Вы находитесь на странице: 1из 280

AN INQUIRY INTO

MEANING AND
TRUTH
BERTRAND RUSSELL
BOOK

PRODUCTION

WAR ECONOMY

STANDARD

LONDON 1940

БЕРТРАН РАССЕЛ
ИССЛЕДОВАНИЕ ЗНАЧЕНИЯ И ИСТИНЫ)
Общая научная редакция

и примечания

Е. Е. Ледникова

идея-п p e с с

дом интеллектуальной книги МОСКВА 1999

ББК 87.3 P 24

Издание выпущено при поддержке Института «Открытое общество» (Фонд Сороса) в рамках мегапроекта
«Пушкинская библиотека»

This edition is published with the support of the Open Society Institute within the framework of "Pushkin Library"
megaproject
Редакционный совет серии «УНИВЕРСИТЕТСКАЯ БИБЛИОТЕКА»

H. С. Автономова, Т. А. Алексеева, М. А. Андреев, В. И. Бахмин, М. А. Веденяпина,

Е. Ю. Гениева, Ю. А. Кимелев, А. Я. Ливергант, Б. Г. Капустин, Ф. Пинтер, А. В. Полетаев,

И. М. Савельева, Л. П. Репина, А. М. Руткевич, А. Ф. Филиппов

«UNIVERSITY LIBRARY» Editorial Council

Natalia Avtonomova, Tatiana Alekseeva, Mikhail Andreev, Vyacheslav Bakhmin, Maria Vedemapma, Ekaterina
Genieva, Yuri Kimelev, Alexander Livergant Boris Kapustin, Frances Pinter, Andrei Poletaev, Irina Savelieva,
Lorina Repina, Alexei Rutkevich, Alexander Filippov

РАССЕЛ Бертран

P 24

ИССЛЕДОВАНИЕ ЗНАЧЕНИЯ И ИСТИНЫ. Перевод с англ. Ледникова E. E., Никифорова А. Л. — М.:


Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 1999. — 400 с.

ISBN 5-7333-0014-0

Книга выдающегося британского мыслителя XX в. Бертрана Рассела посвящена комплексу логико-


философских и теоретико-познавательных проблем, которые, в традициях британского эмпиризма,
интенсивно обсуждались в 30-е и 40-е годы в русле аналитической философии. Автор рассматривает
широкий спектр вопросов, связанных с опытным знанием, истиной, функционированием языка как
средства познания. По многим вопросам Рассел высказывает оригинальные суждения, которые не
встречаются у других приверженцев аналитической философии.

Книгу с интересом прочтут все, интересующиеся эмпирическими течениями философии XX в.,


аналитической философией и философией обыденного языка.

ББК 87.3

0
Перевод с англ. Ледникова Е. Е., Никифорова А. Л. с Общая редакция и примечания Ледникова E. E. о
Художественное оформление Жегло С., 1999 « Идея-Пресс, 1999 с Дом интеллектуальной книги, 1999

Содержание
Предисловие...............7

Введение................8

I. ЧТО ТАКОЕ СЛОВО?.............21

И. ПРЕДЛОЖЕНИЯ, СИНТАКСИС И ЧАСТИ РЕЧИ.....29

Ш. ПРЕДЛОЖЕНИЯ, ХАРАКТЕРИЗУЮЩИЕ опыт......49

IV. ОБЪЕКТНЫЙ язык.............65


V. ЛОГИЧЕСКИЕ СЛОВА............83

VI. СОБСТВЕННЫЕ ИМЕНА............ιοί

VII. ЭГОЦЕНТРИЧЕСКИЕ ПОДРОБНОСТИ........117

VIII. ВОСПРИЯТИЕ и ЗНАНИЕ...........127

IX. ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ.......143

X. БАЗИСНЫЕ СУЖДЕНИЯ............151

XI. ФАКТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ.........165

XII. АНАЛИЗ ПРОБЛЕМ, КАСАЮЩИХСЯ СУЖДЕНИЙ.....183

XIII. ЗНАЧИМОСТЬ ПРЕДЛОЖЕНИЙ..........187

XIV. ЯЗЫК КАК ВЫРАЖЕНИЕ...........227

XV. НА ЧТО ПРЕДЛОЖЕНИЯ «УКАЗЫВАЮТ».......239

XVI. Истинность и ложность. ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ОБСУЖДЕНИЕ. . 253

XVII. ИСТИНА и опыт.............265

XVIII. ОБЩИЕ МНЕНИЯ.........: . . . . 277

XIX. ЭКСТЕНСИОНАЛЬНОСТЬ и АТОМИСТИЧНОСТЬ.....291

XX. ЗАКОН ИСКЛЮЧЕННОГО ТРЕТЬЕГО........309

XXI. ИСТИНА И ВЕРИФИКАЦИЯ...........327

XXII. ЗНАЧИМОСТЬ и ВЕРИФИКАЦИЯ.........347

ххш. ОПРАВДАННАЯ УТВЕРЖДАЕМОСТЬ........361

XXIV. АНАЛИЗ................371

XXV. ЯЗЫК И МЕТАФИЗИКА......... . . . 387

Предметный указатель.............395

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЭТА КНИГА создавалась в течение нескольких лет, причем наиболее интенсивно — в периоды
учебных занятий. В 1938 г. часть материала я изложил в курсе лекций «Язык и факт»,
прочитанном в Оксфордском университете. Эти лекции послужили основой для ряда семинаров
в Чикагском университете в 1938-1939 гг. и в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе в
1939-1940 гг. Дискуссии на этих семинарах значительно расширили мое понимание
обсуждаемых проблем и позволили ослабить акцент, который я обычно делал на
лингвистических аспектах данной темы. Я должен высказать общую благодарность всем тем —
как профессорам, так и студентам, — кто своей дружеской критикой помог мне (я надеюсь)
избежать ошибок и неточностей. Особенно это относится к сотрудникам университета Чикаго,
где семинар часто посещали профессора Карнап и Моррис, а некоторые аспиранты обнаружили
большие философские способности. Благодаря этому проходившие дискуссии могут служить
образцом плодотворного сотрудничества. Мистер Норман Долки, посещавший семинары в
обоих городах, затем прочитал всю книгу в рукописи, и я чрезвычайно благодарен ему за
тщательную и стимулирующую критику. Наконец, летом 1940г. я написал эти лекции в память
об Уильяме Джеймсе, отчасти опираясь на собранный материал и перерабатывая всю
проблематику.

Что касается моего метода, то — как заметит читатель — я больше симпатизирую логическому
позитивизму, нежели любой другой из существующих философских школ. Однако в отличие от
него я гораздо большее значение придаю работам Беркли и Юма. Настоящая книга явилась
результатом попытки объединить позицию, восходящую к Юму, с методами, рожденными
современной логикой.

ВВЕДЕНИЕ

ДАННАЯ РАБОТА была задумана как исследование некоторых проблем, касающихся


эмпирического познания. В отличие от традиционной теории познания, метод, используемый
здесь, придает большое значение лингвистическим соображениям. Я намереваюсь рассмотреть
роль языка в связи с двумя основными проблемами, которые — предварительно и не очень
точно — можно сформулировать следующим образом:

I. Что подразумевают под «эмпирическим свидетельством истинности некоторого суждения»?

П. Что можно вывести из факта существования такого свидетельства?

Здесь, как это обычно бывает в философии, первая трудность заключается в том, чтобы увидеть,
что проблема действительно трудна. Если вы спросите человека, плохо знакомого с
философией: «Откуда вы знаете, что у меня два глаза?», он или она ответит: «Что за глупый
вопрос! Да я это вижу!» Не следует думать, что по окончании нашего исследования мы придем
к чему-то радикально отличному от этой нефилософской позиции. Мы лишь увидим сложную
структуру в том, что считали простым, осознаем полутона неопределенности в ситуациях, не
вызывавших ранее сомнений, обнаружим, что сомнение оправдано гораздо чаще, чем мы
думали, и убедимся в том, что даже наиболее правдоподобные посылки способны приводить к
неправдоподобным заключениям. В итоге ясное сомнение встанет на место неясной
уверенности. Имеет ли такой результат какую-либо ценность — вопрос, на котором я не буду
останавливаться.

8
_______^_____________________________________________Введение

Как только мы всерьез беремся за рассмотрение наших двух вопросов, на нас сразу же
обрушиваются трудности. Возьмем выражение «эмпирическое свидетельство истинности
суждения». Если мы не придем к выводу о том, что наш вопрос вообще поставлен ошибочно, то
эта фраза потребует от нас уточнить слова «эмпирический», «свидетельство», «истина»,
«суждение».

Начнем с «суждения»1. Суждение есть нечто такое, что может быть высказано в любом языке:
«Сократ смертен» и «Socrate est mortel» выражают одно и то же суждение. И в одном языке
суждение может быть выражено разными способами, скажем, различие между «Цезарь был убит
в иды марта» и «в иды марта случилось так, что Цезарь был убит» имеет чисто словесный
характер. Таким образом, две словесные формы могут иметь «одно и то же значение». Поэтому
в первом приближении мы можем определить «суждение» как «все предложения, имеющие то
же значение, что и данное предложение».

Теперь мы должны определить выражения «предложение» и «обладать одним и тем же


значением». Оставим пока последнее и спросим: что такое предложение? Это может быть
отдельное слово или, чаще всего, некоторое количество слов, составленных вместе согласно
законам синтаксиса. Его отличительная особенность состоит в том, что оно выражает
утверждение, отрицание, приказ, пожелание или вопрос. Однако, с нашей точки зрения, еще
более примечательно то, что мы можем понять, о чем говорит предложение, если знаем
значения входящих в него слов и правила синтаксиса. Таким образом, наше исследование
должно начаться с анализа слов, а затем перейти к синтаксису.

Прежде чем входить в какие-либо детали, можно высказать некоторые общие замечания о
природе нашей проблемы, способные помочь нам осознать ее значение.

Наша проблема представляет собой одну из проблем теории познания. Что такое теория
познания? Все, что мы знаем, или счита-
1
В оригинале — «proposition», что в логической литературе принято с 60-х годов переводить как «суждение», (См.
Л. Чёрч. Введение в математическую логику. ИЛ., М„ 1960, с. 10.) — Прим. перев.

Введение

ем, что знаем, относится к некоторой специальной науке. Но тогда что остается на долю теории
познания?

Существуют исследования двух разных видов, каждый из которых важен и имеет право
называться «теорией познания». Легко запутаться, если не установить с самого начала, к какому
из этих двух видов исследования принадлежат ваши рассуждения. Поэтому я скажу несколько
слов в пояснение того, что имеется в виду.

В теории познания первого вида мы принимаем научное истолкование мира не в качестве


безусловно истинного, а в качестве наилучшего из того, что у нас есть. Мир, представляемый
наукой, включает в себя некоторый феномен, называемый «знанием», и теория познания в ее
первой форме старается понять, что это за феномен. С позиции внешнего наблюдателя, это
особенность живых организмов, которая проявляется все более ярко по мере того, как
организмы становятся все более сложными. Ясно, что знание есть отношение организма к
внешней среде или к части самого себя. Все еще занимая позицию внешнего наблюдателя, мы
можем отличить чувственное знание (perceptive awareness) от знания-привычки. Чувственное
знание есть разновидность «чувственности», которая не ограничивается только способностями
живого организма, но может быть усилена посредством научных инструментов или чего угодно.
Чувственность заключается в том, что при наличии стимула определенного рода животное или
какое-либо существо ведет себя так, как не ведет себя в отсутствие этого стимула.

Кошка ведет себя особым образом в присутствии собаки; это позволяет нам говорить, что кошка
«воспринимает» собаку. Однако гальванометр ведет себя особым образом при наличии
электрического тока, тем не менее мы не говорим, что он «воспринимает» электрический ток.
Различие между двумя этими случаями связано со «знанием-привычкой».

Предметы неживой природы, пока их физическое строение остается неизменным, на одни и те


же стимулы всегда реагируют одинаково. Напротив, животное при столкновении с
повторяющимся стимулом сначала обнаруживает какую-то реакцию, однако посте-

10

________________________________________________________Введение

пенно характер этой реакции будет изменяться до тех пор, пока не достигнет (хотя бы
временно) некоторой устойчивости. Когда эта устойчивость достигнута, животное приобрело
некоторую «привычку». Каждое поведение опирается на то, что — с бихевиористской точки
зрения — можно считать верой в общий закон или даже (в некотором смысле) знанием такого
закона, когда вера оказывается истинной. Например, собака, которая научилась вставать на
задние лапы и выпрашивать еду, с точки зрения бихевиориста, верит в общий закон: «после
запаха еды и выпрашивания появляется еда; после одного запаха еда не появляется».

То, что называют «обучением на опыте», характерном для живых организмов, это то же самое,
что и приобретение привычки. Собака на опыте узнает, что человек может открыть дверь,
поэтому когда она хочет выйти, она лает на хозяина вместо того, чтобы скрестись в дверь.
«Знаки» зависят, как правило, от привычек, усвоенных благодаря опыту. Голос хозяина для
собаки является его знаком. Можно сказать, что А есть «знак» В, если А вызывает поведение,
которое было бы вызвано самим В, но которое не вызывается Л самим по себе. Следует
допустить, однако, что действие некоторых знаков не зависит от опыта: на некоторые запахи
животные реагируют адекватно объектам, издающим эти запахи, даже если они никогда не
воспринимали самих этих объектов. Поэтому точно определить понятие «знак» довольно
трудно как вследствие этого соображения, так и благодаря отсутствию удовлетворительного
определения понятия «адекватного» поведения. Однако в общем приблизительно ясно, что
имеется в виду, и мы увидим, что язык есть разновидность «знака».

Если поведение организма стимулировано знаками, можно выявить расхождение между


«субъективным» и «объективным», а также различие между «знанием» и «ошибкой».
Субъективно Л есть знак В для организма 0, если при наличии Л организм 0 ведет себя
адекватно В. Объективно Л есть знак В, если Л в действительности сопровождается или
предшествует В. Когда Л субъективно является знаком В для организма 0, мы можем сказать,
что — с бихевиористской точки зрения — 0 «верит» в общее суждение «Л всегда

11

Введение

сопровождается или предшествует В», однако эта вера будет «истинной» лишь в том случае,
когда А объективно является знаком В. Животные могут быть обмануты зеркальными
отображениями или запахами. Эти примеры показывают, что, с нашей точки зрения, различия
«субъективное-объективное» и «знание-ошибка» возникают в поведении животных на очень
ранней стадии. На этой стадии и знание, и ошибка являются наблюдаемыми отношениями
между поведением организма и окружающей средой.

Теория познания рассматриваемого вида имеет оправдание и ценность в своих границах.


Однако существует теория познания другого вида, которая идет гораздо глубже и обладает, как
мне представляется, гораздо большим значением.

Когда бихевиорист наблюдает действия животных и решает, демонстрируют они знание или
ошибку, он думает о себе не как о некотором животном, а как о предположительно
безошибочном регистраторе действительных событий. Он «знает», что животные обмануты
отражением, и считает, что сам он не может быть обманут подобным образом. Забывая о том,
что он — организм, подобный другим организмам, — наблюдает, он набрасывает ложный
покров объективности на результаты своих наблюдений. Как только мы вспомним о
возможности ошибки наблюдателя, мы сразу же впустим змия-искусителя в бихевиористский
рай. Змий нашептывает сомнения, которые ему нетрудно обосновать, обратившись к
священным текстам науки.

В своей наиболее канонической форме научные священные тексты воплощены в физике


(включая физиологию). Физика заверяет нас, что явления, которые мы называем
«воспринимающими объ-сктами», находятся в конце длинной каузальной цепочки,
начинающейся с объекта, и если чем-то похожи на объект, то в особом чрезвычайно
абстрактном смысле. Все мы начинаем с «наивного реализма», т. е. с учения о том, что вещи
таковы, какими они кажутся. Мы полагаем, что трава зеленая, камень твердый, а снег холодный.
Однако физика говорит, что зеленость травы, твердость камня и холодность снега — это не та
зеленость, твердость и холодность, которую мы познаем в нашем опыте, а нечто совершенно
иное. Наблюдатель, которому кажется, что он наблюдает камень,

12

_______________________________________________ Введение

на самом деле, если верить физике, наблюдает воздействие камня на себя. Таким образом, наука
вступает в столкновение сама с собой: стремясь к высшей объективности, она впадает в
субъективность против своей воли. Наивный реализм ведет к физике, а физика, если она верна,
показывает, что наивный реализм ложен. Следовательно, если наивный реализм истинен, то он
ложен; поэтому он ложен. Таким образом, когда бихевиорист думает, что он фиксирует
наблюдения, относящиеся к внешнему миру, на самом деле фиксирует наблюдения,
относящиеся к происходящему в нем самом.

Такие рассуждения пробуждают сомнения и приводят нас к критическому анализу того, что
считается знанием. Этот критический анализ осуществляется «теорией познания» во втором
смысле этого слова или, как ее также называют, «эпистемологией».

Первый шаг такого анализа состоит в упорядочении того, что, как нам представляется, мы
знаем, таким образом, что сначала идет то, что мы узнаем раньше, а затем из него вытекает то,
что мы узнаем позднее. Однако этот порядок не столь ясен, как может показаться. Он не
совпадает с логическим порядком и тем более с порядком открытий, хотя связан и с тем и с
другим. Проиллюстрируем это несколькими примерами.

В чистой математике логический порядок и порядок познания совпадают. В трактате, скажем по


теории функций, мы верим тому, что говорит автор, поскольку он дедуцирует это из более
простых суждений, которые уже усвоены. Можно сказать, что причина наших убеждений
оказывается одновременно их логическим основанием. Но это неверно для начал математики.
Логики редуцировали необходимые предпосылки к очень небольшому числу чрезвычайно
абстрактных символических суждений, которые трудно понять и в которые сами логики верят
только потому, что считают их логически эквивалентными большому числу более знакомых им
суждений. Тот факт, что математику можно дедуцировать из этих посылок, ни в коей мере не
является причиной нашей веры в истинность математики.

То, чего требует от математики эпистемология, хотя и не является логическим порядком, но это
также и не психологические при-

13

Введение_________________________________________________________

чины наших убеждений. Почему вы считаете, что 7x8 = 56? Проверяли ли вы когда-нибудь это
суждение? Сам я никогда не пытался это сделать. Я верю в это потому, что так мне говорили в
детстве и неоднократно повторяли заслуживающие уважения авторы. Но когда я занимаюсь
эпистемологическим исследованием математического знания, я игнорирую эти случайные
прошлые причины моей веры в то, что 7x8 = 56. Для эпистемологии проблема заключается не в
том, «почему я верю в то или это?», а в том, «почему я должен верить в то или это?» По сути
дела, все это является плодом картезианского сомнения. Я вижу, что люди ошибаются, и
спрашиваю себя, что я должен делать, чтобы избежать ошибок. Очевидно, нужно правильно
рассуждать, но у меня должны быть предпосылки для рассуждений. В хорошей эпистемологии
суждения должны быть выстроены в некотором логическом порядке, хотя это не тот логический
порядок, который предпочел бы логик.

Возьмем, например, астрономию. В математической теории планетных движений логический


ряд начинается с закона тяготения, но исторический ряд начинается с наблюдений Тихо де
Браге, которые ведут к законам Кеплера. Эпистемологический порядок похож на исторический
ряд, но не тождествен ему, ибо мы не можем довольствоваться прежними наблюдениями. Если
мы хотим воспользоваться ими, то должны найти свидетельства их надежности, что можно
сделать только посредством собственных наблюдений.

Или, опять-таки, возьмем историю. Если бы существовала наука история, ее факты должны
были бы дедуцироваться из общих законов, которые стояли бы в начале логического порядка. В
эпистемологическом упорядочении большинство из нас склонно верить тому, что мы находим,
скажем, о Юлии Цезаре, в заслуживающих доверия книгах. Однако критичный историк должен
обращаться к манускриптам и надписям, сохранившимся на объектах материальной культуры;
его данными являются определенные графически оформленные слова, интерпретация которых
иногда чрезвычайно трудна. Например, в случае клинописных надписей интерпретация зависит
от весьма изощренных индукций, и довольно трудно сказать, почему мы верим в то, что
говорится о Хаммурапи. Существен-

14

'______________________________________________________Введение

ными предпосылками критичного историка будет то, что он видит определенные начертания на
дощечках; для нас же — то, что он говорит, и наличие веских оснований верить ему, которые
опираются на сравнение его утверждений с нашим собственным опытом.

Все наши мнения — и те, в которых мы не убеждены, и те, которые представляются нам лишь
более или менее вероятными, — эпистемология должна выстроить в определенном порядке,
начиная с тех, которые кажутся нам заслуживающими доверия независимо от каких-либо
аргументов в их пользу, и указать характер выводов (обычно не строго логических),посредством
которых мы переходим от первоначальных убеждений к их следствиям. Утверждения о
реальной действительности, которые кажутся нам заслуживающими доверия независимо от
каких-либо аргументов в их пользу, можно назвать «базисными суждениями»1. Они связаны с
определенными невербальными событиями, которые можно назвать «чувственным опытом».
Природа этой связи является одним из фундаментальных вопросов эпистемологии.

Эпистемология включает в себя элементы как логики, так и психологии. С позиций логики мы
должны рассмотреть отношение логического следования (как правило, это не строгая дедукция)
между базисными суждениями и теми суждениями, которые, как мы полагаем, из них вытекают;
а также логические отношения, часто существующие между различными базисными
суждениями, объединяя их в соответствии с некоторыми общими принципами в систему,
которая, как целое, увеличивает вероятность каждого из своих компонентов; а также логический
характер самих базисных суждений. Со стороны психологии мы должны проанализировать
отношение базисных суждений к опыту, степень сомнения или доверия, которые мы
испытываем по отношению к каждому из них, и методы уменьшения первого и увеличения
второго.

На протяжении всей книги я буду стараться воздерживаться от рассмотрения логико-


математического материала, не связанного непосредственно с теми проблемами, которые я
хотел бы здесь обсудить. Основной моей проблемой будет отношение базисных
1
Это выражение использовано мистером Айером.
15

Введение

суждений к опыту, т. е. эпистемологически первичных суждений к тем явлениям, которые — в


некотором смысле — дают нам основания принять эти суждения.

Предмет моего рассмотрения отличается от того, что анализировал, например, Карнап в


«Логическом синтаксисе языка», хотя многие положения этой книги и других, в которых
обсуждаются близкие темы, будут мной учитываться. Меня интересует вопрос о том, что делает
эмпирические суждения истинными, и определение понятия «истины» в применении к таким
суждениям. Эмпирические суждения, если только их предметом не являются особенности
языка, истинны благодаря явлениям, которые не являются языковыми. Поэтому при
рассмотрении эмпирической истинности мы имеем дело с отношением между языковыми и
неязыковыми событиями или даже с сериями таких отношений возрастающей сложности. Когда
мы замечаем падающую звезду и говорим «вижу», это отношение является простым, однако
отношение закона тяготения к тем наблюдениям, на которые он опирается, будет чрезвычайно
сложным.

В согласии с обыденным здравым смыслом эмпиризм считает, что словесное высказывание1


можно подтвердить или опровергнуть посредством наблюдения при условии, что оно
осмысленно и не относится к чистрй логике. В таком случае предполагается, что «наблюдение»
является чем-то невербальным, что мы «узнаем на опыте». Но если наблюдение должно
подтверждать или опровергать словесное высказывание, оно само, в некотором смысле, должно
служить основой для одного или нескольких словесных высказываний. Таким образом,
эмпиризм обязан исследовать вопрос об отношении невербального опыта к словесному
высказыванию, которое он оправдывает.

Общий ход моих рассуждении будет следующим.


1
В оригинале — «statement», которое принято в отечественной логико-философской литературе переводить как
«высказывание» (см., например, Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., ИЛ., 1958, с. 33, тезис 2.0201).
Обычно термин «высказывание» используется в случаях, когда не уточняется, идет ли речь о предложении или же
о суждении (см. также Чёрч А. Введение в математическую логику, с. 11). — Яри«, перев.

16

________________________________________Введение

В первых трех главах я занимаюсь неформальным и предварительным обсуждением слов,


предложений и отношения опыта к предложению, которое (частично) его характеризует. Одна
из трудностей здесь заключается в том, что мы не можем использовать слова обыденного языка
в точном техническом смысле, которого они в повседневной речи не имеют. В этих первых
главах я избегаю технических определений и лишь подготавливаю почву для их введения,
указывая на те проблемы, для решения которых они будут нужны. Поэтому в этих главах нет
той точности, которая присуща последующим главам книги.
В главах IV-Vu обсуждаются некоторые проблемы анализа языка. Одним из результатов
логического анализа языка является вывод о том, что должна существовать иерархия языков и
что слова «истинно» и «ложно», применяемые к высказываниям некоторого данного языка,
сами должны принадлежать к языку более высокого порядка. Отсюда вытекает существование
языка самого низкого порядка, в который не входят слова «истинно» и «ложно». С точки зрения
логики, этот язык можно строить разными способами; его синтаксис и словарь не
детерминированы логическими условиями, за исключением того, что в него не могут входить
переменные, т. е. он не может включать в себя слова «все» и «некоторые». Принимая во
внимание психологию, я задаю правила произвольного языка (но не какого-то определенного
языка), удовлетворяющего логическим условиям для языка самого низкого порядка; я называю
его «объектным языком» или «первичным языком». Каждое слово этого языка «обозначает» или
«подразумевает» чувственно воспринимаемый объект или множество таких объектов и, будучи
использованным само по себе, утверждает чувственно воспринимаемое наличие такого объекта
или одного из множества объектов, которые оно обозначает или подразумевает. При построении
этого языка необходимо определить понятия «обозначение» или «значение» для объектных
слов, т. е. для слов этого языка. Слова в языках более высоких порядков «значат» в ином и
гораздо более сложном смысле.

От первичного языка ко вторичному мы переходим, добавляя то, что я называю «логическими


словами» — «или», «не», «некото-

17

Введение_________________________________________________________

рые» и «все», — вместе со словами «истинно» и «ложно», применяемыми к предложениям


объектного языка. Построение языков более высокого порядка, нежели второй, является делом
логиков, ибо здесь не возникает новых проблем, связанных с отношением между
предложениями и нелингвистическими явлениями.

Главы VI и VII посвящены рассмотрению синтаксических вопросов, а именно анализу


«собственных имен» и «эгоцентрических подробностей», т. е. таких слов, как «этот», «я»,
«теперь», имеющих значение относительно говорящего. Предложенная теория собственных
имен, если она верна, может оказаться важной, в частности, в связи с рассмотрением
пространства и времени.

Следующие четыре главы имеют дело с чувственным познанием, точнее с «базисными


суждениями», т. е. теми суждениями, которые непосредственно выражают знание, полученное
из чувственного восприятия.

Мы сказали, что выстраивание суждений, образующих наше знание, в определенный


логический порядок, в котором последующие суждения принимаются благодаря их логическому
отношению к тем суждениям, которые были приняты ранее, есть задача эпистемологии. Вовсе
не обязательно, чтобы последующие суждения логически выводились из предшествующих,
необходимо лишь, чтобы более ранние суждения давали какие-то основания считать истинными
более поздние суждения. Когда мы рассматриваем эмпирическое знание, то самые первые
суждения этой иерархии, служащие основанием для всех других суждений, не выводятся из
каких-либо других суждений и тем не менее они не являются лишь произвольными
допущениями. У них есть основания, хотя этими основаниями являются не суждения, а
наблюдаемые явления. Такие суждения, как уже было сказано выше, я буду называть
«базисными» суждениями, они выполняют те функции, которые логические позитивисты
приписывают своим «протокольным суждениям». На мой взгляд, один из недостатков
логического позитивизма состоит в том, что пристрастие к языку его сторонников сделало их
теорию протокольных предложений неясной и неудовлетворительной.

18

^_________^_________________________________Введение

Затем мы переходим к анализу «пропозициональных установок», т. е. выражений мнения1,


желания, сомнения и т. п. И для логики, и для теории познания анализ таких явлений важен,
особенно в случае мнения. Мы обнаруживаем, что убежденность в некотором данном суждении
не обязательно включает слова, а требует лишь, чтобы субъект мнения находился в одном из
возможных состояний, задаваемых, хотя и не полностью, каузальными свойствами. Когда
появляются слова, они «выражают» мнение и, если они истинны, «указывают» на факт,
отличный от самого мнения.

Теория истинности и ложности, которая естественно вытекает из высказанных мною


соображений, является эпистемологической теорией, т. е. дает определение понятий «истинно»
и «ложно» только там, где имеется метод получения знания о том, какая из альтернатив верна.
Это напоминает Брауэра и его отрицание закона исключенного третьего. В связи с этим
оказывается необходимым рассмотреть возможность сформулировать неэпистемологическое
определение понятий «истинности» и «ложности» и тем самым сохранить закон исключенного
третьего.

И, наконец, остается вопрос: соответствуют ли и в какой мере логические категории языка


элементам того внеязыкового мира, к которому относится язык? Иными словами, может ли
логика служить основой каких-либо метафизических учений? Несмотря на все то, что было
сказано по этому поводу логическими позитивистами, я склонен ответить на этот вопрос
утвердительно. Однако вопрос этот настолько сложен, что я не стал бы настаивать на своем
решении.

Имеются три тезиса, которые представляются мне особенно важными для всего изложения.

I. ОБОСНОВЫВАЕТСЯ, что единичный опыт дает оправдание некоторому числу словесных


высказываний. Исследуется характер таких высказываний и обосновывается вывод о том, что
они всегда связаны с теми или иными сторонами биографии наблюдателя. Они
1
В оригинале — «belief», что в отечественной логико-философской литературе принято переводить, в случае
пропозициональных у становок, как «мнение» (например, «belief sentence» — «предложение мнения»). См.: Кар-шп
Р. Значение и необходимость. М., 1959, с. 331. — Прим, перев.

19
Введение______________________________________________________
могут иметь вид «я вижу собакообразное пятно цвета», но не «существует собака». Обоснование
высказываний последнего типа всегда включает в себя некоторые элементы вывода.

II. В КАЖДОМ утверждении следует выделять две стороны. Субъективная сторона


утверждения «выражает» состояние говорящего; со своей объективной стороны утверждение
стремится «указать» на некоторый «факт», и это получается, когда оно истинно. Психология
убежденности связана только с субъективной стороной, вопрос истинности или ложности
относится только к объективной стороне. Анализ того, что предложение «выражает», делает
возможной психологическую теорию значений логических слов, таких как «или», «не», «все» и
«некоторые».

III. НАКОНЕЦ, имеется вопрос об отношении между истиной и знанием. Пытаются определять
«истину» с помощью понятия «знание» или таких понятий, как «верифицируемость»,
опирающихся на понятие «знание». Такие попытки с использованием логики приводят к
парадоксам, принимать которые нет оснований. Я прихожу к выводу, что понятие «истины»
является фундаментальным и что «знание» следует определять посредством понятия «истины»,
а не наоборот. Отсюда следует, что суждение может быть истинным, хотя мы не видим способа
получить свидетельство «за» или «против» него. Это приводит также к частичному отказу от
полного метафизического агностицизма, который поддерживается логическим позитивизмом.

Наш анализ знания показывает, что если оно вовсе не так ограниченно, как мы предполагали, то
нужно принять принципы недемонстративного вывода, которые, быть может, нелегко
примирить с чистым эмпиризмом. Эта проблема встает в разных областях, однако, я воздержусь
от ее обсуждения — отчасти потому, что это потребовало бы написания гораздо более
обширного труда, чем настоящая книга, но главным образом потому, что любая попытка ее
решения должна опираться на анализ вопросов, рассматриваемых в представленных здесь
главах, а беспристрастность этого анализа могла бы быть нарушена преждевременным
исследованием его следствий.

20

ГЛАВА I ЧТО ТАКОЕ СЛОВО?

ТЕПЕРЬ я перехожу к предварительному обсуждению вопроса: «Что такое слово?» Сказанное


здесь будет дополнено более подробным обсуждением в последующих главах.

Начиная с самых ранних эпох, о которых у нас есть исторические свидетельства, мир был
объектом суеверного страха. Человек, знавший имя своего врага, благодаря этому приобретал
над ним магическую власть. Мы до сих пор употребляем такие выражения, как «именем
закона». Легко соглашаемся с утверждением «вначале было Слово». Эта точка зрения лежит в
основе философии Платона, Карнапа и большинства метафизиков.

Прежде чем мы сможем понять язык, его нужно освободить от мистических и порождающих
суеверия свойств. Именно в этом и состоит основная цель данной главы.

Прежде чем приступать к рассмотрению значений слов, взглянем на них сначала как на явления
чувственно воспринимаемого мира. С этой точки зрения слова разделяются на четыре вида:
высказанные, услышанные, написанные и прочитанные. Я не вижу какого-либо вреда в том,
чтобы принять точку зрения здравого смысла на материальные объекты, ибо в дальнейшем то,
что высказано в терминах здравого смысла, мы всегда можем перевести

21

Что такое слово?

L
в тот философский язык, который нам нравится. Поэтому можно отождествить написанные и
прочитанные слова, представляя каждое из них в виде некоего материального объекта —
чернильного пятна, как выражается Нейрат, — написанного или напечатанного согласно
обстоятельствам. Конечно, различие между написанным и прочитанным имеет значение, однако
почти все то, что можно сказать о нем, можно сказать также и в связи с различием между
высказанным и услышанным.

Некоторое слово, скажем «собака», может быть произнесено, услышано, написано или
прочитано множеством людей в различных обстоятельствах. Произнесение некоторого слова я
буду называть «высказыванием слова»; когда человек слышит некоторое слово, я буду называть
это «звучанием слова»; физический объект, представляющий собой написанное или
напечатанное слово, я буду называть «графическим изображением слова» (verbal shape). Ясно,
конечно, что одни высказывания слов, их звуки и образы отличаются от других высказываний
слов, их звуков и образов своими психологическими особенностями — «интенциями», или
«значениями». Однако я хочу пока оставить эти особенности в стороне и рассматривать слова
только как часть чувственно воспринимаемого мира.

Произнесенное слово «собака» не является единичной сущностью: это некоторый класс


сходных движений языка, гортани и горла. Как прыжок представляет собой один класс
телесных движений, а ходьба — другой, точно так же произнесенное слово «собака»
оказывается третьим классом телесных движений. Слово «собака» является универсалией, как и
собака. Мы говорим, не задумываясь, что в двух разных случаях можем произнести одно и то
же слово «собака», однако в действительности мы произносим два примера одного вида, как и в
том случае, когда, видя двух собак, мы, по сути дела, видим два примера одного вида. Поэтому
собака и слово «собака» имеют одинаковый логический статус: то и другое является общим и
существует только в примерах. Слово «собака» есть в той же мере определенный класс
вербальных произнесений, в какой собака — определенный класс четвероногих. Это
справедливо и в отношении услышанных или написанных слов.

22

Что такое слово?

Может показаться, что я слишком много внимания уделяю тому очевидному факту, что слово
является универсалией. Однако при всех наших предосторожностях часто дает о себе знать
почти непреодолимая склонность рассматривать слово как некую неопределенную вещь и
считать, что хотя существует много собак, к ним ко всем применимо неопределенное слово
«собака». И мы приходим к мысли о том, что все собаки обладают некоторой собачьей
сущностью, которая обозначается словом «собака». Вот так мы приходим к Платону и
помещаем собаку на небеса. В реальности же мы имеем дело с множеством более или менее
сходных звуков, применяемых к множеству более или менее сходных четвероногих.

При попытке определить произносимое слово «собака» мы обнаруживаем, что не можем этого
сделать, не принимая во внимание интенцию. Некоторые люди говорят «сабака»1, однако мы
понимаем, что подразумевают «собака». Немец склонен произносить «собаха»2. Если мы
слышим, как он говорит: «собаха веляит хвостом ат удавольствея»3, мы знаем, что он произнес
пример слова «собака», хотя англичанин, произнося те же звуки, произнес бы их как пример
слова «док»4. Что же касается написанного слова, то те же самые соображения справедливы для
людей с плохим почерком. Хотя сходство со стандартным произношением или написанием
диктора Би-Би-Си или каллиграфа существенно для определения примера некоторого слова, оно
недостаточно, и нельзя в точности определить необходимую степень сходства со стандартом. На
самом деле слово представляет собой некоторое семейство5, как и собаки являются семейством,
и существуют сомнительные промежуточные случаи существования животных, которые еще не
стали собаками, но уже перестали быть волками.
1
В оригинале — «dawg», испорченное «dog». — Прим. перев.
2
В оригинале — «dok». — Прим, перев.
3
В оригинале — «De dok vaks hiss tail ven pleasst», испорченная английская фраза «The dog wags
his tail when pleased», которая означает: «Собака виляет хвостом от удовольствия». — Прим.
перев.
4
В оригинале — «dock», т. е. док, пристань. — Прим. перев.
5
Таким рассмотрением вопроса я обязан Витгенштейну.

23

Что такое слово?

