект создает гендерные
правила и отношения, а не только усваивает и воспроизводит их. Он
может и воспроизвести их, но, с другой стороны, — он в состоянии их
разрушить. Сама идея создания подразумевает возможность изменения
социальной структуры: то есть, с одной стороны, гендерные отношения
являются объективными, потому что индивид их воспринимает как
внеполо-женную данность, но, с другой стороны, они являются
субъективными как социально конструируемые каждодневно,
ежеминутно, здесь и сейчас.
Второе отличие обсуждаемого здесь подхода заключается в том,
что гендерное отношение понимается не просто как различие-
дополнение, а как конструируемые отношение неравенства,

17
Talcott Parsons, «Age and Sex in the Social Structure», in Talcott Parsons,
Essays in Sociological Theory. Pure and Applied (Glencoe, Illinois: The Free
Press, 1949), pp. 218-232; Talcott Parsons, R. Bales, Family, Socialization and
Interaction Process (New York: The Free University Press, 1955); M.
Komarovsky, «Functional Analysis of Sex Roles», American Sociological Review,
N° 15, 1950. pp. 508-516.
18
У Бергера и Лукмана термин «социализация» рассматривается неортодок
сально — не только как процесс усвоения ролей, но и как процесс выработ
ки новых правил.
158

в рамках которых мужчины занимают доминирующие позиции. Дело не


только в том, что в семье и в обществе мужчины выполняют
инструментальную, а женщины — экспрессивную роль,19 а в том, что
исполнение предписанных и усвоенных ролей подразумевает
неравенство возможностей, преимущества мужчины в публичной
сфере, вытеснение женщины в приватную. При этом сама приватная
сфера оказывается менее значимой, менее престижной и даже
репрессированной в западном обществе периода модерна.
гендерные иерархии (вос)производятся на уровне социальных
взаимодействий. Факт «производства гендера» («doing gender»)
становится очевидным лишь в случае коммуникативного сбоя, поломки
сложившихся образцов поведения.

2) Этнометодология Г. Гарфинкеля: случай Агнес как


категоризация и осуществление гендера в повседневности
Концептуализация проблем гендерных отношений Гарфин-келем
представлена анализом случая транссексуализма Агнес.20 Рассмотрим
его подробнее. Агнес с рождения до восемнадцатилетнего возраста
воспитывалась мальчиком, с рождения имея мужские гениталии. В 18-
летнем возрасте, когда сексуальные предпочтения и телесная идиома
привели к личностному кризису, он(а)21 поменяла идентичность и
приняла решение стать женщиной. Наличие мужских гениталий она
интерпретировала как ошибку природы. Эта «ошибка», по мнению
Агнес, подтверждается тем фактом, что везде ее принимали за
женщину, и сексуальные предпочтения, которые она испытывала, были
сексуальными предпочтениями гетеросексуальной женщины. Смена
идентичности приводит к тому, что Агнес полностью меняет образ
жизни: она покидает родительский дом и город, меняет внешность —
прическу, одежду, имя. Через некоторое время Агнес

19
Talcott Parsons, R. Bales, Family, Socialization and Interaction Process (New
York: The Free University Press, 1955).
20
H. Garfinkel, Studies in Ethnomethodology (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice
Hall, 1967).
21
Наш рассказ на русском языке затруднен в связи с гендерной заданнос-
тью родов существительных, язык предполагает использование мужского
и женских родов — и мы не можем выйти за пределы данных дискурсив
ных структур.
159

убеждает хирургов в том, что ей необходимо сделать операцию по


смене половых органов. Происходит хирургическая реконструкция
гениталий. У нее появляется сексуальный партнер мужского пола. В
связи с изменением биологического пола перед ней стоит жизненно
важная задача — стать настоящей женщиной. Ей очень важно, чтобы
ее никогда не разоблачили — это залог ее признания в обществе, ее
вписывания в рутину повседневности. Это задача, которую новая
молодая женщина должна решить, не имея «врожденных
сертификатов» женственности, не имея изначально женских половых
органов, не пройдя школу «женского опыта», который известен лишь
частично, поскольку во многом незаметен в материи человеческих
взаимоотношений. Выполняя эту задачу, Агнес осуществляет
постоянные действия по созданию и подтверждению новой гендерной
идентичности. Именно эта стратегия становления «настоящей
женщины» становится предметом анализа Гарфинкеля.
Случай Агнес, проанализированный в феминистской перспективе,
позволяет по-новому понять, что такое пол (sex). Для того, чтобы
выяснить, каким же образом создается, конструируется и
контролируется гендер в рамках социального порядка, исследователи
аналитически различают три главных понятия: биологический пол (sex),
приписывание пола (категоризация по полу) и гендер.22
Биологический пол — это совокупность биологических
признаков, которые являются лишь предпосылкой отнесения индивида
к тому или иному биологическому полу. Категоризация по полу или
приписывание пола в отношении индивида имеет социальное
происхождение. Наличие или отсутствие соответствующих первичных
половых признаков не гарантирует того, что индивида будут относить к
определенной категории по полу. Агнес сознательно строит
собственный гендер, учитывая механизмы категоризации по признаку
пола, действующие в повседневной жизни. Она повседневно занята тем,
чтобы убедить общество в своей женской идентичности. Гарфинкель
называет Агнес методологом-практиком и истинным социологом,
потому что, попадая в проблемную ситуацию гендерного сбоя (gender

22
Уэст К., Зиммерман Д. Создание гендера. Пер. с англ. // Гендерные Тетради / Под ред.
Клецина А. СПб.: Труды СПбФ ИС РАН, 1997. Вып. Первый. С. 94-124.
160
trouble?3), она начинает осознавать механизмы «делания»
социального порядка. Ее опыт, фиксируемый и анализируемый
Гарфинкелем и его исследовательской группой, приводит к
пониманию того, что социальный порядок держится на различии
мужского и женского, т. е. он гендерно сконструирован.
Отличие пола, категоризации по признаку пола и гендера
позволяют исследователям выйти за пределы интерпретации пола
как биологической данности, как константы, как аскриптивного
статуса, противопоставленного гендеру — достигаемому
статусу. Гендер мыслится как результат повседневных
взаимодействий, требующих постоянного исполнения и
подтверждения, он не достигается раз и навсегда в качестве
неизменного статуса, а постоянно производится и
воспроизводится в коммуникативных ситуациях. Одновременно
это «культурное производство» скрывается и выдается обществом
за проявление некоей биологической сущности. Однако в
ситуациях коммуникативных сбоев самый факт «производства» и
его механизмы становятся очевидными.
Процедура приписывания пола постоянно сопровождает
повседневное человеческое взаимодействие. В пользу данного
тезиса американские феминистские исследователи К. Уэст и Д.
Зиммерман приводят другой пример «гендерного сбоя». Клиент-
социолог приходит в компьютерный магазин и обращается к
продавцу за консультацией. Однако он сталкивается с
затруднением в коммуникации, поскольку не может определить
пола человека, к которому он адресует свой вопрос. Рассказчик-
клиент ощущает чрезвычайное неудобство от невозможности
идентифицировать пол продавца-партнера по взаимодействию —
он сталкивается с тем, что может быть названо gender trouble.
Покупатель-социолог осознает, что эффективная коммуникация
по законам и нормам общества, в котором он живет, требует
определения пола взаимодействующих. Он испытывает
потребность в категоризации, потребность отнести этого
продавца к женскому или мужскому полу. В ситуации
неопределенности в процессе взаимодействия возникает вопрос о
критериях отнесения того или иного лица к категории пола.

23
Термин «gender trouble» заимствован из книги Дж. Батлер, на русский язык термин
переведен также как «тендерное беспокойство» (Батлер Дж. Гендерное
беспокойство // Антология гендерной теории / Сост. Гапова Е., Усманова А. Минск:
«Пропилеи», 2000. С. 297-346.
161

Ситуация в магазине оставила клиента-исследователя в


недоумении. Он не смог определить пол продавца, но сформулировал
методологическую проблему: ситуация коммуникативного сбоя
позволила зафиксировать потребность идентифицировать агентов
взаимодействия по признаку пола, возникающую в процессе
коммуникации. Когда пол того, с кем взаимодействуешь, известен,
коммуникация работает, если же возникает проблема идентификации,
коммуникация дает сбой. Таким образом исследователи подходят к
выводу, чрезвычайно важному для микросоциологии гендерных
отношений, а именно: приписывание пола (категоризация
принадлежности по полу) является базовой практикой повседневного
взаимодействия; она становится обычно нерефлексируемым фоном для
коммуникации во всех социальных сферах и избавиться от нее не
представляется возможным. Категоризация по полу атрибутивна
социальному взаимодействию. Когда она затруднена, возникает
коммуникативный срыв.
Рассказ о продавце и покупателе — это нарратив о проблемной
ситуации коммуникации, позволяющей различить пол и категоризацию
по полу (или приписывание пола). Пол индивида далеко не всегда
совпадает с той категорией принадлежности по полу, которая ему
приписана. Если биологический пол определяется через наличие
биологических признаков — анато-мо-физиологических, то в ситуации
взаимодействия лицом к лицу приписывание пола происходит по
другим признакам.
Каким образом конституируется категория принадлежности полу
в том или ином контексте, мы можем понять, лишь проанализировав
механизмы работы той или иной культуры. Отсюда становится ясным,
что гендерные отношения — это конструкты той культуры, в рамках
которой они работают. Или — иными словами — работа культуры по
приписыванию половой принадлежности и называется гендером.
Приведенное выше рассуждение позволяет конструктивистам
сформулировать следующее понимание гендера. Гендер — это
система межличностного взаимодействия, посредством которого
создается, утверждается, подтверждается и воспроизводится
представление о мужском и женском как базовых категориях
социального порядка.24

24
Уэст К., Зиммерман Д. Создание гендера. Пер. с англ. // гендерные Тетради / Под ред.
Клецина А. СПб.: Труды СПбФ ИС РАН, 1997. Вып. Первый. С. 94-124.
162

3) Драматургический интеракционизм И. Гофмана:


гендерный дисплей
В теории социального конструирования ответ на вопрос, как
концептуализировать контексты, в которых создаются базовые
категории мужского и женского, фундирован другим теоретическим
фреймом — социологическим (драматургическим) ин-теракционизмом
И. Гофмана.25
Утверждая, что гендер созидается каждый момент, здесь и сейчас,
исследователи приходят к выводу, что для понимания его оснований
необходимо обратиться к анализу микроконтекста социального
взаимодействия. Тендер в рамках этого подхода рассматривается как
результат социального взаимодействия и одновременно как его
источник.
Гендер проявляет себя как базовое отношение социального
порядка. Чтобы осмыслить процесс строительства этого социального
порядка в конкретной ситуации межличностного взаимодействия,
Гофман вводит понятие гендерного дисплея. В коммуникации лицом к
лицу обмен разного типа информацией сопровождаются фоновым
процессом созидания гендера — doing gender. По утверждению
Гофмана, гендерный дисплей является основным механизмом создания
гендера на уровне межличностного взаимодействия лицом к лицу.
Используя понятие гендерного дисплея, конструктивисты вслед за
Гофманом утверждают, что гендерные отношения невозможно свести к
исполнению половых ролей, что механизмы гендера более тонки, и
гендер нельзя сменить, подобно платью или роли в спектакле, он сросся
с телами агентов взаимодействия.26 Дисплей — это многообразие
представления и проявле-

25
E. Goffman, «Frame Analysis of Gender», in C. Lemert and A. Branaman, eds.,
Goffman Reader. (Oxford, Blackwell Publ., 1997), pp. 201-208; E. Goffman,
«Gender Display», in C. Lemert and A. Branaman, eds., Goffman Reader (Oxford,
Blackwell Publ., 1997), pp. 208-227.
26
Феминистские тексты содержат много метафор, проясняющих смысл ут
верждений. Используем этот прием и приведем метафору, проясняющую
смысл того, что понимается под гендерным дисплеем. Миф о смерти Герак
ла повествует о том, что герой надевает на себя плащ кентавра Неса, про
питанный ядом. Яд мгновенно проникает в тело Геракла, пытающегося в
ужасных мучениях сорвать с себя плащ. Напрасно! Плащ срастается с те
лом, его можно сорвать только с кожей. Гендер в интерпретации Гофмана
напоминает плащ Неса. Феминистки также подчеркивают не только не-
163