В этом отношении печать имеет преимущества. Если краска не выцвела, то человек с


нормальным зрением едва ли будет сомневаться в том, напечатано ли слово «собака» в том или
ином месте. Действительно, печать специально предназначена для удовлетворения нашего
стремления к классификации. Два примера буквы А чрезвычайно похожи, и каждый из них
весьма сильно отличается от примера буквы В. Пользуясь черной краской и белой бумагой, мы
четко отличаем каждую букву от ее фона. Благодаря этому напечатанная страница состоит из
множества дискретных и легко классифицируемых графических символов, что делает ее раем
для логиков. Однако они не должны обманываться на тот счет, что за пределами книги мир
будет столь же ясен.
Высказанные, услышанные или написанные слова отличаются от других классов телесных
движений, звуков или форм тем, что они обладают «значением». Многие слова имеют значение
только в подходящем вербальном контексте, например такие слова, как «чем», «или», «однако».
Рассмотрение значения нельзя начинать с таких слов, ибо они предполагают другие слова.
Однако существуют слова, включая те, которыми овладевает ребенок, начинающий говорить,
которые можно использовать сами по себе, изолированно от других слов: имена собственные,
имена классов известных видов животных, имена цветов и т. п. Я называю их «объектными
словами», и они образуют «объектный язык», о котором я буду много говорить в следующей
главе. Эти слова обладают различными особенностями. Во-первых, их значение усваивается
(или может быть усвоено) посредством сопоставления с объектами, которые обозначаются
этими словами, или с примерами того, что они обозначают. Во-вторых, они не предполагают
других слов. В-третьих, каждое из них само по себе способно выразить целое суждение; вы
можете воскликнуть: «Огонь!», но было бы бессмысленно восклицать: «Чем!» Любое
разъяснение «значения», очевидно, должно начинаться именно с таких слов, ибо «значение»,
подобно «истинности» и «ложности», имеет целую иерархию значений, соответствующую
иерархии языков.

24

Что такое слово?

Слова используются разнообразными способами: в повествовании, в просьбе, в команде, в


художественном вымысле и т. д. Однако наиболее элементарным употреблением объектных
слов является указательное, когда, увидев лисицу, мы восклицаем: «Лиса!» Почти столь же
простым является использование при назывании: употребление собственного имени для
выражения желания увидеть называемое лицо. Однако такое употребление не столь
элементарно, ибо значение объектного слова усваивается при наличии объекта. (Я не говорю о
таких словах, которые усваиваются благодаря вербальным определениям, ибо они
предполагают существование языка.)

Ясно, что знание языка заключается в надлежащем употреблении слов и в действии,


соответствующем услышанным словам. Способность сказать, что означает некоторое слово,
столь же несущественна, сколь несущественно для игрока в крикет знание математической
теории удара и полета пули. Действительно, для многих объектных слов совершенно
невозможно сказать, что они означают, ибо именно с них начинается язык. Слово «красный»
вы можете пояснить только посредством указания на красную вещь. Ребенок понимает
услышанное слово «красный» только в том случае, если уже установилась ассоциация между
услышанным словом и красным цветом. Он овладел словом «красный», если при виде красного
предмета в нем возникает побуждение сказать «красный».

Первоначальное усвоение объектных слов — это одно, а умелое использование речи — нечто
иное. Хотя это не столь очевидно, речь взрослого человека, подобно вызову человека по имени,
по своей интенции имеет повелительное наклонение. Когда она выглядит как простое
утверждение, ее предваряют слова «известно, что». Нам известны многие вещи, но утверждаем
мы лишь некоторые из них — те, которые, как мы полагаем, следует знать нашему слушателю.
Когда мы видим падающую звезду и говорим просто «Смотри!», мы надеемся, что одно это
слово побудит наблюдателя также увидеть ее. Когда к вам приходит нежелательный посетитель,
вы можете вышвырнуть его или сказать: «Поди-

25

I
Что такое слово?

те прочь!». Поскольку последнее требует меньших мускульных усилий, оно более


предпочтительно, если имеет тот же эффект.

Следовательно, когда, будучи взрослым, вы употребляете некоторое слово, вы делаете это, как
правило, не только потому, что «обозначаемое» этим словом дано чувству или воображению, но
и потому, что вы хотите побудить вашего слушателя к определенным действиям. Этого нет в
тот период, когда ребенок овладевает речью, и не всегда бывает в более поздние годы, ибо
использование слов в интересных ситуациях становится автоматической привычкой. Если бы
вы вдруг увидели приятеля, которого ошибочно считали умершим, вы, вероятно, произнесли бы
его имя, даже если бы ни он сам, ни кто-либо другой не могли бы вас услышать. Однако
подобные ситуации являются исключением.

В значение предложения входят три психологических элемента: внешние стимулы к его


произнесению, следствия его слышания и (как часть стимулов к произнесению) воздействие,
которое говорящий стремится оказать на слушателя.

В общем, мы можем сказать, что речь, за некоторыми исключениями, состоит из звуков,


произносимых одним человеком с целью вызвать желаемые действия со стороны другого
человека. Однако ее функции указания и утверждения остаются наиболее
фундаментальными,.ибо именно благодаря им услышанная нами речь способна заставить нас
действовать согласно свойствам окружающего мира, воспринимаемым говорящим, но не
слушающим. Помогая ночному посетителю войти в дом, вы можете сказать: «Внизу есть две
ступеньки», что заставит его вести себя так, как если бы он видел эти две ступеньки. В этом,
однако, проявляется определенная степень благожелательности по отношению к посетителю.
Констатация факта отнюдь не всегда является целью речи, говорить можно и с целью обмануть
слушателя. «Язык дан нам для того, чтобы скрывать свои мысли». Поэтому, когда мы думаем о
языке как о средстве констатации фактов, мы неявно предполагаем у говорящего определенные
намерения. Интересно, что язык может утверждать факты; не менее интересно также то, что он
может утверждать ложь. Когда он утверждает то или другое, он стремит-

26

Что такое слово?

ся побудить слушателя к некоторому действию. Если слушателем является раб, ребенок или
собака, результат достигается проще с помощью повелительного наклонения. Однако
существует различие между эффективностью лжи и эффективностью истины: ложь приводит к
ожидаемому результату лишь в той мере, в которой она кажется истиной. В самом деле, нельзя
было бы овладеть языком, если бы истина не была правилом: когда ваш ребенок видит собаку, а
вы говорите ему «кошка», «лошадь» или «крокодил», то вы оказываетесь неспособны обмануть
его, говоря «собака» в отсутствие собаки. Таким образом, ложь представляет собой нечто
производное и предполагает истинность как обычное правило.

Отсюда следует, что хотя большая часть предложений носит главным образом императивный
характер, эти предложения выполняют свою функцию побуждения слушателя к некоторому
действию только благодаря указательному характеру объектных слов. Допустим, я говорю:
«Бегом!», и человек, к которому я обращаюсь, бежит. Но это происходит лишь потому, что
слово «бег» указывает на действие определенного типа. Простейшим видом этой ситуации
являются строевые учения в армии. Здесь формируется условный рефлекс: звук определенного
рода (слова команды) вызывает определенные движения тела. В этом случае легко заметить, что
определенный звук является именем определенного движения. Те же слова, которые не
являются именами телесных движений, более косвенно связаны с движением.

Лишь в некоторых случаях «значение» звучащего высказывания можно отождествить с


ожидаемой реакцией на него слушателя. Примерами таких случаев являются слова команды и
слово «смотри!» Однако если я говорю: «Смотри, здесь лиса!», я не только стремлюсь
произвести некоторое воздействие на слушателя, но и снабжаю его определенным мотивом для
действия, описывая особенности его окружения. Различие между «значением» и
предполагаемой реакцией еще более очевидно в случае повествовательной речи.

Лишь предложения приводят к ожидаемым реакциям, хотя значение не привязано к


предложению. Объектные слова обладают значением, которое не зависит от их вхождения в
предложения.

27

Что такое слово?

Разница между предложениями и отдельными словами на низшем уровне речи отсутствует. На


этом уровне отдельные слова используются для указания на воспринимаемое присутствие того,
что они обозначают. Благодаря именно этой форме речи объектные слова приобретают свои
значения, и в этой форме речи каждое слово является утверждением. Но любые утверждения,
переступающие границы чувственно данного, и даже некоторые утверждения, не делающие
этого, могут быть произведены только с помощью предложений. Если же предложения
содержат объектные слова, то утверждаемое ими зависит от значения объектных слов.
Существуют предложения, не содержащие объектных слов, — это предложения логики и
математики. Однако все эмпирические предложения содержат объектные слова или слова из
словаря, определяемые с их помощью. Поэтому в теории эмпирического познания значение
объектных слов является фундаментальным, ибо именно благодаря им язык получает такую
связь с внеязыковыми явлениями, что оказывается способным выражать эмпирическую
истинность или ложность.

28
ГЛАВА II

ПРЕДЛОЖЕНИЯ, СИНТАКСИС И ЧАСТИ РЕЧИ

ПРЕДЛОЖЕНИЯ могут быть вопросительными, побудительными, восклицательными или


повелительными, они могут быть также изъявительными. Оставляя большую их часть за
рамками нашего обсуждения, мы можем сосредоточить свое внимание на изъявительных
предложениях, ибо только они являются истинными или ложными. Будучи истинными или
ложными, изъявительные предложения обладают также двумя другими интересными для нас
свойствами, которые присущи и другим видам предложений. Во-первых, они состоят из слов, и
их значение обусловлено значениями входящих в них слов; во-вторых, они обладают
определенной целостностью, благодаря которой приобретают такие свойства, которых нет у
входящих в них слов.

Каждое из этих трех свойств заслуживает особого рассмотрения. Начнем с целостности


предложения.

Грамматически единое предложение может не быть единым с логической точки зрения.


Предложение «Я вышел и обнаружил, что идет дождь» логически неотличимо от двух
предложений: «Я вышел», «Я обнаружил, что идет дождь». Однако предложение «Когда я
вышел, то обнаружил, что идет дождь» является логически единым: оно утверждает
одновременность двух событий. Фраза «Цезарь и Помпеи были великими полководцами»
логически содержит два предложения, однако «Цезарь и Помпеи были одинаково великими
полководцами» есть логически одно предложение. Для

29

I
Предложения, синтаксис и части речи

наших целей удобно исключить из рассмотрения предложения, которые с точки зрения логики
не являются едиными, а состоят из двух предложений, соединенных связками «и», «но», «хотя»
или им подобными. Единым предложением для нас должно быть предложение, которое говорит
что-то такое, что не может быть высказано с помощью двух отдельных более простых
предложений.

Рассмотрим теперь такое предложение: «Мне будет жаль, если вы заболеете». Его нельзя
разделить на «мне будет жаль» и «вы заболеете», оно обладает той целостностью, которой мы
требуем от предложения. Однако в нем есть сложность, которой лишены другие предложения:
не обращая внимания на время, оно устанавливает отношение между «Мне жаль» и «Вы
больны». Мы можем интерпретировать его как утверждение о том, что для любого времени,
когда второе предложение истинно, первое предложение также истинно. По отношению к
входящим в них предложениям такие предложения можно назвать «молекулярными», а первые
— «атомарными». Вопрос о том, существуют ли «атомарные» предложения в безотносительном
смысле, можно пока оставить открытым. Но если мы считаем некоторое предложение
молекулярным, то рассматривая, что образует его единство, в первую очередь должны обратить
внимание на его атомы. Грубо говоря, атомарное предложение должно было бы содержать
только один глагол, однако сказанное будет точным только в строгом логическом языке.

Эта проблема отнюдь не является простой. Допустим, я говорю сначала «А», а затем «Я». Вы
можете думать: «Звукосочетание "А" предшествует звукосочетанию "В"». Отсюда вытекает:
«явление звукосочетания "А"», «звукосочетания звука "В"» и вдобавок то, что одно явление
было раньше другого. Таким образом, ваше высказывание совершенно аналогично такому,
например, высказыванию: «После того как я вышел, я промок». Это молекулярное утверждение,
атомами которого будут: «А произошло» и «В произошло». Но что мы понимаем под «А
произошло»? Мы полагаем, что было произнесено звукосочетание, относящееся к
определенному классу — классу, называемому «А». Таким образом, когда мы говорим: «А
предшествует В», здесь скрыта некоторая логическая форма, которая со-

30

Предложения, синтаксис и части речи

впадает с логической формой утверждения: «Сначала послышался лай собаки, а затем ржание
лошади».

Попробуем продвинуться немного дальше. Я говорю: «А». Затем я спрашиваю: «Что я сказал?»
Вы отвечаете: «Вы сказали "А"». Звукосочетание, которое вы произносите, когда говорите «А» в
последнем ответе, отличается от звукосочетания, которое я первоначально произнес; поэтому,
если «Л» является именем особого звукосочетания, ваше высказывание будет ложным. Только
потому, что «А» является именем класса звукосочетаний, ваше высказывание оказывается
истинным; ваше высказывание классифицирует произведенное мною звукосочетание в той же
степени правильно, как и в случае, когда вы сказали: «Вы лаете, как собака». Рассмотренный
пример показывает, как язык принуждает нас к общности, даже если большинство желает ее
избежать. Если мы желаем говорить об особом звукосочетании, произнесенном мною, мы
обязаны присвоить ему собственное имя, скажем, «Том»; а звукосочетание, которое вы
произносите, когда сказали «А», назовем «Дик». Тогда вы можете сказать: «Том и Дик являются
Α-ми». Мы можем сказать: «Я сказал Том», но не «я сказал 'Том"». Строго говоря, нам не
следует говорить: «Я сказал "А"»; нам следует говорить: «Я сказал об одном из "A"» (an "A").
Все сказанное иллюстрирует общий принцип, согласно которому когда мы употребляем общий
термин, такой как «А» или «человек», мы держим в наших головах не универсалию, а ее
единичное проявление, на которое похож наш нынешний объект мысли. Когда мы говорим: «Я
сказал «А», что мы имеем реально в виду, выражается фразой: «Я произнес звук, крайне
похожий на звук, который я сейчас намерен произносить: "А"». Однако мы отклоняемся от
темы.

Вернемся к предположению, что я вначале сказал «А», а затем «5». Назовем событие, которым
было первое произнесение, «Томом», а второе — «1Ърри». Затем мы можем сказать: «Том
предшествовал Гарри». Именно это мы реально намерены сказать, когда говорим, что
«звукосочетание "А" предшествовало звукосочетанию "В"»; и мы, кажется, наконец-то
добрались до атомарного предложения, которое не только классифицирует.
31

Предложения, синтаксис и части речи

Можно возразить, что когда мы говорим «Том предшествовал Гарри», из этого следует, что
«был Том» и «был Гарри», так же как когда мы сказали, что «звук "А" предшествовал звуку
"В"», сказанное влекло «было "А"» и «было "В"». По нашему мнению, рассуждать так было бы
логической ошибкой. Когда я говорю, что проявился неопределенный член класса, мое
высказывание значимо, если мне известно, что это за класс. Но в случае правильного
собственного имени оно лишено значения до тех пор, пока не именует нечто, и если именует
нечто, такое нечто должно произойти. Сказанное может показаться возвращением к
онтологическому аргументу, но фактически это лишь часть определения «имени». Собственное
имя именует нечто такое, что не представляет собой множество случаев, причем именует его
путем ad hoc конвенции, а не дескрипцией, составленной из слов с ранее приписанными
значениями. Следовательно, пока имя ничего не именует, оно остается пустым звуком, а не
словом. И когда мы говорим: «Том предшествовал Гарри», где «Том» и «Гарри» — имена
отдельных звукосочетаний, мы не предполагаем, что «был Том» и «был Гарри», так как
заключенные в кавычки выражения в строгом смысле не имеют значения.

На практике собственные имена не даются единичным кратким явлениям, поскольку


большинство из них недостаточно интересны. Когда у нас есть повод упомянуть их, мы это
делаем с помощью дескрипций — таких, как «смерть Цезаря» или «рождение Христа». Если
рассуждать в данный момент в терминах физики, мы присваиваем собственные имена
определенным непрерывным пространственно-временным интервалам, таким как Сократ,
Франция или Луна. В старину говорили, что мы даем собственное имя субстанции или
собранию субстанций, но сейчас мы можем найти другую фразу для выражения объекта
собственного имени.

На практике собственное имя всегда охватывает множество событий, но не является именем


класса: отдельные события являются частями того, что имя значит, но не его примерами.
Рассмотрим, скажем, фразу: «Цезарь умер». «Смерть» является родовым словом для большого
числа событий, имеющих определенное сходст-

32

I
Предложения, синтаксис и части речи

во друг с другом, но не обязательно какую-либо пространственно-временную


взаимосвязанность; и каждое из этих событий является одной из смертей. Напротив, «Цезарь»
вводится для последовательности совместных, а не нескольких событий. Когда мы говорим:
«Цезарь умер», мы говорим, что одна из последовательностей событий, которая была Цезарем,
была членом класса смертей; это событие называется «смерть Цезаря».
С логической точки зрения собственное имя, может быть приписано произвольной непрерывной
части пространства-времени. (Достаточно макроскопической непрерывности.) Две части жизни
одного человека могут иметь различные имена; например, Абрам и Авраам, или Октавиан и
Август. «Вселенная» может рассматриваться как собственное имя для пространства-времени в
целом. Мы можем дать собственное имя очень маленьким частям пространства-времени при
условии, что они все еще достаточно велики, чтобы быть отмечены. Если мы говорим «А»
ровно в 6 часов вечера такого-то числа, мы можем дать этому звукосочетанию собственное имя
или, если говорить более конкретно, слуховому ощущению, которое некоторая присутствующая
личность имеет, слушая нас. Но даже когда мы достигли этой степени детализации, мы не
можем сказать, что мы назвали нечто лишенное структуры. Поэтому можно допустить, по
крайней мере пока, что каждое собственное имя является именем структуры, а не чего-то
лишенного частей. Но это — эмпирический факт, а не логическая необходимость.

Если мы хотим избежать затруднения в вопросе, который не является лингвистическим, мы


должны различать предложения не по сложности, которую они могут иметь, но по тому, что
подразумевается их формой. Предложение «Александр жил раньше Цезаря» является сложным
благодаря сложности Александра и Цезаря; но «х предшествовал у» — не подразумевает,
исходя из его формы, что χ и у являются сложными. Фактически, поскольку Александр умер
раньше, чем Цезарь родился, каждая составляющая Александра предшествовала каждой
составляющей Цезаря. Таким образом, мы можем принять в качестве атомарной формы
суждения выражение: «х предшествует у», даже если мы не можем фактически

33

Предложения, синтаксис и части речи

указать те χ и у, которые образуют атомарное суждение. Затем мы говорим, что форма


суждения является атомарной, если из того обстоятельства, что суждение обладает данной
формой, логически не следует, что оно представляет структуру, составленную из подчиненных
суждений. И еще добавим, что нет логической необходимости в том, чтобы собственное имя
именовало структуру, имеющую части.

Дискуссия, приведенная выше, является необходимым вступлением к попытке установить, что


конституирует существенное единство предложения, — ведь данное единство, какова бы ни
была его природа, очевидно существует в предложении атомарной формы и в первую очередь
должно исследоваться в таких предложениях.

В каждом значимом предложении некоторая связь между тем, что отдельные слова означают,
является существенной, опуская слова, которые служат только для указания синтаксической
структуры. Мы видели, что «Цезарь умер» утверждает существование общего члена двух
классов, класса событий, которым был Цезарь, и класса событий, которые являются смертями.
Предложение может утверждать только одно из отношений; в каждом случае синтаксис
показывает, какое отношение утверждается. Некоторые случаи оказываются проще, чем
«Цезарь умер», другие сложнее. Предположим, я указываю на бледно-желтый нарцисс и
говорю: «Это — желтое», где «это» может быть использовано в качестве собственного имени
части моего поля зрения, а «желтое» может быть использовано в качестве имени класса. Данное
суждение, интерпретированное подобным образом, проще, чем «Цезарь умер», поскольку оно
классифицирует данный объект; оно логически аналогично суждению «Это — смерть». Мы
должны быть способны знать такие суждения прежде, чем мы можем знать, что два класса
обладают общим членом — как раз это утверждается суждением «Цезарь умер». Но суждение
«Это — желтое» не столь простое, каким выглядит. Когда ребенок изучает значение слова
«желтый», то прежде всего существует объект (или скорее множество объектов), которые
желтые по определению, а затем восприятие, что другие объекты сходны с ними в цвете. Итак,
когда мы говорим

34

Предложения, синтаксис и части речи

ребенку «это — желтое», то, что мы (с успехом) сообщаем ему, выглядит так: «Это схоже по
цвету с объектом, который является желтым по определению». Такие суждения-
классификаторы, а также суждения, приписывающие предикаты, реально выглядят суждениями,
утверждающими сходство. Если так, то простейшие суждения — это суждения отношения.

Однако существует различие между симметричными и асимметричными отношениями.


Отношение является симметричным, если связывая х с у, оно также связывает у с х;
асимметричным, если связывая χ су, не может связывать у с х. Так что сходство является
симметричным, и таково же различие. В то же время «прежде чем», «больше», «справа от» и так
далее — асимметричны. Существуют также отношения, которые нельзя отнести ни к
симметричным, ни к асимметричным. Например, «брат», поскольку еслих — брат у, у может
быть сестрой х. Подобные отношения вместе с асимметричными называют несимметричными.
Несимметричные отношения крайне важны, и многие известные философские течения
опровергаются их существованием.

Давайте попытаемся разобраться, что в точности представляют собой лингвистические факты о


несимметричных отношениях. Два предложения: «Брут убил Цезаря» и «Цезарь убил Брута»
состоят из одних и тех же слов, в обоих случаях упорядоченных отношением временного
порядка. Тем не менее первое из них истинно, а другое — ложно. Использование порядка слов
для этих целей, вообще говоря, не существенно; латинский язык использует вместо этого
флексии1. Но если бы вы были римским школьным учителем, преподающим различие между
именительным и винительным падежами, в некоторый момент вы были бы вынуждены ввести
несимметричные отношения и посчитали бы вполне естественным объяснить их с помощью
пространственного и временного порядка. Обратимся на минуту к тому, что произошло, когда
Брут убил Цезаря: кинжал быстро двигался от Брута в направлении Цезаря. Абстрактная схема
выглядит так: «Л двигался от В к С», и факт, с которым мы имеем дело, отличается от схемы «А
двигался от С к В». Было два события:
1
Интонации. — Прим. пврев.

35

Предложения, синтаксис и части речи

одно A-бытие-в-B, другое —A-бытие-в-С, которые мы назовем χ и у соответственно. Если А


перемещается от В к С, χ предшествовал у; если же А перемещался от С к B, то у предшествовал
χ. ΊΆΚ что изначальный источник различия между «Брут убил Цезаря» и «Цезарь убил Брута»
лежит в различии «х предшествует у» и «у предшествует х», где х и у — события. Аналогично в
поле зрения существуют пространственные отношения: выше-и-ниже, справа-и-слева, которые
обладают тем же свойством асимметрии. «Ярче», «громче» и вообще сравнительные
прилагательные также являются асимметричными.

Единство науки особенно очевидно в свете асимметричных отношений: «х предшествует у» и


«у предшествует х» состоят из одних и тех же свойств, упорядоченных одним и тем же
отношением временного порядка; в составляющих этих высказываний нет ничего, что отличало
бы одно высказывание от другого. Предложения отличаются как взятые в целом, но не в их
частях; именно это мы имеем в виду, когда говорим о предложении как единстве, целостности.

В этом месте, чтобы избежать недоразумения, важно вспомнить, что слова являются
универсалиями1. В двух произнесениях предложений «х предшествует у» и «у предшествует х»
два символа «х» не тождественны, то же самое касается двух символов «у». Пусть 8г и 52 будут
собственными именами этих произнесений предложений; пусть X1 и X2, будут собственными
именами двух произнесений «х», 71 и У2 — двух произнесений «у», и Р1, Р2 — двух слов
«предшествует». Тогда S1 состоит из трех произнесений Х1, Р1, Y1 именно в таком порядке, а 52
состоит из трех произнесений У2,Р2,Х2 именно в таком порядке. Порядок в каждом из случаев
является фактом истории столь же определенным и неизменяемым, насколько незыблем факт,
что Александр жил раньше Цезаря. Когда мы обнаруживаем, что порядок слов может быть
изменен, что мы можем сказать: «Цезарь убил Брута» так же легко, как «Брут убил Цезаря», мы
склонны думать, что слова являются такими вещами, которые могут распола-
1
Из сказанного не следует существование универсалий. Утверждается только то, что статус слова,
противопоставляемого упоминаемым им конкретным примерам, является тем же самым, что у собаки как таковой,
противопоставляемой различным конкретным собакам.

36

Предложения, синтаксис и части речи

гаться по-разному. Но это ошибка: слова — это абстракции, и вербальные произнесения могут
иметь лишь тот порядок, который слова реально имеют. Хотя жизнь произнесений коротка, они
живут и умирают, но не способны к воскрешению из мертвых. Все имеет то расположение,
какое имеет, и не способно к изменению расположения. Мы не хотим мыслить без нужды
педантично и поэтому отметим, что ясность в данном вопросе необходима для понимания
возможности. Мы говорим, что возможно говорить как то, что «Брут убил Цезаря», так и то,
что «Цезарь убил Брута», и мы не осознаем, что сказанное полностью аналогично тому факту,
что один мужчина может находиться слева от женщины в одном случае, а другой мужчина
находиться справа от другой женщины в другом случае. Пусть β— класс вербальных
произнесений, представляющих произнесенное слово «Брут»; пусть к — класс вербальных
произнесений, представляющих произнесенное слово «убил»; и пусть 7 — класс вербальных
произнесений, представляющих произнесенное слово «Цезарь». Тогда сказать, что можно
говорить или «Брут убил Цезаря» или же «Цезарь убил Брута», значит сказать, что (1)
существуют события х, Р,у, такие, что x — член β, Ρ — член к, у — член γ, х непосредственно
предшествует Ρ и Ρ непосредственно предшествуету (2) существуют события х', Р',у',
выполняющие названные выше условия относительно членства в β, κ, γ, но такие, что у'
непосредственно предшествует Р' и Р' непосредственно предшествует х'. Мы утверждаем, что
во всех возможных случаях существует субъект в виде переменной, выполняющей некоторое
условие, которое выполняют многие значения переменной, причем некоторые из этих значений
удовлетворяют дополнительному условию, в то время как остальные — нет. В таком случае мы
говорим, что это «возможно», подразумевая, что субъект может удовлетворять названному
дополнительному условию. В символическом выражении, если «φχ и ψχ» и «φχ и не-^ос» оба
истинны для подходящих значений х, тогда, при заданности φχ, ψχ — возможно, но не
необходимо. (Иногда различают эмпирическую и логическую необходимость, но мы не желаем
входить в обсуждение этого вопроса.)

37

Предложения, синтаксис и части речи

Следует отметить еще одно обстоятельство. Когда мы говорим, что предложения «хРу» и «у?х»
(где P — асимметричное отношение) несовместимы, символы «х» и «у» являются
универсалиями, поскольку в нашем высказывании присутствуют два примера каждого из них;
но они должны быть именами отдельных предметов. «День предшествует ночи» и «Ночь
предшествует дню» — эти высказывания оба истинны. В таких случаях отсутствует логическая
однородность между символом и его значением: символ является универсалией, в то время как
значение его — отдельный предмет. Такого рода логическая неоднородность приводит к
недоразумениям. Все символы относятся к одному логическому типу: они являются классами
сходных произнесений, сходных звуков, сходных форм, но их значения могут быть
произвольного типа или же неопределенного типа, как значение самого слова «тип». Отношение
символа к его значению необходимо варьируется в зависимости от типа значения, и данный
факт крайне важен в теории символизма.

Имея теперь дело с недоразумениями, которые могут возникать, если говорить, что одно и то же
слово может входить в два разных предложения, мы можем, следовательно, вольно обращаться
с данным положением, так же как можем сказать, что «жирафу можно обнаружить в Африке и в
зоопарке», и при этом не впасть в путаницу по поводу того, что истинно для какой именно
жирафы.

В языке, подобном английскому, в котором порядок слов обязателен для значения предложения,
мы можем описать суть несимметричных отношений следующим образом: если дано множество
слов, пригодных для построения предложения, часто оказывается, что они пригодны для
построения двух или более предложений, одно из которых истинно, а остальные ложны, причем
эти предложения отличаются только порядком слов. Таким образом, значение предложения, по
крайней мере в некоторых случаях, определяется упорядоченностью слов, а не их классом. В
таких случаях значение предложения нельзя получить из собранных вместе значений
нескольких слов. Когда индивидуум знает, кто такие Брут и Цезарь, что представляет собой
убийство, он тем не менее не знает, кто кого

38

Предложения, синтаксис и части речи


убил, если слышит предложение «Брут убил Цезаря»1. Чтобы узнать это, ему требуется
синтаксис в той же мере, что и словарь, поскольку форма предложения как целого привносит
свой вклад в значение2.

Чтобы избежать ненужных длиннот, давайте предположим, что существует только устная речь.
Тогда все слова подчиняются временному порядку, а некоторые слова утверждают временной
порядок. Мы знаем, что если «х» и «у» — имена конкретных событий, то когда «х предшествует
у» является истинным предложением, «у предшествует х» — является ложным. Наша нынешняя
проблема заключается в следующем: можем ли мы сформулировать нечто эквивалентное
сказанному выше, прибегая к терминам, касающимся не языка, а только событий? Может
показаться, что мы имеем дело с характеристикой временных отношений, тем не менее когда
мы пытаемся сформулировать, что эти характеристики собой представляют, мы вынуждены
прибегнуть к формулировке характеристик предложений о временных отношениях. Причем все,
что говорится о временных отношениях, в равной степени приложимо ко всем другим
асимметричным отношениям.

Когда я слышу предложение «Брут убил Цезаря», я воспринимаю временной порядок слов. Если
бы было не так, я не мог бы знать, что слышал указанное предложение, а не предложение
«Цезарь убил Брута». Если утверждению временного порядка я предпосылаю предложения
«"Брут" предшествовало "убил"» и «"убил" предшествовало "Цезарю"», я опять должен быть
осведомлен о временном порядке слов в этих предложениях. Следовательно, мы должны знать
временной порядок событий в случаях, в которых мы не утверждаем, что события имеют этот
временной порядок, иначе мы впадем в бесконечный регресс. Что же мы осознаем в таком
случае?

В этой связи можно предложить следующую теорию: когда мы слышим слово «Брут», имеется
чувственный опыт, аналогичный

- 1 Поскольку в английском языке отсутствуют падежные окончания существительных, этот


вымышленный индивидуум будет понимать данную фразу примерно так: «Брут, убил, Цезарь».
— Прим. перев.
2
Иногда возможна с двусмысленность: ср.: «Сама муза породила Орфея». (В оригинале фраза,
которая может быть понята и так, что Орфей породил музу. — Прим. перев.)

39

Предложения, синтаксис и части речи

постепенному ослаблению звука колокола; если слово слышалось мгновением раньше, то все
еще имеется ощущение эхообразного вида, аналогичное тому, что было мгновением раньше,
только слабее. Итак, после того как мы перестали слышать предложение «Брут убил Цезаря»,
мы все еще обладаем слуховым ощущением, которое можно представить как:

Брут убил ЦЕЗАРЯ;


в то время как если мы только что перестали слышать «Цезарь убил Брута», наше ощущение
может быть представлено как:

Цезарь убил БРУТА.

Мы имеем дело с различными ощущениями, и именно данное различие — можно так


утверждать — позволяет нам осознать временной порядок. В соответствии с данной теорией,
когда мы различаем «Брут убил Цезаря» и «Цезарь убил Брута», мы различаем не два целых,
составленных из в точности сходных частей, которые произошли одно за другим, а два целых,
составленных из кое в чем различных частей, которые происходят одновременно. Каждое из
этих целых характеризуется своими конституентами и не нуждается в дополнительном
упоминании об их упорядочении.

В представленной теории имеется, без сомнения, элемент истины. Кажется очевидным как факт
психологии, что существуют события, которые можно классифицировать как ощущения, в
которых продолжающийся звук комбинируется со слабеющим призраком звука, услышанного
мгновением раньше. Но если в теории больше ничего не содержится, мы не могли бы знать, что
прошлые события произошли. Допуская,.что существуют фантомные ощущения, как можем мы
знать об их сходстве или же отличии от ощущений действительных? Если бы мы знали только
текущие события, которые фактически связаны с прошлыми событиями, мы бы никогда не
узнали об этой связи. Очевидно, что иногда, в определенном смысле, мы знаем прошлое, не
выводя его из настоящего, но тем же прямым путем, которым мы знаем настоящее. Если бы это
не имело места, ничто в настоящем не вело бы нас к предположению о том, что когда-то
существовало прошлое, и мы бы даже не понимали такого предположения.

40

I
Предложения, синтаксис и части речи

Давайте вернемся к суждению: «если χ предшествует у, у не предшествует х». Кажется


очевидным, что мы не знаем этого эмпирически, но не кажется, что данное суждение является
чисто логическим1. Но мы не видим, как можно сказать, что данное суждение представляет
лингвистическую конвенцию. Суждение «х предшествует у» может утверждаться на основе
эксперимента. Мы говорим, что если этот опыт имеет место, то не имеет места никакой другой
опыт, который приводил бы к тому, что «у предшествует х». Хотя мы по-новому формулируем
проблему, очевидно, что всегда должно быть отрицание в каком-то месте нашего высказывания;
мы полагаем также совершенно очевидным, что отрицание вводит нас в сферу языка. Когда мы
говорим, что «у не предшествует х», может показаться, что мы можем иметь в виду только
следующее: «предложение "у предшествует х" — ложно». Ведь если мы примем любую другую
интерпретацию, мы будем вынуждены допустить, что мы можем постигать отрицательные
факты, что выглядит нелепым, хотя, возможно, таковым не является по причинам, которые
укажем позже. Мы думаем, что нечто подобное может быть сказано про «если»; там, где
встречается данное слово, оно должно применяться к предложению. Итак, кажется, что
исследуемое нами суждение должно быть сформулировано так: «по крайней мере одно из
предложений "х предшествует у" и "у предшествует х" является ложным, если х и у —
собственные имена событий». Дальнейшее исследование проблемы требует определения
ложности. Поэтому пока что отложим данный вопрос до момента обсуждения истинности и
ложности.

Части речи, как они проявляют себя в грамматике, не имеют слишком тесной связи с
логическим синтаксисом. «Прежде» является предлогом, а «предшествует» — глаголом, но оба
слова означают одно и то же. Глагол, который может показаться существенным для
предложения, может отсутствовать во многих языках, и даже в английском в такой фразе, как
«больше спешки — меньше скорость»2. Однако возможно соединить логический язык с логи-
1
Чтобы решить этот вопрос, необходимо обсудить собственные имена, к чему мы подойдем
попозже.
г
Английский аналог русской поговорки «Тише едешь — дальше будешь». — Прим. перев.

41
Предложения, синтаксис и части речи

ческим синтаксисом, и когда это сделано, обнаружить некоторые предположения естественного


языка, которые привели к этому.

Наиболее полной частью логики является теория связок. Их назначение в логике — связывать
только целые предложения; с их помощью образуют молекулярные предложения, атомы
которых отделены друг от друга связками. Эта часть предмета настолько полно разработана, что
нет нужды расточать на нее время. Более того, все проблемы, которых мы до сих пор касались,
возникают в связи с предложениями атомарной формы.

Давайте рассмотрим несколько предложений: (1) это — желтое; (2) это происходит прежде, чем
то; (3) А дает книгу Б.

(1) В предложении «Это — желтое» слово «это» является собственным именем. Верно, что в
других случаях другие объекты называются «этим», но то же в равной степени справедливо для
«Джона»: когда мы говорим: «Здесь Джон», мы не имеем в виду того, что «здесь находится
некоторый член класса людей, которых зовут "Джон"»; мы рассматриваем имя как
принадлежащее только одной личности. То же самое справедливо для «этого»2. Слово «люди»
приложимо ко всем объектам, в отдельности называемым «человек», но слово «эти»
неприложимо ко всем объектам, в других случаях называемым по отдельности «этим».

Слово «желтый» является более трудным. Кажется, оно значит, как утверждалось выше,
«сходство в цвете с определенным объектом», который является желтым по определению.
Разумеется, строго говоря, поскольку существует множество оттенков желтого, мы нуждаемся в
большом числе объектов, желтых по определению: но можно и проигнорировать это
усложнение. Но поскольку мы можем отличать сходство в цвете от сходства в других
характеристиках (например, в форме), мы не избегаем необходимости определенной степени
абстракции в заключении о том, что подразумевается под «желтым»2. Мы не можем видеть цвет
без формы или же
2
Слово «это» будет обсуждаться в главе «Эгоцентрические подробности».

2
Но рассмотрим «Логическое конструирование мира» Р. Карнапа; желтое (по определению) — это группа всех
сходных по цвету с ним и друг с другом предметов, причем не все сходны с чем-либо вне данной группы. Этот
предмет будет обсуждаться в главе VI.

42
Предложения, синтаксис и части речи

форму без цвета; но мы в состоянии увидеть различие в сходстве желтого круга с желтым
треугольником, равно как и в сходстве желтого круга с красным. Поэтому может показаться, что
доступные ощущениям предикаты, такие как «желтый», «красный», «громкий», «тяжелый»,
выведены из восприятия видов сходства. Сказанное применимо также к весьма общим
предикатам, таким как «зрительный», «слышимый», «тактильный». Итак, возвращаясь к
высказыванию «это — желтое», его значение, кажется, следует понимать так: «это обладает
цветовым сходством с тем», где «это» и «то», — собственные имена, объект, названный «тем»,
является желтым по определению, а сходство в цвете является двухместным отношением,
которое может быть воспринято. Можно видеть, что сходство в цвете является симметричным
отношением. В этом заключены мотивы, по которым возможно понимать «желтый» как
предикат и пренебречь сравнением. Но возможно и то, что сказанное о сравнении применимо
только к изучению слова «желтый»; может оказаться так, что когда оно изучено, оно
действительно становится предикатом1.

(2) «Это происходит прежде, чем то» — уже обсуждалось. Поскольку отношение «прежде, чем»
является асимметричным, мы не можем рассматривать данное суждение как приписывание
общего предиката «тому» и «этому». Если же мы рассматриваем данное суждение как
приписывание различных предикатов (например, дат) «тому» и «этому», эти предикаты сами
должны находиться в асимметричном отношении, соответствующем отношению «прежде, чем».
Формально можно истолковать данное суждение как «дата "этого" более ранняя, чем дата
"того"», но «раньше» является в той же мере асимметричным отношением, как и «прежде, чем».
Нелегко найти логический метод производства асимметрии из симметричной данности2.
1
Этот вопрос не представляет интереса. Объект образует минимаьный словарь, и это можно (сделать двумя
способами.

2
По поводу сказанного д-р Шеффер имеет свой способ различения пар «у следует за х» и «х следует за у», который
показывает, что технически можно согласиться с его способом, поскольку он представляет собой больше, чем
просто техническое средство.

Другой путь оперирования асимметрией будет рассмотрен в одной из следующих глав.

43

Предложения, синтаксис и части речи


Словосочетание «прежде чем», подобно слову «желтый», может быть получено из сравнения.
Мы можем начать с весьма характерных случаев последовательности, например, такого, как
часов, отбивающих двенадцать, и рассматривая другие случаи последовательности, не имеющие
никаких других признаков сходства с бьющими часами, постепенно сконцентрировать
внимание на последовательности как таковой. Однако представляется ясным — что бы ни
представлял случай с «желтым», — что в отношении «прежде, чем» все сказанное выше
применимо лишь при изучении данного словосочетания. Значение таких слов, как «прежде чем»
или «сходство в цвете», не всегда может быть выведено из сравнения, поскольку попытка
сравнения может привести к бесконечному регрессу. Сравнение является необходимым
побудительным мотивом абстракции, но абстракция должна быть возможной по крайней мере в
той же степени, что и разглядывание сходства. И если абстракция возможна в отношении
сходства, представляется бессмысленным отказывать ей где-либо еще.

Сказать, что мы понимаем словосочетание «прежде, чем», значит сказать, что когда мы
воспринимаем два события А и S во временной последовательности, мы знаем, надо ли сказать
«А происходит прежде, чем 5» или «5 происходит прежде, чем А», и в отношении одного из
приведенных высказываний мы знаем, что оно описывает как раз то, что мы воспринимаем.

(3) «А дает книгу В». Это означает: «существует χ такой, что А дает х-В и χ является книжным».
Слово «книжный» используется в данном случае для определения качества, которым обладают
книги. Давайте сосредоточимся на высказывании «А дает С—В», где А

B, С—собственные имена. (Вопросы, поднятые высказыванием «существует χ такой, что»,


будут тоже вскоре рассмотрены). Я хочу проанализировать, какого рода события дают нам
свидетельство истинности данного высказывания. Если мы способны знать его истинность не
понаслышке, а благодаря свидетельству наших собственных ощущений, мы должны видеть А и
Б и видеть, как А держит

C, перемещая С в направлении В, наконец, как С попадает в руки В. (Мы предполагаем, что С


является некоторым маленьким объектом

44

Предложения, синтаксис и части речи

вроде книги, а не имуществом или авторским правом или чем-нибудь еще, владение чем
осложняется их абстрактной природой.) Рассматриваемая ситуация аналогична той, которая
возникала в случае высказывания «Брут убил Цезаря кинжалом». Существенно то, что Л В, С
могут быть чувственно представлены за конечный период времени, в течение которого
изменяются пространственные отношения С к А и Б, Схематически, геометрически
минимальный смысл высказывания выглядит следующим образом: сначала мы видим три
формы A1, В1 C1 из которых С1 находится вблизи Av затем мы видим три весьма схожих формы
А2, В2, С2, из которых С2 — близка к Вг. (Я опускаю множество деталей.) Ни один из названных
фактов по отдельности не достаточен; утверждается, что они происходят быстро и
последовательно. Но и этого в действительности недостаточно: мы должны быть убеждены в
том, что А1 и А2, В1и В2, С1 и С2 соответственно представляют проявления одних и тех же
материальных объектов, которые можно определить. Я пренебрегаю тем обстоятельством, что
факт «данности» включает интенцию; но и в этом случае остаются беспокоящие сложности.
Может показаться на первый взгляд, что как минимум утверждается примерно следующее: «А1
В1, С1 — проявления трех материальных объектов в один момент времени; А2, В2, С2 —
проявления «тех же» объектов в чуть более позднее время; С1 соприкасается c A1, но не с В1; С2
соприкасается с В2 но не с А2». Не будем входить в проблему, как можно показать, что два
проявления в два разных момента времени являются проявлениями «того же» объекта; в
конечном счете, это дело физики, но на практике приемлемы и весомые судебные методы
решения. Для нас важно то, что, как кажется, следует рассматривать атомарную форму,
содержащую шесть терминов, а именно: «близость С1 к А1 и их сравнительная отдаленность от
В1 является событием, чуть предшествующим близости С2 к B2 и их сравнительной
отдаленности от А2,». Напрашивается вывод, что мы не можем избежать атомарной формы
указанной степени сложности, если только хотим иметь чувственное свидетельство того, как
один человек передает объект другому. Но возможно, что наши рассуждения ошибочны.
Рассмотрим следующие суждения: C1 находится рядом с A1, C1 находится далеко от

45

Предложения, синтаксис и части речи

В1,А1— одновременно с В1,В1— одновременно с С1,А1— чуть предшествует А2, А2—


одновременно с В2, В2— одновременно с С2, С2 находится рядом с В2, С2 находится далеко от А,.
Это множество из девяти суждений логически эквивалентно одному суждению, включающему
А1 В1, C1 A2, В2, С2. Следовательно, это одно суждение является не данным, а выводным.
Существует еще одна трудность: «рядом» и «далеко» являются относительными терминами; в
астрономии Венера находится близко от Земли, но не с точки зрения человека, что-либо
передающего другому. Однако подобных проблем можно избежать. Можно подставить «С1
соприкасается сА1» вместо «C1 находится рядом с А1 " и «нечто расположено между С1 и В1»
вместо «C1 находится далеко от В1". Здесь «соприкасается» и «между» должны быть видимой
данностью. Таким образом, трехместное отношение «расположен между», кажется, самая
сложная из требуемой данности.

Важность атомарных форм и противоречащих им форм состоит, как мы увидим, в том, то все
суждения, по крайней мере все непсихологические суждения, оправданные наблюдением без
помощи умозаключений, имеют эти формы. Другими словами, если быть аккуратными, все
предложения, несущие сообщения об эмпирической физической данности, будут утверждать
или отрицать суждения атомарной формы. Все другие предложения физики теоретически могут
быть либо доказаны, либо опровергнуты (если представится случай), или окажутся вероятными,
или невероятными, что устанавливается с помощью атомарных форм. Поэтому не следует
включать в данность ничего такого, что можно было бы логически доказать или же
опровергнуть посредством других данных. Но это возможно только путем предвидения.

Предложение атомарной формы, выраженное в строго логическом языке, содержит конечное


число собственных имен (сколь угодно большое число), а также одно слово, не относящееся к
собственным именам. Например: «х — желтый», «х — раньше, чему», «х расположен между у и
z» и так далее. Мы можем отличать собственные имена от других слов на основе того факта, что
собственное имя может входить в каждую форму атомарного предложения, в то время как
слово, которое не является собственным именем,
46

Предложения, синтаксис и части речи

может входить только в атомарное предложение с подходящим числом собственных имен. Так,
«желтый» требует одного собственного имени, «раньше» — двух, «между» — трех. Такие
термины называются предикатами, бинарными отношениями, тернарными отношениями и т. д.
Иногда, в целях унификации терминологии, предикаты называют монадическими отношениями.

Мы переходим теперь к другим, чем союзы, частям речи, которые не могут входить в атомарные
формы. Таковыми являются неопределенный и определенный артикль, «все», «некоторые»,
«многие», «ни один». Сюда же, как мы полагаем, следует добавить отрицание «нет», но здесь
возникает ситуация, аналогичная союзам. Давайте начнем с неопределенного артикля.
Предположим, мы говорим (истинно): «Я видел человека» (I saw a man). Очевидно, что «человек
как таковой» не относится к тем вещам, которые возможно видеть, это логическая абстракция.
То, что мы видим, представляет некоторую особую форму, которой мы желаем дать
собственное имя А; и вы заключаете, что «А является человеком». Два предложения: «Я видел
Л» и «А является человеком» позволяют вам дедуцировать «Я видел человека», но это
последнее предложение не имеет следствием, что вы видели А или же что А является
человеком. Когда вы говорите мне, что видели человека, я не могу сказать, видели вы А или В,
или С, или же какого-то другого существующего человека. То, что известно, представляет
истинность некоторого суждения формы: «Я видел X, и Xявляется человеком».

Данная форма не является атомарной, будучи составленной из «Я видел х» и «X является


человеком». Она может быть дедуцирована из «Я видел А, и А является человеком»; таким
образом, она может быть доказана с помощью эмпирических данных, хотя данная форма и не
относится к тому виду предложений, которые выражают данность восприятия, поскольку в
последнем случае предложение упоминало бы А или В или С или что-либо еще, что вы видели.
Напротив, никакие данные восприятия не в состоянии опровергнуть предложение «я видел
человека».

Суждения, содержащие слова «все» или «ни один», могут быть опровергнуты эмпирическими
данными, но не доказаны, за исклю-

47

Предложения, синтаксис и части речи

чением доказательства в логике и математике. Мы можем доказать, что «все простые числа,
кроме 2, являются нечетными», поскольку это следует из определений; но мы не можем
доказать, что «все люди — смертны», поскольку мы не можем доказать, что не упустили ни
одного.Фактически высказывание «Все люди — смертны» является высказыванием обо всем, а
не только о всех людях; оно устанавливает для каждого х, что χ либо смертен, либо не человек.
До тех пор, пока мы не изучим все на свете, мы не можем быть уверенными в том, что нечто,
еще не изученное, является человеком, но не является смертным. Но так как мы не можем
изучить все на свете, мы не можем эмпирически знать общие суждения.
Ни одно суждение, содержащее определенный артикль (в единственном числе), не может быть
строго доказано с помощью эмпирического свидетельства. Мы не знаем, что Скот был
единственным автором Веверлея (Scott was the author of Waverley); что мы знаем, так то, что он
был одним из авторов Веверлея (he was an author of Waverly). Ведь насколько нам известно, кто-
либо на Марсе также мог бы написать Веверлея. Чтобы доказать, что Скот был единственным
автором, мы должны обозреть Вселенную и установить, что все в ней либо не писало Веверлея,
либо было Скотом. Данная задача выходит за пределы наших возможностей.

Эмпирическое свидетельство может доказать суждения, содержащие неопределенный артикль


или слово «некоторый», а также может опровергнуть суждения, содержащие определенный
артикль, слова «все» или «ни один». Оно не может опровергнуть суждения, содержащие
неопределенный артикль или слово «некоторый», не может доказать суждения, содержащие
определенный артикль, слова «все» или «ни один». Если эмпирическое свидетельство способно
вести нас к потере доверия к суждениям про «некоторый» или же к возникновению "доверия к
суждениям про «все», это должно осуществляться с помощью некоторого правила вывода
другого, чем строгая дедукция до тех пор, пока среди наших базисных суждений могут
встречаться суждения, содержащие слово «все».

48

ГЛАВА III

ПРЕДЛОЖЕНИЯ, ХАРАКТЕРИЗУЮЩИЕ ОПЫТ

ВСЕ люди, научившиеся говорить, могут использовать предложения для характеристики


событий. События являются свидетельствами истинности предложений. В одних случаях вещь в
целом настолько очевидна, что трудно увидеть какую-либо проблему; в других все настолько
запутано, что трудно видеть какое-либо решение. Если вы говорите, что «идет дождь», вы
можете знать, что вы сказали то, что является истинным, поскольку вы ищите дождь и
ощущаете, и слышите его; это настолько ясно, что ничего не может быть яснее. Но трудности
возникнут, как только мы попытаемся проанализировать, что происходит, когда мы делаем
высказывания такого сорта на основе непосредственного опыта. В каком смысле мы «знаем»
событие независимо от использования слов о нем? Как можем мы сравнить событие с нашими
словами, с тем чтобы знать, что наши слова правильные? Какое отношение должно
существовать между событием и нашими словами, чтобы наши слова могли быть правильными?
Каким образом мы знаем в каждом конкретном случае, существует подобное отношение или
нет? Вполне ли допустима возможность знать, что наши слова правильные, без какого бы то ни
было невербального знания события, к которому они применимы?

Давайте изучим последний вопрос первым. Может случиться так, что в некоторых случаях мы
произносим определенные слова и чувствуем, что они правильные; при этом у нас нет никакого
независимого знания причин наших произнесений. Я полагаю, что

49

Предложения, характеризующие опыт


подобное иногда имеет место. Например, вы можете предпринимать энергичные усилия, чтобы
понравиться господину Л., но вдруг вы обнаруживаете, что восклицаете: «Я ненавижу
господина А», и вы осознаете, что это правда. Нечто подобное, как я могу вообразить,
происходит, когда кого-нибудь исследует психоаналитик. Но подобные случаи исключительны.
В целом там, где речь идет во всяком случае о присутствующих чувственно воспринимаемых
фактах, существует некоторый смысл, в котором мы можем их знать без использования слов.
Мы можем отметить, что нам жарко или холодно или что гремит гром или сверкает молния, и
если мы переходим к выражению в словах того, что было отмечено нами, мы просто
регистрируем то, что уже знаем. Я не настаиваю, что подобное довербальное состояние всегда
существует, если под «знанием» опыта мы подразумеваем не более чем то, что мы имели этот
опыт; но я настаиваю на том, что подобное довербальное знание является крайне общим.
Необходимо, однако, различать опыт, который мы отмечаем, и опыт, который просто
происходит с нами, хотя различие только в степени. Давайте проиллюстрируем сказанное
несколькими примерами.

Предположим, вы вышли прогуляться в сырую погоду, видите лужу и избегаете ее. Вы не


произносите про себя: «Вот лужа, желательно не вступить в нее». Но если кто-нибудь спросит:
«Почему вы внезапно шагнули и сторону?», вы ответите: «Потому что я не хотел вступить в
лужу». Ретроспективно вы знаете, что у вас было зрительное восприятие, на которое вы
среагировали должным образом; так что в предполагаемом случае вы выражаете это знание в
словах. Но что бы вы знали и в каком смысле, если бы ваше внимание не было привлечено к
предмету задавшим вопрос?

Когда вас спросили, событие уже прошло, так что вы ответили по памяти. Можно ли вспомнить
то, что вы никогда не знали? Это зависит от значения слова «знать».

Слово «знать» является весьма двусмысленным. В большинстве случаев понимания данного


слова «познание» события отлично от известного события, но существует смысл «познания»,
при котором, когда вы имеете чувственный опыт, нет никакого различия

50

Предложения, характеризующие опыт

между чувственным опытом и узнаванием того, что вы его имеете. Можно утверждать, что мы
всегда знаем наш текущий чувственный опыт; но это невозможно, если знание чего-то
отличается от опыта. Ведь если опыт — одно, а познание — другое, предположение, что мы
всегда знаем опыт, когда он имеет место, влечет бесконечное преумножение каждого события.
Я чувствую жар — это одно событие. Я знаю, что чувствую жар — это другое событие. Я знаю,
что я знаю, что чувствую жар — это третье событие. И так далее до бесконечности, что нелепо.
Поэтому мы должны сказать, что или наш текущий опыт неотличим от нашего знания о нем,
пока он продолжается, или же, как правило, мы не знаем нашего текущего опыта. В целом я
предпочитаю употреблять слово «знать» в том смысле, из которого следует, что познание
отлично от того, что известно, а также принимать следствие, что, как правило, мы не знаем
нашего текущего опыта.
Теперь мы можем сказать, что одно дело — видеть лужу, и совсем другое — знать, что я вижу
лужу. «Познание» можно определить как «подходящее действование»; именно в этом смысле
мы говорим, что собака знает свое имя, а почтовый голубь знает дорогу домой. В этом смысле
мое знание лужи заключается в моем шаге в сторону от нее. Но такое понимание знания
является неясным как потому, что другие вещи могут вынудить меня сделать шаг в сторону, так
и потому, что «подходящее» может быть определено только в терминах моих желаний. Я могу
желать промокнуть, поскольку только что застраховал свою жизнь на приличную сумму, и
думать о том, что смерть от пневмонии была бы кстати; в этом случае мой шаг в сторону от
лужи свидетельствовал бы о том, что я не видел ее. Более того, если исключить желания,
подходящая реакция на определенные стимулы может демонстрироваться научной
измерительной аппаратурой, но никто ведь не скажет, что термометр «знает», когда холодно.

Что должно быть сделано с опытом, чтобы мы могли знать его? Возможны различные ответы.
Можно использовать слова, характеризующие его, можно помнить опыт в словах или образах,
наконец, мы можем просто «обратить внимание» на него. Но «направленность

51

Предложения, характеризующие опыт

внимания» является делом степени и очень плохо определима; как кажется, она состоит
главным образом в обособлении от чувственно воспринимаемой окружающей среды. Например,
слушая музыкальное произведение, вы могли обратить внимание только на партию виолончели.
Остальное же вы слышали, как говорят, «неосознанно», но нет никакой надежды придать этому
слову какое-либо определенное значение. В определенном смысле можно сказать, что вы
«знаете» текущий опыт, если он пробуждает у вас какие-либо чувства, как бы незначительны
они ни были, если они приятны или неприятны вам, интересуют вас или действуют на нервы,
удивляют вас или являются тем, что вы как раз и ожидали.

Существует важный смысл, в котором вы можете знать все, что в настоящий момент находится
в вашем поле ощущений. Если некто спрашивает вас: «Видите ли вы сейчас желтое?» или: «Вы
слышите шум?», вы можете ответить с полной уверенностью, даже если вы до того как вас
спросили, не обращали внимания на желтый предает или шум. И часто вы можете быть
уверены, что названные события уже происходили перед тем, как ваше внимание было
обращено на них.

Поэтому, думается, что наиболее непосредственное знание того, что нам дано в опыте, включает
присутствующую в чувствах реальность плюс кое-что еще, но любое излишне точное
определение, чем требуется, так же дезориентирует своей точностью, поскольку обсуждаемая
проблема обладает существенной расплывчатостью, которая полностью неустранима. Желаемое
может быть названо «вниманием»; оно частично представляет обострение соответствующих
органов чувств, частично эмоциональную реакцию. Внезапный громкий звук почти всегда
привлекает внимание, но так же действует слабый звук, имеющий эмоциональное значение.

Каждое эмпирическое суждение базируется на одном или более доступном чувствам явлении,
которые замечаются, когда они происходят, или же сразу после этого, пока они еще составляют
часть правдоподобного настоящего. Про такие явления скажем, что они «известны», когда на
них обращают внимание. Слово «знать» имеет множество значений, и это только одно из них;
но для целей нашего исследования именно оно является фундаментальным.

52

Предложения, характеризующие опыт

Этот смысл «знания» не опирается на использование слов. Следующая наша проблема состоит в
следующем: когда мы обращаем внимание на событие, как можем мы сформулировать
предложение, которое (в другом смысле) мы «знаем» как истинное благодаря данному
событию?

Если я обнаруживаю, скажем, что мне жарко, каково отношение того, что я обнаруживаю, к
словам «мне жарко»? Мы можем исключить местоимение «мне», не имеющее отношение к
проблеме, и предположить, что я просто сказал: «Ну и жара». (Я говорю «жара», а не «теплота»,
поскольку хочу употребить слово для обозначения того, что ощущаю, а не физического
понятия.) Но поскольку данная фраза выглядит неуклюжей, буду продолжать говорить: «Мне
жарко» с учетом приведенной выше оговорки, которая на самом деле подразумевается.

Давайте внесем ясность в нашу текущую проблему. Мы больше не имеем дела с вопросом: «Как
я могу знать, что мне жарко?» Это был наш предыдущий вопрос, на который мы ответили, —
как бы это ни выглядело неудовлетворительно, — просто сказав, что я обратил на это внимание.
Наш вопрос не по поводу узнавания того, что мне жарко, но по поводу узнавания, когда я уже
знаю это, что слова «мне жарко» выражают то, на что я обратил внимание, и являются
истинными благодаря тому, на что я обратил внимание. Слова «выражать» и «истинный»,
которые здесь встречаются, не заняты в том, что просто отмечается, а вводят что-то радикально
новое. На явления можно обращать внимание или же нет, но нельзя на них обратить внимание,
если они не происходят; следовательно, коль скоро это касается только того, чтобы обратить на
что-либо внимание, проблема истинности и ложности не возникает. Я не говорю, что
истинностная оценка возникает только в связи со словами, поскольку память, проявляющаяся в
образах, может быть ложной. Но пока что это обстоятельство можно не принимать во внимание,
и в случае высказывания, используемого с намерением выразить то, на что мы обращаем
внимание, истинность и ложность впервые появляются в связи с использованием слов.

Когда мне жарко, слово «жарко» соответственно возникает в моем мозгу. Может показаться, что
именно в этом состоит причина

53

Предложения, характеризующие опыт

произнесения фразы: «Мне жарко». Но в таком случае что происходит, когда я (истинно)
говорю, что «мне не жарко»? Здесь слово «жарко» приходит мне на ум, хотя мое состояние не
того рода, чтобы вызывать подобный эффект. Я думаю, что мы можем сказать, что стимул к
суждению, содержащему «нет», всегда чаоти^шгьавс^ ляется вербальным; кто-либо
спрашивает: «Вам жарко?», и вы отвечаете: VMlîé~HélkapKO». Таким образом, отрицательные
суждения возникнут тогда, когда вас стимулируют словом, а не тем, чем обычно стимулируется
слово. Вы слышите слово «жарко», но вы не чувствуете жары, поэтому вы говорите: «Нет» или
«Мне не жарко». В этом случае слово стимулируется частично словом («жарко» или каким-либо
другим), частично опытом, но не тем опытом, который состоит как раз в том, что слово
подразумевает.

Возможных стимулов для употребления слова множество, и они разнообразны. Вы можете


использовать слово «жар», поскольку пишете поэму, в которой предыдущая строчка
заканчивается словом «пожар». Слово «жар» может быть вызвано в вашей голове словом
«холод» или словом «экватор», или же, как в предыдущем обсуждении, поиском какого-нибудь
очень простого опыта. Конкретный опыт, который подразумевается под словом «жар»,
определенным образом связан со словом, предшествующим и упомянутым ранее слова «жар»,
пришедшего на ум, поскольку этот опыт устанавливает данную связь со многими другими
вещами. Ассоциация является существенной частью связи между существованием ощущения
жары и словом «жарко», но не исчерпывает эту связь в целом.

Отношение между опытом и словом отличается от других подобных ассоциаций, ранее уже
упомянутых, в первую очередь тем, что один из элементов ассоциации не является словом.
Ассоциация «жара» с «холодом» или «жара» и «пожара» носит чисто вербальный характер.
Сказанное важно, но существует и другой важный момент, связанный со словом «значение».
Означать — это намереваться, и использование слов, вообще говоря, представляет намерение,
которое в большей или меньшей степени обладает социальной природой. Когда вы говорите:
«Мне жарко», вы сообщаете информацию, и, как правило, вы намереваетесь ее сообщить. Ког-

54

Предложения, характеризующие опыт

да вы сообщаете информацию, вы позволяете действовать вашему слушателю с учетом фактора,


с которым он не был ознакомлен напрямую; другими словами, услышанные им звуки вызывают
с его стороны действие, которое уместно в отношении опыта, испытанного вами, но не вашим
слушателем. В случае фразы: «Мне жарко» этот аспект проблемы не очень заметен, пока вы не
оказываетесь посетителем и ваши слова не вынуждают вашего хозяина открыть окно, хотя он и
будет дрожать от холода; но в случае, вроде: «Смотрите, подъезжает автомашина»,
динамическое воздействие на слушателя как раз то, которое входило в ваши намерения.

Произнесение фразы, выражающей текущий чувственно воспринимаемый опыт, является, таким


образом, в некотором смысле мостиком между прошлым и будущим. (Мы имеем в виду те
фразы, которые произносятся в повседневной жизни, а не те, которые придумывают философы.)
Чувственно воспринимаемый факт определенным образом воздействует на А, осознающего его;
А желает, чтобы В действовал в соответствии с данным фактом, поэтому А произносит слова,
которые «выражают» данный факт и которые, как он надеется, вынудят Б действовать в нужном
направлении. Произнесение фразы, которая истинным образом выражает текущий чувственно
воспринимаемый факт, вынуждает слушателя (в какой-то степени) действовать так, как если бы
данный факт воспринимался им самим.

Слушатель, имеющий отношение к истинности высказывания, может быть гипотетическим —


необязательно реальным. Суждение может быть произнесено в уединении, или же адресоваться
глухому, или же человеку, не владеющему языком автора суждения, но ни один из
перечисленных факторов не влияет на истинность или"ложность произнесенного суждения.
Предполагается, что слушателем является человек, чьи ощущения и языковые привычки сходны
с теми, которыми обладает говорящий. Можно сказать, скорее в духе предварительного, чем
заключительного определения, что словесное произнесение высказывания истинным образом
выражает доступный чувствам факт, если слушатель, услышавший произнесенное, но не
ощутивший факт, действует на основе произнесенного так, как он бы действовал на основе
воспринимаемого факта.

55

Предложения, характеризующие опыт

Приведенная формулировка является нечеткой, что создает неудобства. Откуда мы знаем, как
слушатель будет действовать? Откуда мы знаем, какая часть его реальных действий
обусловлена одними особенностями окружающей среды, а какая — другими? Более того, нельзя
признать полностью истинным утверждение, что слова производят в точности те эффекты,
которые утверждаются с их помощью. «Королева Анна мертва» — это высказывание обладает
крайне незначительной динамической силой, но если бы мы находись у ее смертного ложа,
данный факт, вероятно, оказал бы на нас сильное воздействие. Тем не менее данный пример
следует исключить из рассмотрения, поскольку мы имеем дело с словесном выражением
текущих фактов, так что исторические факты можно оставить для более позднего рассмотрения.

Мы полагаем, что намерение уместно рассматривать только в связи с предложениями, а не


словами, кроме тех случаев, когда слова используются как предложения. Возьмем такое слово,
как «жарко», значение которого чувственно воспринимаемо. Можно настаивать, что только
невербальный стимул этого слова представляет нечто жаркое. Если в присутствии чего-то
жаркого нам на ум приходит слово «холодно», это происходит потому, что слово «жарко»
пришло в голову первым, а затем оно вызвало слово «холодно». Возможно, что каждый раз,
глядя на огонь, мы вспоминаем Кавказ в связи со следующими строчками: Можно ли держать в
руке огонь, Думая о морозном Кавказе?

Однако опосредованные словесные ассоциации могут быть существенными, так что мы не


придем к ошибке, полагая, что «Кавказ» подразумевает «огонь». Следовательно, мы можем
сказать: если определенные ^ситуации вызывают определенное слово без какого-либо
словесного опосредования, слово означает как раз эти ситуации или то, что у них общее. И в
таком случае услышанное слово приводит к одной из обсуждаемых ситуаций. Когда мы
говорим, что слово приводит к ситуации, мы имеем в виду нечто не очень определенное, что
может быть образом, или действием, или же только зарождающимся действием.

56

Предложения, характеризующие опыт

Предложение, скажем, отличается от слова тем, что обладает намерением, которое


предоставляет информацию только в целях коммуникации. Но именно из значений слов
вытекает их сила для исполнения намерения. Ведь когда человек произносит предложение,
именно благодаря значениям слов предложение способно влиять на действия слушателя,
которые оказываются как раз теми, которые намеревался вызвать говорящий.

Предложения, характеризующие опыт, должны содержать слова, которые обладают тем видом
связи с чувством, какую можно обнаружить у слов вроде слова «жарко». Среди подобных слов
присутствуют имена цветов, имена простых и привычных форм, громкости, твердости, мягкости
и т. д. Практическое удобство, главным образом, определяет, какие чувственно воспринимаемые
качества будут иметь имена. В каждом конкретном случае множество слов приложимо к тому, с
чем мы сталкиваемся на опыте. Предположим, мы видим красный круг, вписанный в синий
квадрат. Мы можем сказать: «Красный внутри синего» или же «круг внутри квадрата». Каждая
из этих фраз является непосредственным вербальным выражением каких-то сторон того, что мы
видим; каждая фраза полностью верифицируема тем, что мы видим. Если мы заинтересованы в
цветах, мы скажем одно, а если в геометрии, то другое. Слова, которые мы употребляем,
никогда не исчерпывают всего того, что мы могли бы сказать о чувственном опыте. То, что мы
говорим, является более абстрактным, чем то, что мы видим. И опыт, оправдывающий наше
высказывание, является только частицей того, что мы испытываем в данный момент, за
исключением случаев необычной концентрации внимания. Как правило, мы осознаем
множество форм, звуков и телесных ощущений в дополнение к тому, что оправдывает наше
высказывание.

Многие высказывания, базирующиеся на непосредственном опыте, являются намного более


сложными, чем высказывание: «Мне жарко». Данная мысль иллюстрируется приведенным
выше примером «круга внутри квадрата», или «красного внутри синего», или же «красного
круга, вписанного в синий квадрат». Подобные вещи можно утверждать как прямое выражение
того, что мы видим. Точно так

57

Предложения, характеризующие опыт

же мы можем сказать: «Это жарче, чем то» или «Это громче, чем то» в качестве
прямого результата наблюдения; и «Это расположено перед тем», если оба события
происходят в границах подходящего настоящего. С другой стороны: если А —
круглое синее пятно, В — круглое зеленое пятно, С—круглое желтое пятно, причем
все находятся в границах одного визуального поля, мы можем сказать, выражая то,
что мы видим, «Л более похоже на В, чем на С». Насколько мы знаем, не существует
теоретического предела сложности того, что может быть воспринято. Когда мы
говорим о сложности того, что может быть воспринято, фраза звучит двусмысленно.
Мы, например, можем обозревать визуальное поле сперва как целое, потом по
частям, что было бы естественным при разглядывании картины при плохом
освещении. Мы постепенно обнаруживаем, что картина изображает четырех мужчин,
женщину, младенца, быка и осла, а также хлев. Вначале мы воспринимаем в чувствах
все эти предметы, в конце мы определенно можем сказать, что картина имеет все
перечисленные части. Но может и не существовать момента времени, в который мы
бы осознали аналитически, посредством чувственного восприятия, все эти части и
отношения. Когда мы говорим о сложности чувственной данности, мы имеем в виду
больше, чем то, что происходит в данном случае: мы подразумеваем, что замечаем
несколько взаимосвязанных предметов как в качестве отдельных, так и
взаимосвязанных. Различие наиболее очевидно на примере музыки, где можно
слышать общее звучание или выделять на слух отдельные инструменты и те
ингредиенты, которые приводят к суммарному эффекту. Только в последнем случае
мы могли бы говорить о сложности слышимой данности. Сложность, которая нас
интересует, измеряется логической формой суждения восприятия; простейшее
является субъектно-предикатным суждением, например, «Это — теплое», следующий
пример таков: «Это расположено слева от того»; следующий пример таков: «Это
расположено между тем и другим» и т. д. Композиторы и художники, вероятно,
заходят намного дальше в способности к подобного рода сложности.

Важным моментом является то, что подобные суждения, настолько сложные,


насколько это для них возможно, все еще прямо осно-

58

Предложения, характеризующие опыт

ваны на опыте, в той же степени полно и истинным образом, как и в случае суждения «мне
тепло». Это совсем не Gestalt1, с которым имеет дело гештальтпсихология. Рассмотрим, скажем,
восприятие десятки треф. Любой игрок, пользующийся игральными картами, сразу видит, что
это десятка треф, и видит это посредством восприятия образа (гештальта), но не аналитически.
Но он также может видеть, что карта состоит из десяти сходных черных значков на белом
поле. Это требует заметного искусства, но в случае двойки или тройки это было бы легче. Если,
глядя на двойку треф, мы говорим, что «эта поверхность состоит из двух черных значков на
белом фоне», то, что мы говорим, является не просто анализом визуальной данности, но само
выражает визуальную данность; другими словами, оно является суждением, которое я могу
знать с помощью моих глаз, без какой-либо потребности в умозаключении. Разумеется, данное
суждение может быть выведено из суждений «имеется черный значок на белом фоне», «это
так», «это сходно с тем», но фактически нет никакой нужды в таком выводе.

Однако существует важное различие между суждениями, которые невозможно вывести, и


суждениями, которые могут быть выведены, но не являются таковыми. Временами очень трудно
установить, к какому классу принадлежит суждение. Обратимся снова к двойке треф и
суждению: «Это.схоже с тем», приложенному к двум трефам. Мы можем дать имя форме,
назвав ее «клеверообразной». Итак, мы можем сказать, что «это — клеверообразное», и «то —
клеверообразное»; кроме этого, «это — черное» и «то — черное». Мы можем вывести
суждение: «Это и то сходны по форме и по цвету». Но такой вывод в определенном смысле
является выводом из сходства двух вербальных произнесений «клеверообразного» и Двух
вербальных произнесений «черного». Итак, если суждение формы: «Это схоже с тем» не
является само по себе выражением чувственной данности, оно, как кажется, должно быть
выведено из посылок, по крайней мере одна из которых обладает той же формой. Предположим,
например, что вы проводите опыты, в которых важно зарегистрировать цвет. Вы наблюдаете
черное и говорите
1
Целостный образ (нем.) — Прим. перев.

59

Предложения, характеризующие опыт

слово «черное» в ваш диктофон. На следующий день вы повторяете опыт. Затем, в третий раз,
вы можете включить диктофон, чтобы он повторил два произнесения слова «черное», которые,
по вашим наблюдениям, схожи. Вы умозаключаете, что цвета, которые вы видели в два разных
дня, были схожими. Использование диктофона здесь несущественно. Если вы видите, как два
черных пятна быстро сменяют друг друга, и в каждом случае говорите, что «это — черное», вы
можете сразу после этого вспомнить ваши слова, но не сохранить визуальной памяти о пятнах; в
этом случае вы умозаключаете о сходстве пятен из двух произнесений слова «черное». Таким
путем язык позволяет не освобождаться от сходства ради тождества.

В подобных случаях вопрос о том, что является умозаключением, а что нет, психологически не
имеет никакого определенного ответа.

В теории познания естественно попытаться свести наши эмпирические предпосылки к


минимуму. Если имеются три суждения р, q, r, каждое из которых утверждается нами на основе
прямого опыта, и если г может быть логически выведено из p и g, мы обойдемся без г как
посылки в теории познания. В приведенном выше примере мы видим, что «те предметы оба
черные». Но мы можем видеть «это — черное» и «то — черное» и заключить, что «те предметы
оба черные». Правда, все здесь не так просто, как кажется. Логика имеет дело не с вербальными
произнесениями или произнесениями предложений, а с суждениями или по крайней мере с
самими предложениями. С позиций логики, когда мы знаем два суждения «это — черное» и «то
— черное», слово «черное» входит в оба. Но как эмпирический психологический факт, когда мы
произносим два предложения, их вербальные произнесения представляют различные примеры
слова «черное», и чтобы вывести, что «это и то черное», нам необходима дополнительная
эмпирическая посылка: «Первое произнесение "черного" и второе произнесение "черного"
являются примерами слова "черное"». Но в любом случае мы можем только произносить
примеры слова, а не само слово, которое остается неподвижным в платоновском небесном
царстве.

60

Предложения, характеризующие опыт

Таким образом, логика и в целом концепция слов и предложений, как противостоящая


произнесениям слов и предложений, является неискоренимо платонистической. Когда мы
говорим, что «это — черное» и «то — черное», мы хотим сказать одно и то же о двух
предметах, но нам это не удается; мы преуспеем в нашем желании только в том случае, когда
скажем, что «это и то являются черным», и в таком случае мы говорим нечто отличное от того,
что перед этим было сказано об этом и о том. Таким образом, тот вид общности, который, как
кажется, должен использоваться при повторном использовании слова «черный», является
иллюзией; в действительности мы имеем дело со сходством. Воспринимать сходство двух
произнесений слова «черное» — то же самое, что воспринимать сходство двух черных пятен.
Но фактически, когда мы используем язык, нет необходимости воспринимать сходство. Одно
черное пятно обусловливает одно словесное произнесение «черного», а другое — другое; пятна
являются сходными, и их вербальные эффекты являются сходными, и эффекты двух вербальных
произнесений тоже являются сходными. Эти сходства можно наблюдать, но в этом нет нужды;
все, что требуется, так это чтобы они фактически существовали. Важность данного вопроса
состоит в его связи с логикой и теорией универсалий. И он показывает, насколько схожи
психологические посылки доктрины (а логика считает ее доказанной), согласно которой одно и
то же слово может встречаться в различных случаях, в различных произнесениях предложений
и даже в различных предложениях. Если не быть внимательным, это может дезориентировать
нас так же, как если бы мы заключили, что окапи1 находится одновременно в Лондоне и Нью-
Йорке на основании того, что предложения: «Окапи находится сейчас в Лондоне» и «окапи
находится сейчас в Нью-Йорке» могут оба быть истинными.