ния мужского и женского во взаимодействии. гендерный дисплей как


представление половой принадлежности во взаимодействии (как
спектакль) столь тонок и сложен, что его исполнение не может быть
сведено к определенным репликам, костюмам, гриму или антуражу. Вся
атмосфера — стиль (хабитус в лексиконе других социологов)
составляют дисплей гендера. Эта виртуозная игра выучена актерами
давно, она срослась с их жизнями, поэтому она выглядит естественным
проявлением их сущности — выражением не гендера, но естества
(биологического пола). В этом и заключается загадка конструирования
гендера: каждую минуту участвуя в этом маскараде представления
пола, мы делаем это таким образом, что игра кажется нам имманентно
присущей и отражающей нашу сущность.
Феминистские исследователи оппонируют, как уже было сказано,
биологическому детерминизму и не считают гендерный дисплей
выражением биологической сущности пола. Дисплей, явленный в
многообразии жестов, мимической игре, а также в материально-вещном
оснащении исполнения, не является продолжением анатомо-
физиологического пола, поскольку он не универсален, культурно
детерминирован. Разные широты, разные истории, разные расы и
социальные группы обнаруживают разные дисплеи. Различия
гендерных дисплеев затрудняют сведение их к биологическим
детерминантам, но зато заставляют обратить внимание на властное
измерение отношений между полами, явленное в дисплее.
гендерный дисплей как механизм создания гендера на уровне
взаимодействий должен быть «исполнен» таким образом, чтобы
партнеры по коммуникации были правильно идентифицированы, т. е.
как женщины/мужчины с уместным стилем и поведением в конкретной
ситуации.
Для эффективной коммуникации в мире повседневности
необходимо базовое доверие по отношению к тому, с кем происходит
взаимодействие. Коммуникативное доверие основывается на
возможности идентификации, основанной на социальном опыте агентов
взаимодействия. Быть мужчиной и женщиной и проявлять это в
дисплее — значит быть социально-компетент-

разделимость гендера и коммуникации, но и болезненность разрушений


предписаний пола. Срывание плаща Неса — слом гендерной идентичности — всегда
вызывает боль.
164

ным человеком, вызывающим доверие и вписывающимся в


коммуникативные практики, приемлемые в данной культуре.
Условием доверия (а значит, коммуникации лицом к лицу)
является неартикулированное допущение, что каждое действующее
лицо обладает целостностью, обеспечивающей постоянство,
когерентность и преемственность в его действиях. Эта целостность или
идентичность мыслится как основанная на некоей сущности, которая
является в многообразии поведенческих проявлений дисплеев
женственности и мужественности, выражая принадлежность к полу и
создавая возможность для категоризации.
Средства, которые используются в обществе для выражения
принадлежности по полу, Гофман называет формальными
конвенциональными актами. Формальные конвенциональные акты
представляют собой модели уместного в конкретной ситуации
поведения. Они построены по принципу «утверждение — реакция» и
способствуют сохранению и воспроизводству норм повседневного
взаимодействия. При этом предполагается, что исполнителями
конвенциональных актов являются социально-компетентные
действующие лица, включенные в данный социальный порядок,
гарантирующий им защищенность от посягательств безумных
(социально некомпетентных) индивидов. Примеры конвенциональных
актов-контекстов гендерного дисплея неисчислимы. Всякое
ситуативное поведение, всякое сборище (gathering), по Гофману,
мыслится как гендерно окрашенное. Официальная встреча,
конференция, банкет — один ряд ситуаций; деловой разговор,
исполнение работы, участие в игре — другой. Воспитательные
практики, сегрегация в использовании институциональных пространств
— еще одна группа примеров. гендерный дисплей представляет собой
совокупность формальных конвенциональных актов взаимодействия.
Осознание связи гендерных проявлений с контекстами
эффективной коммуникации привело к использованию
конструктивистами понятия подотчетности и объяснимости
(accountability). Процесс коммуникации предполагает некоторое
количество негласных допущений или условий, создающих сами
возможности взаимодействия. Когда взаимодействующее лицо вступает
в коммуникативный контекст, оно демонстрирует себя, сообщая о себе
некую информацию, способствующую наведению коммуникативного
моста, формированию отношения базового
165

доверия. Начиная общение, коммуникатор представляет себя как лицо,


которое должно вызывать доверие. Его дисплей — это рассказ о себе,
отчет перед другими, который своей уместностью делает человека
приемлемым для коммуникации. Дисплей — это сертификат,
гарантирующий его признание как нормального, который не нуждается
в социальной изоляции и лечении.
Социальное воспроизводство дихотомии мужского и женского в
гендерном дисплее гарантирует сохранение социального и
интерактивного порядка. Как только дисплей выходит за пределы
подотчетности, как только он перестает вписываться в общепринятые
нормы бытования, его исполнитель попадает в ситуацию гендерной
проблемы. Если женщина попробует стать тамадой на грузинском
застолье, если мужчина-отец возьмет бюллетень по уходу за грудным
младенцем при живой-здоровой матери в сегодняшней России, если
мальчик в детском саду открыто выразит свое предпочтение игре в
куклы — все эти персонажи столкнутся с сомнением общества в их
социальной компетентности как мужчин и женщин. Это сомнение
обусловлено тем, что их поведение не укладывается в созданные
обществом нормы гендерного дисплея. Нарушение гендерного дисплея
грозит остракизмом, но способствуют возникновению эмер-жентных
норм.27
Гофман полагает, что в ситуации взаимодействия гендерный
дисплей действует как «затравка». Демонстрация принадлежности по
полу предшествует исполнению основной практики и завершает ее,
работая как переключающий механизм (scheduling). Гофман считает,
что гендерный дисплей является включением в более важную практику,
выступая своего рода прелюдией перед какой-то конкретной
деятельностью.
Феминистские конструктивисты Уэст и Зиммерман критикуют
Гофмана за недооценку проникающей способности гендера.
Анализируя взаимодействия, они показывают, что явление половой
принадлежности происходит не на его периферии, оно работает не
только в моменты переключения видов деятельное -

27
Вспомним мадам Кукшину — непривлекательный образ эмансипе из романа И.С.
Тургенева «Отцы и дети», противопоставленный истинно женственной Одинцовой.
Стиль Кукшиной, сколько бы не осуждался писателем, давно утвердился в нашем
обществе, расширив допустимые нормы проявления женственности в российской
культуре.
166

ти, но пронизывает взаимодействия на всех уровнях. Такая


вездесущность и всепроникаемость гендера связана, в том числе, и с
дискурсивным строением речи.
Грамматические формы родов, присутствующие во всех
письменных языках, закрепляют женственность и мужественность как
структурные формы и создают базовую основу для исполнения партий
мужчины и женщины в многообразных контекстах. Обозначение
профессиональной принадлежности, снабженное гендерным маркером
(например, доктор и докторша, врач и врачиха) вызывают работу
воображения, опирающуюся на опыт повседневности. Используя
гендерные языковые формы, мы актуализируем представление о том,
как должна себя вести женщина-врач и что мы ожидаем от мужчины-
доктора. То же самое можно сказать о любой социальной ситуации.
Всякая реально существующая или виртуальная ситуация
взаимодействия гендерно специфицирована, и избавиться от этого не
представляется возможным. Для изменения такого социального порядка
надо изменить не только практики повседневности, но и дискурсивные
структуры языка, что пытаются делать радикальные феминистки.
Итак, необходимость производства мужественности и
женственности коренится в представлениях о социальной
компетентности участников взаимодействия. Это производство
непрерывно, оно не сводится к исполнению некоторых ролей, но
характеризует личность тотально и выражается в гендерном дисплее.
гендерный дисплей конвенционален и способствует воспроизводству
социального порядка, основанного на представлении о мужском и
женском в данной культуре. Данный тезис конструктивизма основан на
микросоциологии социального взаимодействия и подтверждается
исследованиями Гофмана, Гар-финкеля, Бергера, Лукмана и других
социологов феноменологического направления.

3. Основные положения

1) Гендер и власть
Одним из самых существенных тезисов конструктивизма является
тезис об инкорпорированности властных отношений в гендерные. В
основе гендерной организации социальной реаль-
167

ности, утверждают феминистские исследователи, лежат отношения


власти. В современном обществе отношение мужского и женского —
это отношение различия, сконструированного как неравенство
возможностей. Асимметрия отношений подчеркивается гендерным
дисплеем, который маскирует дискриминацию под различие.
Большинство ситуаций взаимодействия демонстрирует разные шансы
для мужчины и женщины, причем в публичной сфере шансы мужчины
очевидно выше. В западной литературе приводятся многочисленные
доказательства данного тезиса. Так, анализ беседы с участием мужчин и
женщин показывает, что женщина менее активна, больше слушает,
меньше говорит. Анализ распределения рабочих мест показывает, что
женщины, по преимуществу, занимают исполнительские позиции
неключевого характера в отношении принятия решений. То же самое
относится и к сфере политики. Итак, начиная анализировать гендерные
отношения на уровне межличностного взаимодействия в контексте
формальных конвенциональных актов, феминистские исследователи
приходят к заключению о том, как конструируется гендер на
макроуровне социальных институтов.
Анализ социального производства пола показывает, что
гендерные отношения представляют собой отношения стратификации.
Таким образом, конструктивистский взгляд на гендерное измерение
взаимодействия приводит к методологически обоснованному отказу от
двух предшествующих концепций социально-половых различий —
концепции социальных ролей (гендер-ных ролей) и концепции
психологических половых различий.
С точки зрения конструктивистов, гендер нельзя мыслить как
социальную роль. Роли ситуативны и в принципе сводимы к набору
операций, в одной ситуации эта роль может быть ролью врача, в другой
— супруга(и), в третьей — спортсмена(ки), при этом гендерная
вариация присутствует в исполнении каждой из ролей. Гендер
оказывается квазиролью, которая пронизывает все остальные ролевые
спецификации, является базовой (идентичностью, если говорить
другими словами), на которую нанизываются все другие. В этом
отношении гендер является категорией, подобной этничности — она
точно так же обусловливает тот контекст, который приобретают
конкретные роли для личности или социальной группы.
168

Гендер не сводим и к совокупности психологических черт


личности (соответственно, мужских или женских). Сторонники
конструктивизма утверждают, что психологизация гендера
препятствует анализу того, каким образом социальные институты
становятся гендерно-специфицированными. гендерные отношения как
социальные отношения неравенства по признаку пола встроены в
социальный порядок таким образом, что приписывание
психологических черт является лишь аспектом этих отношений.
Итак, гендер — это не роль и не совокупность психологических
черт, а базовая идентичность. гендерные отношения — это отношения
стратификации, в основе которых лежат отношения власти. Различия
мужского и женского сконструированы как неравенство возможностей
разных групп мужчин и женщин.