Чтобы опять вернуться из этой экскурсии к логике, давайте дальше посмотрим, что случится,
когда мы перейдем от гештальт-вос-приятия к аналитическому восприятию, например, от фразы
«име-
1
Африканское животное из семейства жирафов, но с более короткой шеей. — Ярим, перев.

61

Предложения, характеризующие опыт

ется двойка треф», когда мы воспринимаем значки в целом, как юс единство, к фразе «Имеются
две сходные черные метки на белой основе», где мы видим части формы и их взаимосвязь.
Знакомство с одним из видов чувственно воспринимаемого материала порождает подобные
аналитические суждения. Вы знаете, что колода карт содержит тринадцать карт трефовой масти
и четыре двойки, и вы имеете привычку к двойной классификации карт. Это делается, однако,
обоими путями. Вы способны распознать десятку по образцу, в то время как человек,
незнакомый с картами, мог бы считать до десяти не с целью обнаружить, что образец
отличается от девятки или восьмерки, а с целью дать карте свое имя.

Легко впасть в преувеличение с тем, что необходимо, например, при счете. Если вы намерены
пересчитать кучу орехов, обладая двигательной привычкой говорить: «Один, два, три...» в
правильной последовательности, вы можете складывать орехи один за другим в сумку, каждый
раз называя соответствующее число, и в конце концов вы пересчитаете их. При этом
необязательно помнить или понимать числа иначе, чем в виде строчки звуков, появляющихся в
определенной последовательности в соответствии с имеющейся привычкой. Данный пример
показывает, насколько большим выглядит число слов, которые требуется знать, по сравнению с
тем, что известно человеку, употребляющему их. Аналогично, черный объект может побудить
вас сказать: «Это — черное» в результате просто механической реакции, без осознания значения
ваших слов. В самом деле, что говорится в бездумной манере, может оказаться более похожим
на истину, чем то, что сказано обдуманно; ведь если вы владеете английским, существует
причинная связь между черным объектом и словом «черный», которой нет между тем же
объектом и названием другого цвета. То, что приписывает столь высокую степень
правдоподобия предложениям, стимулируется присутствием объектов, на которые указывают
эти предложения.

Когда вы видите черный предмет и говорите: «Это — черное», вы, как правило, не замечаете,
что произносите эти слова; вы знаете, что вещь является черной, но вы не знаете, что вы это
оказали. Мы употребляем «знать» в смысле «обращать внимание», что было

62

Предложения, характеризующие опыт

объяснено выше. Вы можете заметить, что вы говорите, но вы так поступаете только тогда,
когда в силу ряда причин ваша речь интересует вас в той же степени, в какой объект речи,
например, если вы изучаете язык или практикуетесь в красноречии. Если же вы — так же, как и
мы — изучаете отношение языка к другим фактам, вы замечаете связь между вашими словами и
черным предметом, которую вы можете выразить в следующем предложении: «Я сказал "это —
черное", потому что оно является черным». Это «потому что» требует тщательного
исследования. Я обсуждал данный вопрос в статье «Пределы эмпиризма»1. Теперь ограничусь
кратким повторением наиболее характерных частей той статьи.

Мы имеем здесь дело с отношениями трех суждений:

«Имеется черное пятно», которое назовем «р»;

«Я сказал "имеется черное пятно"», которое мы назовем «с»;

«Я сказал "имеется черное пятно"», потому что черное пятно есть там», которое назовем «г».

В отношении г возникают два вопроса: первый — как мы это знаем; второй — каково значение
слов «потому что», встречающихся в данном суждении?

Что касается первого вопроса, я не вижу, как избежать точки зрения, согласно которой мы знаем
τ благодаря тому, что знаем ρ и q, поскольку г — предложение, выражающее опыт. Но прежде
чем мы адекватно проанализируем данный взгляд, нам следует чуть больше определиться с q,
которое может просто означать, что мы произвели определенные звуки или же что мы сделали
утверждение. Последний вариант говорит больше, чем первый, поскольку устанавливает, что
звуки были произнесены с определенным намерением. Я мог бы сказать: «Имеется черное
пятно» не потому, что желал это утверждать, а потому, что эта фраза представляет часть поэмы.
В таком случае г могло бы быть и неистинным. Поэтому, если г должно быть истинным,
недостаточно, чтобы мы произнесли звуки, которые образуют произнесение предложения q, но
должны произнести их с намерением сделать утверждение о наличном чувственно
воспринимаемом факте.
1
Proceeding of the Aristotelian Society, 1935-1936.

63
Предложения, характеризующие опыт

Но сказанное является слишком определенным и явным. «Намерение» предполагает нечто


осознанное и сделанное с умыслом, что не должно быть выводным. Слова могут возникать из
восприятия окружающей среды так же непосредственно, как звук «ой!», когда мне больно. Если
меня спрашивают: «Почему вы сказали «ой»?» и я отвечаю: «Потому что я почувствовал
зубную боль», слова «потому что» обладают тем же значением, что в нашем суждении г: в
каждом случае они выражают наблюдаемую связь между опытом и произнесением. Мы можем
правильно использовать слово, не наблюдая этой связи, но только наблюдая связь, мы можем
точно знать значение слова, при условии что слово не имеет словесного определения, а является
таким, которое мы усваиваем, сопоставляя с его значением. Отличие крика боли от слова
«черное» состоит в том, что первое представляет безусловный рефлекс, а второе нет. Но данное
различие не включает в себя различие в словах «потому что». Человек, выучивший некоторый
язык, приобрел импульс к использованию определенных слов в определенных случаях, и этот
импульс, когда он приобретен, полностью аналогичен импульсу, вызывающему крик в случае
боли.

У нас могут быть разные соображения для произнесения предложения: «Имеется черное пятно».
Этот факт может быть настолько интересным, что мы восклицаем, не думая; мы можем желать
передать информацию; мы можем желать привлечь чье-либо внимание к происходящему; мы
можем желать ввести в заблуждение; мы можем, как при декламации поэзии, произносить
слова, ничего не утверждая. Если мы делаем выбор, то можем знать, по какой из перечисленных
причин произносим слова, и мы знаем это путем наблюдения — того вида наблюдения, который
зовется интроспекцией. В каждом из случаев мы имеем наблюдаемую связь между двумя
опытами. Простейшим случаем является тот, в котором взгляд на черное пятно является
основанием для восклицания: «Имеется черное пятно!». Этот случай отражен в нашем суждении
г. Но дальнейшее обсуждение слов «потому что», которые входят в суждение г, может быть
отложено до рассмотрения нами пропозициональных установок.

64

ГЛАВА IV ОБЪЕКТНЫЙ ЯЗЫК

ТАРСКИЙ в его основополагающей работе «Понятие истины в формализованных языках»1


показал, что слова «истинный» и «ложный», как они применяются к предложениям данного
языка, всегда требуют другого языка, более высокого уровня, для их адекватного определения.
Концепция иерархии языков содержится в теории типов, которая в определенной форме
необходима для решения парадоксов; последняя задача занимает важное место как в работах
Карнапа, так и у Тарского. В моем Введении к «Логико-философскому трактату» Витгенштейна
было предложено считать (чтобы избежать теории Витгенштейна), что синтаксис может быть
только «продемонстрирован», а не выражен в словах. Аргументы в пользу необходимости
иерархии языков являются непреодолимыми, и я далее буду допускать их правильность2.
1
Der Wahrheitsbegriff in den formalisierten Sprachen. — Прим, первв.

г
Эти аргументы выведены из парадоксов; их применимость к словам «истинный» и «ложный» выводится из
парадокса лжеца.
Вывод из парадокса лжеца, в общих чертах, следующий: человек говорит: «Я лгу», т. е. «имеется суждение p такое,
что я утверждаю р, нр является ложным». При желании мы можем уточнить проблему и предположить, что в 5
часов 30 минут он говорит: «Между 5 часами 29 минутами и 5 часами 31 минутой я делаю ложное высказывание»,
но в течение ближайших двух минут он не говорит ничего. Давайте назовем это высказывание «с». Если q —
истинно, он делает ложное высказывание в течение решающих двух минут; но с — его единственное высказывание
в этот период: следовательно, q должно быть ложным. Но если q — ложно, тогда каждое высказывание, которое
человек делает в течение двух минут, должно быть истинным, и поэтому q должно быть ис-

65

Объектный язык

Иерархия может расширяться неограниченно вверх, но не вниз, поскольку если это будет
сделано, язык никогда не сможет начать функционировать. Следовательно, должен
существовать язык низшего типа. Я определю один такой язык, хотя и не единственно
возможный1. Будем называть его иногда «объектным языком», иногда «первичным языком».
Моя цель в данной главе — определить и охарактеризовать этот базисный язык. Следующие в
иерархии языки назовем вторичным, третичным и так далее; понятно, что каждый язык
содержит все предшествующие.

Мы обнаружим, что первичный язык может быть определен как логически, так и
психологически; но прежде чем пытаться дать ему формальные определения, неплохо
предпослать им неформальное исследование.

Из аргумента Тарского ясно, что слова «истинный» и «ложный» не могут встречаться в


первичном языке; поскольку эти слова, как приложенные к предложениям η-го языка,
принадлежат (п+1)-му языку. Сказанное не означает, что предложения первичного языка не
истинны и не ложны, но если <<р» — предложение этого языка, два предложения «р —
истинно» и «р — ложно» принадлежат ко вторичному языку. Это очевидно ввиду аргумента
Тарского. Ведь,

тинным, поскольку он произносит именно это суждение в течение двух минут. Таким образом, если q — истинно,
то оно ложно, а если ложно, то истинно.

Пусть «А (р)» означает: «Я утверждаю р между 5 часами 29 минутами и 5 ; часами 31 минутой». Тогда q — это
высказывание «имеется суждение р та- ', кое, что А (р), и р — ложно». Противоречие возникает из
предположения, ] что q — это обсуждаемое суждение р. Но если существует иерархия значе- i ний слова «ложный»,
соответствующая иерархии суждений, мы подставим \ на место q нечто более определенное, т. е. «имеется
суждение р порядка n такое, что А(р) и р имеют значение «ложность» порядка п». Здесь n — любое | целое
положительное число, но каким бы оно ни было, q будет иметь поря- s док п+1 и не способно'иметь значение
истинности или ложности порядка п. i: Поскольку мы не делаем высказываний порядка n, q является ложным, и по-
! скольку g не является возможным значением р, аргумент, что q также истин-1 но, проваливается. Человек,
который говорит: «Я высказываю ложь порядка ] п» является говорящим ложь, но порядка п+1. Могут быть
предложены и дру- ·] гие пути избегания парадокса, но они неудовлетворительны.

1
Моя иерархия языков не совпадает с теми, которые предложены Карна-] пом и Тарским.

66

Объектный язык
если существует первичный язык, его слова не должны быть такими, что предполагали бы
существование какого-либо языка. Теперь «истинно» и «ложно» являются словами,
приложимыми к предложениям, и, таким образом, они предполагают существование языка. (Я
не собираюсь отрицать, что память, состоящая из образов, а не из слов, может быть «истинной»
или «ложной»; но все это несколько в ином смысле, который не имеет отношения к настоящему
обсуждению.)Следовательно, хотя мы можем делать утверждения в первичном языке, мы не
можем в нем сказать, что наши собственные утверждения или утверждения других являются
либо истинными, либо ложными.

Когда я говорю, что делаю утверждения в первичном языке, я должен остерегаться неверного
понимания, поскольку слово «утверждение» является двусмысленным. Иногда оно используется
как антитеза отрицанию, и в этом смысле не может входить в первичный язык. Отрицание
предполагает форму слов, оно предшествует констатации того, что эта форма слов является
ложной. Слово «нет» значимо только тогда, когда приложено к предложению, и поэтому
предполагает язык. Как следствие, если «/?» является предложением первичного языка, «не-р»
является предложением вторичного языка. Легко впасть в заблуждение, поскольку «р», без
изменений в словах, может выражать предложение, возможное только во вторичном языке.
Предположим, например, что вы по ошибке взяли солонку вместо сахарницы, и вы восклицаете:
«Это — не сахар!» Это — отрицание, и оно относится ко вторичному языку. Теперь вы
используете сахарницу и говорите с облегчением: «Это является сахаром». С точки зрения
психологии, вы отвечаете утвердительно на вопрос: «Это — сахар?» Фактически же говорите
настолько непедантично, насколько можете: «Предложение "это — сахар" является истинным».
Вот почему то, что вы имеете в виду, есть нечто, непроизносимое в первичном языке, хотя та же
форма из слов может быть выражена предложением в первичном языке. Утверждение, которое
выступает антитезой отрицанию, принадлежит вторичному языку; утверждение, принадлежащее
первичному языку, не имеет антитезы.

67

Объектный язык

В точности те же соображения, которые приложимы к отрицанию «нет», приложимы к «или»,


«но» и всем видам связок. Связки, как следует из их названия, соединяют другие слова и не
имеют значения сами по себе; следовательно, они предполагают существование языка. То же
самое справедливо для кванторных слов «все» и «некоторые»; вы можете только иметь или все
нечто, или некоторую часть этого нечто, а в отсутствие других слов «все» и «некоторые»
лишены значения. Наши аргументы уместны и в отношении определенного артикля «этот».

Таким образом, все без исключения логические слова отсутствуют в первичном языке.
Фактически все они предполагают пропозициональные формы: «нет» и связки предполагают
суждения, в то время как «все», «некоторые» и «этот» предполагают пропозициональные
функции.

Обычный язык содержит множество чисто синтаксических слов, таких как «есть» и «чем»,
которые, безусловно, следует исключить из первичного языка. Эти слова, в отличие от уже
рассмотренных, фактически являются полностью ненужными и не появляются в символических
логических языках. Вместо фразы: «Л раньше, чем 5» мы говорим: «А предшествует S»; вместо:
«А есть желтый» логический язык скажет «желтый (А)»; вместо: «Имеются улыбающиеся
плуты» мы говорим: ложно, что для всех значений χ выражение «или χ не улыбается, или χ не
плут» — ложно. «Существование» и «Бытие», как они встречаются в традиционной метафизике,
представляют гипостазированные формы определенных значений слова «есть». Поскольку
«есть» не принадлежит к первичному языку, «существование» и «бытие», если они намерены
что-либо означать, должны быть лингвистическими понятиями, неприложи-мыми напрямую к
объектам.

Существует другой очень важный класс слов, который следует, по крайней мере пока,
исключить, а именно такие слова, как «полагаю», «желаю», «сомневаюсь»; за каждым из них,
когда они входят в предложение, должно следовать подчиненное предложение, говорящее, что
именно полагают, чего желают, в чем сомневаются. Такие слова, насколько я смог установить,
всегда являются пси-

68

Объектный язык

хологическими и вовлекаются в то, что я называю «пропозициональными установками». Пока


что просто отметим, что они отличаются от таких слов, как «или», в важном отношении, а
именно в том, что они необходимы для характеристики наблюдаемых явлений. Если я желаю
видеть лист бумаги, который, безусловно, я могу легко наблюдать, то за словом «желаю»
должно следовать подчиненное предложение, чтобы в целом получилось что-либо значимое.
Такие слова поднимают проблемы, доступные анализу, который способен указать место
подобных слов в первичном языке. Но поскольку на первый взгляд это кажется невозможным,
позволим себе пока что исключить их из рассмотрения. Мы посвятим позже главу обсуждению
этого предмета.

Мы можем теперь частично определить первичный или же объектный язык как язык, полностью
состоящий из «объектных слов»1, где «объектные слова» логически определены как слова,
обладающие значением сами по себе, в изоляции от других слов, и психологически определены
как слова, изучение которых не требует предварительного изучения других слов. Эти
приведенные определения не являются строго эквивалентными, поэтому там, где они вступают
в конфликт, предпочтение отдается логическому определению. Они стали бы эквивалентными,
если допустить неограниченное расширение возможностей нашего восприятия. Мы фактически
не можем распознать тысячеуголъник, просто глядя на него, но легко себе вообразить
способность совершить такой подвиг. С другой стороны, заведомо невозможно, чтобы чье-либо
знание языка начиналось с понимания слова «или», хотя значение этого слова и не извлекается
из формального определения. Таким образом, в дополнение к классу действительных объектных
слов имеется класс возможных объектных слов. Для многих целей класс, состоящий из
действительных и возможных объектных слов, оказывается более важным, чем класс,
состоящий только из действительных объектных слов.

В более зрелом возрасте, когда мы изучаем значение нового слова, мы обычно делаем это с
помощью словаря, другими словами, с
1
У языка должен иметься синтаксис, но нет нужды в его точном представлении с помощью использования таких
синтаксических слов, как «есть».
69

Объектный язык

помощью определения в терминах слов, значение которых нам уже известно. Но поскольку
словарь определяет слова посредством других слов, должны существовать некоторые слова,
значение которых мы узнаем без помощи словесных определений. Небольшое число подобных
слов не принадлежит к первичному языку; таковы слова «или» и «нет». Но огромное
большинство таких слов принадлежит к первичному языку, и мы должны теперь рассмотреть
процесс изучения их значений. Словарный запас слов можно проигнорировать, поскольку они
теоретически излишни; ведь везде, где такие слова встречаются, они могут быть заменены на их
определения.

При изучении объектного языка следует рассмотреть четыре вещи: понимание услышанного в
присутствии объекта, аналогичное понимание в отсутствие объекта, произнесение слова в
присутствие объекта и в отсутствии объекта. Приблизительно говоря, именно в такой
последовательности ребенок приобретает эти четыре способности.

Понимание услышанного слова может быть определено бихе-виористически или же в терминах


индивидуальной психологии. Когда мы говорим, что собака понимает какое-либо слово, все, что
мы имеем право подразумевать, что собака ведет себя в соответствии со значением слова, когда
слышит его; что она при этом «думает», мы не можем знать. Рассмотрим, например, процесс
приучения собаки к ее имени. Процесс состоит в том, что мы зовем ее, поощряя ее, когда она
подходит, и наказывая, когда она этого не делает. Мы можем вообразить, что для собаки ее имя
означает: «или я получу награду за то, что подойду к хозяину, или я буду наказана, если этого
не сделаю». Какая альтернатива рассматривается более привлекательной, демонстрируется
хвостом. В этом случае мы имеем дело с ассоциацией удовольствие-боль, и поэтому приказание
собака понимает наиболее легко. Но она может понимать < и предложение в изъявительном
наклонении, при условии что его i содержание обладает достаточной эмоциональной
важностью. Например, предложение: «Обед!» означает и понимается как зна-; чащее следующее:
«Сейчас вы получите пищу, которую желаете». Когда я говорю, что это понято, я имею в виду,
что когда собака слы-

70

Объектный язык

шит слово, она ведет себя так, как если бы в ваших руках была тарелка с пищей. Мы говорим,
что собака «знает» слово, но нам следует сказать, что слово производит поведение, подобное
тому, которое произвели бы вид или запах обеда, не доступного животному.

Значение объектного слова может быть выучено на слух, только если оно часто произносится в
присутствии объекта. Ассоциация между словом и объектом в точности такая же, как в случае
других привычных ассоциаций, например между видом и прикосновением. Когда ассоциация
установлена, объект подкрепляет слово, а слово — объект, так же как видимый объект
подкрепляет ощущения осязания, а осязаемый объект, находящийся в темноте, подкрепляет
зрительные ощущения. Ассоциация и привычка не связаны специальным образом с языком; они
являются характеристиками из области психологии и физиологии вообще. Как они могут
интерпретироваться, это, конечно, трудный и спорный вопрос, но этот вопрос не имеет
специального отношения к теории языка.

Коль скоро связь между объектным словом и тем, что оно означает, установлена, слово делается
«понятным» в отсутствие объекта. Другими словами, слово «наводит» на объект в том же
смысле, в каком зрительный и осязательный образы наводят друг на друга.

Предположим, вы прогуливаетесь с человеком, который внезапно говорит «лиса», потому что


он видит лису, и предположим, что хотя вы слышите его, вы не видите лису. Что на самом деле
происходит с вами в результате понимания слова «лиса»? Вы озираетесь, но то же вы бы
сделали, если бы ваш попутчик сказал: «Волк» или «Зебра». У вас может возникнуть образ
лисы. Но что показывает, с точки зрения наблюдателя, ваше понимание слова — это то, что вы
ведете себя (в определенных пределах) так, как если бы вы увидели лису.

В общем и целом, когда вы слышите объектное слово, которое вы понимаете, ваше поведение
оказывается по сути таким, какое вызвал бы сам объект. Это может произойти без каких-либо
«умственных» опосредовании, по обычным правилам условных рефлексов, поскольку слово
становится ассоциированным с объектом. Утром вам могут сказать: «Завтрак готов» или вы
можете почув-

71

Объектный язык

ствовать запах бекона. В обоих случаях ваши действия совпадут. Связь между запахом и
беконом является «естественной», другими словами, она не возникает как результат какого-либо
человеческого поведения. Но связь между словом «завтрак» и завтраком носит социальный
характер, она существует только для англоговорящих людей. Так, однако, уместно считать
только тогда, когда мы мыслим общество как целое. Каждый ребенок учит язык своих
родителей так же, как учится ходить. Определенные связи между словами и вещами возникают
под влиянием ежедневного опыта, и имеют в той же степени вид естественных законов, как
свойства яиц или спичек; действительно, они принадлежат к одному уровню, коль скоро
ребенок не выбран из иностранцев.

Но только некоторые слова можно выучить подобным способом. Никто не выучит слова
«откладывание со дня на день»1, слушая их частое произнесение в тех случаях, когда некто
тянет время. Мы изучаем путем прямой ассоциации со значением слова не только собственные
имена знакомых нам людей, имена классов, таких как «человек», «собака», имена чувственно
воспринимаемых качеств, таких как «желтый», «твердый», «сладкий», и имена действий, таких
как «гулять», «бегать», «кушать», «пить», но также и такие слова, как «вверх» и «вниз»,
«внутри» и «снаружи», «прежде» и «после», и даже «быстро» и «медленно». Но вы не изучаете
таким путем ни сложные слова, вроде «двенадцатигранник», ни логические слова, такие как
«нет», «или», «этот», «все», «некоторые». Логические слова, как мы уже видели, предполагают
язык; действительно, они предполагают то, что в предыдущей главе мы назвали «атомарными
формами». Подобные слова принадлежат к уровню языка, который ни в коей мере не является
исходным, и они должны быть тщательно исключены из рассмотрения тех способов разговора,
которые в наибольшей степени связаны с нелингвистическими событиями.

Какого рода простота превращает понимание слова в пример понимания объектного языка?
Ведь очевидно, что предложение мо-
1
В английском языке этим словам соответствует одно — «procrastination». — Прим. перев.

72

Объектный язык

жет говориться в объектном языке, а пониматься в языке более высокого уровня, или
же наоборот. Если вы натравливаете собаку, говоря «крысы!», когда ни одной крысы
нет, ваша речь принадлежит к языку более высокого уровня, поскольку она вызвана
не крысами, а собачьим пониманием принадлежности слова к объектному языку.
Услышанное слово принадлежит к объектному языку, когда оно вызывает реакцию,
соответствующую значению слова. Если некто говорит «слушай, слушай,
жаворонок», вы можете слушать или можете сказать «божественное пение»; в первом
случае то, что вы услышали, принадлежит к объектному языку, во втором — нет.
Всякий раз, когда вы сомневаетесь или же не принимаете того, что вам сказано,
услышанное вами не принадлежит к объектному языку; ведь в этом случае вы
задерживаетесь с реакцией на слова, в то время как в объектном языке слова
прозрачны, т. е. их воздействие на ваше поведение зависит только от их значения и
по сути тождественно с эффектами, которые могли бы возникнуть из чувственно
воспринимаемого присутствия того, что они обозначают.

В обучении устной речи существуют два элемента. Первый — мышечная сноровка,


второй — привычка использовать слова в уместных случаях. Мы можем пренебречь
мышечной сноровкой, которая может быть приобретена и попугаем. Дети произносят
множе-.ство членораздельных звуков спонтанно, а также побуждаются подражать
звукам взрослых. Когда они произносят звук, который взрослые считают
подходящим к обстоятельствам, дети получают поощрение. Так при помощи
обычного механизма удовольствия и боли, который используется в дрессировке
животных, дети учатся произносить звуки, соответствующие объектам, присутствие
которых фиксируется органами чувств, а затем, почти непосредственно, они учатся
использовать те же звуки, когда желают упомянутые предметы. Как только это
случилось, они овладели объектным языком: объекты наводят на их имена, имена
наводят на свои объекты, причем их имена могут вызываться к жизни не только
присутствием объектов, но и потому, что эти объекты мыслятся.

Перейдем теперь от изучения объектного языка к его характеристикам, когда язык


уже усвоен.
73

Объектный язык

Как мы уже видели, мы можем разделить слова на три класса: (1)объектные слова, значение
которых мы изучаем прямым приобретением ассоциации слова с вещью; (2)
пропозициональные слова, не принадлежащие к объектному языку; (З)слова из словаря,
значение которых мы изучаем с помощью словесных определений. Различие между (1) и (3)
заметно варьируется от человека к человеку. «Пентаграмма» для большинства людей является
словом из словаря, но для ребенка, воспитанного в доме, декорированном пентаграммами, это
слово может быть объектным словом. «Свастика» использовалась как словарное слово, но
теперь это не так. Важно, однако, отметить, что объектные слова должны существовать, в
противном случае словарные определения не могли бы ничего сообщать.

Давайте теперь рассмотрим, что в языке может быть сказано одними объектными словами. С
этой целью допустим, что рассматриваемая личность уже обладает всеми возможными
способами приобретения объектных слов: он видел Эверест и Попакатапетль1, анаконду и
аксолотль2, он знаком с Чан-Кай-Ши и Сталиным, он отведал птичьего молока и плавники
акулы и в целом имеет очень богатый опыт восприятия доступного чувствам мира. Но он был
слишком увлечен разглядыванием мира, чтобы научиться пользоваться такими словами, как
«нет», «или», «некоторые» и т. п. Если вы спросите его: «Существует ли такая страна, которую
вы не посетили?», он не поймет, что вы имеете в виду. Возникает вопрос: что этот человек
знает, а чего — нет?

Можем ли мы сказать: «Он знает все, что можно узнать с помощью одного только наблюдения,
но ничего такого, что требует умозаключений»? Давайте для начала изменим наш вопрос и
спросим, не что он знает, а чтр он может выразить словами?

Начнем со следующего: если он в состоянии каждый наблюдаемый факт переложить на слова,


он должен иметь столько же слов, сколько видел фактов; но некоторые слова оказываются среди
фактов; следовательно, количество его слов должно быть бесконеч-
1
Вулкан в Мексике. — Прим. перев.
2
Личинка червя Амблистомы. — Прим. перев.

74

Объектный язык

ным. Но это невозможно; следовательно, существуют факты, которые остаются у него


невыразимыми. Ситуация аналогична бутылке Ройса с наклейкой, на которой нарисована
бутылка, разумеется, с наклейкой, на которой нарисована бутылка и т. д.

Но хотя он должен исключить некоторые наблюдаемые факты, нет такого наблюдаемого факта,
о котором мы можем сказать: «Он должен исключить именно его». Он оказывается в положении
человека, желающего упаковать три костюма в плоский чемодан, вмещающий только два
костюма; он должен один оставить, но нет такого определенного костюма, который следовало
бы оставить. Итак, наш путешествующий приятель, предположим, видит человека по имени
Том и без труда говорит: «Я вижу Тома». Данное замечание само является наблюдаемым
фактом, поэтому он говорит: «Я сказал, что я вижу Тома». Снова имеем дело с наблюдаемым
фактом в виде последней фразы, поэтому он говорит: «Я сказал, что я сказал, что я вижу Тома».
Не существует никакого определенного места, в котором он должен прервать свою серию, тем
не менее он должен где-то прервать ее, и в том месте существует наблюдаемый факт, который
он не выражает в словах. Поэтому кажется невозможным для смертного дать словесное
выражение каждому наблюдаемому факту. Тем не менее каждый наблюдаемый факт таков, что
смертный мог бы дать ему словесное выражение. В сказанном нет противоречия.

Таким образом, мы имеем для рассмотрения две совокупности: во-первых, совокупность


действительных высказываний человека и, во-вторых, совокупность возможных высказываний,
за пределами которых должны быть выбраны его действительные высказывания. Но что такое
«возможное» высказывание? Высказывания являются физическими событиями, подобно
раскатам грома или железнодорожным происшествиям; но, по крайней мере новеллист или
поэт, могут изобразить раскаты грома, которого никогда не было. В то же время крайне трудно
изобразить высказывание, не делая его. Характеризуя политическую речь, вы можете сделать
ремарку: «Что сэр такой-то не сказал, было...», и затем последует соответствующее
высказывание; другими словами, чтобы

75

Объектный язык

сказать, что высказывание не имепо места, мы должны высказать его, исключая разве что те
редкие случаи, когда высказывания имеют имена вроде Присяги при Коронации.

Существуют тем не менее способы избежать эту трудность, лучшему из них мы обязаны
Гёделю. Мы предполагаем наличие полностью формализованного языка, с явно заданным
словарем и синтаксисом. Мы приписываем номера словам из словаря, а затем, с помощью
арифметических правил, всем возможным предложениям языка. Если, как мы предположили,
первоначальный словарь конечен, но нет предела длине предложений (за исключением того, что
они должны быть конечными), то число возможных предложений будет то же, что и число
целых положительных чисел. Следовательно, если n — любое целое положительное число,
существует одно определенное предложение, которое является п-ым, и наши правила позволяют
построить его при заданном п. Теперь мы можем сделать все виды высказываний о
высказываниях мистера А, реально не воспроизводя его высказываний. Мы могли бы сказать:
«Мистер А никогда не делал высказывания, номер которого делится на 13», или же: «Все
высказывания мистера Л имеют номера, являющиеся простыми числами».

Однако все еще остаются трудности того вида, на которые указано финитистами. Мы
используем в мысли совокупную последовательность натуральных чисел как в некотором
смысле «данную», и мы использовали эту идею, чтобы придать определенность теории
возможных высказываний. Но как насчет чисел, которые никто никогда не упоминал и не
мыслил? Что есть число, кроме как нечто, входящее в высказывание? А если так, то число,
которое никогда не было упомянуто, включает возможное высказывание, которое нельзя, не
делая ошибку «круг в определении», определить с помощью подобного числа.

Мы не можем заниматься данным предметом здесь, поскольку это увело бы нас в слишком
глубокие проблемы логического языка. Давайте посмотрим, сможем ли мы, пренебрегая
подобными логическими проблемами, сказать что-либо более определенное по поводу
возможностей языка, который содержит только объектные слова.

76

Объектный язык

В объектные слова, как мы видели, включается определенное число глаголов, таких


как «бежать», «есть», стрелять», и даже некоторые предлоги, такие как «в», «над» и
«перед». Все, что существенно для объектного слова, это сходство множества
явлений, которое достаточно для того, чтобы в голове возникла связь, которая
устанавливается между примерами явлений и примерами употребления слова,
причем метод установления связи временами бывает таков, что слово слышат, когда
член множества явлений — видят. Очевидно, то, что можно выучить подобным
способом, зависит от психологической притягательности и интереса. Сходство
различных случаев приема пищи аналогичным образом возникает в голове ребенка,
поскольку его интересует принятие пищи; но чтобы подобным же путем выучить
значение слова «двенадцатиугольник», ребенку следовало бы обладать ранним
развитием геометрического интереса, превосходящим таковой у Паскаля, а также
сверхчеловеческой силой для постижения гештальта этой геометрической фигуры.
Подобный дар природы не является, однако, логически невозможным. Но как насчет
«или»? Вы не можете продемонстрировать ребенку примеры этого слова в
чувственном мире. Вы можете спросить: «Вы будете есть пудинг или паштет?», но
если ребенок ответит «да», вы не сможете найти для него пищу, которая была бы
«пудингом-или-паштетом». И все-таки «или» имеет отношение к опыту; оно связано
с опытом выбора. Но в случае выбора мы имеем перед собой два возможных пути
действия, другими словами, две мысли о путях действия. Эти мысли могут и не
включать явные предложения, но мы ничего существенно не изменим, если
предположим, что предложения должны явно использоваться. Таким образом, «или»
как элемент опыта предполагает предложения или нечто умственное, связанное, как и
предложение, с некоторым фактом. Когда мы говорим «это или то», мы вовсе не
говорим нечто, прямо приложимое к объекту, но констатируем связь между
говорением «этого» и говорением «того». Наше высказывание является
высказыванием о высказываниях, и только опосредованно — об объектах.

Давайте рассмотрим подобным же образом отрицательные суждения, которые, как


кажется, имеют непосредственное отношение

77
Объектный язык

к опыту. Предположим, вам сказали: «В кладовой есть масло, но нет сыра». Хотя, как кажется,
оба предложения в кавычках в равной мере основаны на чувственном опыте в кладовой,
«имеется масло» и «не имеется сыра» реально относятся к весьма различным уровням. Было
определенное событие, которое заключалось в видении масла и которое могло бы вызвать в
вашей голове слово «масло», даже если вы о нем не думали. Но не было никакого события,
которое можно было бы охарактеризовать как «невидение сыра» или же как «видение
отсутствия сыра»1. Вами должно быть все осмотрено в кладовой и в каждом случае вынесено
суждение, что «это — не сыр». Вы судите о сыре, но вы не видите сыр; вы видели, чем является
каждая вещь, но не видели, чем она не является. Чтобы вынести суждение, что «это — не сыр»,
вы должны обладать словом «сыр» или каким-то его эквивалентом, который уже отложился в
вашем сознании. Имеется конфликт между тем, что вы видите, и вашими ассоциациями,
связанными со словом «сыр», и потому вы выносите решение, что «это — не сыр». Конечно, то
же может произойти и с утвердительным суждением, если оно отвечает на предшествующий
вопрос; тогда вы говорите: «Да, это сыр». В этом случае вы реально имеете в виду:
«Высказывание "это — сыр" является истинным»; а когда вы говорите «это — не сыр», вы
имеете в виду «высказывание "это — сыр" является ложным». Так или иначе, вы говорите о
высказывании, которое не используете в непосредственном суждении восприятия. Вот почему
человек, понимающий только объектные слова, способен сказать вам обо всем, что есть в
кладовой, но не способен сделать умозаключение, что там нет сыра. Более того, у него не будет
никакого понятия истинности или ложности; он может сказать: «Это — масло», но не «Верно,
что это — масло».

Все сказанное применимо и к словам «все» и «некоторые». Предположим, наш


нефилософствующий наблюдатель отправляется в маленькую уэльскую деревушку, в которой
всех жителей зовут Ви-
1
Данная тема будет обсуждаться в одной из последующих глав, и все сказанное здесь должно и далее иметь силу,
но не истолковываться слишком буквально.

78

Объектный язык

лъямс. Он обнаружит, что А зовут Вильяме, В зовут Вильяме и так далее. Фактически он может
сделать подобное открытие относительно всех жителей деревни, но он не может знать, что он
это сделал. Чтобы узнать это, ему следовало бы установить, что «А, В, С,..— это все жители
деревушки». Но эта ситуация подобна знанию того, что в кладовой отсутствует сыр; подобное
знание включает в себя знание того, что «никто в данной деревушке не является ни А, ни В, ни
С, ни...» И это не может быть прямо известно с помощью одного только восприятия.

Случай со словом «некоторый» чуть менее очевидный1. Неужели наш приятель, о котором шла
речь в приведенном выше случае, не знает, что «некоторых людей в этой деревушке зовут
Вильямса-ми»? Мы полагаем, что не знает. Ситуация сходна с «пудингом-или-паштетом». С
точки зрения восприятия, ни один из жителей деревушки не является «некоторыми людьми»;
они являются теми людьми, которыми они являются. Только окольным путем, при помощи
языка, мы можем понимать выражение «некоторые люди». Когда бы мы ни делали
высказывание о некотором предмете из собрания, имеются альтернативные возможности в
наших головах; в каком конкретном случае высказывание может быть истинным или ложным, и
мы утверждаем, что оно истинно в определенных случаях, но, возможно, не во всех. Мы не
можем выразить альтернативы без использования истинности и ложности, а истинность и
ложность, как мы уже видели, выражаются в лингвистических терминах. Чистый объектный
язык не может, следовательно, содержать слово «некоторые», как и слово «все».

Мы уже видели, что объектный язык, в отличие от языков более высоких уровней, не содержит
слов «истинный» и «ложный» в каком бы то ни было смысле. Следующая ступень языка такова,
что позволяет говорить не только то, что говорится в объектном языке, но и об этом языке. В
этом языке второго уровня мы можем определить, что имеется в виду, когда говорится, что
предложение языка первого уровня является истинным. А имеется в виду, что
1
Итог обсуждения и данной темы будет подведен в одной из последующих глав.

79

Объектный язык

предложение должно означать нечто, что может быть замечено в воспринимаемой данности.
Если вы видите собаку и говорите: «Собака», вы делаете истинное высказывание. Если вы
видите собаку в конуре и говорите «собака в конуре», вы делаете истинное высказывание. Для
таких предложений не нужны глаголы, они могут состоять из отдельных слов.

Одной из кажущихся загадок языка является то, что в обычной речи предложения бывают
истинными или ложными, но отдельные слова никогда. В объектном языке этого различия не
существует. Каждое отдельное слово этого языка способно пониматься само по себе, и когда это
так, оно означает, что приложимо к присутствующей данности восприятия. Когда вы говорите
«собака» в этом языке, ваше высказывание будет ложным, если вы глядите на волка. В обычной
речи, которая не расслаивается на языки различных уровней, невозможно установить, когда
слово «собака» произносится, используется ли оно как слово объектного языка или же как в
выражении: «Это — не собака». Очевидно, что если слово «собака» может быть использовано
как для отрицания наличия собаки, так и для утверждения такового, единичное слово
утрачивает свою утвердительную силу. Но в объектном языке, на котором все остальные языки
основываются, каждое единичное слово является утверждением.

Давайте теперь переформулируем сущность объектного языка в целом.

Объектное слово — это класс сходных звуков или же произнесений таких, что они по привычке
ассоциируются с классом взаимно сходных событий, часто в то же время данных в опыте как
одно из звукосочетаний или одно из произнесений, которые являются предметом обсуждения.
Другими словами, пустьУЦ, А,, Л3... — множество сходных событий, av аг, а3... — множество
сходных звуков или произнесений; предположим, что когда происходит событие Аг, вы слышите
звук аа/ a когда происходит событие А2, вы слышите звук аг и так далее. После этого прошло
очень много времени, вы замечаете событиеЛп, сходное сА1ГА^А3...г и это побуждает вас по
ассоциации произнести или же вообразить звук αη, который
80

Объектный язык

подобен звукам av аг, а3... Если теперь Л — класс взаимно сходных событий, членами которого
являются Аг, А2, А3... Ап, и α — класс взаимно сходных звукосочетаний или же произнесений,
членами которого являются aj, a2, a3... ап, мы можем сказать, что a — слово, которое является
именем класса^ или же «означает» класс А. Сказанное остается в известной степени
расплывчатым, поскольку могут существовать несколько классов, удовлетворяющие условиям
для А и а. Ребенок, изучающий объектный язык, применяет правила индукции Милля и
постепенно исправляет свои ошибки. Если он знает, что собаку зовут «Цезарь», он может
подумать, что так зовут всех собак. С другой стороны, если он знает собаку, которую зовет
«собакой», он может и не применять данное слово к другим собакам. К счастью, многие
события относятся к естественным видам; в жизни большинства детей все, что выглядит
похожим на кошку, оказывается кошкой, а все, что похоже на мать — матерью. Но было бы
трудно учиться говорить, опираясь на указанную удачу. Так, обучение языку в названной
манере было бы практически невозможно, если бы температура была такой, что почти все
субстанции существовали в газообразном состоянии.

Если теперь определенная ситуация побуждает вас говорить «кошка», это происходит потому
(коль скоро вы ограничились объектным языком), что некоторые свойства окружающей среды
связаны со словом «кошка», которое с необходимостью влечет, что данное свойство сходно с
предыдущими кошками, которые вызвали данную ассоциацию. Сходство может оказаться
недостаточным для зоолога; зверь может быть рысью или молодым леопардом. Связь между
словом и объектом вероятно не будет «правильной» до тех пор, пока мы видим множество
животных, которые не являются кошками, хотя выглядят как кошки, а также множество других
животных, которые являются кошками, но не выглядят ими. Слово «правильный» является
здесь всего лишь социальным словом, обозначающим правильное поведение. Коль скоро
некоторые звери наводят вас на слово «кошка», а других — нет, вы владеете языком, хотя он
может и не быть корректным русским1.
1
В оригинале речь идет, естественно, об английском языке. — Прим. перев.

81
Объектный язык

Теоретически при заданной достаточной выразительной силе мы могли бы выразить в


объектном языке каждое нелингвисткчес-кое событие. Фактически мы можем наблюдать весьма
сложные события, такие как «В то время, как Джон запрягал лошадь в повозку, бык вырвался, и
я убежал», или же: «Как только упал занавес, раздались крики "Пожар!", и началась паника».
Такого рода вещи могут быть высказаны в объектном языке, хотя возможен их перевод и в
разновидность жаргонного русского1. Трудным вопросом, которому я намерен посвятить много
места в последней главе, является вопрос, можно ли выразить в объектном языке такие
наблюдаемые факты, как желания, мнения и сомнения. Определенно, объектный язык не
содержит слов «истинный» и «ложный», или же логических слов, таких как «нет», «или»,
«некоторые» и «все». Логические слова станут нашим предметом в следующей главе.
1
В оригинале — английского. — Ярим, перев. 82

ГЛАВА V

ЛОГИЧЕСКИЕ СЛОВА

В НАСТОЯЩЕЙ главе мы желаем рассмотреть такие слова, которые входят во вторичный язык
и в языки более высоких уровней, но не входят в объектный язык. Подобные слова
характеризуют логику. Мы особо рассмотрим: «истинно», «ложно», «нет», «или», «некоторые»
и «все». Нам известно из логики, что все эти термины не могут быть определены, но в высшей
степени неважно, что мы определим и в каких терминах. Наши проблемы относятся к теории
познания; нас меньше интересует определение этих терминов, чем то, каким образом мы знаем
суждения, в которые они входят.

Давайте начнем со слов «истинно», «ложно» и «нет». Нет необходимости иметь два слова
«ложно» и «нет», поскольку, если p — суждение, «р — ложно» и «не-р» являются строго
синонимичными. Различие практически состоит в ударениях. Если вы заинтересованы в
объекте, вы говорите «не-р», а если в суждении, то говорите «р — ложно». Если вам захотелось
масла, вы смотрите в буфет и находите там сливочный сыр; в этом случае вы скажете: «Это —
не масло». Но если продавец предлагает вам на продажу субстанцию с этикеткой «масло», а вы
обнаруживаете, что это маргарин, вы скажете: «Вы говорите, что это масло, но это неправда
(ложь)», поскольку вас больше беспокоит его нечестный поступок, чем его товар. Подобные
риторические моменты, однако, не относятся к делу, так что мы можем без опаски толковать
«ложный» и «нет» как синонимы.

83

Логические слова

Во вторичном языке мы имеем дело со словами объектного языка не как со звуками или же
телесными движениями, поскольку в этом отношении они принадлежат к объектному языку, а
как со словами, имеющими значение. Другими словами, мы имеем дело с отношением между
объектными словами и объектными предложениями, с одной стороны, и тем, что они
обозначают или утверждают, — с другой. «Слово» не может входить в объектный язык, но
«объектное слово» может входить во вторичный язык. Предположив, что логические слова
входят во вторичный язык, «логическое слово» отнесем к третичному языку. Если «третичные
слова» определены как те, что входят в третичный язык, но не входят ни в первичный, ни во
вторичный язык, тогда «третичное слово» принадлежит к четвертичному языку. И так далее.
Понятно, что каждый язык содержит все языки низших уровней. «Слово» само по себе не имеет
определенного уровня и поэтому лишено определенного значения; если об этом забыть, то в
результате можно прийти к противоречию. Возьмем, например, противоречие, связанное со
словом «гетерологический». Предикат является «гетерологическим», когда он не может
прилагаться к самому себе; так, слово «красный» является гетерологическим, поскольку само не
красное, но слово «многосложный» само многосложное, и потому гомологическое1. А теперь
спросим: является ли слово «гетерологический» гетерологическим? Любой ответ ведет к
противоречию. Чтобы избежать подобных антиномий, следует придерживаться иерархии
языков.
Слова «истинный» и «ложный», как мы рассматриваем их в данной главе, приложимы только к
предложениям первичного языка.

На практике, в противоположность философии, мы применяем слова «истинный» и «ложный»


только к высказываниям, которые мы услышали, или прочли, или проанализировали, прежде
чем пришли к основаниям, убеждающим нас в нашем решении, какое из
1
Слова «немецкий», «изученный», «прекрасный» являются гетерологи-ческими; «русское», «слово»,
«напечатанный» являются гомологическими. (Приводятся слова, которые являются гетерологическими и
гомологическими применительно к русскому языку.) — Прим. перев.

84

Логические слова

двух слов применимо в каждом конкретном случае. Некто говорит нам, что кошки с острова
Мэн не имеют хвостов, но поскольку он раньше сказал вам, что люди с острова Мэн имеют три
ноги, вы не верите ему. Когда он показывает вам свою кошку с острова Мэн, вы восклицаете:
«Так вы сказали правду!» Однажды газеты сообщили про мою смерть, но после тщательного
исследования· сообщения я пришел к выводу, что данное высказывание было ложным. Когда
вначале делается высказывание, а затем появляется свидетельство в его пользу, этот процесс
называется «верификацией», которая включает сопоставление высказывания со свидетельством.
В случае высказывания, сделанного в первичном языке, свидетельство должно заключаться в
чувственном опыте или же множестве подобных опытов. Мы уже рассмотрели предложения,
характеризующие опыты. Вообще говоря, процесс верификации представляет собой следующее:
вначале вы слышите или читаете или обсуждаете предложение S, a затем вы имеете опыт£;
затем вы обнаруживаете, что 5 является тем предложением, которое характеризует £. В таком
случае вы говорите, что S является «истинным». Я не имею в виду, что сказанное является
определением слова «истинный». Я только охарактеризовал процесс, как вы приходите к
знанию о том, что данное слово применимо к данному первичному предложению. Слово
«ложный» оказывается более трудным. Но прежде чем рассматривать это слово, необходимо
кое-что добавить о слове «истинный».

Прежде всего, слово «истинный» может применяться к произнесению предложений или


суждений. Два произнесения предложения, которые являются примерами одного и того же
предложения или же примерами двух предложений, которые являются примерами одного и того
же суждения, либо оба истинны, либо оба ложны. Таким образом, при определении истины или
лжи уместно иметь в виду суждение.

Во-вторых, о предложении или суждении известно, что оно «истинно», когда оно имеет явное
отношение к опыту. В случае «верификации» сначала появляется предложение, а затем опытное
его подтверждение, что с точки зрения логики несущественно; ведь если

85

Логические слова
сначала возникает опытная ситуация, она все равно доказывает истинность предложения при
условии, что предложение «характеризует» опыт. Что подразумевается под словом
«характеризует», мы уже рассмотрели, и сейчас я ничего не могу к этому добавить.

В-третьих, не о всех предложениях первичного языка будет правильным сказать, что они
характеризуют единичный опыт. Если вы что-то видите и говорите: «Это — собака», вы
выходите за пределы того, что было увидено в тот момент. У собаки есть прошлое и будущее,
она имеет слуховые и обонятельные характеристики и так далее. И на все это наводит слово
«собака», которое конденсирует множество индукций. К счастью, животные относятся к
естественным видам. Если ваша собака начинает мяукать, как кошка и рожает смешанный
приплод из щенков и котят, слово не оправдывает ваших надежд. В аналогичной манере
человек, ошибочно принявший соль за сахар, рассуждает индуктивно: «То, что выглядит
подобно данному веществу,, имеет сладкий вкус». В данном случае индукция ошибочна. Если
бы упомянутый человек сказал просто, что «это — белое», он бы не сделал ошибки. Даже если
бы он сказал: «Это — серое», поскольку под «серым» он имеет в виду то, что другие люди
называют «белым», он не сделал бы интеллектуальной ошибки, а только использовал бы язык
необычным образом.

Коль скоро человек избегает слов, в которых сконденсированы индукции, и ограничивает себя
словами, которые характеризуют единичный опыт, то такой опыт может показать, что
выбранные им слова являются правильными.

Когда я говорю, что такое слово, как «собака», воплощает сгустки индукций, я не имею в виду
того, что подобные индукции являются осознанными и преднамеренными. Определенные
ситуации приводят вас к слрву «собака», и все эти ситуации вместе со словом пробуждают
определенные ожидания. Когда вы сказали: «Это — собака», последующие события могут вас
удивить; но когда вы сказали: «Это — белое», ничто в вашем высказывании не дает никаких
оснований для удивления по поводу того, что случится дальше, или же для предположения о
вашей ошибке, когда вы говорите, что видели белый предмет. В той степени, в какой ваши

86

Логические слова

слова просто характеризуют текущий опыт, единственная возможная ошибка будет


лингвистической, а она означает только социально неадекватное поведение, но не ложность.

Переходим теперь к ложности и отрицанию, которые порождают ряд более трудных проблем.

Мы согласились, что когда вы делаете то, что логик назвал бы «утверждением не-р», вы
говорите «р — ложно». В настоящий момент меня интересует следующий вопрос: как может
опыт продемонстрировать вам ложность суждения? Давайте рассмотрим совсем простое
отрицание, такое как «это — не белое». Предположим, вы говорите это во время спора в
прачечной. Фраза «Это — белое» присутствует в вашем уме, это стоит перед вашими глазами, и
фраза «это — серое» характеризует ваш опыт. Но «Это — не белое» не является предложением,
характеризующим то, что вы видите, и тем не менее на основе увиденного вами вы уверены, что
предложение истинно; другими словами, вы уверены, что предложение «это — белое» ложно.
Можно сказать, что вы знаете общее суждение «то, что серое — не белое», и что из этого
суждения вместе с суждением «это — серое» вы заключаете, что «это — не белое». Или можно
сказать, что вы сопоставляете слово «белый» с тем, что видите, и постигаете их
несовместимость. Каждая из предложенных точек зрения имеет свои трудности.

Давайте для начала проясним ситуацию с точки зрения логики. Из посылок, не содержащих
слова «нет» или слова «ложный» (или какого-либо их эквивалента) логически невозможно
вывести никакое суждение, содержащее одно из этих слов. Поэтому, если имеются
отрицательные эмпирические суждения, среди базисных суждений должны быть либо чистые
отрицания, такие как «Это — не белое», или же импликации в форме «р имплицирует не-g»,
например, «Если это — серое, то оно — не белое». Логика не оставляет никаких других
возможностей.

Мы определенно знаем — хотя трудно объяснить, каким образом, — что два различных цвета
не могут сосуществовать в одном и том же месте в одном поле зрения. Положение в поле зрения
является абсолютным и может быть определено отношением к цент-

87

Логические слова

ру поля с помощью двух угловых координат, которые можно обозначить как θ, φ. Мы говорим,
что знаем следующее суждение: «В данное время в данном поле зрения, если цвет Л находится в
месте θ, φ, никакой другой цвет J5 не находится в этом месте». Или проще: «это — красное» и
«это — синее» являются несовместимыми.

Данная несовместимость не относится к логической. «Красное» и «синее» не более логически


несовместимы, чем красное и круглое. Я не думаю, что могу доказать, что этот тезис, не
является обобщением опыта, но я считаю тезис настолько очевидным, что никто в наше время
не стал бы оспаривать его. Некоторые люди говорят, что несовместимость носит
грамматический характер. Я с этим не спорю, но не вполне понимаю, что это значит.

Существуют другие множества чувственных качеств, обладающих тем же видом


несовместимости, что и цвета. Ощущение прикосновения к пальцу на ноге обладает качеством,
которое вынуждает нас относить его к пальцу на ноге; ощущение прикосновения к руке
обладает качеством, которое вынуждает нас относить его к руке. Эти два качества
несовместимы. «ГЬрячий» и «холодный», «твердый» и «мягкий», «сладкий» и «кислый»
аналогичным образом несовместимы как применимые к чувственному опыту. Во всех
перечисленных случаях мы «видим» несовместимость/Настолько большую, что требуются
некоторые размышления, чтобы понять нелогическую природу несовместимости таких качеств,
как «белое» и «черное».

Если мы видим подобные несовместимости среди базисных суждений, мы должны


предположить, что знаем базисные общие суждения формы «для всех возможных значений χ, φχ
имплицирует не-ух». Здесь «φχ» может быть «х — синий», а «ух» может быть «х — красный». В
таком случае, если дано суждение восприятия «это — синее», мы можем сделать вывод «это —
не красное». Мы, таким образом, приходим к отрицательному эмпирическому суждению, но с
помощью неэмпирического общего суждения.

Приведенная теория не выглядит очень уж правдоподобной или удовлетворительной. Вместо


нее мы можем сказать, что всякий раз, когда осознаем суждение «это — синее», мы можем
знать, как базисное, суждение «это — не красное». Но я не уверен, что подоб-

88

ι
Логические слова

ное рассуждение в состоянии дать нам много. Ведь мы должны спросить: как мы знаем, что мы
можем это знать? Вряд ли подобное знание приобретается с помощью индукции; тут не может
быть логического умозаключения. Таким образом, мы должны прийти к принятию базисного
суждения даже более сложного, чем предыдущее, а именно: «кто бы ни видел красное и ни
спрашивал себя "это — синее?", знает, что ответом является "нет'7».

Я еще вернусь к данной проблеме в связи с базисными суждениями. Пока что оставлю ее
нерешенной.

Перейду теперь к слову «или», и снова я имею дело с обстоятельствами, при которых мы знаем
суждения, содержащие данное слово, но не знаем, какая из альтернатив является правильной.

Дизъюнкции, как мы уже видели, на практике возникают в форме выбора. Вы видите


указательный столб с надписью «на Оксфорд», и в настоящий момент подходите к развилке
дороги, где нет никаких указателей. Затем вы выражаете свое мнение суждением «к Оксфорду
ведет правая дорога или к Оксфорду ведет левая дорога». Именно в ситуациях подобного рода
встречается на практике дизъюнкция.

Очевидно, что ничего не «показывается» дизъюнкцией в нелингвистическом или


непсихологическом мире. Предположим, что на самом деле Оксфорд расположен справа от
развилки: в этом нет ничего лингвистического, это факт географии, и если вы пойдете по правой
дороге, вы попадете туда. Аналогично будет обстоять дело, если Оксфорд находится на левой
дороге. Не существует третьего возможного определения места, «правая или левая дорога».
Фактьгявляются тем, чем они являются, без двусмысленностей. Если дизъюнкция «р или g»
является истинной, она истинна, поскольку p истинно, или же она истинна, поскольку q
истинно; если p n q принадлежат к первичному языку, «р или q» является истинным
посредством факта, который «выражен» с помощью р, или же посредством факта, который
«выражен» с помощью q. Итак, «или» живет в мире суждений и не может образовывать часть
какого-либо языка, в котором, как в первичном языке, каждое слово напрямую связано с
объектом или с множеством объектов, имеющих значение.

89
Логические слова

Психологически «или» соответствует состоянию нерешительности. Собака будет ожидать у


развилки дороги, какой путь вы выберете. Если вы рассыпали крошки на подоконнике, вы
можете наблюдать, как ведут себя птицы, что выражается следующим образом: «Можем ли мы
пренебречь опасностью или лучше остаться голодными?» Как-то раз, чтобы проверить историю
про Буриданова осла, я поместил кошку точно посередине между ее котятами, еще не умевшими
ходить на некоторое время возникшая перед ней дизъюнкция парализовала ее действия. Я
полагаю, что животные в состоянии нерешительности, хотя они и не используют слов, обладают
чем-то более-менее похожим на «пропозициональную установку», и я думаю, что любое
правильное психологическое объяснение слова «или» должно быть применимо, с определенной
адаптацией, к любому поведению, которое демонстрирует нерешительность.

Нерешительность возникает, когда мы ощущаем два несовместимых импульса, причем ни один


не является настолько сильным, чтобы преодолеть другой.

Ты должен остерегаться медведя,

Но поскольку тогда тебе придется совершать побег через

бушующее море,

Ты вынужден встретиться с медведем в пещере.

Однако если бы море было не очень бушующим, вы могли бы остаться в большом сомнении,
что же хуже; вы бы имели, можно сказать, дизъюнкции в вашем теле, а не только в голове.

Давайте вспомним, что мы рассматриваем все. виды фундаментально повелительной речи:


другими словами, речь строится так, чтобы вызывать определенное поведение слушателя. Когда
«те, кто сзади, кричали "вперед", а те, кто впереди, кричали "назад"», результатом для людей
посередине была дизъюнкция в том смысле, в котором ее могут испытывать животные,
например тигры, окруженные на охоте загонщиками. Нет реальной необходимости в том, чтобы
снаружи кричали «вперед» и «назад». Вы сами можете породить у себя оба двигательных
импульса, и если вы намерены использовать слова, эти импульсы приведут вас к обоим словам;
в

90

Логические слова

этом случае у вас возникнет подходящая словесная дизъюнкция. Неживая природа, находясь
под действием двух одновременных сил, выбирает среднее направление по закону
параллелограмма сил, но животные редко поступают подобным образом. Ни один
автомобилист, доехав до развилки дороги, не поедет через поле посередине двух дорог. Как в
отношении автомобилистов, так и в отношении других живых существ — либо один из
импульсов полностью преобладает, либо существо находится в бездействии. Но подобное
бездействие не характеризует живое существо в состоянии покоя: оно включает контакт,
эмоциональную напряженность и дискомфорт; это не подлинное бездействие, а поиск
определенного пути выработки решения.

Таким образом, когда некто утверждает «р или с», нир, ни q не используются как сообщения о
мире, как было бы в том случае, если бы мы утверждали одну из альтернатив; мы должны
рассматривать состояние личности, делающей утверждение. Когда мы утверждаем р, мы
находимся в определенном состоянии; когда мы утверждаем с, мы находимся в другом
определенном состоянии; когда же мы утверждаем «р или g», мы пребываем в состоянии,
которое выводимо из этих двух предшествовавших состояний, и мы выражаем это состояние, но
не что-то о мире. Наше состояние называется «истинным», если;) —.истинно, а также если q
истинно, но не наоборот; но это — новое определение.

Однако можно возразить: если мы знаем «р или с», знаем ли мы определенно что-либо о мире?
На поставленный вопрос мы можем ответить «да» в одном смысле и «нет» — в другом. Начнем
с оснований для ответа «нет»: когда мы пытаемся сказать, что мы знаем, мы должны
использовать слово «или» сверх меры. Мы можем сказать: в мире, в котором р — истинно, «р
или g» тоже истинно, и то же самое, если истинно q: в нашем примере с развилкой дороги
объявление «Эта дорога ведет в Оксфорд» могло выражать географический факт, и тогда «Эта
или та дорога ведет в Оксфорд» — истинно. Аналогично, если та дорога ведет в Оксфорд, но
нет в неязыковом мире такого положения дел, когда и только когда эта или та дорога ведет в
Оксфорд. Таким образом, простая корреспонден-

91

Логические слова

тная теория истины1, которая является правильной в первичном языке, неприемлема там, где это
касается дизъюнкции.

Существует, однако, трудность, которая должна быть исследована. Она приводит нас к
аргументам в пользу противоположного ответа на наш вопрос. Часто единичное слово бывает
логически эквивалентным дизъюнкции. Следующая беседа могла бы состояться между врачом-
логиком и его женой. «У миссис Такой-то есть ребенок?» — «Да». — «Мальчик или девочка?»
— «Да». Последний ответ, хотя и логически безупречный, привел бы в бешенство
вопрошавшего. Он мог бы сказать: «Ребенок никогда не бывает маль-чик-или-девочка, но
только что-нибудь одно». В определенных ситуациях суждения, содержащие слово «ребенок»,
эквивалентны суждениям со словами «мальчик или девочка», подставляемыми вместо слова
«ребенок»; но в других ситуациях такая эквивалентность не имеет места. Если мне сказали:
«Миссис Такая-то имеет ребенка», я могу отсюда вывести, что у нее мальчик или девочка. Но
если я затем пожелаю узнать, мальчик у нее или девочка, я не желаю узнать, имеет ли она
ребенка, поскольку это я уже знаю.

В этом вопросе необходимо отделять психологию от логики. Когда в ежедневных разговорах


мы используем слово «или», мы, как правило, поступаем так потому, что находимся в сомнении
и желаем решить альтернативу. Если же у нас нет желания решить альтернативу, мы
удовлетворимся общим словом, охватывающим обе возможности. Если вы намереваетесь
унаследовать деньги миссис Такой-то при условии, что она умрет бездетной, вы будете
заинтересованы в вопросе, имеется ли у нее ребенок, и только вежливость заставит вас
спросить, мальчик у нее или девочка. И, конечно, в определенном смысле, вы знаете нечто о
мире, когда знаете, что родился ребенок, хотя и не знаете его пол.

Существует ли какое-нибудь различие и какое именно между дизъюнктивными предикатами и


другими? Если «А» и «5» — два предиката, «А» — логически эквивалентно «А-и-5 или А-и-не-
В». Тогда, коль скоро это касается логики, любой предикат может
1
Корреспондеция — соответствие (мысли и действительности). — Прим. перев.

92

Логические слова

быть замещен дизъюнкцией. С психологической точки зрения, с другой стороны, здесь имеется
ясное различие. Предикат является дизъюнктивным, если мы чувствуем желание решить
альтернативы, которые остаются открытыми; а если нет — то нет. Но подобные рассуждения не
являются вполне адекватными. Альтернативы должны быть такими, какие вызывает в уме
предикат, а не возможностями, не относящимися к делу. Так, слово «мальчик» не должно
считаться дизъюнктивным, поскольку оставляет открытым вопрос: «темноволосый или
белокурый?» Таким образом, предикат только тогда является дизъюнктивным, если он
вызывает вопрос, и ведет он себя так или нет, зависит исключительно от интересов
соответствующей личности.

Все наше знание о мире, поскольку оно выражается в словах, является более или менее общим,
поскольку каждое предложение содержит, по крайней мере, одно слово, не являющееся
собственным именем, и все такие слова являются общими. Следовательно, каждое предложение
логически эквивалентно дизъюнкции, в которой предикат заменен альтернативой двух более
частных предикатов. Дает ли нам предложение ощущение знания или же сомнения, зависит от
того, оставляет оно открытыми альтернативы, вызывающие различные действия и эмоции, или
же нет. Каждая дизъюнкция, которая не является логически исчерпывающей (т. е. не такая, как
«А или не-А»), сообщает некоторую информацию о мире, если дизъюнкция истинна; но
информация может оставить нас в такой неуверенности, в какой то, что сообщается,
воспринимается как неведение.

Благодаря тому, что слова являются общими, соответствие факта и предложения, которое
конституирует истину, является много-однозначным, т. е. истинность предложения оставляет
характер факта более или менее неопределенным. Эта неопределенность может
ликвидироваться без всяких ограничений; в процессе ее устранения первоначальные единичные
слова замещаются дизъюнкциями. Предложение «Это — металл» может удовлетворить
некоторые наши цели; но для других целей такое высказывание должно быть замещено
высказыванием «Это — железо, или медь, или и т. д.», и мы должны найти решение, какая
возможность реализова-

93

Логические слова
лась. Не происходит избыточного роста точности языка; наш язык всегда может быть
превращен в менее неточный, но никогда не станет абсолютно точным.

Таким образом, различие между дизъюнктивным предложением и другими заключается в


разных положениях дел, которые делали бы высказывания истинными, но единственно в рамках
вопроса, интересны ли нам различия в возможностях, которые наши высказывания оставляют
открытыми.

Существует еще одна ситуация, в которой на практике может возникать дизъюнкция, и эта
ситуация возникает там, где обнаруживается несовершенство памяти. «Кто вам это сказал?»
«Ладно, это был то ли Браун, то ли Джонс, но я не могу вспомнить, кто именно». «Каков
телефонный номер такого-то?» «Я знаю, что он 514 или же 541, но я не уверен, какой именно
правильный, — мне необходимо заглянуть в записную книжку». В таких случаях вначале имел
место опыт, который привел к возникновению суждения восприятия, не содержавшего
дизъюнкции; и если вы собрались заняться работой по поиску истины, вы докажете одну из
альтернатив и вновь останетесь без дизъюнкции. Базисные суждения, когда они являются
выражением текущего опыта, никогда не содержат слова «или», пока вы не переходите к
словесному опыту; но воспоминания могут быть дизъюнктивными.

Переходим теперь к суждениям, содержащим слова «некоторый» или «все». Мы их уже


рассматривали в предыдущей главе, но только чтобы показать, что их нельзя включать в
первичный язык. Теперь же мы хотим рассмотреть их в более позитивном плане, в частности,
рассмотреть обстоятельства, ведущие нас к употреблению подобных суждений.

Суждения о «некоторых» возникают на практике в четырех случаях: первый как обобщение


дизъюнкций; второй, когда, натолкнувшись на пример, мы заинтересованы в совместимости
двух общих терминов, которые можно мыслить несовместимыми; третий как шаги на пути к
обобщению; наконец, четвертый — в ситуациях несовершенства памяти вроде тех, что мы
рассматривали в связи с дизъюнкцией. Давайте проиллюстрируем их последовательно.

94

Логические слова

В нашем прошлом примере с дорогой на Оксфорд, если бы мы достигли не развилки дорог, а


места, где дорога ветвится на множество путей, мы могли бы сказать: «Ладно, некоторые из
дорог должны вести в Оксфорд». Здесь альтернативы должны быть пронумерованы, и мы имеем
просто сокращение дизъюнкции «р или q или г или...», где;?, q, r,., могут быть все собраны в
одну языковую формулу.

Второй случай выглядит более интересным. Он иллюстрируется Гамлетом, когда он говорит:


«Некто может улыбаться и улыбаться, и быть негодяем; по крайней мере, я уверен, что
подобное возможно в Дании». Он обнаружил человека (а именно короля), который сочетает
улыбчивость с подлостью, и пришел к суждению: «По крайней мере один негодяй улыбается».
Прагматическое значение этого суждения таково: «В следующий раз, когда встретим человека,
который все улыбается и улыбается, будем подозревать его в том, что он негодяй». Гамлет не
поступает так в отношении Ро-зенкранца и Гильденштерна. Сходная ситуация возникает с
суждениями: «Некоторые вороны черные» и «Некоторые черные дрозды белые»; они
предостерегают против возможных обобщений. Мы делаем подобные суждения, когда
обобщение интересует нас больше конкретного примера, хотя в гамлетовском случае такая
претензия выглядит ироничной.

Третий случай возникает, когда мы пытаемся доказать индуктивное обобщение, а также когда
примеры ведут нас к открытию общего суждения в математике. Эти случаи сходны, за
исключением того, что в последнем из них вы достигаете убедительности, достоверности, а в
первом — только вероятности. Давайте сначала рассмотрим последний случай. Вы видите, что 1
+ 3 = 22,1 + 3 + 5 = З2,1 + 3 + 5 + 7 = 42, и говорите себе: «В некоторых случаях сумма первых n
нечетных чисел равна п2; возможно, это справедливо для всех случаев». Как только данная
гипотеза возникает в вашей голове, легко доказать ее корректность. На эмпирическом материале
иногда бывает возможным полное перечисление. Вы, скажем, обнаруживаете, что такие
металлы, как железо и медь, являются хорошими проводниками электричества, и вы
подозреваете, что это

95

Логические слова

может быть справедливо для всех металлов. В данном случае обобщение обладает той же
степенью достоверности, что и два отмеченных случая. Но когда вы рассуждаете: «А, В, и С
умерли, они были людьми, следовательно, некоторые люди смертны; следовательно, возможно,
что все люди смертны», вы не можете сделать ваше обобщение столь же достоверным, как его
примеры, поскольку вы не можете перечислить всех людей и поскольку некоторые пока что не
умерли. Или возьмем лекарство от болезни, которое пока что испытано в незначительном числе
случаев, но во всех оказалось благотворным; в этом случае суждение о некоторых крайне
полезно, так как наводит на возможность суждения обо всех.

В случае с несовершенной памятью примеры полностью аналогичны дизъюнкциям. «Мы знаем,


что книга находится где-то в нашем шкафу, потому что мы вчера видели ее там». «Мы обедали
с мистером В, который рассказывал смешные истории, но, к сожалению, я позабыл их».
«Имеется несколько очень хороших строчек в «Путешествии»1, но я не могу вспомнить ни
одной из них». Итак, большой объем того, что мы знаем в любой фиксированный момент
времени, состоит из суждений о некоторых, которые мы не можем в данную минуту вывести ни
из суждений с единичными субъектами, ни из суждений про все.

Высказывание о некоторых имеет, как показали наши четыре случая, три вида использования:
оно может быть шагом по пути доказательства суждения с единичным субъектом, или же по
пути доказательства общего суждения, или же может быть отвержением противоположного
обобщения. В первом и четвертом случаях суждение о некоторых имеет намерение привести к
суждению с единичным субъектом: «Это дорога на Оксфорд» или «Здесь находится та книга»
(где мы используем здесь как субъект). Различие между первым и четвертым случаем таково,
что в первом суждение о некоторых всегда является производным, в то время как в четвертом
— нет. Во втором и третьем случаях суждение «Некото-
1
«Excursion» («Путешествие») — поэма английского поэта начала XIX в. УильямаУордсворта
(W. Wordsworth). —Прим. перев.

96
Логические слова

рый S есть Р» выводится из примеров «8г есть P», «S2 есть Р» и т. д.; оно говорит нам меньше,
чем примеры, но сообщает нам полезную для наших целей часть информации.

Что в точности мы знаем, когда знаем суждение формы «некоторый 5 есть Р» без того, чтобы
знать «все S суть Р» или же некоторое суждение формы «5г есть Р»? Давайте возьмем в качестве
нашего примера «мы знаем, что книга находится где-то в этой комнате». Существуют два
обстоятельства, которые логически оправдывают сказайное, хотя ни при каких обстоятельствах
вам не следовало бы этого говорить, пока вы не стали профессиональным логиком. Первое
возникло бы, если бы комната было заполнена указанной книгой, — скажем, издательская
комната, полностью забитая копиями определенного бестселлера. Тогда вы могли бы сказать:
«Каждое место в этой комнате содержит интересующую нас книгу, поэтому (коль скоро
комната существует) некоторое место содержит ее». Или же вы можете видеть книгу и
рассуждаете: «Это место содержит ее, поэтому некоторое место содержит ее». Но в
действительности, пока вы не занялись изучением логики, вы никогда не станете рассуждать
подобным образом. Когда вы говорите «та книга находится где-то в этой комнате», вы говорите
так потому, что не можете рассуждать более определенно.

Очевидно, что суждение «Книга находится где-то в комнате» не может быть суждением
восприятия; вы не можете воспринимать где-то, вы можете воспринимать только там. Но
суждение памяти — другое. Вы можете вспомнить: «Я видел книгу, когда был в этой комнате»
или что-то в этом роде. Вы можете вспомнить, говоря: «О, здесь находится та книга», когда
пребываете в комнате. Или же вы можете иметь чисто вербальную память, говоря: «Я видел, что
положил ту книгу на полку». Таковы, однако, ваши единственно возможные основания для
вашего суждения; они не являются его анализом.

Анализ подобного суждения должен быть существенно сходен с анализом дизъюнкции.


Существует состояние ума, в котором вы осознаете, что «книга находится в этом месте», другое
состояние ума, в котором вы осознаете, что «книга находится в том месте» и

97

Логические слова

так далее. Состояние ума, когда вы заключаете, что «книга находится где-то в комнате»,
содержит общее для всех этих состояний вместе с растерянностью. Только отсутствие
растерянности препятствует вам сделать такое суждение в указанных выше двух случаях, в
которых оно выводилось бы из более определенных суждений. Однако сказанное имеет
исключение: если вы сомневались, находится ли книга в комнате, а затем увидели ее, вы можете
сказать: «Итак, книга находится в комнате». Сказанное не относится к нашему настоящему
случаю, но имеет отношение к улыбающемуся негодяю.
В случае суждения о некоторых, как и в случае дизъюнкции, мы не можем интерпретировать
слова иначе, чем указывая на состояние ума. В действительности мы не можем всегда так
интерпретировать наши слова, за исключением слов в первичном языке.

Большая часть того, что было сказано по поводу «некоторых», также применимо и ко «всем».
Однако здесь имеется важное различие в отношении знания. Часто мы знаем суждения о
«некоторых», и они могут быть доказаны эмпирически, хотя они не могут выразить факты
прямого наблюдения. Но суждения про «все» являются намного более трудными для познания и
никогда не могут быть доказаны, пока такие же суждения не окажутся среди наших посылок.
Поскольку среди суждений восприятия нет таких суждений, можно подумать, что мы должны
отказаться либо от общих суждений, либо от эмпиризма. Тем не менее сказанное, кажется,
противоречит здравому смыслу. Вернемся к примеру, который мы уже обсуждали: «В кладовой
нет сыра». Кажется нелепым утверждать, что если мы принимаем высказывания данного вида,
мы отказываемся от эмпиризма. Или возьмем другой, уже обсуждавшийся пример: «Каждого в
данной деревушке зовут Вильяме», приводящий к полному перечислению. Остается, однако,
трудность, которая иллюстрируется матерью Гамлета, когда он спрашивает ее, не видит ли она
призрак:

Гамлет: Ты ничего там не видишь?

Королева: Совсем ничего; но все, что есть, я вижу.

98

Логические слова

Меня всегда удивляло, как она знала, что она видела «все, что есть». Но она была права в
рассмотрении данной фразы в качестве необходимой посылки для ее отрицания призрака; и так
же обстоит дело для человека, который говорит, что в кладовой нет сыра, а также что в
деревушке нет никого, кого не звали бы Вильяме. Ясно, что вопрос о путях нашего знания
общих суждений содержит трудности, пока что неразрешимые.