2) Задачи конструктивистского анализа


Методологические принципы, сформулированные в
теоретических построениях, непременно сказываются в формулировке
исследовательских задач. Прежде всего, перед исследователем встает
необходимость выяснить ресурсы создания гендера в данном обществе.
Если мы рассматриваем гендер как постоянно создаваемое
взаимодействие, то необходимо рассмотреть те средства, которые
используются обществом для того, чтобы создать мужское и женское
как неравные социальные положения. Необходимо исследовать весь
набор практик взаимоотношений между людьми с точки зрения
ресурсов, которые сознательно и бессознательно используются для
получения преимуществ и определения своего места в обществе.
Предметом анализа феминистских конструктивистов является создание
гендера в разных сферах социальной жизни — публичной и приватной.
Публичная сфера условно дифференцирована на политический,
экономический и символический миры. Каждый из них продуцирует
отношения между полами. Например, в сфере оплачиваемого труда
области для анализа гендерного маскарада многообразны: это мир
рабочих мест и профессий; мужские и женские сферы занятости.
Квалификационная иерархия существует между профессиями и внутри
одной профессии. гендерная стратификация выражается в
воспроизводящемся неравенстве жизненных шансов мужчин и женщин
и различиях в их стратегиях. Даже в рамках одного и того же набора
профессио-
169

нальных действий мы сталкиваемся с трудно артикулируемым


различием в стиле мужского и женского исполнения — гендерным
дисплеем. Соответственно, задача исследования — выяснить, как
стилевые особенности влияют на шансы изменения социальной
позиции.
В сфере политики мы также можем рассмотреть гендерное
измерение. Здесь важны не только цифры, иллюстрирующие
соотношение мужчин и женщин в электоральном поведении, и подсчет
результатов голосования мужчин и женщин за разные партии. Для
конструктивистов важны диспозиции в политической элите, ходы
политических карьер, механизмы компенсации дефицитов власти за
счет ресурсов гендерного маскарада, построение имиджа
политического лидера-мужчины как супермена (например, В.
Жириновский) и использование обаяния как козыря в политической
карьере женщины (например, И. Хакамада) в арсенале ресурсов
создания гендера в политических отношениях.28
Средства массовой информации также воспроизводят и
усиливают образы гендерного мира. Они создают однозначно
относимую к тому или иному полу и заряженную сексуальностью
символику. СМИ используют символический капитал в производстве
гендера. Образы супермужчины и суперженщины (например, Барби и
Шварценеггер), феминистки и традиционных женщин создают
диапазон возможных выборов и показывают, каковы шансы мужчин и
женщин в управлении порядком.
Приватная сфера предоставляет еще одну сферу создания
гендерного порядка. Семья, межличностные отношения дружбы,
сексуальность, отношения заботы — это сферы, где феминизм видит
квинтэссенцию женского опыта и одновременно источник подавления
женщины. Подавление связано с вытеснением женщины в домашний
мир в контексте модернизационного проекта. Дом как категория —
является миром женщины как в традиционном обществе, так и в
обществе периода модерна. Как устроен домашний мир, какие права и
правила соблюдаются в нем, какое место он занимает в социуме в
целом, какое место в

28
Темкина А. Женский путь в политику: гендерная перспектива // Гендерное измерение
социальной и политической активности в переходный период / Под ред.
Здравомысловой Е. и Темкиной А. Труды Центра независимых социальных
исследований, 1996, № 4. СПб. С. 19-32.
170

мире Дома занимает мужчина — все это становится предметом анализа


гендерных практик данного общества.
И, наконец, соотношение приватной и публичной сферы в данном
социуме является ключевым для конструирования власти в отношениях
между полами. Например, неразвитая публичная сфера в советском
обществе приводит к дискурсивному кризису традиционной
маскулинности, которая не в силах реализоваться в чуждой ей
приватной сфере — нищей и бедной, но традиционно занятой
женщинами и, прежде всего, женщинами старшего поколения.29
Еще одно исследовательское поле — изучение рекрутирования
гендерной идентичности. Понятие рекрутирования гендерной
идентичности приходит на смену понятию поло-ролевой социализации.
Последнее понятие подвергается критике еще и потому, что
предполагает социальный консенсус по поводу поло-ролевой
дифференциации — социальные различия полов рассматриваются как
справедливые и предполагающие взаимодополнительность. При этом
вне рефлексии оказывается социальное неравенство. Недаром Гофман,
перефразируя Маркса, писал, что не религия, а гендер является
опиумом для народа: современный мужчина, страдающий от давления
разнообразных общественных структур, всегда найдет женщину,
выполняющую функцию заботы и обеспечивающую уход — женщину,
которая является обслуживающим персоналом по призванию.30
Однако устойчивость гендерного консенсуса подвергается
сомнению новыми образцами поведения, в том числе и практикой
феминистского движения. Люди творят свой гендер, изменяя
отношения. То, зачем и каким образом они творят новый гендер, можно
понять через анализ рекрутирования социальных идентичностей (в т.ч.
и гендерных).
Д. Кахилл описывает опыт дошкольников (используя модель,
воспроизведенную Кэндис Уэст и Доном Зиммерманом) и приходит к
выводу, что для ребенка смысл приписывания себе пола заключается в
идентификации себя как социально-компетентного субъекта. Ребенок
называет себя мальчиком или де-

29
Здравомыслова Е., Темкина А. Кризис маскулинности в позднесоветском
дискурсе / Рукопись подготовлена к печати, 2000.
30
Е. Goffman, «Frame Analysis of Gender», in C. Lemert and A. Branaman, eds.,
Goffman Reader (Blackwell Publ. 1997): 203.
171

вочкой, прежде всего, для того, чтобы быть взрослым в своих глазах и
глазах других людей. Оппозиция детского и взрослого, безгендерного и
гендерно-специфического может быть проанализирована на примере
игры дошкольников. Вначале дети младшего дошкольного возраста
идентифицируются окружением как маленькие, как дети (в
единственном числе они обозначаются словом ребенок). В какой-то
момент в процессе взросления они отказываются от своей
идентификации с ребенком — с нерациональным, социально-
некомпетентным существом. Перед ребенком открыты возможности
идентифицироваться с группой через отнесение себя к категории по
полу: можно называться (стать) либо мальчиком, либо девочкой.
Характерный пример: девочка семи лет каждый раз в общественном
транспорте, когда о ней говорят: «Осторожнее, здесь ребенок», отвечает
без запинки: «Я не ребенок — я девочка». Такой же пример приводит
Кахилл, анализируя следующую ситуацию. Ребенок в группе
дошкольников играет с ожерельем и одевает ожерелье себе на шею,
пытается примерить, но хочет, чтобы этого никто не видел. Этот
ребенок — мальчик. Подходит воспитательница и говорит: «Ты хочешь
это надеть?» Мальчик говорит: «Нет, это носят девочки». — «Но это
носит и король», — отвечает воспитательница. Ребенок возражает: «Я
не король, я мальчик». Суть аргумента Кахилл в том, что роль мальчика
выбрана в данном случае сознательно, этот молодой человек
рекрутируется в категорию принадлежности по полу, потому что он
хочет использовать ресурс компетентности, он хочет быть взрослым.
Для того, чтобы стать взрослым, для того чтобы стать существом,
принадлежащим к этому социальному порядку, он может быть только
мужчиной или женщиной.31
Возможности конструктивисткой интерпретации гендерного
порядка приводят к переформулированию теории социализации в
категориях рекрутирования (конструирования) гендерной
идентичности.

31
Уэст К., Зиммерман Д. Создание гендера. Пер. с англ. // Гендерные Тетради / Под ред.
Клецина А. СПб.: Труды СПбФ ИС РАН, 1997. Вып. Первый. С. 94-124.
172

4. Заключение

Итак, теория социального конструирования гендера основана на


аналитическом различении биологического пола и социального
процесса приписывания пола (категоризации по признаку пола). Гендер
при этом рассматривается как работа общества по приписыванию пола.
Таким образом, гендер может быть определен как отношение
взаимодействия, в котором проявляются мужское и женское,
воспринимаемые как естественные сущности. гендерное отношение
конструируется как отношение социального неравенства. Если исходить
из теоретической посылки о конструировании гендера, то становится
возможным выдвинуть положение о возможности его
реконструирования и изменении. Отношения между мужским и
женским, представления об этих отношениях могут изменяться.
гендерный дисплей может быть средством и подтверждения, и
разрушения установленного гендерного порядка. Для того, чтобы
обеспечить возможности социального изменения, необходимо
контекстуали-зировать отношения неравенства между явленными
представлениями о сущностно мужском и женском.
Представление о гендере как социальном конструкте
предполагает, что и пол, и гендер, и сексуальность производны от
социального контекста. Социальная реальность гендерных отношений
структурирована другими социальными отношениями, значимыми для
воспроизведения существующего социального порядка. Эти отношения
складываются по критериям приписывания расы (эт-ничности) и класса.
По утверждению английских социологов Ф. Энтиас и Н. Ювал-Дэвис,
говорить отдельно о классе, гендере, эт-ничности и расе неэвристично,
потому что каждый контекст обусловлен синергетической связью этих
категорий. Тендер, класс и раса (этничность) создают синдром
социальной идентичности. Так, например, черные мужчины и черные
женщины одновременно подавляются белыми женщинами и
мужчинами; при этом в семьях низшего класса черные женщины могут
доминировать над черными мужчинами. В азиатских культурах мы
увидим иное отношение между полами, чем в европейских.32

32
F. Anthias, N. Yuval-Davis, «Contextualizing Feminism — Gender, Ethnic and Class
Divisions» // Feminist Review, 1983, № 15.
173

Контекстуализация гендерных отношений является не только


теоретической, но и политической позицией. Конструктивизм
позволяет избежать гегемонии белых женщин среднего класса в
феминистском дискурсе и практике феминистского движения.
Представляется, что методология социального конструирования
гендера является в высшей степени продуктивной для исследования
гендерных отношений также и в постсоветском контексте.
Елена Здравомыслова
Анна Темкина

2. Феминистская критика эпистемологических


оснований социологии: перспективы
социологии гендерных отношений

В данном разделе представлена аргументация феминистской


эпистемологической критики и обсуждаются возможности построения
альтернативной эпистемологии, служащей основой гендерного подхода
в социологии. В своей критике объективизма феминизм
солидаризируется с другими направлениями ан-типозитивистски
ориентированной социальной теории, такими как этнометодология,
феноменология, постмодернизм, при этом сохраняются собственно
феминистские претензии к позитивизму.
Текст построен следующим образом. Сначала мы рассматриваем
основные положения эпистемологической критики социологического
знания. Затем анализируются варианты феминистских
эпистемологических альтернатив, предлагаемых для социальных наук и
социологии, в частности. Альтернативные эпистемологические и
методологические подходы изменяют и постановку вопроса о методах
феминистского исследования, проблемы которых рассматриваются в
заключительной части раздела.

1. Феминистская критика социологической


эпистемологии

1) Понятие феминистской эпистемологии


В рамках эпистемологических дебатов различаются собственно
эпистемология, методология и метод исследования. Эпистемология
(теория познания) — это учение о том, каким образом люди
оказываются способными вырабатывать знания о внешнем мире. В
социологии этот термин используется в менее строгом смысле и
означает философскую основу получения научно-
175
го знания. Проблематика эпистемологии или теории познания
— это интерпретация субъекта и объекта познания, их соотно
шения, это понимание природы истинного знания и его крите
риев.
Методология — «совокупность приемов исследования,
применяемых в данной науке»1 — рассматривается как стратегия
исследования, принятая в рамках выбранной эпистемологии. Она
находит выражение в выборе проблемы исследования, постановке
исследовательских задач, исследовательском дизайне. «Методология
исследования определяет логику интерпретации результатов и анализа
полученных данных. Методы исследования
— это действенные методики, применяемые для изучения соци
ального мира».2 Выбор методов получения исходных данных пря
мо зависит от представлений о самом предмете социологии и
определяется методологией исследования.3 Всякий социологи
ческий текст имплицитно или эксплицитно содержит теорию
познания, релевантную для знаний о социальной реальности.
Феминистская теория и исследовательская практика претендуют
на построение альтернативной методологии и эпистемологии
социального знания. Создание такой альтернативы исходит из критики
эпистемологических принципов социальной теории и классической
социологии, магистральную линию которой феминистки обозначают
как mainstream (основное направление) или male-stream sociology
(мужское направление), лингвистически обыгрывая звуковое подобие
этих направлений в социологии.4

2) Основные положения эпистемологической критики


социологического знания
В своей критике феминистки отталкиваются от концепции
«нормальной науки», разработанной Т. Куном.5 Кун вво-

1
Энциклопедический социологический словарь / Под ред. Осипова Г.В.
М: ИСПИ РАН, 1995. С. 390.
2
Гидденс Э. Социология. М.: Эдиториал УРСС, 1999. С. 611.
3
Ядов В. Стратегия социологического исследования. М.: Добросвет, 1998.
С. 193.
4 P. Abbot and С. Wallace, An Introduction to Sociology. Feminist Perspective
(London and New York: Routledge, 1997). 5 Кун Т. Структура научных
революций. М.: Прогресс, 1977.
176

дит понятие парадигмы научного знания как «совокупности убеждений,


ценностей, технических средств, которые характерны для членов
данного сообщества» .6 Каждая научная парадигма опирается на
эпистемологию. Социологи науки определяют «эпистемологию как
стратегию оправдания, убеждения и верований, которым придается
статус «нормальных» научных положений, т. е. положений,
разделяемых в данном сообществе».7
Известно, что социологическая эпистемология стала складываться
еще в конце 19-го века как продолжение эмпирической методологии
Бэкона (учение об идолах) и картезианского рационализма (принцип
познающего субъекта как рационально мыслящего: «cogito ergo sum») в
социальных науках. В социологии картезианство воплощено в
традиции, связанной в первую очередь с именем Эмиля Дюркгейма и
сформулированной в его работе Метод социологии (1894 год).8 Пафос
правил социологического метода заключается в возможности
формирования объективного знания о мире социального, а социологии
— как науки о социальная фактах/вещах (не отношениях).
Феминистская эпистемология критикует эту методологию как
нечувствительную к конкретному опыту индивидов и групп, в том
числе опыту женщин. В радикальном варианте этой критики
позитивистская эпистемология называется андроцентристской и
женоненавистнической (используется термин «мизогиния»).
Правила социологического метода, сформулированные некогда Э.
Дюркгеймом, подвергаются критике представителями многих
направлений постклассической социологии, феминистками в их числе.
Представим эти правила в виде тезисов, а феминистскую контр-
позицию обозначим как антитезис, после чего подробнее рассмотрим
основания критики, причины сомнения в позитивистской
эпистемологии и перспективы нового знания.
(1) Первое правило социологического метода гласит, что для
объективного исследования «нужно систематически устранять

6
Там же. С. 228.
7
Sandra Harding, «Introduction. Is there a Feminist Method?», in Sandra Harding,
ed., Feminism and Methodology (Milton Keynes: Open University Press, 1987),
p. 3.
8
Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М.:
Наука, 1991.
177

все предлонятия»,9 то есть необходимо избавиться от чувств,


предрассудков, оценочных суждений и эмоций познающего субъекта.
Эта позиция в дальнейшем развивается Т. Парсонсом, Р. Мер-тоном и
др. представителями так называемого основного русла
социологической теории (структурно-функционального анализа). Так,
например, американский социолог Вильям Филдинг Огбурн
утверждает, что «эмоции и желания более ответственны за искажение
мышления, чем погрешности в логике».10 Надежность, устойчивость,
верифицированность социальных знаний возможны лишь при условии
отчуждения от заинтересованности познающего субъекта.
В феминистском исследовании, напротив, признается, что
познающий субъект обладает конкретными желаниями и интересами,
процесс познания локален и контекстуален, устранить чувство и
заинтересованность из исследования невозможно. Претензия на
бесстрастность и внеэмоциональность познающего — в лучшем случае
самообман. Исследователь социальной реальности не свободен от
пристрастий, он лишь воображает себя свободным от них. Не осознавая
своей имплицитной заинтересованности, он тем более способствует
сохранению и воспроизводству существующего социального порядка и
соответствующей ему структуры властных отношений.11
(2) Дюркгейм утверждает, что предмет исследования (или «вещи,
которые должен изучать социолог») следует определять «через
составные элементы их природы, а не по соответствию их с более или
менее идеальными понятиями».12 Это означает, что «социолог с первого
шага вступает прямо в сферу реального». Предполагается, что сфера
социального представляет собой объек-

9
Там же. С. 435.
10
Цит. по В. Laslett, «Gender and Rethoric of Social Science: William Fielding
Ogburn and Early Twentieth-Century Sociology in the United States», Con testing
the Master Narrative (Ajova Univ.Press, 1998), p. 21.
11
B. Laslett, «Gender and Rethoric of Social Science: William Fielding Ogburn
and Early Twentieth-Century Sociology in the United States», Contesting the
Master Narrative (Ajova Univ.Press, 1998); A. Oakley, «Gender, Methodology
and People's Way of Knowing: Some Problems With Feminism and the Paradigm
Debate in Social Science», Sociology, 1998, 32(4): 707-731.
12
Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. С. 438.
178

тивную реальность и внеположена субъекту познания. Предмет


исследования также объективен. В таком случае «способ
классификации факта зависит не от него (познающего субъекта — Е.З.
и А.Т.), не от его особого склада ума, а от природы вещей».13 В
противовес этому, феминистская критика утверждает, что социальная
реальность контекстуальна. Позитивистская методология маскирует
интересы познающего, выдавая субъект за аксиологически свободный и
безэмоциональный. На самом деле внеположенной социальной
реальности не существует. Она сконструирована взаимодействием
познающего и познаваемого. В радикальном варианте эта критика
утверждает, что исследователь не может «прорваться» к объективной
реальности: рамки личного и группового опыта пронизывают весь
процесс познания и сказываются в его результатах. «Различия между
«фактом» и «фикцией» исчезает полностью, «истина» и
«объективность» становятся синонимами «лжи» и «субъективности».14
Утверждая, что пережитый и переживаемый опыт неизбежно
находит превращенное выражение в создании социальной реальности, в
позиции познающего и в процессе социального познания,
феминистские критики ставят перед собой задачу деконструировать эту
позицию. Важно выяснить, какой опыт, какая позиция стоит за
псевдообъективизмом позитивистской социологии, ставшей классикой
и представляющей основное русло социального знания (mainstream).
Феминистки утверждают, что социологические факты и социальные
теории выражают опыт общественной жизни (публичной сферы) эпохи
модерна. Опыт действия в публичной сфере сложился как
преимущественно мужской. Именно мужчины занимали(ют) ключевые
позиции в сфере политического действия и оплачиваемого труда.
Общественная сфера мыслится как предназначение мужчины даже в
том случае, когда в ней активно участвуют женщины.15 Опыт
исследователя общества — это тоже опыт мужчины, т. е. он является
гендерно-специфичным. Таким образом, позитивистская социология
является частью господствующего дис-

18
Там же. С. 439.
14
L. Stanley and S. Wise, Breaking Out Again: Feminist Ontology and Epistemology
(London: Routledge, 1993), p. 171.
15
С. Pateman, The Sexual Contract (Polity Press, 1988).
179

курса, в котором зашифрованы интересы белого мужчины среднего


(господствующего) класса.
Осознание гендерной специфичности произведенного
социального знания приводит критиков к необходимости сделать еще
один рефлексивный шаг. Отказавшись от критериев научной
объективности, предложенных позитивистской эпистемологией, они
утверждают, что предпонятия, эмоции, предрассудки задают рамки
исследования. Эти рамки находят выражение в выборе предмета
изучения, формулировке задач, языке обсуждения, понятийном
аппарате, методах сбора данных и анализа и конечном счете в
интерпретации полученных результатов.
(3) Дюркгейм утверждает, что источником социального знания
является ощущение, которое «может быть субъективным. Поэтому в
естественных науках принято за правило устранять чувственные
данные, рискующие быть слишком субъективными».16 Социальные
факты тем легче могут быть представлены объективно, чем более полно
они освобождены от индивидуальных проявлений. Постоянство и
повторяемость — критерии объективности получаемого знания.
«Признак, вследствие которого факты относятся к той или иной группе,
может быть указан всем, признан всеми, и утверждения одного
наблюдателя могут быть проверены другими».17
Феминистки ставят под сомнения критерии верификации
(надежности и валидности) социального знания, тиражируемые
позитивистами. Новое знание, приобретаемое в феминистском
исследовании, озвучивает «молчавшее бытие», которое контекстуально,
индивидуально, и, зачастую, уникально, т. е. не проверяемо и не
повторяемо.
Вывод Дюркгейма заключается в том, что социологическая
методология независима от всякой философии (идеологии).
«Социология, понимаемая таким образом, не будет ни
индивидуалистической, ни коммунистической, ни социалистической...
Она принципиально будет игнорировать эти теории, за которыми не
может признать научной ценности, поскольку они прямо стремятся не
выражать, а преобразовывать факты».18 «Для социоло-

16
Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. С. 445.
17
Там же. С. 439.
18
Там же. С. 524.
180

гии настал момент отказаться от... светских успехов и обрести


эзотерический характер, приличествующий всякой науке. Таким
образом она выигрывает в достоинстве и авторитете настолько,
насколько, быть может, проиграет в популярности».19
Феминистки, напротив, утверждают, что идеология встроена в
науку и ее эпистемологию, всякая социология идеологична. Именно
поэтому утверждение объективности полученного знания о социальной
реальности является отражением доминирующего дискурса, и этим
утверждением поддерживается существующий порядок, однако
идеологизированность социологии замаскирована.
Утверждение Дюркгейма о том, что социология должна
руководствоваться социологическим методом, суть которого в том, что
«социальный факт можно объяснять только другим социальным
фактом»,20 феминистки доводят до логического конца. Саму
социологию надо рассматривать как социальный факт и тогда
необходимо анализировать, как общество сконструировало этот
социальный факт и воспроизводит себя в нем.
Развивая критику позитивистской методологии, феминистки
переосмысливают классические социологические представления о
субъекте и объекте познания и дают им новые определения.
Рассмотрим поочередно, как они переопределяют привычные категории
субъекта познания, объекта познания и их соотношение.

3) Субъект познания: феминистские интерпретации


В социологических текстах вместо термина «субъект познания»,
утверждают феминистки, следует читать: «мужчина, занимающий
господствующую социальную позицию». На самом деле никакого
абстрактного субъекта не существует. В понятие абстрактного субъекта
встроена социальная детерминированность позиции познающего,
причем встроена таким образом, что она представляется как норма. В
этом абстрактном субъекте зашифрован мужской опыт господства в
публичном пространстве периода модерна, воплощенный в
фактическом преобладании мужчин в науке, с одной стороны, и в
метафорическом или сти-

19
Там же. С. 527.
20
Там же. С. 526.
181

листическом доминировании (метафоры рациональность, насту-


пательность, которые в работах постмодернистских теоретиков названы
фаллологоцентричным порядком). Вместо категории субъект познания
феминистки предлагают использовать альтернативную категорию —
познающего (knower). Отметим, что на английском языке это
отглагольное существительное является гендерно нейтральным. В
русском же языке такие существительные имеют род. В данном случае
познающий — существительное мужского рода.

4) Объект познания: феминистские интерпретации


Объективность эмпирически обнаруженных социальных фактов
подвергается сомнению. Эти факты игнорируют целый ряд опытов, в
частности, опыт женщин либо вовсе не представлен в
исследовательском поле, либо задачи исследования абстрагированы от
интересов женщин. Иначе говоря, феминистская критика утверждает,
что современная социология не дает достаточно информации о женском
мире и концентрирует внимание на другом — на мужском мире.
Неправильная, недостаточная или умалчиваемая информация
(misinformation) превращается в дезинформацию (disinformation).
Социологи — сознательно или бессознательно — дезинформируют
общество (в частности о том, какова позиция в нем женщин), отражая в
социологическом языке дискурс, воспроизводящий порядок модерна.
Так, например, опыт деторождения в социологии находит выражение в
демографической проблематике динамики рождаемости, а опыт
изнасилования является маргинальным для исследований в традициях
нормальной социологии.21
Итак, феминистская критика ставит следующий диагноз:
классическая социология является политизированным знанием, далеким
от объективности. Она представляет собой идеологию патриархата и
оправдание мужского господства. Феминистки предлагают вместо
термина «объект познания», предполагающего внеположенность и
объективность социальных фактов, использовать категорию
познаваемое (the known).

21
A. Oakley, «Gender, Methodology and People's Way of Knowing: Some Problems With
Feminism and the Paradigm Debate in Social Science», Sociology, 1998, 32(4): 707-731.
182

5) Отношения между субъектом и объектом: феминистские


интерпретации
Феминистская деконструкция приводит к заключению, что
субъект-объектные отношения в процессе познания представляют собой
отношения власти. В классической социологии отношения власти
описываются в категориях господства и подчинения (Вебер) или
отношений эксплуатации (Маркс). Познающий абстрактный субъект,
постулированный malestream — это социальный конкистадор,
действующий в специфическом режиме открытия как насилия над
другим. Подобно испанским завоевателям 15-16 веков, с неслыханной
жестокостью порабощавших и истреблявших коренное население в
эпоху великих географических открытий, «нормальные» социологи
вытесняют на обочину (маргинализируют) незначимые для них опыты,
нормализируя социальную реальность и выстраивая ее по своей мерке.
Однако, как утверждают феминистки, субъект всегда контекстуален, и
познающая женщина — женщина со своим опытом, отличным от опыта
публичной сферы — будет ставить другие вопросы, использовать
другие методы и получать другие ответы.
Итак, претензия на объективность социального знания не
реализуема и не реализована, идеологичность и заинтересованность
субъекта неизбежна, потому нужна деконструкция позитивизма.
Критика эпистемологических оснований социологии предполагает не
только негативную идентификацию, но и построение альтернативной
эпистемологии, методологии и метода, выходя за границы собственно
социологического знания, претендуя на междисциплинарность. Вслед
за развитием феминистской мысли, мы обращаемся к интерпретации не
только социологических «фактов», но и к интерпретации «фактов»
истории, психологии, антропологии.