Мы вовсе не уверены, что эмпиристы правы, отвергая присутствие среди базисных суждений
каких бы то ни было общих внелогических высказываний. Мы уже рассматривали
высказывание «ни в одном месте поля зрения не находится два различных цвета», которое как
раз имеет отношения к нашей теме. Или возьмем еще более убедительный случай.
Предположим, вы живете в отдаленной сельской местности и ожидаете прибытия приятеля на
машине. Ваша жена спрашивает: «Ты ничего не слышал?», а вы, на минуту прислушавшись,
отвечаете: «Нет». Уходите ли вы от эмпиризма, давая ваш ответ? Вы связали себя с важным
обобщением, а именно: «Ничто во Вселенной не является звуком, который я слышу». И тем не
менее никто не стал бы утверждать, что опыт не оправдывает ваше высказывание. Поэтому мы
полагаем, что, не считая логику, мы знаем некоторое число общих суждений иначе, чем
посредством индуктивного обобщения. Однако это весьма объемный вопрос. Мы вернемся к
нему в следующей главе, пока что мы желаем только подать прошение о приостановке
судебного разбирательства.
Возникает вопрос: содержат ли логические слова что-нибудь психологическое? Вы можете что-
то увидеть и говорите: «Это — желтое»; после этого вы можете сказать: «То было желтым или
оранжевым, но я не могу вспомнить, каким именно». Может возникнуть ощущение, что в
данном случае желтый цвет был фактом мира, в то время как «желтый или оранжевый» могло
бы существовать лишь в чьей-нибудь голове. Крайне трудно избежать путаницы при
рассмотрении этого вопроса, но мы полагаем, что можно сказать так: нементальный мир может
быть полностью охарактеризован без помощи каких бы то ни было логических слов, хотя
невозможно

99

Логические слова

без помощи слова «все» установить, что характеристика является полной. Но когда мы
переходим к ментальному миру, появляются факты, которые невозможно упомянуть без
помощи логических слов. В приведенном выше случае мы помнили, что предмет был желтым
или оранжевым; в полной характеристике мира это воспоминание следует упомянуть, но этого
нельзя сделать без помощи слова «или» или же его эквивалента. Таким образом, хотя слово
«или» не встречается в базисных суждениях физики, оно входит в некоторые базисные
суждения психологии, поскольку то, что люди иногда убеждены в дизъюнкциях, является
наблюдаемым фактом. Все сказанное справедливо и для слов «нет», «некоторые» и «все».

Если сказанное истинно, оно очень важно. Например, из этого видно, что мы не можем принять
ни одну из возможных интерпретаций тезиса, названного Карнапом «физикализмом», который
утверждает, что вся наука может быть выражена в языке физики. Однако можно утверждать,
что, характеризуя происшедшее, когда человек полагает «р или с», слово «или», которое мы
должны употребить, отличается от логического «или». В более общей форме можно утверждать,
что когда мы говорим «А полагает, чтор»,р — не то же самое, когда мы утверждаем «р»; и что
различие должно быть показано написанием «4 полагает, что р». Если мы разговариваем о том,
что говорит Л, а не о том, в чем он убежден, мы определенно должны делать это различие. А
говорит «пожар», и мы говорим «А говорит "пожар"». В том, что мы сказали, «пожар»
встречается как обозначающее слово, в то время как в том, что говорит А, «пожар» используется
для обозначения объекта. В целом данный вопрос очень трудный, и мы рассмотрим его в одной
из следующих глав в связи с пропозициональными установками. Тем временем мы должны
помнить, что на первый взгляд логические слова, хотя они и не являются необходимыми при
характеристике физических фактов, неизбежны при характеристике определенных ментальных
фактов.

100

ГЛАВА VI

СОБСТВЕННЫЕ ИМЕНА1

ОБЫЧНО в логике принято делить слова на следующие категории: имена, предикаты, бинарные
отношения, тернарные отношения и т. д. В этот список входят не все виды слов; он не включает
логические слова и вряд ли включает слова для «пропозициональных установок», такие как
«верить», «желать», «сомневаться» и т. д. Существуют также трудности с «эгоцентрическими
подробностями», например, со словами «я», «это», «теперь», «здесь» и т. д. Пропозициональные
установки и эгоцентрические подробности будут обязательно рассмотрены далее. Пока же наш
интерес концентрируется на именах.

Чтобы избежать многозначности, будем говорить о предикатах, когда это удобно, как о
«монадических отношениях». Таким образом, будем иметь дело с различием имен и отношений,
в связи с которым должны задать два вопроса:

(1) Можно ли придум.ать язык без различия имен и отношений?

(2) Если нет, какой минимум имен требуется для того, чтобы выразить все то, что мы знаем
либо понимаем? И в связи с последним вопросом — какие из слов нашего естественного языка
должны считаться именами?

Что касается первого вопроса, я вынужден сказать очень мало. Вполне возможно придумать
язык без имен, но я совершенно не способен вообразить подобный язык. Этот аргумент не
является
1
Резюме содержания этой и следующих глав будет сделано в главе XXIV.

101

Собственные имена

решающим, но субъективно важен: он кладет конец моим возможностям обсуждать данный


вопрос.

Я намерен, однако, предложить точку зрения, которая на первый взгляд эквивалентна


избавлению от имен. Я предлагаю избавиться от того, что обычно называется «подробностями»,
и довольствоваться словами, которые обычно считаются универсалиями, такими как «красный»,
«голубой», «тяжелый», «мягкий» и так далее. Эти слова, как я предполагаю, являются именами
в синтаксическом смысле; я, следовательно, не ищу, как избавиться от имен, а предлагаю
необычный объем слова «имя».

Давайте начнем с определения этого слова. С этой целью прежде всего, нужно определить
«атомарные формы».

Предложение имеет атомарную форму, когда не содержит ни логических слов, ни подчиненных


предложений. Оно не должно содержать таких слов, как «или», «не», «все», «некоторые» или их
эквивалентов; оно не должно быть таким, как «я думаю, что будет дождь», потому что
последнее предложение содержит подчиненное предложение «будет дождь». В утвердительной
форме, предложение является атомарным, если оно содержит одно слово-отношение (которое
может быть и предикатом) и наименьшее из возможных количество слов, требуемых для того,
чтобы образовать предложение. ЕслиЯа — предикат, R2 — бинарное отношение, Я3 — тернарное
отношение и т. д., то
Rl (х), R2 (χ,у), R3 (χ,у, ζ),..

будут предложениями в атомарной форме, при условии что х,у, ζ — такие слова,, которые
делают значимыми соответствующие предложения.

Если Rn (χα, х2, х3/.. хп) — предложение атомарной формы, в кото- | ром Rn — η-местное
отношение, то ха,х2,х3„. хп — являются именами. Уместно определить «имя» и как любое слово,
которое может входить в любой вид атомарного предложения, т. е. в субъектно-предикатное
предложение, в предложения с бинарным или тернарным отношением и так далее. Другие
слова, если они могут входить в атомарное предложение, могут входить только в атомарные
предложения одного вида; например, если Rn — η-местное

102

Собственные имена

отношение, то оно может входить только в атомарное предложение вида Яп (хг, Хр х3,.. хп). Имя
может входить в атомарное предложение, содержащее сколь угодно большое число слов;
отношение может входить в атомарное предложение только в комбинации с определенным
зафиксированным числом других слов, подходящих для этого отношения.

Все сказанное приводит к синтаксическому определению слова «имя». Уместно отметить, что в
понятии «атомарных форм» не задействованы никакие метафизические допущения. Подобные
допущения появятся только в том случае, если думать, что имена и отношения, входящие в
атомарные предложения, недоступны логическому анализу. В связи с некоторыми проблемами
может быть важным знать, доступны ли наши термины анализу, но только не в связи с именами.
Подобные вопросы могут возникнуть в дискуссии об именах только в связи с дескрипциями,
которые часто маскируются под имена. Но всякий раз, когда имеется предложение формы:

«х, выполняющий <рх, выполняет ψχ»,

предполагается существование предложений формы «φα» и «ψα», где «а» — имя. Таким
образом, вопрос, представляет ли собой фраза имя или дескрипцию, может быть
проигнорирован в фундаментальной дискуссии о месте имен в синтаксисе. Для наших целей,
пока не возникнут причины считать иначе, можно относить к именам все те слова, которые
обычно и считаются именами: Том, Дик, Гарри, Солнце, Луна, Англия, Франция и т. д. Но при
более глубоком рассмотрении обнаруживается, что хотя такие слова и являются именами, в
большей части выражений они не являются обязательными. Per contra1, хотя некоторые из слов,
без которых не обойтись, должны классифицироваться, как мы полагаем, в качестве имен, все
они в относятся к словам, которые традиционно к именам не относятся.

Имена бывают, на первый взгляд, двух сортов: те, которые подобно именам, упомянутым в
предыдущей главе, обозначают определенные непрерывные пространственно-временные
области
1
С другой стороны (лат.) — Прим. перев.
103
Собственные имена

те, которые имеют эгоцентрическое определение, такие, как «я», «ты», «это», «то». Последний
класс слов мы предлагаем рассмотреть позднее, а пока проигнорируем их. Следовательно,
будем пока иметь дело только с такими именами, которые обозначают, в принципе
недвусмысленно, некоторые непрерывные пространственно-временные области.

Первый вопрос, подлежащий рассмотрению, таков: как мы отличаем одну пространственно-


временную область от другой? В конечном счете, это приводит к следующему вопросу: если бы
в Нью-Йорке была в точности такая же Эйфелева башня, как в Париже, то было бы две
Эйфелевы башни или одна, но в разных местах? Если бы история повторилась, оказался бы мир
в двух полностью совпадающих состояниях в два различных момента истории или одно и то же
состояние встречается в истории дважды, т. е. повторяет само себя? Ответы на подобные
вопросы лишь частично произвольны; во всяком случае, без них не обойтись в теории имен.

Теорией имен долго пренебрегали: ведь ее важность понятна только логику, а для него имена
могут остаться полностью гипотетическими, поскольку ни одно суждение логики не может
содержать какого-либо подлинного имени. Однако для теории познания важно знать, какого
рода объекты могут иметь имена, если допустить существование имен. Кто-нибудь попытается
рассматривать фразу «это — красное» как субъектно-предикатное суждение, но если он так
поступит, то обнаружит, что «это» становится субстанцией, чем-то непознаваемым, чему
присущи предикаты; вместе с тем субстанция не тождественна сумме ее предикатов. Подобный
взгляд открыт для всех обычных возражений против понятия субстанции. Он имеет, однако,
определенные преимущества в отношении пространства-времени. Если «это — красное»
является суждением, приписывающим качество субстанции, и если субстанция не определяется
суммой ее предикатов, тогда возможно, что «это» и «то» обладают в точности одними и теми же
предикатами, но не являются тождественными. Данный взгляд может показаться
существенным, если мы намерены сказать, что предполагаемая Эйфелева башня в Нью-Йорке
не тождественна той, что в Париже.

104

Собственные имена

Я предлагаю считать, что фраза «это — красное» не является субъектно-предикатным


суждением, а имеет форму «краснота существует здесь», что «красный» — это имя, а не
предикат, а то, что обычно называется «вещью», не представляет собой ничего, кроме пучка
сосуществующих качеств, таких как краснота, плотность и т. д. Но если наша точка зрения
принимается, то тождество неразличимых становится аналитическим, а предполагаемая
Эйфелева башня в Нью-Йорке оказывается в точности тождественной башне в Париже, коль
скоро реально от нее неотличима. При дальнейшем анализе нашей точки зрения потребуется,
чтобы пространственные и временные отношения, такие, как слева от или прежде чем, не
приводили бы к различиям. Это приводит к трудностям в построении пространственно-
временного континуума, в котором нуждается физика, и подобные трудности следует
преодолеть, прежде чем предложенная точка зрения может быть признана возможной. Мы
полагаем, что подобные трудности преодолимы, но только если объявить эмпирическими и
сомнительными те суждения, которые ранее казались нам бесспорными, такие как «если А —
слева от В, то Л и В — не тождественны», где А и В — максимально похожи на «вещи»,
допускаемые нашей теорией.

Давайте, прежде всего, установим полезную часть словаря. Давайте называть «качествами»
специфические оттенки цвета, степени твердости, звуки, полностью определенные их высотой,
громкостью и другими различимыми характеристиками, и т. д. Хотя мы и не можем в
восприятии точно различать находящиеся крайне близко друг к другу цвета или какие-либо
другие виды качеств, мы можем опытным путем прийти к понятию точного сходства, поскольку
оно транзитивно, в то время как близкое сходство — нет. Для данного визуального
пространства мы можем определить его цвет как группу визуальных пространств, которые
схожи с ним и друг с другом по цвету, но не схожи по цвету с пространствами за пределами
данной группы1. В подобном определении мы однако допускаем, что если данный оттенок цвета
присутствует в двух
1
Ср.: Carnap R. Logischer Aufbau der Welt.

105
Собственные имена

визуальных пространствах, каждому из этих пространств может быть дано какое-либо имя;
фактически мы допускаем различение этого и того помимо их качеств, чего мы намеревались
избегать. Давайте поэтому пока что примем качества как неопределенные термины, а позднее
вернемся к вопросу о различении двух качеств, настолько сходных, что они не могут быть
различимы в непосредственном восприятии.

Здравый смысл считает, что «вещь» имеет качества, но не определяется ими; она определяется
пространственно-временным положением. Мы хотим предположить, что для здравого смысла,
где бы ни находилась «вещь» с качеством С, мы могли бы сказать, вместо этого, что С само
существует в том месте и что «вещь» может быть заменена собранием качеств, существующих в
том же месте. Таким образом, «С» становится именем, а не предикатом.

Главным аргументом в пользу нашего предположения является то, что оно освобождает от
непознаваемого. Мы изучаем качества, но не предмет, которому они предположительно
присущи. Введения непознаваемого можно избежать, предположительно всегда, при помощи
подходящих технических средств, и, конечно, его следует избегать, где только можно.

Главная трудность той точки зрения, которую я защищаю, касается определения


«местоположения». Давайте посмотрим, можно ли подобную трудность преодолеть.

Предположим, мы видим одновременно два пятна данного цветового оттенка С; пусть угловые
координаты одного пятна в визуальном пространстве будут ft φ, а другого — ff, φ\ Тогда мы
можем сказать, что С находится в (ft φ), но также и в (ff, φί).
Угловые координаты объекта в визуальном поле могут рассматриваться как качества. Так, (С, ft
φ) — один пучок качеств, а (С, 0, φ*) — другой. Если мы определяем «вещь» как пучок качеств
(С, θ, φ), то имеем право сказать, что «вещь» занимает местоположение (ft φ), причем
аналитически истинно, что она не занимает местоположение (ff, φ*). Давайте распространим
этот процесс на конструирование физического пространства-времени. Если мы пускаемся в путь
из Гринвича с хорошим хронометром или с при-

106

Собственные имена

емником, из которого мы ежедневно узнаем, что наступил полдень по Гринвичу, мы можем


определить нашу широту и долготу посредством наблюдения. Аналогично мы можем измерить
высоту. Таким образом, мы можем определить три координаты, которые однозначно
устанавливают наше положение относительно Гринвича, и сам Гринвич может быть определен
подобными же наблюдениями. Мы можем для простоты истолковывать координаты
местоположения как качества; в этом случае местоположение может быть определено как
бытие его координат. Отсюда аналитически следует, что никакие два местоположения не
имеют одних и тех же координат.

Все это хорошо, но скрывает эмпирический факт, от которого зависит полезность широты и
долготы. Предположим, что два корабля находятся на расстоянии десяти миль, но могут видеть
друг друга. Если их приборы достаточно точны, мы говорим, что они дадут различные значения
для широты и долготы каждого корабля. Это вопрос эмпирического факта, но не определения;
ведь когда мы говорим, что корабли находятся на расстоянии десяти миль друг от друга, мы
говорим нечто, доказуемое посредством наблюдений, совершенно независимых от тех,
которыми определяют широту и долготу. Геометрия как эмпирическая наука имеет отношение к
наблюдаемым .фактам следующего вида: если расстояние между двумя кораблями вычисляется
из различия их широты и долготы, мы получим тот же результат, что и при вычислении на
основе прямых наблюдений с одного или другого корабля. Все такие наблюдаемые факты
суммируются в утверждении, что пространство приблизительно Эвклидово и что поверхность
Земли приблизительно сферическая.

Таким образом, эмпирический элемент возникает, когда мы объясняем полезность широты и


долготы, но не при задании их определения. Широта и долгота связаны физическими законами с
другими вещами, с которыми они не связаны логически. Эмпирическим является тот факт, что
если мы можем видеть два местоположения, достаточно удаленных друг от друга, они не имеют
одних и тех же широты и долготы; именно это мы естественно вьтра-

107

Собственные имена

жаем, когда говорим, что местоположение на земной поверхности однозначно определяется


широтой и долготой.
Когда я говорю, что краснота может быть в двух местах сразу, я подразумеваю, что краснота
может иметь к себе одно или более из тех пространственных отношений, которые, в
соответствии со здравым смыслом, ни одна из «вещей» не может иметь в отношении себя.
Краснота может быть справа от красноты или над краснотой в непосредственном визуальном
поле, краснота может быть в Америке и в Европе, в физическом пространстве. Нам для физики
необходимо нечто такое, что не может быть в Америке и Европе в одно и то же время; физика
ничто не может считать «вещью», пока оно не занимает непрерывную пространственно-
временную область, которую краснота не занимает. Даже более того: что бы ни занимало более
чем одну пространственно-временную точку, должно, с позиций физики, быть делимым на
меньшие «вещи». Наша цель, если возможно, сконструировать из качеств такие пучки с
пространственно-временными свойствами, которые в физике требуются для «вещей».

Широта, долгота и высота не являются, конечно, прямо наблюдаемыми качествами, но они


определимы в терминах качеств, поэтому можно не прибегать к иносказанию, а так и называть
их качествами. Они, в отличие от красноты, имеют необходимые геометрические признаки.
Если 0, çr h — широта, долгота и высота, мы обнаружим, что пучок (θ, φ, h) не может быть не
севернее, не южнее, не западнее или восточнее, не выше и не ниже самого себя, в то время как
краснота — может. Если мы определяем «местоположение» координатами (Θ, çt h),
пространственные отношения будут обладать ожидаемыми характеристиками; если же мы
определим «местоположение» с помощью качеств, подобных красноте и твердости, — то нет.

Достаточно о пространстве, давайте теперь рассмотрим время.

Касательно времени: мы желаем найти такие эмпирические объекты, относительно которых


время было бы линейно упорядоченным; это означает, что мы желаем найти класс,
определимый в терминах наблюдаемых объектов, такой что если х, у, ζ — члены класса, будем
иметь:

108

Собственные имена

(1) χ не предшествует х;

(2) если χ предшествует уму предшествует z, тогда χ предшествует ζ;

(3) если χ не совпадает с у, то либо χ предшествует у, либо наоборот.

Мы могли бы для начала пренебречь третьим условием, которое применимо только к моментам
времени, но не к событиям. Конструирование моментов времени как классов событий является
проблемой, которую я рассмотрю как-нибудь в другой раз.

Что нам нужно, так это класс событий, обладающих временной однозначностью по аналогии с
пространственной однозначностью широты, долготы и высоты.

Можно искусственно принять дату и время суток как установленные обсерваторией. Но в этом
случае возможны ошибки; мы же хотели бы по возможности чего-нибудь менее искусственного.
Эддингтон использовал для этой цели второй закон термодинамики. Препятствием этому
решению служит то, что закон принимает во внимание Вселенную как целое и может быть
ложным, когда применяется к любому конечному ее участку; но ведь наблюдаемы только
конечные участки. Коль скоро метод Эддингтона мог бы быть выполнен только всеведущим
существом, он более-менее эмпирически неадекватен для нас.

Бергсоновская память, если бы кто-то мог поверить в нее, служила бы нашей цели наилучшим
образом. В соответствии с берг-соновскими взглядами, ничто, узнанное по опыту, не
забывается; следовательно, наши воспоминания раннего периода являются подклассом наших
воспоминаний позднего периода. Мои суммарные воспоминания в различное время могут,
следовательно, быть линейно упорядочены отношением принадлежности к классу, а время
может быть линейно упорядочено корреляцией с суммарными воспоминаниями.
Предположительно, память может быть использована для наших целей без признания того, что
ничто не забывается, но я склонен сомневаться в этом. В любом случае память бесполезна в
отношении геологического и астрономического време-

109

Собственные имена

ни, которое включает периоды, когда предположительно никакая память не могла существовать.

Прежде чем перейти к поиску класса событий, имеющих желаемые свойства, давайте
рассмотрим чуть более внимательно, что именно мы предполагаем. Мы предполагаем, что
существуют только качества, но не существуют мгновенные качества. Поскольку данный
оттенок цвета может существовать в двух разных периодах, он может предшествовать самому
себе; отсюда «предшествование» не является в общем случае асимметричным, но будет таковым
в лучшем случае относительно специального вида качеств или пучков качеств. Нет логической
необходимости в том, чтобы какой-либо подобный вид качеств существовал; если же он
существует, то это — удачный эмпирический факт.

Многие писатели изображали историю циклической и утверждали, что нынешнее состояние


мира рано или поздно повторяется. Как можно изложить данную гипотезу в свете наших
взглядов? Мы должны будем сказать, что позднее состояние количественно тождественно с
ранним состоянием, но мы не можем сказать, что данное состояние наступает дважды,
поскольку из данного утверждения следует такая система датирования событий, которая делает
невозможной рассматриваемую гипотезу. Ситуация будет аналогична той, когда человек
совершает кругосветное путешествие: он не говорит, что пункт начала путешествия и пункт
прибытия являются двумя различными, но в точности сходными местами; он говорит, что они
— одно и то же место. Гипотеза, что история имеет циклический характер, может быть
выражена следующим образом: формируем группу всех качеств, совпадающих по времени с
данным качеством; в определенных случаях группа в целом предшествует самой себе. Или по-
другому: в этих случаях каждая группа одновременных качеств, какой бы она ни была большой,
предшествует самой себе. Подобная гипотеза не может считаться логически невозможной, коль
скоро мы имеем дело только с качествами. Чтобы сделать ее невозможной, нам следовало бы
предположить существование мгновенного субъекта качеств и утверждать, что этот субъект
обладает самотождественностью, но не по
110

Собственные имена

своим отличительным признакам, а по пространственно-временному положению.

Тождество неразличимых, аналитически следующее из нашей теории, отвергается


Витгенштейном и другими на основании того, что если даже α и b совпадают во всех свойствах,
их все же остается два. Этим предполагается, что тождество неопределимо. Более того, в этом
случае оказывается теоретически невозможной процедура перечисления. Предположим, нам
желательно посчитать совокупность из пяти объектов А, В, С, Д, £, и еще предположим, что В и
С — неразличимы. Из этого следует, что в момент счета В мы также посчитаем и С, и отсюда
мы заключим, что было посчитано четыре объекта. Сказать про В и С, что их «реально» два,
хотя они кажутся одним, значит сказать нечто такое, что совсем лишено смысла, если В и С
полностью неразличимы. В самом деле, я бы отметил данное обстоятельство как достоинство
отстаиваемой теории, делающее аналитическим тождество неразличимых.

А теперь давайте вернемся к поискам множеств качеств или групп качеств, которые обладают
свойствами, требуемыми для построения линейно упорядоченного времени. Не думаю, что это
может быть сделано без учета эмпирических законов; следовательно, это не может быть сделано
с уверенностью. Но пока мы не заняты поиском логически неуязвимой достоверности, мы
можем получить эмпирически приемлемые средства, выбрав то, что вначале было отвергнуто,
например память или второй закон термодинамики. Не все причинные законы, которые нам
известны, обратимы, а те, которые обратимы, не дают средств для датирования. Легко сделать
часы, которые кроме часов и минут будут каждый день показывать число, на единицу большее,
чем в предыдущий день. Таким способом можем создать комплекс качеств, который не
повторится, по крайней мере пока продолжает существовать наша цивилизация. Больше этого
мы не можем знать, хотя мы можем найти основания полагать, что в крупных масштабах
строгое повторение ситуаций крайне невероятно.

Мой вывод: качества достаточны, и не требуется предполагать, что у них есть моменты.
Случайно мы редуцировали к эмпиричес-

111

Собственные имена

кому уровню определенные свойства пространственно-временных отношений, которые


угрожали стать синтетическим α priori общих истин.

С позиций теории познания имеется еще вопрос, на который следует ответить, прежде чем
принимать рассматриваемую теорию. Он представляет часть более общего вопроса об
отношении понятийной точности к чувственной размытости. Все науки используют понятия,
которые в теории точны, но на практике более или менее размыты. «Один метр» был определен
французским революционным правительством со всей возможной тщательностью: это
расстояние между двумя метками на определенном стержне при определенной температуре. Но
возникают две трудности: метки не являются точками, а температура не может быть определена
точно. Или возьмем определения времени, скажем полночь по Гринвичу в конце декабря,
31,1900. (Английская общественность считала этот момент концом девятнадцатого века, хотя ей
следовало бы использовать меридиан Вефлеема вместо Гринвичского). Полночь может быть
определена только посредством измерений, скажем, хронометром; но ни одно наблюдение не
является точным, т. е. существует конечный период времени, в течение которого любой
хронометр, как кажется, указывает на полночь; более того, ни один хронометр не показывает в
точности правильное время. Следовательно, никто не мог точно знать, когда закончился
девятнадцатый век. Два взгляда могут быть приняты в этой ситуации: первый, согласно
которому существовал точный момент времени, когда девятнадцатый век закончился, и второй,
согласно которому точность иллюзорна, а точная датировка вообще концептуально невозможна.

Давайте приложим подобные воззрения к случаю с цветом, который более непосредственно


касается нашей нынешней проблемы. Я предположил, что собственное имя должно быть дано
каждому оттенку цвета, но оттенок цвета обладает тем же видом точности, что и точная дата
или точный метр, и никогда не может быть определен на практике.

Существует формальная процедура, которая приложима ко всем тем случаям, когда мы ищем,
— как вывести из чего-то данного в

112

Собственные имена

ощущениях понятие, обладающее точностью, которой нет у данности. Такая процедура


позволяет перейти от неразличимости к тождеству. Пусть «5» обозначает «неразличимость».
Тогда, если даны два цветовых пятна, можно наблюдать, что цветовой тон одного пятна
находится в отношении S к другому. Можно, однако, доказать, что S не влечет тождества,
поскольку тождество транзи-тивно, а 5 — нет. Другими словами, если заданы три оттенка цвета
х, у, z, существующие в трех видимых пятнах, можно иметь xSy и ySz, но не xSz. Следовательно,
χ не тождественен ζ, и отсюда у не может быть тождественным одновременно с χ viz, хотя он
неотличим от них. Мы можем сказать, что χ и у тождественны только при условии, что xSz
всегда влечет ySz, и наоборот. Точный оттенок цвета χ может теперь быть определен как цвет,
общий всем пятнам у, которые таковы, что если что-либо неотличимо по цвету отх, неотличимо
также по цвету от у, и наоборот, так что каждое пятно отличимо от обоих χ и у, или неотличимо
ни от одного из них.

Таким путем определение точного оттенка некоторого цветного пятна редуцируется к собранию
большого числа данных, каждое из которых может в принципе быть получено из наблюдения.
Трудность теперь заключается не в отношении к какой-либо имеющейся данности, а в
отношении к разнообразию данных. Наше определение предполагает, в его втором пункте, что
каждое пятно цвета ζ может быть сравнимо с каждым у, который неотличим отх. Это
оказывается практически невозможным, поскольку требует полного обозрения видимой
Вселенной в настоящем, прошлом и будущем. Мы никогда не можем знать, что два пятна χ и у
имеют один и тот же оттенок цвета. Хотя каждый уже наблюдавшийся нами ζ может находиться
в отношении 5 либо к χ и у одновременно, либо ни к одному из них, всегда позже может быть
найден новый ζ, для которого данное утверждение будет неверным. Итак, если «С» является
именем точного оттенка цвета, ни одно суждение формы «С существует здесь» не может быть
известным до тех пор, пока «С» не определено как «оттенок, существующий здесь».

Можно заметить, что подобные трудности существуют со всеми эмпирическими понятиями.


Возьмем, например, понятие «чело-

113

Собственные имена

век». Если все этапы эволюции современного человека разложены перед нами, должны
существовать такие особи, в отношении которых без колебаний можем сказать, что «это —
человек», а в отношении других, что «это — не человек»; но должны существовать и
промежуточные экземпляры, в отношении которых мы будем находиться в сомнениях. И ничто
из того, что можно сделать в теории для уточнения наших определений человека, не устранит
данной неопределенности. Фактически возможно, что на некотором этапе эволюции произошла
крупная и внезапная мутация, которая оправдывает наше имя «человек» для всех последующих
особей, но не для предшествующих им, и если так, то это просто счастливая случайность, хотя
все равно промежуточные формы по-прежнему можно вообразить. Короче, каждое
эмпирическое понятие обладает какой-либо размытостью, что видно на таких примерах, как
понятия «высокий» или «лысый». Некоторый мужчина определенно высокий, другие
определенно нет, но о мужчине промежуточного роста мы могли бы сказать: «Высокий? Да, мы
полагаем, что так» или «Нет, мы не склонны считать его высоким». Такая же ситуация может
быть обнаружена в большей или меньшей степени в отношении каждого эмпирического
качества.

Наука состоит в значительной мере из средств для создания более точных понятий, чем понятия
повседневной жизни. Степень точности, которой обладает понятие, позволяет дать ему
количественное определение. Пусть «Р(х)>> означает «х обладает предикатом Р». Давайте
обозревать все известные примеры вещей такого рода, от которых можно ожидать, что они
обладают предикатом Р; предположим, что число таких вещей — п. Предположим далее, что в
т таких случаев мы можем суверенностью утверждать, что «не-Р(х)>>. Тогда m/n представляет
меру точности нашего понятия Р. Возьмем для примера измерение: истинность утверждения
«длина данного стержня превышает метр или не достигает одного метра» может быть
продемонстрирована научными методами только в крайне незначительном проценте случаев, но
грубо сработанные методы сохраняют куда более высокий процент сомнительных случаев. А
теперь возьмем утверждение «длина этого стержня равна одному

114

Собственные имена

метру». Оно никогда не может быть доказано, но не может быть и опровергнуто в тех случаях,
когда не могло быть доказано наше предыдущее суждение. Итак, чем большую точность мы
сообщаем понятию, тем чаще оно неприменимо и реже применимо. Когда же понятие
абсолютно точное, оно никогда не может быть применимо.
Чтобы «метр» понимать как точное понятие, нам следует разделить все длины на три класса: (1)
те, которые явно меньше метра; (2) те, которые явно больше метра; (3) те, которые не
принадлежат к этим двум классам. Мы можем, однако, предпочесть «метр» в качестве
неточного понятия; тогда метр будет означать «любую длину, которая существующими
научными методами неотличима от стандартного метра». В этом случае мы можем иногда
сказать: «Длина этого стержня составляет один метр». Но истина того, что мы говорим, будет
теперь зависеть от существующей техники; совершенствование измерительной аппаратуры
может превратить наше высказывание в ложное.

Все, что было сказано про длину, приложимо mutatis mutandis1 к оттенкам цвета. Если цвета
определяются длиной световых волн, аргумент по поводу длины применим слово в слово. Во
всех отношениях очевидно, что фундаментальным эмпирическим понятием является
неразличимость. Технические средства могут ослабить, но не устранить полностью неточность,
присущую данному понятию.

Давайте скажем так: цвет данного пятна может быть назван «С». Тогда цвета других пятен
подразделяются на два класса: (1) те, о которых мы знаем, что они не-С; (2) те, о которых мы не
знаем, что они не-С. В целом назначение методов уточнения состоит в том, чтобы сделать
второй класс настолько малым, насколько это возможно. Но никогда не достичь положения, в
котором мы бы знали, что член второго класса должен быть тождественным С; все, что мы в
состоянии сделать, так это образовать второй класс из цветов, все более и более подобных С.

В итоге мы приходим к следующему утверждению: я даю имя «С» пятну цвета, которое я вижу
в визуальном положении (θ, φ); а имя «С'» — цвету в (ff, φ). Может быть так, что С и С' —
различимы,
1
С соответствующими изменениями (лат.) — Прим. перев.

115

Собственные имена

тогда они определенно различные цвета. Может быть так, что они неразличимы, но существует
цвет С", отличимый от одного из упомянутых цветов, но неотличимый от другого; в этом случае
С и С' также определенно различны. Наконец, возможно, что каждый известный мне цвет либо
отличим от С и С'; либо неотличим от них; в этом случае С и С' могут быть тождественны, т. е.
«С» и «С'» могут быть двумя именами одной и той же вещи. Но поскольку нам никогда
неизвестно, обозрели мы все цвета или нет, мы никогда не можем быть уверены, что С и С' —
тождественны.

Сказанное дает ответ на вопрос по поводу отношения понятийной точности к чувственной


размытости.

Остается еще изучить возможные возражения нашей теории, вытекающие из того, что мы
называем «эгоцентрическими подробностями». Это будет сделано в следующей главе.

116
ГЛАВА VII

ЭГОЦЕНТРИЧЕСКИЕ ПОДРОБНОСТИ

Слов А, о которых пойдет речь в этой главе, таковы, что их значение связано с говорящим.
Таковы слова: это, то, я, ты, здесь, там, сейчас, тогда, прошлое, настоящее, будущее. Время в
глаголах также должно быть включено в этот список. Не только фраза «мне жарко», но также
«Джону жарко» имеет только тогда определенное значение, когда известно время произнесения
данного утверждения. То же самое применимо к фразе «Джону было жарко», которая означает,
что «ощущение жара1 Джоном предшествовало текущему моменту», и так изменяет свое
значение вместе с изменением настоящего времени на прошедшее.

Все эгоцентрические слова могут быть определены в терминах «этого». Так, «я» означает
«биографию этого»; «здесь» означает «место этого», «сейчас» означает «время этого» и т. д. Мы
можем, следовательно, ограничить наше исследование «этим». Вряд ли так же легко взять в
качестве фундаментальных другие эгоцентрические слова, а затем определить «это» в их
терминах. Возможно, если дать имя для «я-сейчас» как противоположного «я-тогда», то такое
имя может заменить «это»; но ни одно слово обычной речи не выглядит способным заменить
его.
1
В оригинале — придуманное автором слово «hotness», которое буквально означает «жаркость», но по смыслу
соответствует ощущению жара. — Прим. перев.

117

Эгоцентрические подробности

Прежде чем приступить к более трудным вопросам, давайте убедимся, что ни одна
эгоцентрическая подробность не входит в язык физики. Физики рассматривают пространство-
время беспристрастно, как мог бы его рассматривать Бог; не существует как в восприятии,
пространственно-временной области, которая была бы особенно теплой, близкой и яркой,
окруженной по всем направлениям постепенно возрастающей темнотой. Физик не скажет: «Я
вижу стол», но, подобно Нейрату1 или Ю. Цезарю: «Отто видел стол»; он не скажет: «Сейчас
видно метеор», но скажет: «Метеор было видно в 8 часов 43 мин. по Гринвичу», и в этом
утверждении слово «было» предполагается не содержащим грамматического времени. Нет
вопроса о том, что нементальный мир может быть полностью описан без употребления
эгоцентрических слов. Но определенно и большая часть того, что желает сказать психология,
тоже может быть сказана без них. Есть ли в таком случае какая-нибудь нужда в этих словах?
Или все может быть сказано без них? Этот вопрос — нелегкий вопрос.

Прежде чем мы сможем его исследовать, нам требуется по возможности установить, что
подразумевается под словом «это» и почему эгоцентрические подробности были признаны
пригодными.

Слово «это» предстает как имеющее признаки собственного имени в том смысле, что попросту
обозначает объект, ни в какой мере не характеризуя его. Можно было бы подумать, что «это»
приписывает объекту свойство направленности на него внимания, но думать так было бы
ошибкой: многие объекты во многих случаях привлекают внимание, но в каждом случае только
один из них представляет это. Можно сказать: «это» означает «объект этого акта внимания»,
но, очевидно, данное выражение не является определением. «Это» является именем, которое мы
даем объекту, попавшему в сферу нашего внимания, но мы не можем определить «это» как
«объект, к которому сейчас привлечено мое внимание», поскольку «я» и «сейчас» включают в
себя «это»2.
1
См. гл. X.

2
Если взять «я-сейчас» как фундаментальное, возникнут те же самые проблемы, что и в отношении «этого».

118

Эгоцентрические подробности

Слово «это» не означает: «То, что является общим у всех объектов, успешно называется
"этим"», поскольку в каждом случае, когда слово «это» используется, существует только один
объект, к которому оно применяется. «Это», очевидно, является собственным именем, которое
применяется к различным объектам в каждом из двух случаев, когда оно применяется, и тем не
менее никогда не бывает двусмысленным. Оно непохоже на имя «Смит», которое применяется
ко многим объектам, но всегда к каждому из них в отдельности; имя «это» применимо только к
одному объекту в некоторый момент времени, и когда оно начинает применяться к новому
объекту, оно утрачивает приложимость к старому.

Мы можем сформулировать нашу проблему следующим образом. Слово «это» является таким
словом, которое имеет, β некотором смысле, константное значение. Но если истолковывать его
как обычное имя, оно не может иметь ни в каком смысле константное значение, поскольку имя
означает просто то, что оно обозначает, а обозначенное «этим» непрерывно изменяется. С
другой стороны, мы истолковываем «это» как скрытую дескрипцию, например, как «объект
внимания». Тогда «это» будет применяться ко всему тому, что всегда является «этим», хотя на
самом деле данное местоимение никогда не применяется более чем к одной вещи в любой
момент времени. Любая попытка избежать подобных нежелательных обобщений включает
тайное повторное введение «этого» в определяющее выражение.