2. Альтернативные эпистемологии

1) Женский опыт как основание феминистской эпистемологии


Критика позитивистской эпистемологии обусловлена
осмыслением женского опыта, отличающегося от того опыта, который
является центром социологического интереса. Женский
183

опыт был осмыслен феминистками как неоднородный и


множественный. Он включает в себя по крайней мере три измерения —
1) опыт специфический для женщин в отличие от мужчин, 2) опыт
женщин — участниц движения против дискриминации по признаку
пола, 3) и опыт женщин-исследовательниц, принадлежащих к
поколению второй волны феминистского движения.
Посмотрим, как каждый из выделенных выше параметров
женского опыта определяет феминистскую эпистемологическую
альтернативу.
Во-первых, определяющие элементы опыта женщин, связанные с
семьей, воспроизводством, эмоциями, сексуальностью, долгое время
вообще не становились предметом исследований или занимали в
социологии маргинальное положение. Феминистская эпистемология
ставит этот опыт в центр исследования.
Во-вторых, опыт участия в женском движении привел к тому, что
феминистки стали особенно чувствительны к практикам исключения,
замалчивания, табуирования социальных меньшинств в социальном
познании. Феминистская эпистемология становится когнитивным
элементом борьбы за равные возможности мужчин и женщин,
принадлежащих к разным социальным категориям. В период массовой
мобилизации 1960-х-1970-х годов активистки студенческого и, позднее,
женского движения участвовали в различных акциях протеста —
захвате университетских зданий, создании коммун альтернативного
образа жизни, группах роста сознания и пр. Со временем, когда волна
массового протеста пошла на спад, феминистское движение
сосредоточилось на осмыслении оснований женского протеста и
гендерного неравенства во всех сферах жизни. В рамках когнитивного
протеста феминистского движения предметом критики становится
эпистемология классической социологии. Эта эпистемология
реконструируется как основа социальной системы и политического
режима патриархата. Смена эпистемологической парадигмы
позиционируется феминистками как существенная задача
феминистского движения.
В-третьих, опыт женщин-исследовательниц определялся
состоянием социологии в американских университетах 1960-х годов. В
это время позитивистская социология занимает доминирующие
позиции, количественные методы признаются единственно научными.
Критика возникает в контексте тех сообществ, в которых работают
исследовательницы — участницы демокра-
184

тического протеста новых левых и других движений. Феминистки


проблематизируют свой профессиональный опыт: они обнаруживают
несоответствие их личного опыта, их повседневного знания тому, что
говорит о женщине социология, и тому, как она говорит (на «отцовском
языке», по словам Дороти Смит) о женщине. В работе Методы
патриархатного письма Д. Смит описывает отчуждение
социологических профессиональных практик от опыта женщины-
исследовательницы: «Социологический дискурс был чем-то вне меня,
тем, что я должна была воспроизводить студентам».22
Почему возникает такое отчуждение? Структурно-
функциональной анализ утверждает, что разделение половых ролей и
исполнение женщиной экспрессивной, а мужчиной —
инструментальной ролей, функционально оправдано.23 Такое
разделение половых ролей объявляется нормой и условием
стабильности социальной системы. Эти предписания не
соответствовали знаниям и опыту женщин-исследовательниц,
действующих в публичной сфере и выполняющих инструментальную
роль.
Итак, многомерный женский опыт порождает потребность в
формировании новой теории познания, новой методологии и новых
исследовательских техник, поскольку классические образцы
социологии оказались «гендерно-слепыми». Социологии вынесен
приговор: она объявлена патриархатной наукой.
В течение двадцати лет феминистски ориентированные
исследователи пытаются сделать социологию чувствительной к
женскому опыту (или вообще к другому). Но как сделать патри-
архатную науку иной? Как превратить ее из сферы подавления,
эксплуатации и стратификации в область эмансипирующего знания?
Как построить феминистскую эпистемологию? Если признается, что
феминистское исследование — заинтересованное, субъективное и
политизированное, то как возможна объективная, незаинтересованная,
неполитизированная истина?

22
Смит Д. Социологическая теория. Методы патриархатного письма // Хре
стоматия феминистских текстов / Под ред. Здравомысловой Е., Темки-
ной А. СПб.: «Дмитрий Буланин», 2000. С. 32.
23
Т. Parsons, «The American Family: Its Relation to Personality and to the
Social Structure», in T. Parsons and R. Bales, Family, Socialization and
Interaction Process (New York: The Free Press, 1995).
185

В рамках феминистской теории сформировалось четыре


эпистемологических ответа — феминистский эмпиризм, пози-ционизм,
социальный конструктивизм и постмодернизм. Они сменяют друг друга
по времени как когнитивные практики феминистского протеста и при
этом сосуществуют в современном дискурсе. Феминистская
эпистемология признает сосуществование разных эпистемологии (как и
разных ветвей женского движения), не соглашающихся друг с другом
относительно основ знания. На практике феминистки часто соединяют
элементы разных эпистемологий, и это свидетельствует о том, что
возможно не только работать в противоречиях, но и рефлексировать
такую ситуацию. Не существует единой «истинной» эпистемологии —
каждый может принимать во внимание конкретные цели исследования.
Такую эпистемологию можно назвать номадической (то есть
кочующей). Номадическая перспектива предполагает, что
представления о познающем и познаваемом, об истинном и ложном
могут быть разнообразными в зависимости от целей и задач
исследования.
Рассмотрим поочередно четыре версии феминистской
эпистемологии.

2) Феминистский эмпиризм — «включение женщин»


Эмпиризм как феминистская эпистемология представляет собой
исследовательскую стратегию включения женщин в позитивистский
дискурс (adding women — букв, «добавление женщин»).24
«Эмпиристки» в духе либерального феминизма считают, что таким
образом можно решить проблему непредставленности женского опыта
в социальном знании.
Каким образом стратегия «включения женщин» решает
эпистемологическую задачу феминизма? Лакмусовой бумажкой для
идентификации позиции исследователя — субъекта познания —
является формулировка предмета изучения и исследовательских задач.
Исследователи задают вопросы, (бессознательно) исходя из
социального опыта, ставшего фокусом их интереса. Самой постановкой
вопроса они утверждают и воспроизводят этот опыт, хотя и
проблематизируют его.

24
Sandra Harding, «Introduction. Is there a Feminist Method?», in Sandra Harding, ed.,
Feminism and Methodology (Milton Keynes: Open University Press, 1987), pp. 1-14.
186

Например, мужчина-социолог в 1970-е годы ставит вопрос о


механизмах политического участия, не обращая внимания на то, что на
самом деле в условиях непредставленности женщин в политике он по
существу исследует только мужское политическое участие. Способом
преодоления односторонности такого исследования является
добавление проблематики женского участия в политике в
исследовательские проекты.
Можно выделить несколько способов «включения женщин» в
социальное знание:
Первый способ — «физический»: включение женщин в
сообщество социальных исследователей. Число женщин можно
увеличить через, например, введение квот для женщин при
поступлении в университет, через создание специальных условий,
которые бы способствовали их обучению и квалификационному росту;
иными словами, в духе либерального феминистского подхода надо
изменить условия образования и профессионального продвижения
женщин.
Однако С. Хардинг и Д. Смит25 справедливо возражают этой
позиции, утверждая, что такая «добавка» не изменяет
эпистемологической ситуации: «включенные» женщины начинают
говорить на языке основных социологических теорий, берут на
вооружение существующий дискурс и его методологию. Они
ассимилируют представления магистральной методологии о субъекте
познания как бесстрастном, абстрактном, внеконтексту-альном и
бестелесном мыслящем Homo. Интериоризируя это представление как
собственную исследовательскую роль, они исключают собственный
опыт. И хотя новое знание приобретается, оно не подрывает основу
эпистемологического отношения, сформулированного в картезианской
системе познания.
Другой вариант стратегии включения — формирование женской
темы в ряде традиционных исследовательских областей, т. е. изучение
женщин, внесших вклад в развитие общества под рубриками:
«женщины в литературе», «женщины в истории», «женщины в
политике», «женщины-лидеры общественного мнения».

25
Sandra Harding, «Introduction. Is there a Feminist Method?», pp. 1-14; Смит Д.
Социологическая теория. Методы патриархатного письма // Хрестоматия
феминистских текстов / Под ред. Здравомысловой Е., Темкиной А. СПб.: «Дмитрий
Буланин», 2000. С. 29-63.
187

Однако и стратегия включения «женской темы» в социальные


исследования не изменяет существующий порядок функционирования
социального знания. Включение женщин в качестве объекта познания
сохраняет жестко закрепленные гендерные практики в обществе.
Изучаемые женщины — это женщины, чей вторичный статус
воспроизводится патриархатным порядком.26
Третий способ введения женщин в доминирующий дискурс — это
изучение специфических женских опытов, прежде всего тех, которые
связаны с депривациями: насилием, обездоленностью женщин, но не с
позиции виктимизации, а с позиции переживания этих практик и их
изменений («движенческой» позиции). Такой способ получил развитие
в эпистемологии «позиционного» подхода, который будет рассмотрен
далее.
Итак, феминистки эмпиристского направления остаются в рамках
позитивизма. Субъект познания мыслится как объективный,
добывающей столь же объективное знание и расширяющий его
границы. Такая убежденность в возможности объективизма стала
главным пунктом критики эмпиризма в других направлениях
феминистской эпистемологии.

3) Феминистский позиционный подход


В рамках позиционного подхода утверждается, что объективное
знание может быть получено на основе общего женского опыта, т. е.
опыта дискриминации, опыта страдания и опыта сопротивления.
Классиками данного направления в 80-е годы являлись Сандра
Хардинг, Дороти Смит, Нэнси Хартсок. Они полагают, что
преимущества женской позиции (feminist standpoint — угла зрения)
связаны с проблематизацией женской идентичности. В духе марксизма
они утверждают, что социальная позиция угнетенного создает
возможности для истинного знания: «пролетарская» наука — истинна,
«буржуазная» — ложна, но обе они представляют классовые позиции.
Осмысление женского опыта происходит по аналогии с осмыслением
опыта пролетариата.

26
Пример — исследование роли женщин в жизни великий людей, распространившиеся в
России в последнее время, напр., Дубинский М. Женщины в жизни великих и
знаменитых людей. Минск, Беларусь, 1996.
188

В соответствии с этой логикой, женщина-исследователь обладает


рядом преимуществ. Знание, полученное через опыт страдания и
сопротивления, признается аутентичным. Положение женщин создает
возможность проблематизировать те сферы жизни и практики, которые
оказались упущенными, не замеченными, не артикулированными
основным руслом мужской социальной науки.
Для получения истинного знания исследователи должны признать
роль «классового» интереса, позиции исследователя и обратиться к (1)
опыту женщины как к опыту «чувствующего субъекта»; к (2) опыту
«новой женщины», протестующей против старого гендерного порядка.
Какие конкретно возможности открывает «женская позиция»
(«женский угол зрения»)? Ответы на этот вопрос предоставляет
феминистская психология и социология.
В рамках позиционного подхода утверждается, что женщина
мыслит в категориях отношений, ее деятельность является чувственной,
конкретной. Вслед за американской исследовательницей женской
психологии Кэрол Гиллиган27 феминистки противопоставляют
«абстрактной маскулинности» (abstract masculinity) «фемининность,
ориентированную на отношения» (relational femininity). Предметом
исследований женщин становятся особые опыты и практики, которые не
попадают в сферу мужского интереса в науке — эмоции, страдания,
сексуальность; в социальных исследованиях реабилитируется приватная
сфера и повседневный опыт как предмет анализа. Женская деятельность
относится к чувствующей и чувствительной практике, к
жизнеобеспечению, воспитанию и обыденной жизни — к особым
предметам социальной науки.28 Маскулинная рационализация не в
состоянии понять опыт женщин, связанный с детьми, это можно сделать
только через включение в сферу исследования эмоционального опыта
отношений заботы.29

27
Гиллиган К. Место женщины в жизненном цикле мужчины // Хрестома
тия феминистских текстов / Под ред. Здравомысловой Е., Темкиной А.
СПб.: «Дмитрий Буланин», 2000. С. 166-187.
28
Об этом пишет, например, Хартсок: N. Hartsock, «The Feminist Standpoint:
Developing the Ground for a Specifically Feminist Historical Materialism», in
Sandra Harding, ed., Feminism and Methodology (Milton Keynes: Open
University Press, 1987), pp. 157-181.
189

Кроме того, опыт участия в женском движении дает возможность


осмыслить перспективы социальных изменений. Критическая позиция
(участие в женском движении) делает видимой несправедливость
гендерной стратификации, умалчивающей и обесценивающей женский
опыт.
Инакость исследовательской стратегии женщин иллюстрируется
противопоставлением с мужским исследованием. Женское
исследование уподобляется ремеслу (craft), ручной работе. Мужское
исследование сравнивается с производством (industry), массовой
продукцией. В исследовательской работе женщин метафорами
исследования становятся «рука, интеллект и сердце»,30 утверждают
феминистские исследовательницы.31 гендерные различия
обнаруживаются в интерпретации познающего, познаваемого и
процесса познания как единства «физического, умственного и
эмоционального». Преимущества женской перспективы в процессе
познания обсуждалось в связи со спецификой знания, приобретаемого
участницами женского движения. Был сформулирован идеал
возможного феминистского исследования, которое построено на
основании специфической исследовательской стратегии. Очевидно, что
позиционный подход исходит из определения женщины как субъекта
познания определенного типа.
Данное эпистемологическое направление было подвергнуто
критике по двум основаниям. Во-первых, ссылаясь на сходство в
положении женщин, оно игнорирует различия между женщинами (на
что указали, в частности, цветные феминистки). Во-вторых, критике
подверглось положение о том, что все женщины одинаково угнетены и
потому на основании анализа их опыта может возникать истинное
объективное знание.

29
J. Flax, «Political Philosophy and the Patriarchal Unconscious: A psychoanalytic
Perspective on Epistemology and Metaphysics», in Sandra Harding and M.
Hintikka, eds., Discovering Reality: Feminist Perspectives on Epistemology,
Metaphysics, Methodology and Philosophy of Science (Dordrecht, Holland: Riedel
Publishing Co, 1983).
30
H. Rose, «Hand, Brain and Heart: A Feminist Epistemology for the Natural
Sciences», Sings: Journal of Women in Culture and Society, 1983, 9(1).
31
О способности женщин через вчувствование создать иную культуру писали
и представители основного направления социальной теории, в частности,
Георг Зиммель в очерке «Женская культура»: Зиммель Г. Женская куль
тура. // Зиммель Г. Избранное. Москва: Юрист, 1996. Т.2. С. 234-265.
190

4) Социально-конструктивистская эпистемология
Основной тезис социально-конструктивисткого подхода
заключается в том, что социальный мир конструируется в процессе
повседневных взаимодействий. Мир не существует сам по себе, а
предстает в совокупности взаимодействий, интерпретируемых
действующими лицами (Бергер, Лукман, Гоффман, Гарфин-кель).
Феминистские теоретики распространили основные тезисы
социального конструктивизма на анализ процесса «создания гендера» в
повседневных взаимодействиях.32
В отличие от позиционизма конструктивисты утверждают, что не
существует особой феминисткой науки и универсального знания,
поскольку любая наука, любое знание — контекстуально и является
продуктом опыта. Знание — это когнитивная практика, в каждой
конкретной ситуации нужно анализировать, кто изучал, что, когда и
почему. Сторонники данного подхода отрицают возможность
проведения бесстрастного исследования, полагая, что
локализированный опыт и соответствующие ему чувства находятся в
центре производства всего социального знания. Под сомнение ставится
уместность обсуждения единого опыта женщин. Основой знания
считается множественные опыты женщин, находящихся в разных
позициях. Специфические социальные и культурно-исторические
контексты порождают представления о власти и господстве, располагая
разные группы в иерархическом порядке и приписывая им либо
доминирующие, либо вторичные статусы.
Различия положения американской гетеросексуальной женщины
среднего класса с высшим образованием и, например, неграмотной
африканки настолько велики, что становится невозможным или, по
меньшей мере, неэвристичным говорить об их общности, об их
принадлежности к единой категории «женщина». Социальные и
политические контексты принципиальны для интерпретации
конкретных женских опытов и конкретных отношений иерархии и
подчинения.
Таким образом, феминистская эпистемология должна исходить из
фрагментированности опытов и позиций женщин в зависимости от
возрастных, сексуальных, расовых, политических

32
Уэст К. и Зиммерман Д. Создание гендера // Гендерные тетради. Вып. 1 / Под ред.
Клецина А. СПб.: СПб. филиал ИН РАН, 1997. С. 94-124; Лорбер Дж. Пол как
социальная категория // THESIS. 1993. N 6. С. 127-136.
191

и др. характеристик. На пересечении данных характеристик


формируются локализованные групповые опыты, которые
форматируют знание. Отказываясь от единой и неделимой категории
женщины, сторонники данного подхода фокусируют внимание на
конкретных опытах — например, на опытах неграмотных африканок,
женах военнослужащих или солдатских матерей. Трудно найти общее
между этими опытами, но внутри каждой из категорий существует
интерсубъективный опыт, объединяющий группу.
Задачей феминистского исследования, таки образом, становится
реконструкция гендерных отношений в разных контекстах, создаваемая
из множества локализованных рассказов и систем репрезентаций.
Контекст, в котором находится исследователь(ница), также
становится предметом обсуждения. В идеале феминистское
исследование должно включать рефлексию перспективы, создающей
линзы, через которые социолог смотрит на мир, на объект
исследования. Культурные установки и верования влияют на
результаты, если они неотрефлексированы — они сами становятся
результатом, выдаваемым за объективную истину. Напротив,
рефлексивность знания повышает его релевантность. Феминистки
включают в процесс исследования собственные «интеллектуальные
биографии», которые помогают понять, как влияет на исследование
позиция авторов, получаемое знание рассматривается как частичное,
конкретное, контекстуальное.
Конструктивисткая эпистемология подвергается критике как
релятивистская. Во-первых, тезис о различии опыта женщин,
принадлежащих к разным социально-культурным группам, подрывает
исходное феминистское положение об универсальном мужском
господстве и тем самым лишает теоретических оснований
политическую борьбу. Во-вторых, локализированное знание не может
претендовать на статус научного, оно не всегда проверяемо, критерии
верификации — надежность, устойчивость, воспроизводимость данных
— далеко не всегда уместны в такой методологии.

5) Постмодернистская феминистская эпистемология


Четвертый вариант альтернативной эпистемологии вписывается в
рамки постмодернизма (Фуко, Деррида, Бодрийяр). Такая
эпистемология отрицает идею нейтральных «фактов», суще-
192

ствующих независимо от теории. Получаемое знание порождено


ценностями и интересами познающего. Любое знание (в т.ч.
социологическое) представляет собой культурное производство власти,
поэтому любые претензии на объективную истину беспочвенны. Как
утверждает представительница феминистского постмодернизма
Джудит Батлер, субъект познания является одновременно субъектом
действия, «субъект выстроен властью... и такой субъект никогда не
выстраивается полностью, но подвергается ее воздействию и
производится снова и снова».33
Дискурс, который является структурой познания, определяет,
какие идеи могут быть выражены, а какие — отвергаются или
табуируются. Дискурс устанавливает «режим истины», определяя
объект анализа, то есть то, что подлежит осмыслению, и арсенал
инструментов познания. В таком случае истинным объявляется то, чему
дискурс разрешает быть истинным.
Данная логика обсуждения отношений между познаваемым и
познающим подрывает эпистемологические основания получения
объективного знания. Постмодернистская эпистемология исходит из
признания неразделенности знания и власти: не только субъект,
изучающий объект, сконструирован, но сконструировано и само
«изучающее познание». Как только знание признается истинным, оно
становится императивом власти или «руководством к действию».
Однако, отрицая истинность знания, постмодернистские философы
лишаются основания утверждать, что феминистское знание «лучше» и
«истиннее» другого. Все, что оно может сделать — это представлять
альтернативный взгляд, подвергать сомнению, вопрошать и бросать
вызов. Деконструкция34 категорий гендерного порядка становится
главной задачей феминистского исследования. Этой позиции
придерживаются такие авторы, как Джудит Батлер, Люси Иригарэ,
Элен Сиксу, Юлия Кристева. Одновременно феминистские авторы
стараются найти основания для нового политического действия, так как

33
Батлер Д. Случайно сложившиеся основания: феминизм и вопрос о «пост
модернизме» // Гендерные исследования. 1999, N 3. С. 99.
34
«Любое определение деконструкции априори неправильно: оно останови
ло бы беспрерывный процесс. Однако в контексте оно может быть замене
но или определено другими словами — письмо, след, различение, приложе
ние, гимен, фармакон, грань, почин - их список открыт» (Культурология.
XX век. Словарь. СПб.: Университетская книга, 1997. С. 95).
193

«осуществлять такой тип фукианской критики субъекта значит не


отменять субъект или декларировать его смерть, но утверждать лишь,
что определенные версии субъекта наделены политическим коварством
».35
На постмодернистскую эпистемологию распространяются
аргументы критики социального конструктивизма (см. выше). В
частности, в рамках данной эпистемологии также проблема-тизируются
однозначные понятия гендерной идентичности, а также политик
сопротивления гендерному неравенству.

Итак, четыре эпистемологические позиции феминизма по-разному


осмысливают отношение познающего и познаваемого. Однако
несколько позиций являются для них общими. Все варианты
феминистской эпистемологической альтернативы подвергают критике
существующие способы производства знания, легитимизируют новые
темы исследования, устанавливают новые междисциплинарные
соотношения, ставят вопрос о необходимости гендерно
чувствительного подхода к процессу познания. «Открыв» гендер как
полезную категорию анализа,36 феминистские исследователи
обнаружили женский опыт как источник знания и поставили
эпистемологический вопрос о том, как гендерные перспективы
исследователя преломляют его взгляд на мир.
Феминистская эпистемология может рассматриваться как
эпистемология рефлексивной современности, которая ставит под
сомнение основополагающие принципы рационализма. Феминистские
движения, теории и эпистемологии — одновременно и продукт, и
причина рефлексивных изменений. И потому наличие разных
эпистемологических ветвей и дебата между ними оценивается как
ценный ресурс дальнейшего развития альтернативных теорий
познания.37

35
Батлер Д. «Случайно сложившиеся основания...» С. 99.
36
J. Scott, «Gender: A Useful Category of Historical Analysis», American
Historical Review, 1986, 91: 1053-1075.
37
Sandra Harding, «Introduction. Is there a Feminist Method?», in Sandra Harding,
ed., Feminism and Methodology (Milton Keynes: Open University Press, 1987),
pp. 1-14.
194