(Существует тем не менее другая проблема с «этим», которая связана с субъектом собственных
имен и, на первый взгляд, бросает тень на выводы предыдущей главы. Если мы посмотрим
одновременно на два пятна данного цвета, мы скажем: «Это и то в точности совпадают по
цвету». У нас нет никаких сомнений, что одно из них является этим, а другое — тем; ничто не
убедит нас, что два объекта являются одним. Но здесь, однако, заключена головоломка, которая
легко разгадывается. То, что мы видим, не просто пятно цвета, но пятно в заданном визуальном
направлении. Если «это» подразумевает «пятно в таком-то направле-

119

Эгоцентрические подробности

нии», а «то» — «пятно в таком-то другом направлении», эти два комплекса оказываются
различными, и нет никаких оснований полагать, что сам по себе цвет оказывается двояким.)
Итак, является «это» именем, дескрипцией или общим понятием? Любой из ответов вызывает
возражения.

Если мы относим «это» к именам, мы остаемся с проблемой объяснения, на основе какого


принципа мы решаем, что конкретно «это» именует в различных случаях. Существует много
мужчин, носящих имя «Смит», но они не обладают никаким свойством «смитности»; в каждом
случае мужчина получил такое имя произвольно, по соглашению. (Правда, имена обычно
наследуют, но имя может быть присвоено и односторонним решением. Имя человека
представляет нечто законное, чем он публично заявляет о своем желании так называться.) Но
непроизвольное соглашение ведет нас к тому, чтобы называть вещь «этим», когда мы захотим,
или же прекращать называть ее так в последующих | случаях, когда опять будем упоминать
данную вещь. В описанном отношении слово «это» отличается от обычных собственных имен.

Похожие трудности возникают, если считать «это» дескрипцией. Она> конечно, может значить
«то, что я отмечаю сейчас», но подобное понимание только переносит проблему на «я-сейчас».
Мы согласны выбрать «это» в качестве фундаментальной эгоцентрической подробности,
поскольку любое другое решение оставит нас точно с теми же проблемами. Ни одна
дескрипция, не включающая каких-либо эгоцентрических подробностей, не могла бы иметь
особого свойства «этого», а именно быть приложи-мой в каждом случае ее употребления только
к одной вещи, а к различным вещам — только в различных ситуациях.

В точности такие же возражения выдвигаются против попытки определить «это» как общее
понятие. Если «это» является общим понятием, оно имеет примеры, каждый из которых всегда
является его примером, а не только в один какой-нибудь момент. Очевидно, что общее понятие
для «этого» имеется, а именно

120

Эгоцентрические подробности

«объект внимания», но требуется кое-что еще кроме общего понятия для обеспечения
временной неповторимости «этого».

Может показаться, что в чисто физическом мире не найти никаких эгоцентрических


подробностей. Но подобная мысль не является точным выражением истины хотя бы потому, что
в чисто физическом мире вообще не бывает слов. Подлинная же истинность заключается в том,
что «это» зависит от отношения пользователя словом к объекту, для которого предназначено
данное слово. Я не хочу вводить на рассмотрение «разум». Может быть сконструирована
машина, которая использовала бы слово «это» корректно; она могла бы говорить: «это —
красное», «это — голубое», «это — полицейский» в подходящих ситуациях. В случае подобной
машины слово «это» является бесполезным дополнением к последующему слову или словам;
машина может быть сконструирована и так, чтобы сказать: «абракадабра — красная»,
«абракадабра — голубая» и т. д. Если бы наша машина сказала позже, что «то было красным»,
она бы приблизилась к емкости человеческой речи.

Давайте предположим, что наша машина обладает этой дополнительной емкостью.


Предположим, далее, что красный цвет, падающий на нее, приводит в действие механизм,
который заставляет вначале сказать: «это — красное», а затем, после завершения различных
внутренних процессов, «то было красным». Мы можем описать обстоятельства, при которых
машина говорит «это», а при каких «то»; она говорит «это», когда вначале внешняя причина
действует на нее, и говорит «то», когда начальный эффект привел к определенным
дополнительным процессам в машине. Мы уже знакомы с автоматами, которые играют в гольф
за опущенную монету; монета запускает процесс, который продолжается определенное время.
Очевидно, было бы возможным для процесса начинаться с того, что машина говорила бы: «Это
— пенни», а заканчиваться фразой: «То был пенни». Нам думается, что рассмотрение такой
искусной игрушки позволит устранить посторонние проблемы.

121

Эгоцентрические подробности

Работа машины позволяет описать обстоятельства, при которых люди говорят «это есть» или
«то было». Словесная реакция на стимул может быт непосредственной или отсроченной. Когда
она непосредственная, центростремительные токи текут в мозг и оттуда продолжаются в
афферентных нервах, пока не подействуют на соответствующие мышцы и не произведут
предложение, начинающееся с «этого». Когда же реакция отсроченная, афферентный импульс
поступает в некоторый источник и продуцирует эфферентный импульс только в ответ на
некоторый новый стимул. Эфферентный импульс в этом случае не является в точности таким
же, как в предыдущем, и продуцирует слегка другое предложение, а именно такое, которое
начинается словами «то было».

Мы возвращаемся к минимальной и другим причинным цепочкам. Минимальная причинная


цепочка в этой связи — самая короткая возможная цепочка из стимулов за пределами мозга,
ведущая к словесному ответу. Другие причинные цепочки всегда включают какие-нибудь
дополнительные стимулы, вызывающие отложенный эффект предшествующего стимула,
который выпускает на волю и производит отсроченный словесный ответ. В случае минимальной
причинной цепочки мы говорим: «Это есть», а в случае более длинной говорим: «То было». Все
это, конечно, слишком схематично, чтобы относиться к подлинной психологии, но кажется
достаточным, чтобы решить наши трудности с принципом рассмотрения эгоцентрических
подробностей.

Давайте расширим это утверждение. Когда бы мы ни произносили слово «кошка», мы делаем


так — вообще говоря — потому, что кошка воспринимается или воспринималась нами.
(Ограничения на это утверждение могут не приниматься во внимание). Если мы поступаем так,
потому что кошка была воспринята, этот прошлый факт не составляет всей причины нашего
произнесения слова «кошка»; должны быть также и сиюминутные стимулы. Итак, восприятие и
воспоминание, которые используют слово «кошка», не являются результатами в точности
сходных причин. У человека с подходящим образом развитыми языковыми привычками
действия также не будут в точности похожими; дей-

122

Эгоцентрические подробности
ствие восприятия начинается со слов «это есть», а действие воспоминания — со слов «то было».

Итак, различие между предложением, начинающимся со слов «это есть» и тем, что начинается
со слов «то было», лежит не в их значении, но в их причинной обусловленности. Два таких
предложения, как «Декларация независимости была принята в 1776 г.», произнесенное нами, и
«Декларация независимости принимается в этом, 1776 г.», которое мог бы произнести Джеф-
ферсон, имеют в точности одно и то же значение, но из первого следует косвенная причинная
обусловленность, в то время как последнее обусловлено настолько непосредственно, насколько
это возможно.

Позволительно возразить, что многие утверждения о настоящем в той же мере опосредованы,


что и утверждения о прошлом. Если мы говорим «Финляндия подвергается нападению», мы
поступаем так, во-первых, потому, что мы помним прочитанное в газете, а во-вторых, мы
приходим к выводу, что нападение, очевидно, не прекратилось за последние несколько часов.
Но такое употребление настоящего времени оказывается производным и выводным,
включающим причинные законы, посредством которых знание о настоящем получают из знания
о прошлом. Такое «настоящее», какое здесь используется, не является «настоящим» в
психологическом смысле; оно не представляет собой чего-то «представленного на
рассмотрение». Это «настоящее» понимается в физическом смысле, то есть как нечто такое, что
в физическом времени является современником психологического «настоящего». «Настоящее»
и «прошедшее» являются первичными психологическими терминами в том смысле, что
включают различные причинные связи между говорящим и тем, что он говорит; любое другое
употребление этих терминов определимо в терминах первичного их употребления.

Объясняет ли изложенная теория употребление слова «я»? Мы сказали в начале данной главы,
что «я» может быть определено в терминах «этого»: «я» является биографией, к которой
принадлежит «это». Но хотя мы и объяснили употребление слова «это»

123

Эгоцентрические подробности

лишь благодаря тому, что лишили данное слово всяческого значения в изоляции, само по себе.
Следовательно, мы не можем быть уверены, что предложенное выше определение «я» имеет
смысл отстаивать.

Если наша теория «этого» правильная, мы имеем дело со словом, в котором не нуждается
полное описание мира. Мы желаем доказать, что те же самые выводы справедливы в отношении
«я» и других эгоцентрических слов.

Слово «я», коль скоро оно прилагается к чему-то, что продол- «. жает существовать
определенный период времени, может быть выведено из фразы «Я-сейчас», упорядочивающей
события, связанные с «Я-сейчас» определенными причинными связями. Фраза, которую следует
рассматривать, это «я есть», которая может быть заменена фразой «Я-сейчас есть», где связка
«есть» может считаться вневременной.
Очевидно, что связь между «я-сейчас» и «это» очень тесная. «Я-сейчас» обозначает множество
событий, а именно все те события, которые происходят со мной в данный момент. «Это»
обозначает некоторое из этих событий. «Я», как противостоящее «я-сейчас», может быть
определено причинной связью с «этим», точно так же, как с «я-сейчас»; ведь мы можем
обозначать как «это» только нечто, испытываемое нами в настоящий момент.

По причинам, которые станут более понятными в следующих главах, мы полагаем, что фраза «Я
есть» может быть всегда заменена фразой «Это есть», или наоборот. Какая из этих двух фраз
используется нами, зависит от случая или пристрастия. Мы предпочитаем говорить «Мне
жарко», а не «Вот это — жара», если нам « стало жарко от тренировки, а не от окружающей
температуры. Ц Но когда мы идем в машинную часть корабля, мы произносим фразу: «Уф!
Здесь жарко», которая (грубо говоря) эквивалентна фразе «Вот это жара». Мы говорим: «Это —
кошка», и намерены сделать высказывание о чем-то, что не просто часть нашей собственной
биографии. Но если слово «это» применяется так, как задумано, к чему-то, что непосредственно
испытываем, возможно применять данное слово только к нашему собственному вос-

124

Эгоцентрические подробности

приятию кошки, но не к кошке как объекту внешнего мира. Так что мы должны говорить: не
«Это — кошка», а «Это — такой результат восприятия, который ассоциируется нами с
кошками», или «это — результат восприятия кошки». Данная фраза, в свою очередь, может
быть заменена на фразу: «Я-воспринимающий кошку», которая характеризует наше состояние и
является истинной в точности в тех же случаях, в которых мы испытываем искушение (грубо
говоря) сказать: «Это — кошка», и в которых мы оправданно говорим: «Это — результат
восприятия кошки». Что мы непосредственно знаем, когда говорим: «Это — кошка», является
нашим состоянием, жара.

Итак, в каждом утверждении, содержащем «это», мы можем подставить «что я-сейчас


отмечаю», и в каждом утверждении, содержащем «я-сейчас», можно подставить «что
сосуществует с этим».

Отсюда следует: что может быть сказано об «этом», в равной степени применяется к «я-сейчас»;
что отличает «я-сейчас» от собственного имени ни в коей мере не устанавливается
предложением, содержащим «я-сейчас»; это различие представляет собой только выражение
причинной связи между тем, что сообщается, и процессом его сообщения.

Слово «вы» включает другие трудности, чем рассмотренные характеристики эгоцентрических


подробностей; эти трудности будут рассмотрены в последующих главах. В той мере, в какой это
касается наших настоящих проблем, достаточно отметить, что «вы» всегда определено
отношением к некоторому результату восприятия в настоящем, который в данный момент
является «этим». В итоге объяснение «этого» также объясняет «вы» настолько, насколько
объясняемые трудности относятся к трудностям с эгоцентрическими подробностями.
Все сказанное, насколько мы можем судить, решает проблему эгоцентрических подробностей и
показывает, что они не нужны в какой-либо части описания мира, будь то физического или
психического.

125

Эгоцентрические подробности

ЗАМЕЧАНИЕ. Профессор Рейхенбах любезно позволил мне ознакомиться с его


неопубликованной трактовкой «эгоцентрических подробностей». Он подходит к проблеме
несколько по-иному, но я не думаю, что его и моя теории находятся в отношении противоречия
— они скорее дополняют друг друга.

126

ГЛАВА VIII

ВОСПРИЯТИЕ И ЗНАНИЕ

Слово «восприятие» — одно из тех, которое философы античной эпохи использовали


некритически, с позиций здравого смысла. Теэтет, когда Сократ спрашивает его об определении
«знания», предполагает, что знание — это восприятие. Сократ убеждает его отказаться от этого
определения, главным образом потому, что воспринимаемое является преходящим, в то время
как знание должно быть о чем-то вечном; но он не ставит вопрос о том, чтобы мыслить событие
восприятия как отношение между субъектом и объектом. Здравому смыслу кажется очевидным,
что мы воспринимаем «вещи», во всяком случае видя их и притрагиваясь к ним. Зрение может
иногда обмаИътватъ, как в случае с кинжалом Макбета, но осязание — никогда. «Объект», в
моем понимании, означает этимологически нечто выделенное: если я натыкаюсь в темноте на
столб, я убежден, что воспринимаю «объект», а не переживаю внутренний опыт. Это как раз тот
взгляд, который подразумевается в опровержении д-ром Джонсоном Беркли.

Данная теория восприятия, основанная на требованиях здравого смысла, вызывала возражения с


различных точек зрения. Картезианцы отрицали взаимодействие между сознанием и материей и
поэтому не могли признать, что когда мое тело натыкается на столб, это физическое событие
выступает причиной ментального события, которое мы называем «восприятием столба». С
позиций картезианского учения было естественным принять или психологический параллелизм,
или доктрину Мальбранша, согласно кото-

127

Восприятие и знание

рой мы видим все вещи в Боге, или Лейбницевы монады, которые подвержены сходным, но
одновременно систематически различным иллюзиям, называемым «отражение Вселенной». Во
все этих системах, однако, чувствуется что-то фантастическое, и только философы, долго
приучавшиеся к абсурду, могли поверить в них.
Гораздо более серьезной критике теория здравого смысла в отношении восприятия была
подвергнута в науке через призму изучения причин ощущений. Основным итогом этих нападок
на мнения означенных философов стала доктрина Локка, согласно которой вторичные качества
являются субъективными. Отказ Беркли от материи был вызван в том числе, хотя и не главным
образом, научными теориями света и звука. У последующих британских эмпиристов научная
трансформация доктрины здравого смысла приобретает все более важное значение.
Определение Дж. Ст. Миллем «материи» как «постоянной возможности ощущений» —
результат комбинации научных взглядов с взглядами Беркли. Такова же доктрина
материалистов, санкционированная в СССР авторитетом Ленина, согласно которой «материя»
является «причиной ощущений».

Чтобы стало ясно, что наука может сказать по обсуждаемому вопросу, важно для начала забыть
о берклианской метафизике, к которой, как одни надеются, а другие опасаются, справедливо
или нет, могут привести выше упомянутые разногласия. Давайте иметь в виду, что мы с самого
начала различали два вида теории познания. Одна — инспирированная картезианским
сомнением и поисками того, что сомнению не подлежит. Другая — той областью науки, в
которой, принимая все установленное наукой, мы ищем определение событий, которые могут
быть названы познавательными актами, и отношение к другим событиям, которые делают их
таковыми. Давайте на минуту примем второй вид теории познания и исследуем те события,
которые здравый смысл рассматривает как «восприятия», с намерением установить, являются
ли они познавательными актами, если нет, как они связаны с нашим опытным знанием
действительности. В этом исследовании мы предполагаем, что мир таков, каким он
представляется науке, пока не задаваясь вопросом, оправданы ли наши предположения.

128

Восприятие и знание

Начнем с астрономического объекта, скажем, с Солнца. Мы располагаем множеством


экспериментов, которые называем «видением Солнца»; имеется также, согласно астрономии,
большая глыба раскаленной материи, являющаяся Солнцем. Каково отношение этой глыбы к
одному из событий, называемых «видением Солнца»? Причинное отношение здесь таково: в
каждый момент большое число атомов Солнца излучает энергию в форме световых волн или
квантов света, которые преодолевают пространство между Солнцем и глазом в течение
приблизительно восьми минут. Когда они достигают глаза, их энергия превращается в два
новых вида: процессы в палочках и колбочках сетчатки, приводящие к возбуждению, которое
передается по зрительному нерву, затем что-то (никто не знает, что именно) происходит в
соответствующей области мозга, и затем мы «видим Солнце». Таково понимание причинного
отношения между Солнцем и «видением Солнца». Но мы хотим знать, имеется какое-либо
сходство между Солнцем и «видением Солнца» или же нет; ведь только в случае сходства
последнее может быть источником знания о первом.

Согласно нашему некритическому пониманию науки, мы обнаруживаем, что имеется важное


сходство между Солнцем и «видением Солнца». Например, Солнце выглядит круглым и
является круглым. На самом деле это сходство не столь сильное, как кажется, поскольку Солнце
выглядит круглым в моем визуальном пространстве, а является круглым в физическом
пространстве. Тем не менее сходство может быть ясно установлено. Определение круглости
одинаково как в одном пространстве, так и в другом, и определенные отношения, такие как
непрерывность, общие для физического и визуального пространства.

Итак: если мы видим пятна на Солнце, то они являются пятнами на Солнце. В свете
вышеизложенного, пятна на астрономическом Солнце имеют, грубо говоря, ту же форму, что и
пятна на видимом Солнце. Более того, видимое Солнце палит, и астрономическое Солнце имеет
соответствующее свойство, контрастирующее с окружающей областью физического
пространства.

Имеются, однако, ограничения в подобии видимого и астрономического Солнца. Во время


частичного солнечного затмения Сол-

129

Восприятие и знание

нце выглядит как полумесяц, но остается таким же круглым, как обычно. Скосив глаза, мы
можем увидеть два Солнца, но не создать два «реальных» Солнца. Однако все подобные
ситуации могут детально исследоваться, так что не возникнет трудности с сохранением
принятого принципа.

Я начал с астрономических объектов по причине их простоты ввиду воспринимаемости,


понимаемой только в одном смысле. А теперь давайте рассмотрим обычные земные объекты.
Давайте, как и Беркли, рассматривать дерево, хотя можно было бы рассмотреть и что-нибудь
другое. Если говорить о зрении, все сказанное о Солнце можно отнести и к дереву, кроме разве
того, что свет, посредством которого мы его видим, является отраженным; таким образом,
дерево не видимо за исключением тех случаев, когда на него падает солнечный свет,
воздействует световая вспышка или искусственное освещение. Но дерево можно также
потрогать, услышать, понюхать и попробовать на вкус.

Когда мысленно трогаешь дерево, определенные электроны пальца настолько близко


соприкасаются с электронами дерева, что возникают значительные силы отталкивания; они
порождают возбуждение, распространяющееся из пальцев по нервам в мозг, где оно создает
эффект неизвестной природы, в конечном счете вызывающий ощущение прикосновения. Здесь
снова приходится задаться вопросом: каково сходство между ощущением прикосновения и
частью дерева, к которой, как я воображаю, прикасается палец?

Существуют характеристики касания: твердость и мягкость, шершавость и гладкость, которые


соответствуют характеристикам объекта прикосновения. Ощупывая объект со всех сторон,
можно определить его форму, так же как и видя его; «действительная» форма одинакова для
человека, видящего ее, и для человека, который слеп и может только ее осязать. Говоря
«одинакова», мы и подразумеваем одинаковость: нет никакого различия между физическим
пространством, выводимым из зрения и выводимым из прикосновения, кроме степени
детализации.

Помимо формы существует местоположение. Объект, к которому прикасаешься, но который не


видишь, может находиться над
130

Восприятие и знание

головой, под ногами или на любой высоте; он может находиться на расстоянии вытянутой руки,
касаться лица или пребывать в любом из положений относительно моего тела. В каждом из этих
случаев имеется сходство между моими ощущениями и свойствами физического объекта.

Нет необходимости рассматривать слух, запах и вкус, поскольку к ним применимы те же самые
соображения.

Вышеприведенный обзор основывается на догматическом принятии физики и физиологии.


Прежде чем покончить с удобным догматизмом, следует кое-что добавить. Ощущения,
вызванные внешними объектами, являются событиями, подобно любым другим, и не имеют
характеристик, которые мы связываем со словами «познавательный акт». Этот факт должен
быть согласован с точкой зрения здравого смысла, согласно которой существуют события,
называемые восприятиями, посредством которых мы составляем полные впечатления об
объектах. Откажемся мы полностью от этой точки зрения здравого смысла или сохраним ее,
превращая воспринимаемый объект в нечто совсем отличное (кроме упомянутого выше
сходства образа и объекта) от физического объекта? Прежде чем рассматривать этот вопрос,
следует изучить психологическое различие между «ощущением» и «восприятием».
«Восприятие» здесь является просто определенного рода событием, возникающим из
возбуждения (нервной системы) и не предполагающим какого-либо познавательного статуса.

В нашей психологической реакции на чувственное возбуждение присутствуют два теоретически


различимых элемента. Первый, который обязан собственно возбуждению, второй — его
привычным сопутствующим обстоятельствам. Зрительное ощущение никогда не существует
само по себе: другие ощущения также возбуждаются в силу устоявшейся привычки. Когда
видим кошку, мы ожидаем от нее мяуканья, ощущения мягкости, кошачьих повадок; если
данный объект лает, или на ощупь, как камень, или движется, как медведь, мы испытываем
сильный шок от такого сюрприза. Такова же наша вера в то, что мы видим «объекты», а не
только имеем зрительные ощущения. Если рассматривать не только психологию

131

Восприятие и знание

человека, но и зоопсихологию, невозможно объяснить это наполнение ощущений


исключительно устоявшейся привычкой; некоторые из них, кажется, являются безусловными
рефлексами. Это проявляется, например, в способности цыпленка клевать зерна без
предварительного обучения координации клюва с глазом. Дилемма выработанной привычки
против безусловного рефлекса является, однако, не очень важной в данном случае;
действительно важ-но то, что ощущения сопровождаются спонтанными образами и ожиданиями
их привычных сопровождений.

Когда имеется опыт, называемый «видением кошки», имеется посылка причинной цепочки,
аналогичной той, которая рассматривалась в связи с «видением Солнца». Если опыт
соответствует действительности, эта причинная цепочка, обозреваемая в обратном направлении,
достигает в некотором звене кошки. (Я все еще догматически допускаю истинность физики.) Но
очевидно, что если в любом звене данной цепочки событие (световые волны, колебание палочек
и колбочек, возбуждение зрительного нерва или мозга), которое обычно имеет свой источник в
кошке, может быть вьтз-вано к жизни другим способом, мы получим тот же самый опыт,
называемый «видением кошки», в отсутствие какой-либо кошки. Пусть читатель вспомнит, что
речь идет о науке, а не о философии. Я имею в виду такие вещи, как зеркальное отображение
предмета, эффект удара по глазам, вызывающий видение искр, наконец, церебральные
возмущения любого рода, которые могут стать причиной «видения кошки» во сне. Можно
схематически изложить предмет обсуждения следующим образом. Некоторый опыт E
(например, визуальная суть того, что мы называем «видением кошки») обычно тесно связан в
нашей прошлой жизни с другим опытом. Отсюда, по устоявшейся привычке, опыт E теперь
сопровождается тем, что Юм назвал бы «идеями», но мы предпочитаем называть
«ожиданиями», которые, возможно, являются исключительно со-стояниями тела. В любом
случае эти ощущения заслуживают того, чтобы быть назваными «мнениями», как будет
обнаружено позже, когда перейдем к анализу мнений. Таким образом, хотя сенсорный центр не
является познающим, его ассоциативное сопровождение,

132

Восприятие и знание

будучи мнением, следует классифицировать как познавательный акт (включая возможные


ошибочные мнения в нашей голове). Если данный взгляд выглядит странным, так только
потому, что мы имеем склонность понимать мнения в чрезмерно интеллектуальной манере.

Мне не нравится употреблять слово «восприятие» для суммарного опыта, состоящего из


чувственного ядра, дополненного ожиданиями, поскольку слово «восприятие» слишком сильно
предполагает истинность вовлеченных в этот процесс мнений. Поэтому будем употреблять
выражение «перцептивный опыт». Итак, всякий раз, когда я думаю, что вижу кошку, я имею
перцептивный опыт «видения кошки», даже если в этом случае кошка физически отсутствует.

Поскольку расширение ощущения до перцептивного опыта есть дело привычки, то в моем


прошлом, как оказывается, обычно уже осуществлены те расстановки [событий], которые
допускаются перцептивным опытом. Короче говоря (и все еще основываясь на физике), до сих
пор, когда я имел «видение кошки», обычно существовала увиденная кошка, поскольку если бы
ее не было, я бы не приобрел привычек, которыми обладаю. Следовательно, на основе здравого
смысла у нас имеются индуктивные основания утверждать, что когда мы «видим кошку», эта
кошка, вероятно, существует. Мы не можем выйти за пределы вероятности утверждения,
поскольку нам известно, что временами люди видят кошек там, где их нет, например во сне. И
возможность перцептивных опытов как результатов чувственных возбуждений целиком зависит
от того факта, что мы живем в мире, в котором объекты обладают определенной устойчивостью
и, кроме того, входят в природные виды. Эти предметы зависят от температуры. Такова, без
сомнения, возможность жизни. «Опыт», без сомнения, зависит оттого, что мы имеем более-
менее устойчивое тело. «Дух» в этимологическом значении (например, движущаяся
газообразная среда) не имеет физической устойчивости, требуемой для опыта или выработки
привычек.
Подведем итог этой части дискуссии: в нашей окружающей среде часто случается так, что
события образуют пучки; подобные пучки отличают кошку от предметов другого рода. На
любой из

133

Восприятие и знание

наших органов чувств может подействовать возбуждение, возникающее из определенных


характеристик подобного пучка. Предположим, что возбуждение зрительное. Тогда физика
позволяет сделать вывод, что свет определенной частоты пришел от объекта в наши глаза.
Индукция позволяет нам сделать вывод, что этот свет, который, предположим, выглядит как
кошка, возможно, исходит из области, в которой присутствуют и другие характеристики кошки.
По сути, мы можем проверить данную гипотезу экспериментально: можно коснуться кошки и
поднять ее за хвост, чтобы увидеть, как она замяукает. Обычно такой опыт оказывается
успешным; если же нет, его отрицательный результат легко истолковывается без изменения
физических законов. (В этом смысле физика превосходит здравый смысл и пренебрегает им.) Но
вся эта тщательно проделанная работа индукции, пока она относится скорее к здравому смыслу,
чем к науке, выполняется спонтанно, по привычке, которая попросту превращает ощущение в
перцептивный опыт. Вообще говоря, перцептивный опыт является догматической верой в то,
что физика и индукция считают вероятным; эта вера ошибочна в своем догматизме, однако
обычно права в своем содержании.

Из вышесказанного следует, что в любом перцептивном опыте чувственное ядро обладает более
высокой ценностью для умозаключений, чем все остальное. Мы можем видеть кошку, или
слышать ее мяуканье, или ощущать ее мех в темноте. Во всех подобных случаях мы имеем
перцептивный опыт кошки, но первый из названных — зрительный опыт, второй — слуховой,
третий — тактильный. Чтобы вывести из нашего зрительного опыта частоту световых волн на
поверхности кошки, нам необходимы (если только мы не спим и наше зрение нормальное)
только законы физики; но чтобы вывести другие характеристики кошки, нам необходим еще
опыт того, что объекты, имеющие такие цветные формы, более склонны мяукать, чем лаять. В
то время как ни один вывод из перцептивного опыта не является полностью достоверным,
вывод из чувственного ядра более вероятен, чем из других частей перцептивного опыта. Он
может отвергаться только теми, кто желает отвергнуть физику или психологию.

134

Восприятие и знание

Перейдем теперь к слегка иной теме, а именно поговорим об отношении перцептивного опыта к
нашему знанию реальной действительности. То, что такое отношение имеет место, с
очевидностью вытекает из различия между нашим знанием опытного прошлого и настоящего, с
одной стороны, и нашим знанием будущего и внеопытного прошлого и настоящего — с другой.
Нам известно, что Цезарь был убит, но пока данное событие не произошло, оно не было
известно. Оно стало известным благодаря свидетельствам глаз, воспринимавших его; оно
известно нам из высказываний, которые мы находим в книгах по истории. Иногда нам известны
будущие факты, например даты затмений; но подобное знание индуктивно выводится из знания,
прямо основанного на результатах восприятия, так что оно менее надежно, чем то знание, на
котором основывается. Все наше знание реальной действительности (например, все то знание, в
котором содержится указание на положение во времени) причинно зависит от перцептивного
опыта и включает в себя хотя бы одну посылку, относящуюся к настоящему или прошлому. Но
хотя это и очевидно, логическое отношение эмпирического знания к перцептивному опыту ни в
коей мере не устанавливается легко.

Имеется ряд философских школ — особенно гегельянцы и инструменталисты, — которые


полностью отрицают различие между чувственными данными и тем, что из них выводится. Они
утверждают, что во всем нашем знании присутствует выводное содержание, что знание
представляет органическое целое, а проверка истинности — скорее установление
согласованности знаний, чем их соответствия «фактам». Я не отрицаю элементов истины в
подобных взглядах, но мне представляется, что если истина берется как целое, невозможно
уточнить ту роль, которая принадлежит в знании восприятию. Совершенно очевидно, что
перцептивный опыт, попавший в сферу моего внимания, либо несет новое знание, которое
невозможно вывести из старого знания, либо, по крайней мере, как в случае с затмением,
обеспечивает большую достоверность знания, чем та, которая могла быть получена выводным
путем. На это инструменталист отвечает, что любое высказывание о

135

Восприятие и знание

новом знании, полученном из восприятия, всегда является интерпретацией, основанной на


принятых теориях, и может нуждаться в последующей коррекции, если указанные теории
окажутся несостоятельными. Например, если мы говорим: «смотрите, затмение Луны», то
используем наши астрономические знания для интерпретации того, что видим. Согласно
инструменталисту/ не сущест- Ш вует слов, которые не заключали бы в себе теорий или
гипотез, так ц что голые факты восприятия никогда невыразимы. . |

Я полагаю, что данный взгляд недооценивает плодотворность | анализа. Бесспорно, наши


повседневные интерпретации перцеп- | тивного опыта, и даже все обычные слова, основаны на
теориях. | Но нет ничего невозможного в том, чтобы свести на нет элемент f интерпретации или
изобрести искусственный язык, минимально t зависящий от теории. Этим путем можно
асимптотически достичь | чистой чувственной данности. То, что должна существовать, как | мы
полагаем, чистая чувственная данность, логически неоспори- | мое следствие факта, что
восприятие дает начало новым знаниям. Например, предположим, что я располагал считавшейся
до сих пор надежной группой теорий, но теперь чувствую, что кое-что в этих теориях
ошибочно. В этом случае обязательно существует нечто, невыводимое из упомянутых теорий, и
это нечто является I новой чувственной данностью в моих знаниях о действительности,
поскольку под «данностью» подразумевается просто фрагмент | знаний, который невыводим.
Отказаться от так понимаемой дан- I ности, как мне кажется, возможно только в гегелевском
панло- | гизме. I

л
Вопрос о чувственной данности был смешан (ошибочно, как я полагаю) с вопросом о
достоверности знаний. Существенной особенностью данности является то, что она невыводная.
Но эта мысль не может быть истинной, и мы не ощущаем уверенности в том, что она истинна.
Наиболее очевидный пример — память. Известно, что память подвержена ошибкам; тем не
менее существует много вещей, в которые мы верим, хотя и не в полной мере, исключительно
на основе памяти. Другой пример мы получаем из смутных восприятий. Предположим, вы
слышите звук, который постепенно от-

136

Восприятие и знание

даляется, например, звук улетающего самолета. Одно время вы уверены, что слышите его, но
позднее вы уже уверены, что не слышите его. В некоторые промежуточные моменты времени
вы полагаете, что еще слышите звук, но не можете быть в этом уверены; в эти моменты вы
имеете ненадежные чувственные данные. Я готов допустить, что все данные обладают
некоторой ненадежностью и должны быть подтверждены, если возможно, другими данными.
Однако если эти самые другие данные не обладают какой-либо степенью независимым образом
приобретенного доверия, они не могут подтвердить исходные данные.

Однако следует принять во внимание одно различие. Несмотря на мою убежденность, что ни
одно выраженное в словах высказывание не может быть признано полностью бесспорным, все
же возможно определить класс утверждений, которые непременно истинные; проблема лишь в
том, к какому из названных классов принадлежит интересующее нас суждение. Для многих
целей бывает удобным определить класс истинных посылок, но если поступать так, мы никогда
не сможем быть уверены, что данное утверждение принадлежит именно к этому классу
посылок.

Я, следовательно, допускаю существование данных в смысле суждений, несомненность которых


не вытекает полностью из их логических связей с другими суждениями. Я не признаю того, что
действительные данные, которые можем получить, всегда полностью надежны, но также и того,
что суждения, выражающие данность, не могут быть следствием других принятых суждений.
Последний случай имеет место тогда, когда мы наблюдаем предсказанное затмение. Но если
суждение о конкретной реальной действительности является выводным, всегда среди посылок
должны быть другие сообщения о действительности, из которых общий закон получен
индуктивно. Следовательно, невозможно, чтобы все наше знание реальности имело выводную
природу.

Вопрос о том, как получить из чувственного опыта суждения, являющиеся посылками


эмпирического знания — это трудный и сложный вопрос, но фундаментальный для любой
эмпирической теории познания.

137

Восприятие и знание
Теперь нам следует изучить вопрос значительной важности, а именно какова роль
эгоцентрических подробностей в суждениях восприятия. Прежде всего, можно изложить суть
проблемы, кото« рая заключается в следующем. Мы видели в гл. VII, что идеалом науки
является обходиться без эгоцентрических подробностей, и казалось, из дискуссий в той главе,
что этот идеал достижим. Если — так, должно существовать эмпирическое безличное знание, и
два человека, скажем, полагающих, что водород является легчайшим из химических элементов,
возможно верят в одно и то же суждение. С другой стороны, если все эмпирические слова,
строго говоря, определены в терминах эгоцентрических подробностей, тогда, поскольку
никакие два человека не могут придать одно и то же значение одним и тем же эгоцентрическим
словам, они не могут придать одно и то же значение каким бы то ни было эмпирическим
словам, так что не существует никаких эмпирических суждений, в которые могли бы верить
сразу оба человека. В поддержку этого неприятного результата может быть тем не менее
сказано много. Наш эмпирический словарь опирается на слова, имеющие остенсив-ные
определения, а остенсивное определение состоит из серии актов восприятия, порождающих
привычку. Когда овладели этим словарем, именно восприятие дает первичное знание
действительности, на котором основывается наука. Так что перцептивное знание, на первый
взгляд, требует эгоцентрических слов в своем языковом выражении. Этот аргумент следует
теперь тщательно исследовать.

Давайте начнем прежде всего со «значения» и для иллюстративных целей возьмем слово
«горячий». Допустим схематическое упрощение в опыте, посредством которого выучили
значение этого слова в детстве. Предположим, в детской имелся открытый огонь, и каждый раз,
когда я к нему приближался, кто-то говорил: «Горячо»; это же слово использовалось, когда я
страдал от жары в солнечный день и когда случайно пролил на себя горячий чай. В результате я
произношу слово «горячий» всякий раз, когда регистрирую ощущения определенного рода. До
сих пор мы имели дело только с причинным законом: определенные состояния тела приводили
к определенным звукам. Легко можно было бы сконструи-

138

Восприятие и знание

роватъ машину, которая говорила бы «горячо», когда нагревалась бы до определенной


температуры. Но это не принципиальный момент. Что действительно важно для нас, так это то,
что данное изначальное использование слова «горячий» содержит отличительные
характеристики эгоцентрических подробностей, а именно (процитируем гл. VII) это слово
«зависит от отношения пользователя словом к объекту, с которым слово связано». В результате
обсуждения объектных слов нами было установлено, что в изначальном использовании таких
слов они являются суждениями восприятия: то, что мы сперва выражаем возгласом «горячо!»,
мы впоследствии выражаем суждением: «Это — горячее» или «Мне жарко». Значит, каждое
объектное слово, в его изначальном употреблении, содержит неявную эгоцентричность, которая
при дальнейшем развитии речи превращается в явную.

Но когда мы приступаем к строгому рассмотрению значений слов, мы видим, что


эгоцентричность не является частью того значения слова «горячий», которое существует в
развитом языке. Слово «горячий» означает теперь только характеристику событий, которые,
если события подходящим образом связаны с нами, становится причиной нашего произнесения
слова «горячий». В переходе от восклицания «горячо!» к «это — горячее» нами осуществляется
анализ: качество «горячий» освобождается от эгоцентрич-ности, и прошлый неявный
эгоцентрический элемент превращается в явный посредством слов «это есть». Итак, в развитом
языке объектные слова, такие как «горячий», «красный», «гладкий» и т. п., не являются
эгоцентрическими.