3. Методы феминистского исследования

Эпистемология как теория познания не является абстрактной


философской позицией, ее выбор определяет рамку стратегии и
техники исследования. В феминистском исследовании предметом
изучения становится, как уже было сказано, ранее замалчиваемый
опыт, который «интересует» женщин. Специфика предмета определяет
выбор метода исследования.
В феминистских дебатах чаще всего утверждается, что
существуют не особенности метода, а особенности его применения. Все
социологические методы одинаковы, и их ресурсы исчерпываются
набором техник, которые позволяют слушать и фиксировать то, что
люди скажут; регистрировать, что они делают; анализировать
документы. К методам, применяемым для изучения социального мира,
относятся опросы, интервью, наблюдение (полевая работа внутри
изучаемого сообщества), интерпретация официальных статистических
данных и исторических документов.
Однако, как утверждает С. Хардинг, феминистское исследование
имеет свою специфику. Оно отличается, во-первых, «альтернативным
происхождением проблем, которые касаются главным образом
женщин», во-вторых, выдвижением «альтернативных объяснительных
гипотез», в-третьих, постановкой «новых целей исследования»,
включающих осознание женщинами своей роли в преобразовании
гендерных отношений, в-четвертых, изменением природы отношений
между познающим и познаваемым.
Методология и методы исследования не могут быть независимы
от общих теорий, гипотез и других базисных оснований, на которых
строится исследование. Феминистская теория, используя традиционные
методы, например, в социологии, отдает предпочтение так называемым
качественным «мягким» методам (данная традиция утверждала себя со
времен Чикагской школы 20-30-х годов). Преимущества этих методов в
том, что они в меньшей степени навязывают позицию исследователя и
стремятся к озвучиванию иных социальных миров.
В некоторых случаях феминистки делают акцент на специальных
техниках, связанных с участием в женском движении. К ним относятся
исследовательские стратегии, сопровождающие работу групп «роста
сознания» и «коллективной памяти», акци-онистские техники,
диалоговые методы. Поскольку особенности феминистских методов
обусловлены личным участием больший-
195

ства исследовательниц в практике социальной борьбы, преимущества


отдаются мягким методам — включенному (участвующему)
наблюдению, биографическому методу, нарративному интервью,
социологической интервенции.
Исследователи переосмысляют и отношения между познающим и
познаваемым, пытаясь определить, что означает власть в исследовании,
каким образом она выражается и возможно ли преодоление властной
иерархии? Опыт социологической рефлексии показывает, что власть
пронизывающая дискурс, проникает и в исследовательскую ситуацию.
Она заключается в асимметрии положений изучающих\изучаемых,
возможности манипулирования и управления информантами.
Исследовательница) всегда находится в ситуации доминирования,
обладая монополией на знание. Интервьюер осуществляет власть,
задавая вопросы, анализируя ответы и, как правило, обладая более
высоким социальным статусом. Таким образом, по отношению к
познающему (исследователю) познаваемое оказывается в
иерархической оппозиции.
Феминистские исследовательницы постоянно рефлексируют
проблему интерпретации материала. Это приводит их к
неутешительному выводу: обрабатывая сырой материал интервью,
содержащий рассказы о конкретной жизни и судьбе людей,
исследователь препарирует их и превращает в схемы, из которых
выхолащивается искренность, боль и страдание. Рефлексия по поводу
методов сбора данных и интерпретации полученных материалов лишь
до некоторой степени способна изменять соотношение исследователя и
исследуемого. Такие техники, как диалоговое или интерактивное
интервью-беседа, являются попытками преодолеть отчуждение
информанта, возникающее в результате исследовательских процедур.
Для преодоления (или смягчения) иерархии в исследовательской
ситуации предлагается также включать информанта в обсуждение
результатов анализа. Идеальной ситуацией представляется такая, при
которой интерпретация данных вырабатывается совместно
исследователем и исследуемым. Совместная работа представляет шанс
для преодоления отчуждения не только на уровне полевого этапа
исследования (это свойственно и для этнологических исследований), но
и на уровне анализа и интерпретации данных. Признается, что
исследователь — это не невидимый, автономный, беспристрастный
субъект, а исторически локализованная личность с конкретными
желаниями и интересами, влияющими на постановку задач, способ
проведения исследования и его интерпретацию. Рефлексия на всех
этапах становится основной особенностью феминистского
исследования.
196

4. Заключение: значение феминистской


эпистемологии для социологии гендерных
отношений

Итак, феминистская эпистемологическая критика ставит перед


собой две исследовательские задачи: 1) понять основания
игнорирования женского опыта в социальном (в т.ч. социологическом)
исследовании; 2) разработать гносеологические основания включения
женского опыта в структуру социального знания. До феминизма
женский опыт представлялся маргинальным для основного русла
социологии. Как возможно включить его в социологическое знание?
Как обеспечить когнитивное освобождение женщин? Предлагается
четыре варианта выхода из ситуации — 1) включать (добавлять)
женщин в исследование, 2) осуществлять исследование с позиции
женщин и исходя из их опыта, 3) определять способы, которыми
сконструирован многообразный опыт женщин, локализованных в
разных социальных контекстах, 4) деконструи-ровать социальное
знание (из которого исключены женщины) как дискурсивное
производство власти, определяющей иерархические социальные
отношения.
Приходится признать, что полученное знание, построенное на
основаниях феминистской эпистемологической критики, формирует
основы для науки нового типа или вовсе не-науки в позитивистском и
рационалистическом смысле. Создаваемое знание ориентировано на
изменение существующих социальных отношений. Оно является
инструментом когнитивного освобождения, роста сознания, изменения
идентичности.
Феминистская критика приводит исследователей к выводу, что
эпистемология, ориентированная на социальные изменения, должна
быть иной, чем эпистемология стабильности, а эпистемология периода
глобализации отличной от эпистемологии модерна. В новых
социальных условиях появляется возможность обсуждать особенные
перспективы изучения социальной реальности. И если еще не говорят о
социальной науке черных, или зеленых, или голубых, то женские
исследования, женская история и социология женщин становятся
дискурсивными фактами постсовременной социальной мысли.
Елена Мещеркина

3. Феминистский подход к интерпретации


качественных данных: методы анализа текста,
интеракции и изображения

1. Введение: методологические постулаты


феминистского исследования

В гендерной социологии мы сталкиваемся с такой социальной


перспективой, которая эксплицитно ставит женщин и мужчин, а также
их жизненные миры в центр наблюдения и анализа. Результатом при
этом является обнаружение патриархальных структур общества, с
помощью которых группы мужчин оцениваются выше и подчиняют
себе женщин во всех значимых социальных сферах. Последовательное
применение гендерной перспективы в социологии связано с осознанием
того, что пол как социально-структурная категория определяет не
только условия реальной жизни мужчин и женщин, но и системы
мышления, в которых мы, с одной стороны, социализируемся, усваивая
их и тем самым подкрепляя, но, с другой стороны, которые мы в
состоянии критично изменять.
Феминистски ориентированное исследование (или женское
исследование) означает отклонение не только традиционной женской
роли, но и прежних методов исследования. Лозунг «личное —
политично и научно» означает, что каждая женщина обладает
репертуаром знаний, который ближе к реальности и тем самым
«научнее» того, что мужчины-исследователи до сих сформулировали
относительно женщин. Соответственно сам вопрос «кто может быть
экспертом, кто может знать ситуацию женщин изнутри?» лежит, по
словам В. Олесен, в основе феминистской методологии.1 Отсюда в
фокусе феминистского каче-

1
V. Olesen, «Feminism and Models of Qualitative Research», in N. Denzin, Y.S.Lincoln, eds.,
Handbook of Qualitative Research (London, New Delhi: Sage, 1995): 158-174, p. 159.
198

ственного исследования — женская субъективность, а также


интеракции и отношения женщин с другими, анализируемые на
предмет мужского контроля, пронизывающего лингвистические и
конверсационные патриархатные структуры.2 Кроме того, понимание
микропрактик интеракции позволяет выйти на «мезо-уровень»3 анализа,
который увязывает влияние социальных и институциональных структур
с фрагментированным миром повседневности.
Основные постулаты феминистской социальной теории, которые
принимаются большинством феминистски ориентированных
исследовательниц,4 сводятся к следующим положениям:
1. Преодоление андроцентризма, т. е. приравнивания мужских
моделей жизни и мышления к человечески универсальным и
сосредоточение на анализе отношений полов.
2. Последовательное применение гендерной перспективы во всех
аспектах научной деятельности. Признается, что пол как категория
социальной структуры обусловливает не только условия реальной
жизни мужчин и женщин, но их системы мышления, что не может не
сказываться и на научной рефлексии представительниц науки.
3. Требование эмансипации женщин и тем самым преодоления
существующих патриархальных взаимоотношений. Освобождение
женщин от экзистенциальной и правовой зависимости от супруга, а
также освобождение от биологически обосновываемого распределения
ролей в общем контексте культуры — центральные темы феминистски
ориентированного социального исследования. Достижима ли
эмансипация через равенство с мужчинами или через утверждение их
отличия (и реабилитацию женственного) — предмет феминистской
дискуссии.
4. Партийность и личная ангажированность: опыт
пренебрежения и инструментализации женского известен
феминистским исследовательницам буквально на собственном теле —

2
Ibid, р. 161.
3
A. Clarke, «A social worlds research adventure: The case of reproductive science»,
in S.E. Cozzens and T.F. Gieryn, eds., Theories of science in society (Bloomin-
gton: Indiana University Press 1990), pp. 15-43.
4
B. Bruck, ed., Feministische Soziologie. Eine Einfuhrung (Frankfurt\Main, New
York: Campus Verlag, 1992), S. 26-28.
199

как личный опыт дискриминации, который и делает их более


сензитивными и открытыми в изучении подобных дискриминаций.
Кроме того, женщины обогащают исследование темами, ранее не
входившими в научный оборот, выбирая те исследования, которые
касаются как их собственной ситуации, так и опыта других женщин с
целью их изменения и улучшения.
5. Связь с женским движением и практикой. Постулаты
ангажированности и партийности обусловливают кооперацию женских
исследований и практики и — тем самым — связь с политическим
женским движением. Наука в «башне из слоновой кости» не может
быть феминистской.
6. Междисциплинарность женских исследований: кто ставит
вопрос о причинах насилия против женщин, вынужден перешагивать
границы узко специализированных областей знания.
Основу этих постулатов феминистского исследования заложила
Мария Миез, которая первой сформулировала и озвучила их на первом
немецком Конгрессе феминистских социальных исследовательниц во
Франкфурте в 1977 году.

2. Проблема выбора метода

Рассмотрим некоторые из постулатов феминистски


ориентированного социального исследования и методологическую
дискуссию вокруг них.
Основной методологический конфликт, который призваны
разрешить эти постулаты, сосредоточен на взаимоотношениях
исследовательницы и «исследуемой». Эмпирические женские
исследования за последние пару десятилетий совершенно ясно показали
значимость различий не только между мужчинами и женщинами, но и
между женщинами. Новая акцентуация субъект-объектного напряжения
в исследовательском процессе наметила две методологические
крайности: с одной стороны, требование ангажированности может
повлечь за собой мифологизацию «чужой» женской реальности, с
другой — вести к оправданию жизненной практики опрошенных и
отсутствию приращения нового знания о «женской жизни» и ее
изменения. Общим методологическим выходом из этой ситуации
признается саморефлексия исследовательницы, понимаемая как балан-
200

сирование между близостью и дистанцией, контролируемая работой в


группе и зачастую руководимая супервайзером.

1) Партийность, ангажированность и «частичная


идентификация» как методологические стратегии: проблемы и
противоречия
Методология социального исследования Марии Миез
характеризуется такими центральными понятиями как «собственная
ангажированность», «партийность» и «частичная идентификация». По
ее мнению, исследовательницы, которые как женщины сами испытали
дискриминацию в какой-либо форме, обладают «double consciousness»
— двойным сознанием, приступая к изучению ситуации женщин: они
являются одновременно исследовательницами и пострадавшими. Тем
самым, по ее мнению, «методический постулат свободы от ценностей,
так называемой объективности, вертикального, асимметричного и
нереципрокно-го (не взаимного) отношения между субъектом и
объектом исследования, т. е. основополагающего методического
постулата позитивистской науки ... ведет к шизоидной ситуации, когда
применяется ангажированными женщинами в высшей школе».5
Вместо этого Миез требует рассматривать «идентификацию с
собственной дискриминируемой группой не как тормозящий фактор, а
как методологическую возможность анализировать ситуацию
дискриминации шире — то есть лучше понимать и сторону
дискриминируемой» и «осознанно вводить в исследовательский
процесс собственную субъективную вовлеченность».8 Другими словами,
Миез замещает постулат свободы от ценностей осознанной
партийностью. Эта партийность должна быть достигнута путем так
называемой «частичной идентификации» с «объектами» исследования:
как исследовательница, так и «обследуемая» понимаются
порожденными определенным социальным контекстом, причем, по
мнению Миез, частичная идентификация исследовательницы не должна
предусматривать различий между ними. «Понятие частичной
идентификации преж-

5
M. Mies, «Methodische Postulate zur Frauenforschung», in Sozialwis-
senschaftliche Forschung und Praxis fur Frauen e.V. (Hg). Beitraege zur
feministischen Theorie und Praxis Bd. 11. (Koln, 1984): 7-25, S. 10.
6
Ibid., S. 10.
201

де всего означает, что мы исходим из собственного противоречивого


состояния бытия и сознания. Это означает, что не только «другие»
женщины, но и я сама имею проблемы. Далее это означает, что я
больше не хочу вытеснять эти противоречия. И это позволяет познавать
как связывающее нас, меня и «других» женщин, так и разделяющее нас.
Итак, частичная идентификация, которая исходит из double
consciousness, означает, что мы осознаем себя как-исследовательниц
объективных структур, внутри которых мы живем и работаем».7
Эти тезисы вызвали противоречивую дискуссию в феминистской
методологии. Так, Бляйх, Янц и Лейдесдорф наиболее радикально
критиковали выдвинутые Миез требования социального женского
исследования. Хотя они и соглашались с тем, что наука не свободна от
ценностей, но в политизации исследования они видели угрозу
«сталинизации» женских исследований. «Хотя исследовательница и
может находится на службе движения, но результат для
соответствующего движения может быть разочаровывающим».8 По
мнению Бляйх и других, наука, целью которой должно быть познание,
должна по отношению к политике, целью которой является действие,
оставаться автономной. В научном исследовании требуются
объективность и контролируемость. Собственная ангажированность и
идентификация как основа женского исследования рассматривается как
мотивирующий исходный момент, который обосновывает, почему
преимущественно исследовательницы занимаются изучением женщин.
На самом деле это, по их мнению, не прерогатива женского пола.
Другое интересное замечание к постулатам М. Миез сделала
Хайде Геттнер-Абендрот. Она в принципе согласна с тем, что женские
исследования своим исходным моментом имеют субъективную
ангажированность или вовлеченность исследовательниц. Несмотря на
все различия, существующие в жизни женщин, остается «зримым
общий фактор в жизни исследовательницы и женщины, которую она
опрашивает». «Из рефлек-

7
Ibid., s. 56.
8
A. Bleich, U. Jansz, S. Leydesdorf, «Lob der Vernunft», in Sozialwissenschaftliche
Forschung and Praxis fur Frauene.V. (Hg). Beitrage zur feministischen Theorie
und Praxis Bd. 11. (Koln, 1984): 26-34, S. 27.
202

сии об интерсубъективной биографии возникает осознанная


партийная позиция по отношению к ситуации женщины как
собственной ситуации».9 Подобная партийность для Геттнер-
Абендрот означает, что женское исследование становится
инструментом самопомощи для женщин. В то же время она
подчеркивает социальные различия в ангажированности или
вовлеченности, поскольку женщины различных социальных
слоев не обязательно в равной степени затронуты
дискриминацией. Эти различия, по мнению Геттнер-Абендрот,
ведут к формированию разнообразных и дифференцированных
феминистских социальных теорий. Однако в рамках собственно
научной работы, формулировки и методически-систематического
исследования проблем ангажированность, по ее мнению, более не
востребована.
Сходна и позиция Кристины Вослер де Панафье, для
которой собственная вовлеченность — также исходный момент
женского исследования, означающая прежде всего способность
вообще войти в положение женщин. В то же время, по ее
мнению, существует методологическая опасность свести
ангажированность к собственному опыту и игнорировать
противоречие между женщинами. Другими словами, собственная
«задетость* темой дискриминации — необходимое, но не
достаточное основание для женского исследования, считает де
Панафье: требуется изучение «социально-политических
опосредовании в их изменчивости». «Ангажированность не
является реальностью per se и соответственно автоматически
истиной».10
Понимая ангажированность как отношение личного рода к
объектам исследования, Суламифь Рейнхарц видит в ней залог
«валидизации исследовательницы как феминистки и человека».11
«Отношение» символизирует для нее сестринство, способность к
интервьюированию и этическую позицию. Однако, по ее мнению,
сильная концентрация на поддержании отношений может вес-

9
H. Goettner-Abendroth, «Zur Methodologie von Frauenforschung am Beispiel
Biograpie», in Sozialwissenschaftliche Forschung und Praxis fur Frauen e.V.
(Hg). Beitrage zur feministischen Theorie und Praxis Bd. 11. (Koln, 1984):
35-39, S. 36.
10
С. Wosler de Panafieu, «Wie «weiblich» kann Wissenschaft sein?», in Psychologie
heute, N 7, 1981: 30-34, S. 32.
11
Sh. Reinharz with L. Davidman, Feminist Methods in Social Research (New
York, 1992), p. 265.
203

ти к романтизации или стереотипизации исследуемых женщин, которые


иногда не заинтересованы впускать исследовательницу в свою жизнь.
Там, где эти отношения возникают, они зачастую объясняются либо
общностью социального происхождения и взглядов, либо
изолированностью и одиночеством исследовательницы.12
Совершенно иначе к теме ангажированности подходит Тюр-мер-
Рор. Ее критика обращается против «смешивания моральной и
методической сторон». С ее точки зрения, нужно, с одной стороны,
«различать общность/ангажированность/партийность как политическую
категорию, и, с другой — переживание единения, связанности, близости
и симпатии».13 При практическом применении постулата об
ангажированности Тюрмер-Рор видит опасность предъявления
сверхтребований обследуемым и исследовательницам. Очень часто, по
ее мнению, дискриминируемые женщины не ощущают свою ситуацию
как унижающую их, поскольку по возможности используют все силы
для приспособления к status quo. Кроме того, «ангажированность не
является длительным состоянием. Кто превращает ее в основной мотив
исследования, часто сталкивается с потерей ангажированного
интереса».14 Возможны и другие последствия — нивелирование
иерархий, идентификация с потерпевшей вплоть до утраты собственной
идентификации. Исследовательница рискует растерять собственные
исследовательские вопросы и оценки, подчиняя себя другой реальности,
осознавая, но уже не оценивая ее. Неуклонно ища общесвязывающее,
исследовательница обрекает себя на очень селективное внимание и —
тем самым — вовсе не обязательно на реалистичное восприятие другой
реальности. «С такими предпосылками исследовательницей
расставляются произвольные акценты, которые в первую очередь
характеризуют не ситуацию другой женщины, а ее собственную».
Поэтому осторожная позиция Тюрмер-Рор выражена следующим
образом: «Это ведь освобождение, если мы можем сказать: с
определенными женщи-

12
Ibid., p. 266.
13
С. Turmer-Rohr, «Der Chor der Opfer ist verstummt», in Sozialwissenschaftliche
Forschung und Praxis fur Frauen e.V. (Hg). Beitrage zur feministischen Theorie
und Praxis Bd. 11. (Koln, 1984): 71-84, S. 76.
14
Ibid., S. 75.
204

нами я не хочу иметь и искать ничего общего».15 Общность женщин, по


ее мнению, состоит «только в нашем дискриминируемом прошлом и
настоящем как женщин, а также в неизменном, нас задевающем опыте
восприятия нас со стороны мужчин... Но эта редукция не затеяна
самими женщинами, а навязана им извне».16 Таким образом, Тюрмер-
Рор аргументирует против общего определения женщин как жертв и
против жертвенной идентификации, вместо этого признавая факт со-
участия, влекущий за собой решения, различение и разрыв.

2) «Взгляд снизу»
Другой методологический постулат Марии Миез, «взгляд снизу»,
отвечает и логически связан с последовательным применением
партийной позиции, поскольку «ангажированные социальные
исследовательницы не могут иметь объективного интереса «сверху»,
потому что они в противном случае должны были бы одобрить
собственное подчиненное положение как женщин».17 Этот постулат
имеет для Миез как научное, так и этико-политическое значение.
Например, трудность сбора и замера данных среди
дискриминированных лиц, не доверяющих целям исследования, может
быть значительно снижена в исследовании, открыто демонстрирующем
свою партийную позицию; то есть «взгляд снизу» ведет к валидным
результатам исследования. В то же время целью партийно
ориентированного исследования является не только получение
отражающих реальность данных, поскольку «женское исследование
осознанно поставлено на службу упразднения подчинения и
эксплуатации» и только таким образом можно предостеречь от
«методических инноваций, направленных на стабилизацию отношений
господства и используемых в кризисном менеджменте».18 В целом для
Миез эта позиция не означает поглощения исследовательницы женским
движением, а «творческую переработку ею социальной проблематики и
осознание собственной ангажированности в качестве исходного пункта
исследования».19

15
Ibid., S. 82.
16
Ibid., S. 82.
17
M. Mies, Ibid., S. 12.
18
Ibid., S. 13.
19
Ibid., S. 15.
205

Тюрмер-Рор, в отличие от Миез, сомневается в том, что


исследовательница может постоянно и безусловно иметь «взгляд
снизу». Она осторожно выступает за возможно более близкое к
реальности познание этой другой реальности, для чего востребованы
профессиональные и научные способности. «Исследовательница и
обследуемая» не должны становиться, по ее мнению, ни подругами, ни
сестрами. «Феминистская наука, — считает Тюрмер-Рор, не может
отвечать политическим целям, ее задача и возможности состоят в том,
чтобы максимально тщательно, дифференцированно и систематично
отражать ситуацию женщин — во всем их различии, анализировать и
познавать общие закономерности патриархальной реальности с точки
зрения женщин — при всем их различии».20
Другая часть проблемы «исследования вне иерархий» — угроза
эксплуатации доверия и интимности в социальном исследовании. Опыт
этнографического обследования двух семей и конфликтов вокруг
авторской версии событий и предания гласности частных фактов в
исследовании Джудит Стэси показал, что, чем выше уровень
интимности, кажущейся взаимности отношений исследовательницы и
информантки, тем выше опасность эксплуатации этого доверия.21 Более
того, Стэси в статье «Возможна ли феминистская этнография?»
констатировала неразрешимость дилеммы объединения феминистских
принципов и этнографических методов.22

3) Исследование и акция: отношения женского движения и


«башни из слоновой кости»
Из постулата «взгляд снизу» вытекает требование связи
исследования с действиями в пользу женского движения, что, по
мнению Миез, позитивно сказывается как на изменении в лучшую
сторону самой практики, так и совершенствовании теории.

20
С. Turmer-Rohr, «Der Chor der Opfer ist verstummt», in Sozialwissenschaftliche
Forschung und Praxis fur Frauen e. V. (Hg). Beitrage zur feministischen Theorie
und Praxis Bd. 11. (K61n,1984): 71-84, S. 79.
21
J. Stacey, Brave New Families. Stories of Domestic Upheaval in Late Twentieth
Century America (New York, 1991), p. 201.
22
J. Stacey, «Ist eine feministische Ethnographie moglich?», in G. Rippl, ed.,
Unbeschreiblich weiblich. Texte zur feministischen Anthropologie (Frankfurt/
Main, 1993): 196-208.
206

Исходным пунктом в каждом отдельном случае должно быть


стремление к изменению существующих отношений, в которых
женщины «потонули как объекты».
В противоположность Миез, Бляйх и другие ратуют за
относительную автономию женского исследования от женского
движения. Их мотивация связана прежде всего с наблюдением, что хотя
женские исследования вряд ли развивались бы вне связи с движением,
тем не менее исследовательницы отличаются от активисток движения.
Последние ответственны за формулирование исследовательских
подходов, отвечающих интересам женского движения.23 Кроме того, по
мнению X. Просc, «социальные движения, в том числе и женские,
борются за власть. А это вынуждает к конспирации и тактической
смене взглядов. Движение, вовлеченное в этот процесс, не свободно».24
Отсюда вытекает опасность влияния на исследование вне-научных сил.

4) Процесс исследования как прогресс осознания: овладение


собственной историей
Исследовательский процесс, понимаемый как рост сознания,
затрaгивает, по мнению Миез, как субъектов, так л «объекты»
исследования. «Это означает, что исследователи, принимающие участие
в акции, передают свои исследовательские инструменты
дискримин