Однако сказанное еще не дает решения вопроса об эгоцентрическом элементе в суждениях


восприятия. Вопрос заключается в следующем: можно ли выразить, что мы знаем, когда мы
делаем подобные суждения, не употребляя выражений «это» или «я-сей-час»? Если это
невозможно, теория собственных имен, предложенная в главе VI, должна быть отвергнута.

Суждения восприятия, на первый взгляд, бывают двух видов. Глядя на огонь, можно сказать:
«Это — горячее» и «Это — яркое»; такие суждения относятся к первому виду. Но можно также
ска-

139

Восприятие и знание

зать: «Чувство жара и яркости сосуществуют»; такое суждение относится ко второму виду.
Когда бы мы ни сказали «это — А, это — В, это — Сит. д.», где «Л», «5», «С»... — имена
качеств, мы можем также сказать «А, В, С,., сосуществуют». Но в последнем суждении
пространственно-временная неповторимость «этого» теряется; мы не можем больше говорить
об этом случае и, как видно из данного суждения, может быть много случаев, в которых Л В,
С,··· сосуществуют.

Если мы намерены сохранить теорию главы VI, мы обязаны сказать, что «это» является именем
пучка сосуществующих качеств (с ограничениями, объясненными в главе VU), и если наши
качества удачно выбраны или достаточно многочисленны, пучок в целом встречается лишь
однажды. Он не участвует в тех пространственных и временных отношениях, которые, как мы
полагаем, ведут к разнообразию, такому как «раньше», «над», справа от» и т. д. Если данную
теорию можно поддержать, эгоцентричность в таких суждениях, как «это — горячее»,
содержится не в том, что известно, а в причинной обусловленности наших знаний и в словах,
посредством которых мы ее выражаем. Слово «это» может быть заменено чем-нибудь, что
является именем в строгом смысле, скажем, «IV», обозначая этим цельный комплекс качеств,
который конституирует все, что я сейчас испытываю. Когда я говорю «это — горячее»,
утверждается безличная истинность, затем данная фраза может быть переведена словами
«горячесть является частью W». В этой форме то, что мною было получено из восприятия, уже
готово для присоединения к безличной науке.

Примем мы данный взгляд или отвергнем его, нас ожидают серьезные трудности. Давайте
исследуем сперва те, что возникают в первом случае.

Существуют, для начала, определенные трудности с пространством-временем. Они


рассматривались в главе VI, и я предположу, что мы успешно избавились от них.
Более серьезным выглядит кажущееся следствие, что все суждения восприятия являются
аналитическими. Если «If» — имя целого, состоящего из пучка качеств, и «это — горячее»
говорит толь-

140

Восприятие и знание

ко то, что «чувство жара» является одним из качеств, составляющих W, тогда, поскольку «й^»
определено, суждение «Это — горячее» становится аналогичным таким суждениям, как
«Разумные животные суть животные» или «Шестиугольники суть многоугольники». Но этот
взгляд — нелепость, так как он уничтожает различие между эмпирическим и логическим
знанием и не позволяет уточнить ту роль, которую опыт играет в эмпирическом знании.

Единственный ответ — сказать, что хотя «И^» фактически является именем определенного
пучка качеств, когда мы даем имя, нам неизвестно, какие качества конституируют W. Другими
словами, мы должны предположить, что можем воспринимать, именовать и распознавать целое,
не зная его конституент. В этом случае данность, которая появляется в качестве субъекта
суждения восприятия, является комплексным целым, комплексность которого необязательно
воспринимается. Суждение восприятия всегда является суждением анализа, но не
аналитическим суждением. В нем, например, говорится, что «целое W и качество Q связаны как
целое с частью», где W и 0 заданы независимо. Их «данность» входит в причинную
обусловленность того, что мы знаем, и в словесное выражение, если используем слово «это», но
не в словесное выражение формы «Q является частью W».

Рассмотренная теория имеет следствием то, что мы не можем выразить наше знание без имен
для сложных целых, а также то, что мы можем быть осведомлены о сложных целых, не зная, из
каких конституент они состоят. Я вернусь к этому вопросу в главе XXIV, где будет дано
обоснование принятию такого взгляда на целое, какого требует наша нынешняя теория.

Сделаем условное заключение, что трудности принятия нашей нынешней теории не являются
непреодолимыми.

А теперь давайте исследуем трудности, связанные с отказом от нынешней теории.

Если мы ее отвергнем, мы принимаем или «это» или «я-сейчас» как необходимые конституенты
суждений восприятия. Допустим, что мы придерживаемся выбора «этого». Аргумент будет в
точности тем же в случае альтернативного решения.

141

Восприятие и знание

Трудность, которая при атом возникает, связана не с эгоцентрическими подробностями, а с


«субстанцией». Если я допускаю суждения формы: «Это — горячее», где «это» не обозначает
пучок качеств, тогда «это» становится именем чего-то, что просто субъект предиката и что не
служит никаким целям, кроме того, что предикаты «пребывают» в нем. Все суждения формы
«Это — горячее», как предполагается, должны быть синтетическими, так что «этим» не
определяется, когда все его предикаты перечислены. Если бы было иначе, «это» было бы
излишним, и мы могли бы вернуться к теории, согласно которой «это» обозначает пучок качеств
(которые в этом случае не будут более предикатами синтетически). Следовательно, мы должны
допустить, что этот и тот (курсив мой — Е. Л.) могут содержать строго одни и те же предикаты.
Истинное тождество неразличимых станет просто удачным случаем, а «тождество» —
неопределимым. Более того, может случиться так, что этот и тот (курсив мой — Е. Л.) окажутся
не тождественными, хотя невозможно вообразить никаких свидетельств этому. Станет
невозможным счет, ведь если α и Ъ неразличимы, мы даем им одно и то же имя, и любое
действие, в котором мы учитываем одно из них, необходимо должно быть также действием, в
котором учитывается другое. Ясно поэтому, что если будет понятие тождества, которое
позволит неразличимым не быть тождественными, такое понятие никогда не сможет
применяться и иметь какое-либо отношение к нашим знаниям. Таким образом, нам следует
предпочесть теорию, которая не требует всего только что высказанного.

Поэтому я подвожу итог: теория собственных имен, развитая в главе VI, должна быть
поддержана, а все знания, выраженные с помощью эгоцентрических подробностей, могут быть
выражены без их использования.

142

ГЛАВА IX

ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

ТЕОРИЮ познания раздирают трудности в связи с тем обстоятельством, что в нее вовлечены
психология, логика и физические науки, а это ведет к тому, что путаница между различными
точками зрения представляет постоянную опасность. Эта опасность особенно серьезна в связи с
проблемами настоящей главы, в которой пойдет речь об определении предпосылок наших
знаний с эпистемологической точки зрения. К тому же имеются дополнительные источники
путаницы, исходя из того уже упоминавшегося факта, что теория познания как таковая может
пониматься двумя различными способами. С одной стороны, считая знанием все, что наука
признает таковым, можно спросить: как приобретено это знание и как лучше всего
анализировать его в терминах предпосылок и логических выводов? С другой стороны, можно
принять картезианскую установку и искать границу между более и менее достоверными
частями знания. Названные подходы не столь различны, как может показаться, ведь поскольку
формы используе-

143

Эпистемологические предпосылки

мых выводов не являются демонстративными, наши предпосылки будут более достоверными,


чем сделанные из них заключения. Но последнее обстоятельство только создает
дополнительные трудности при попытках избежать путаницы между двумя подходами.
Эпистемологическая предпосылка, для которой теперь будем искать определение, должна
обладать тремя характеристиками. Она должна быть (а) логической посылкой, (Ь)
психологической предпосылкой, (с) истинной, поскольку в этом можно удостовериться.

Вот что может быть сказано в отношении перечисленных характеристик:

(а) Если задана систематическая совокупность суждений — таких, которые входят в науку,
содержащую общие законы, то оказывается возможным (обычно непредсказуемым числом
способов) выбрать некоторые суждения в качестве посылок и дедуцировать все остальные.
Например, в ньютоновской теории солнечной системы можно выбрать в качестве посылок закон
гравитации совместно с положениями и скоростями планет в определенный момент времени.
Подходит для этого любой момент времени, а закон гравитации может быть заменен тремя
законами Кеплера. В осуществлении подобного анализа логика не будет интересовать
истинность или ложность совокупности рассматриваемых суждений, лишь бы они были
непротиворечивы (иначе с ними нельзя работать). Например, он охотно рассмотрит
воображаемую планетную систему и гравитационный закон, в котором сила гравитационного
взаимодействия не будет обратно пропорциональна квадрату расстояния. Он не претендует на
то, чтобы выбранные посылки давали основания для веры в их следствия, даже если и те и
другие — истинны. Когда цы рассматриваем основания для веры, закон гравитации оказывается
выводом, а не посылкой.

В своих поисках посылок логик руководствуется целью, которая подчеркнуто не разделяется


эпистемологами, а именно логик ищет минимальное число посылок. Множество посылок
является минимальным в отношении данной совокупности суждений, если из этого множества в
целом, но не из его частей могут быть выве-

144

Эпистемологические предпосылки

дены все суждения данной совокупности. Обычно существует много таких минимальных
множеств; логик предпочитает те, которые самые малочисленные, и из двух равновеликих
выбирает самые простые посылки. Но эти предпочтения носят только эстетический характер.

(b) Психологическая предпосылка может быть определена как верование, которое не


обусловлено другими верованиями. Психологически любое верование, если оно обусловлено
другими верованиями, может быть рассмотрено как выводное, но, возможно, выведенное
неправильно с точки зрения логики. Наиболее очевидный класс верований, не обусловленных
другими верованиями, это те, которые непосредственно вытекают из восприятия. Но такие
верования не единственные выступающие в качестве психологических предпосылок. Другими
предпосылками требуется, чтобы наше верование продуцировалось в дедуктивных аргументах.
Возможно, что индукция также психологически основывается на примитивных верованиях. Мы
не будем пока исследовать, какие еще верования могут использоваться.

(c) Поскольку мы занимаемся теорией познания, а не просто мнения, мы не можем все


психологические предпосылки считать эпистемологическими — ведь любые две
психологические предпосылки могут противоречить друг другу, и в этом случае они не будут
одновременно истинными. Например, у меня может возникнуть мысль: «Человек спускается по
ступенькам», а в следующий момент я обнаруживаю, что речь идет о собственном отражении в
зеркале. Вот почему психологические предпосылки, прежде чем приниматься в качестве
предпосылок теории познания, должны быть подвергнуты анализу. В таком анализе мы будем
минимально скептическими. Мы предположим, что восприятие способно быть причиной
знания, хотя может быть и причиной ошибки, если мы проявим логическую небрежность. Без
этого фундаментального предположения мы бы дошли до полного скептицизма в отношении
эмпирического мира. Никакие аргументы логически не возможны ни за, ни против полного
скептицизма, который должен быть принят как одно из многих философских течений. Это,
однако,

145
Эпистемологические предпосылки__________________________________

слишком кратко и просто, чтобы быть интересным. Поэтому я без дальнейших церемоний буду
развивать противоположную гипотезу, в соответствии с которой верования, вызываемые
восприятием, должны признаваться до тех пор, пока не появятся убедительные основания для
отказа от них.

Поскольку мы никогда полностью не можем быть уверенными, что данное суждение истинно,
мы не можем полностью быть уверенными в том, что оно представляет собой
эпистемологическую предпосылку, даже когда оно обладает другими двумя характеристиками и
представляется нам истинным. Мы приписываем различные «весовые числа» (используя
терминологию Рейхенбаха) различным суждениям, в которые мы верим и которые, если они
истинные, выступают эпистемологическими предпосылками. Наибольшее весовое число дается
тем суждениям, которые наиболее достоверны, а наименьшее — наименее достоверным. Там,
где возникает логический конфликт, мы пожертвуем наименее достоверными, если только
большое количество таких суждений не противоречит незначительному числу более
достоверных.

Ввиду отсутствия достоверности не будем искать, подобно логикам, редукцию наших посылок к
минимуму. Напротив, будем рады, если множество суждений, подтверждающих друг друга,
может быть принято в качестве эпистемологических предпосылок, поскольку данное решение
увеличивает правдоподобие каждой из ; них (я имею в виду не логическую дедуцируемость, а
индуктив- | ную совместимость). |

Эпистемологические предпосылки бывают различными: сию- | минутными (momentary ),


индивидуальными или общественными. Давайте проиллюстрируем данную мысль. Я убежден,
что 162 - 256; в данный момент я полагаю это на основании памяти, но, вероятно, когда-то я
производил вычисления и убедился, что полученный результат возведения в степень логически
следует из условий задачи. Отсюда, рассматривая нашу жизнь как целое, выражение 1б2 «· 256
оказывается полученным не из воспоминаний, а логически. В этом случае, если наша логика
корректна, нет различия между посылками индивидуального и общественного характера.

146
Эпистемологические предпосылки

А теперь давайте рассмотрим существование Магелланова пролива. Опять моей сиюминутной


посылкой послужит память. Но я уже располагал в различные периоды времени куда лучшими
соображениями: географическими картами, книгами о путешествиях и т. п. Моими
соображениями стали утверждения других, кто, как я полагаю, были хорошо информированы и
откровенны. Их соображения, прослеженные в прошлое, ведут к актам восприятия: Магеллан и
другие, кто был в рассматриваемом регионе, когда там не было тумана, видели то, что они
считали сушей и морем, и путем систематических умозаключений создавали карты. В
отношении знаний человечества как целого перцептивные акты Магеллана и других
путешественников служат эпистемологическими предпосылками убежденности в
существовании Магелланова пролива. Авторы, заинтересованные в понимании знания как
социального феномена, склонны концентрировать внимание на социальных
эпистемологических предпосылках. Для одних целей это законно, для других — нет.
Социальные эпистемологические предпосылки уместны при решении вопроса, тратить
общественные деньги на новый телескоп или на изучение жителей Тробрианских островов.
Лабораторные эксперименты преследуют цель установить новые фактические предпосылки,
которые могут быть включены в устоявшуюся систему человеческих знаний. Но для философа
важны прежде всего два вопроса: имеются ли хоть какие-то основания признавать
существование других людей? И имеются ли хоть какие-нибудь основания, чтобы верить в
собственное существование в определенные моменты прошлого или, в более общей форме,
верить в то, что наша нынешняя вера, касающаяся прошлого, является более-менее корректной?
Для меня здесь и сейчас реальными являются только мои сиюминутные эпистемологические
предпосылки; остальные должны быть в определенном смысле выводными. Для меня, как
противопоставленного другим, только мои индивидуальные предпосылки являются
действительными предпосылками, а акты восприятия других людей — нет. Только те, кто
рассматривает человечество в мистическом смысле как единую сущность, обладающую единым

147

Эпистемологические предпосылки

устойчивым умом, имеют право ограничить собственную эпистемологию рассмотрением


социальных эпистемологических предпосылок.

В свете перечисленных различий давайте рассмотрим возможные определения эмпиризма. Мы


полагаем, что подавляющее большинство эмпиристов являются социальными эмпиристами,
лишь незначительное их число являются индивидуальными эмпиристами, но вряд ли кто-нибудь
из них является сиюминутным эмпири-стом. В чем все эмпиристы согласны, так это в акцентах
на перцептивных предпосылках. Займемся поисками определения эмпиризма; для начала
выскажем ряд предварительных замечаний.

С позиций психологии «перцептивная посылка» может быть определена как убежденность,


непосредственно обусловленная, насколько это возможно, восприятием. Если я убежден в том,
что будет затмение, поскольку так говорят астрономы, моя убежденность не является
перцептивной посылкой; если же я убежден, что происходит затмение, поскольку вижу его, то
моя убежденность является перцептивной посылкой. Но сразу же возникают трудности. То, что
астрономы называют затмением, является публичным событием, в то время как то, что я вижу,
может быть вызвано дефектом моих глаз или телескопа. Следовательно, поскольку
убежденность в том, что «существует затмение», может возникнуть у меня без осознанного
рассуждения, эта убежденность выходит за пределы содержания того, что я вижу. Таким
образом, мы вынуждены в эпистемологии определять «перцептивную посылку» более узко, чем
это было бы необходимо в психологии. Нас побуждает к этому желание понимать
«перцептивную посылку» как такую, в отношении которой никогда не возникает сомнений в
истинности, или, что то же, она так определяется, что две перцептивные посылки не могут
противоречить друг другу.

Предположив, что «перцептивные посылки» уже адекватно определены, давайте вернемся к


определению «эмпиризма». Моё сиюминутное знание состоит главным образом из памяти, а
моё индивидуальное знание — главным образом из свидетельств. Но воспоминания, когда они
безошибочны, связаны с предшествовавшей

148

Эпистемологические предпосылки

им перцептивной предпосылкой, а свидетельства, если они безошибочны, связаны с какими-


либо другими перцептивными предпосылками. Социальный эмпиризм рассматривает
перцептивные предпосылки из другого времени или других личностей как эмпирические
предпосылки того, что в данный момент принимается, и таким путем избегает проблем,
связанных памятью и свидетельствами. Этот подход откровенно незаконный, поскольку есть
основания полагать, что и память, и свидетельства иногда вводят в заблуждение. В настоящее
время я могу прийти к принятию перцептивных предпосылок из другого времени или других
личностей только с помощью выводов, сделанных из воспоминаний и свидетельств. Если в
настоящий момент я располагаю причинами доверять тому, что вчера вычитал в энциклопедии,
я должен в данный момент найти причины, чтобы доверять своей памяти и быть убежденным
при определенных обстоятельствах в том, что я приобрел в форме свидетельств. Это означает,
что я должен начинать с сиюминутных эпистемологических предпосылок. Поступать по-
другому — значит уклоняться от проблем, которые являются частью задач рассматриваемой
мною эпистемологии.

Из всего вышесказанного следует, что эпистемология не может сказать «знание целиком


выводится из перцептивных посылок, взятых совместно с принципами демонстративного и
вероятностного вывода». По крайней мере, предпосылки из памяти должны быть добавлены к
перцептивным предпосылкам. Требуется ли добавить какие-либо предпосылки,
обеспечивающие приемлемость свидетельств (в рамках здравого смысла) — это трудный
вопрос, который следует задать, но нет нужды обсуждать в данную минуту. Первостепенная
важность восприятия обязательна для любой приемлемой формы эмпиризма. Память, если
достоверна, причинно зависит от предшествующего восприятия; свидетельство, когда
достоверно, причинно обусловлено еще чьим-то восприятием. Следовательно, мы можем
сказать: «Все человеческое знание реальности частично обусловлено восприятием». Но принцип
подобного рода, очевидно, если и может быть известен, то только из умозаключения; он не
может быть предпосылкой в эпистемологии. Бе-
149

Эпистемологические предпосылки__________________________________

зусловно ясно, что часть причины моей убежденности в существовании Магелланова пролива
состоит в том, что определенные люди видели его. Но это обстоятельство не является
основанием моей убежденности, поскольку сначала мне должны доказать, что названные люди
имели именно такие восприятия (или, вернее, убедить в правдоподобии этого). По моему
мнению, их восприятия являются не предпосылками, а выводами.

150

ГЛАВА Χ

БАЗИСНЫЕ СУЖДЕНИЯ

«БАЗИСНЫМИ СУЖДЕНИЯМИ» я желаю называть тот подкласс эпистемологических


предпосылок, который обусловлен настолько непосредственно, насколько это возможно,
перцептивным опытом. В этот подкласс не входят посылки, требуемые как для
демонстративного, так и для вероятностного вывода. В него не входят также произвольные
внелогические посылки, используемые в выводе, если таковые появляются, например, «то, что
красное, не является голубым», «если А раньше В, то В не раньше А». Подобные суждения
требуют тщательного обсуждения, но являются они посылками или нет, в любом случае они не
относятся к «базисным» в очерченном мною смысле.

Я позаимствовал термин «базисное суждение» у А. Айера, который использует его как


эквивалент немецкого Protokollsätz1, занятого логическими позитивистами. Я буду использовать
его, возможно, не в точности, так же, как Айер, но в связи с теми же проблемами, которые
привели Айера и логических позитивистов к потребности в подобном термине.

Многие писавшие о теории познания, утверждали, что единичное событие ничему не учит. Они
мыслят все эмпирическое знание состоящим из индукций на основе большого числа более-ме-
1
Протокольное предложение (нем.) — Прим. перев.

151

Базисные суждения

нее сходных опытов. По моему мнению, подобный взгляд делает историю невозможной, а
память — невразумительной. Я убежден, что из любого события, замеченного человеком, он
может извлечь знание, которое, если его лингвистические навыки правильные, он может
выразить в предложениях. Его лингвистические навыки, конечно, порождены прошлым опытом,
но опыт определяет только употребляемые слова. Истинность того, что человек говорит при
данном значении его слов, если она задана адекватно, может полностью зависеть от характера
того события, на которое он обращает внимание. В этом случае он утверждает то, что мы
называем «базисным суждением».
Обсуждение базисных суждений состоит из двух частей. Во-первых, необходимо обосновать,
вопреки противоположным мнениям, существование базисных суждений. Во-вторых,
необходимо определить, какой именно сорт вещей такие суждения могут утверждать, и
показать, что они обычно утверждают намного меньше, чем это делает здравый смысл в тех
случаях, когда эпистемо-логически оправданы базисные суждения.

Базисное суждение, как подразумевается, имеет несколько характеристик. Оно должно быть
известно независимо от вывода из других суждений, но не обладает независимостью от
свидетельства,, поскольку должно существовать перцептивное событие, являющееся причиной
базисного суждения и дающее основание доверять ему. И вновь, с логической точки зрения,
должно быть возможным так проанализировать наше эмпирическое знание, что все его
исходные суждения (не принимая во внимание чисто логических суждений и обобщений) в тот
момент, когда в них впервые поверят, станут базисными суждениями. Это требует, чтобы
базисные суждения не противоречили друг другу, и делает желательным, насколько возможно,
придание им такой логической формы, которая исключала бы их взаимное противоречие.
Следовательно, базисное суждение с учетом перечисленных характеристик должно обладать
двумя свойствами:

(1) Оно должно быть причинно обусловлено некоторым чувственно доступным событием;

152

Базисные суждения

(2) Оно должно иметь такую форму, что никакое другое базисное суждение не сможет ему
противоречить.

По поводу (1): я не желаю настаивать на словах «причинно обусловленный», но убежденность


должна возникать в случае определенных доступных органам чувств событий, причем таких,
что в спорных случаях их содержание можно защитить аргументом: «почему, я же вижу это»
или подобным ему. Убежденность относится к определенному времени, и ее основания не
существовали ранее того времени. Если обсуждаемое событие было заранее выведено или его
наступления ожидали, заблаговременное свидетельство о нем отличается от того, которое
подкрепляется восприятием, и, вообще говоря, должно считаться менее убедительным.
Восприятие укрепляет фундамент убежденности, который считается максимально возможным,
но не является вербальным.

По поводу (2): суждения, которые здравый смысл основывает на восприятии, такие, как «это —
собака», обычно выходят за пределы чувственно данного в настоящем и могут, следовательно,
быть отвергнуты последующим свидетельством. Из одних только восприятий мы ничего не
можем знать о других моментах времени, или о восприятиях других людей, или же о людях,
понимаемых в безличном смысле. Вот почему поиски чувственных данных приводят нас к
анализу: мы ищем сердцевину, которая логически независима от других событий. Когда вы
думаете, что видите собаку, в действительности в восприятии дано то, что может быть
выражено словами «это — собакообразное цветное пятно». Никакие предшествующие или
последующие события, никакой опыт других не в состоянии показать ложность данного
суждения. В том смысле, в котором мы рассуждаем о предстоящих затмениях, появляется
возможность существования свидетельств и против суждения, выражающего восприятие
настоящего, но это свидетельство является индуктивным и всего лишь вероятным, так что оно
не способно противостоять «свидетельству органов чувств». Когда мы проанализировали
суждение восприятия данным способом, мы в результате остаемся с тем, ложность чего не
может быть доказана.

153

Базисные суждения

Теперь можно определить «базисное суждение» следующим образом: это суждение, которое
возникает из события восприятия; последнее является основанием его истинности. Базисное
суждение имеет такую форму, что никакие два суждения этой формы не могут быть
противоречащими друг другу, если они выведены из различных актов восприятия.

Примерами базисных суждений могли бы быть суждения: «Мне жарко», «Вон то — красное»,
«Какой отвратительный запах». Все базисные суждения в вышеприведенном смысле являются
личностными, поскольку никто еще не смог участвовать в моих ощущениях, а также
скоропреходящими, поскольку через мгновение они сменяются воспоминаниями.

Вместо вышеприведенного определения можем принять логическое определение. Можно


рассматривать эмпирическое знание в целом и определить «базисные суждения» как те из
логически недоказуемых суждений, которые являются эмпирическими, т. е. утверждают какое-
либо событие во времени. Данное определение, как я полагаю, экстенсионально эквивалентно
упоминавшемуся ранее эпистемологическому определению.

Некоторые из логических позитивистов, особенно Нейрат и Гем-пель, не согласны с тем, что


произвольное множество суждений может быть отобрано в качестве «базисных» или же в
качестве посылок, важных в каком-либо эпистемологическом смысле для оставшейся части
суждений. Их взгляд состоит в том, что «истина» является синтаксическим, a не семантическим
понятием: суждение «истинно» в рамках данной системы, если оно не противоречит остальным
суждениям системы, однако могут существовать другие системы, несовместимые с первой, в
которых обсуждаемое суждение будет «ложным». По их мнению, не существует такого
процесса, как выведение истины суждений из каких-то внеязыковых явлений: мир слов является
замкнутым самодостаточным миром, и философ не нуждается в чем-либо за его пределами.

В логике и математике взгляд на «истину» как синтаксическое понятие является корректным,


поскольку именно синтаксис обеспечивает истинность тавтологий. Истина в этой сфере
открывает-

154

Базисные суждения

ся путем изучения формы суждения; нет нужды выходить за эту границу к чему-то такому, что
суждение «означает» или «утверждает». Авторы, о которых идет речь, растворили
эмпирическую истину в логической, не осознавая, что тем самым вернулись к традиции
Спинозы, Лейбница и Гегеля. Отвергая их взгляды, что нам, безусловно, следует сделать, мы
обязаны стать на сторону мнения, согласно которому «истина» в эмпирическом материале
имеет значение, отличное от принятого в логике и математике.

Авторство когерентной1 теории истины, как я уже говорил, принадлежит Гегелю. Она
разработана, по его мнению, в книге Иоахима «Природа истины», которую я критиковал с
позиций теории корреспонденции в «Философских очерках» (1910). Однако гегелевская теория
отличается от теории Нейрата, поскольку утверждает, что возможен только один массив
взаимно согласованных суждений, и поэтому каждое суждение остается определенно истинным
или ложным. Нейрат, напротив, принимает взгляд Пиранделло: «да будет так, если вы так
думаете».

Теория Нейрата и Гемпеля изложена в статьях в журналах «Erkenntnis» и «Analysis». To, что
приводится ниже, представляет цитаты или парафраз мыслей этих авторов.

Утверждение называется верным, когда мы можем включить его в [здание науки] (eingliedern).

Утверждения сопоставляются с утверждениями, а не с «опытом» (Erlebnissen).

Не существует исходных Protokollsätze или суждений, которые не нуждались бы в


подтверждении.

Все Protokollsätze должны быть представлены в следующей форме:

«Протокол, составленный Отто в 3 часа 17 минут {мысль, выраженная в словах Отто в 3 часа 16
минут (в комнате в 3 часа 15 минут был стол, воспринятый Отто)}».

Здесь существенно многократное использование слова «Отто» вместо «Я».


1
Согласованность (между мыслями). — Прим. перев.

155

Базисные суждения

Хотя, в соответствии с вышесказанным могло бы показаться, что мы лишились права знать что-
либо о физическом мире за исключением того, что утверждают о нем физики, Нейрат тем не
менее связал себя с утверждением, что предложения являются чернильными метками или же
системами звуковых волн1. Он не рассказал нам, как открыл этой факт; предположительно, он
только имел в виду, что физики утверждают как раз это.

Нейрат в статье «Радикальный физикализм и реальный мир»2 отстаивает следующий тезис:

1. Все Realsätze3 науки, включая Protokollsätze, выбраны в результате Entschlüsse4, и их список


может быть пересмотрен.

2. Будем считать Realsätz ложным, когда оно не может быть включено в здание науки.
3. Проверкой некоторых Realsätze является совместимость с опре-

деленными Protokollsätze: вместо die Wirklichkeit* мы имеем много попарно несовместимых, но


внутренне согласованных массивов суждений, выбор между которыми «nicht logisch
ausgezeichnet»6.

Жизненная практика, говорит Нейрат, быстро устраняет двусмысленность, более того, мнения
окружающих влияют на нас.

Карл Г. Гемпель в статье «По поводу теории истины логических позитивистов»7 излагает
историю воззрений логических позитивистов по поводу Protokollsätze. Он излагает теорию,
поэтапно развитую из теории корреспонденции в ограниченную теорию коге-ренции. Он
говорит про Нейрата, что тот отрицает нашу возможность постоянно сопоставлять реальность с
суждениями, в то время как Карнап эту возможность признает.
l
Neurath O. Radikaler Physikalismus und Wirkliche Welt // Erkennthis, 1934, Bd. IV, S. 209.
2
ibid., S. 5.
3
Реальные предложения. — Ярим, перев.
4
Решений. — Прим. перев.
5
Реальности. — Прим. перев.
6
Не является логически определенным. — Прим, перев.
7
HempelK. On the Logical Positivisf's Theory of Truth //Analysis, Jan. 1935, ν.Π,ρ.4.

156

Базисные суждения

Мы начинаем, говорит он, с витгенштейновских атомарных суждений; они были заменены


Protokollsätze с целью выразить результаты наблюдения. Но в дальнейшем Protokollsätze
перестали быть результатом наблюдения, так что никакой класс утверждений более не
принимался в качестве базисного.

Карнап, продолжает Гемпель, говорит, что не существует никаких абсолютно первичных


утверждений науки, даже в отношении Protokollsätze может в дальнейшем потребоваться
обоснование. Тем не менее:

«Карнап и Нейрат никоим образом не имеют намерений сказать: "не существуют факты,
существуют только суждения''; напротив, вхождение определенных утверждений в протокол
наблюдателя или в научную книгу рассматривается ими как эмпирический факт, а входящие в
протокол суждения — как эмпирические объекты. Что авторы действительно намереваются
сказать, может быть выражено более точно благодаря карнаповскому различию материального
и формального модусов речи...»

«Понятие истины может быть охарактеризовано в формальном модусе речи, а именно в рабочей
формулировке, как достаточная согласованность системы признанных Protokollsätze и
логических следствий, которые могут быть выведены из интересующего нас высказывания с
использованием других, уже принятых высказываний...»

«Говоря, что эмпирические высказывания "выражают факты" и что, следовательно, истина


состоит в определенном соответствии высказываний "фактам", выраженным в этих
высказываниях, мы имеем дело с типичной формой материального модуса речи» (т. е. «истина»
является синтаксическим, а не семантическим понятием).

«Чтобы иметь относительно высокую степень достоверности, следует вернуться к Protokollsätze


или заслуживающим доверия наблюдателям» [Возникают два вопроса: А. Как узнать, кто
заслуживает доверия? Б. Как узнать, что они сообщают? - Б. Рассел]

«Система "Protokollsätze", которую считаем истинной..., может быть охарактеризована только


исторически, т. е. как система, ко-

157

Базисные суждения

торая реально принимается человечеством и особенно учеными нашего культурного круга».

«Protokollsätz, подобно любому другому высказыванию, в конце концов принимается или


отвергается осознанным решением».

Protokollsätze теперь оказываются излишними. Из этого следует, что не существует ни одного


определенного мира с определенными свойствами.

Я полагаю, что Нейрат и Гемпель могут быть более-менее правы в отношении их проблемы,
которая заключается в построении энциклопедии1. Им нужны общепризнанные безличные
суждения, инкорпорированные в общепризнанную науку. Но общепризнанное знание
представляет собой конструкцию, не содержащую сумму всех личных знаний.

Человек, конструирующий энциклопедию, не предполагает проводить эксперименты; он


предполагает сравнивать мнения лучших авторитетов и добиться, в той степени в какой он
сможет, стандарта научного мнения своего времени. Так что в обсуждении научных вопросов
его данными являются мнения, а не прямые наблюдения предмета обсуждения. Однако
конкретные ученые, чьи мнения являются предпосылками энциклопедиста, не ограничиваются
сопоставлением собственных мнений с мнениями других исследователей; они провели
наблюдения и эксперименты, на основе которых подготовились, если понадобится, отвергнуть
предыдущие единодушные мнения. Цель наблюдения и эксперимента — привести к
чувственному опыту, в результате которого воспринимающий имеет новое знание, прежде всего
исключительно личное и частное. Другие могут повторить эксперимент, по окончании которого
его результат становится частью общепризнанного знания; но данное общепризнанное знание
является просто абстракцией или конспектом частных знаний.

Любая теория познания должна начинаться с вопроса «что лично я знаю?», но не с вопроса «что
знает человечество?» Ведь как я могу сказать, что знает человечество? Только следующим
образом: (а) собственным обозрением того, что человечество говорит в на-
1
Унифицированной науки. — Прим. перев. 158

Базисные суждения

писанных им книгах, и (Ь) взвешивая основания в пользу того, что высказанная в книгах точка
зрения — истинная. Если я — Коперник, я приму решение против имеющихся книг [по
астрономии]; если же я — ученый, изучающий клинопись, я могу прийти к заключению, что
Дарий не говорил того, что, как предполагается, им было сказано по поводу собственных
походов.

Существует тенденция, которую не разделяют Нейрат и Гемпелъ, но которая широко


распространена в большинстве течений современной философии. Она заключается в том, чтобы
забыть аргументы Декарта и Беркли. Возможно, их аргументы могут быть отброшены, хотя в
свете настоящего обсуждения я в это не верю. Но в любом случае эти аргументы слишком
веские, чтобы их попросту игнорировать. В связи с обсуждаемым вопросом моя точка зрения
состоит в том, что мое знание реальности должно основываться на моих перцептивных опытах,
посредством которых я могу установить, что принято в качестве общепризнанного знания.

Данная идея приложима, в частности, к тому, что может быть найдено в книгах. То, о чем
говорится в книгах Карнапа, о чем бы там ни говорилось, является видом того, что, вообще
говоря, может быть принято в качестве общепризнанного знания.

Но что я знаю?

(1) То, что я вижу, когда смотрю в эти книги.

(2) То, что я слышу, когда другие читают эти книги вслух.

(3) То, что я вижу, когда другие цитируют в печати эти книги.

(4) То, что я вижу, сравнивая два экземпляра одной и той же книги.

Отсюда, с помощью сложных и критически осмысленных умозаключений, я перехожу к


общепризнанному знанию.

Как полагает Нейрат, язык не имеет никакого отношения к нелингвистическим событиям. Но


такое мнение приводит к невозможности уточнения многих повседневных опытов. Например: я
прибыл в Мессину в результате морского путешествия в 1901 г. и обнаружил приспущенные
флаги; выяснив, в чем дело, я установил, что скончался Мак-Кинли1. Если язык не имеет
отношения к
1
Президент США. — Прим. перев.

159

Базисные суждения

неязыковой реальности, данная процедура была бы легкомысленной.

Как мы видели, Нейрат считает, что собственная форма протокольного предложения такова:
«Протокол, составленный Отто в 3 часа 17 минут: {мысль, выраженная в словах Отто в 3 часа 16
минут была следующей: (в комнате в 3 часа 15 минут был стол, воспринятый Отто)}».

Мне кажется, что, предлагая подобную форму для протокольных предложений, Нейрат
объявляет себя намного более правоверным, чем тот, кто говорит: «Это — собака». Внутри
фигурных скобок он воспринял существование стола, которое обладает теми же слабостями, что
и восприятие собаки. За границами фигурных скобок он находит слова для того, что он уже
воспринял, а именно: «в комнате в 3 часа 15 минут был стол, воспринятый Отто». И минутой
позже он записывает слова, в которых выражает свое заключение. Это состояние включает
память и непрерывность его личности. Последующее состояние также включает память, но
кроме нее и интроспекцию.

Давайте обсудим ситуацию в деталях.

Начнем с внутренних скобок: «в комнате в 3 часа 15 минут был стол, воспринятый Отто». Мы
можем придать словам «в комнате» то значение, что стол имел перцептуальнре основание, и в
этом смысле упомянутые слова могут быть опущены. Слова «в 3 часа 15 минут»
подразумевают, что Отто смотрел на свои часы так же, как и на стол, и часы его шли правильно.
Это веские основания, если принимать их всерьез. Давайте предположим, что вместо «в 3 часа ι
15 минут» мы говорим «однажды», а вместо «3 часа 16 минут» мы f говорим «немного позже»,
и вместо «3 часа 17 минут» мы говорим } «еще чуть позже». В этом случае устраняются
трудности измере- | ния времени, которые Нейрат определенно не намеревался созда- | вать. Мы
приходим теперь к словам «там был стол». Эти слова в | той же мере вызывают возражения, в
какой слова «там была собака». Вместо стола могло быть его отражение в зеркале. Или,
возможно, это был, подобно кинжалу Макбета, фантом, вызванный намерением совершить
убийство на столе. Или, возможно, это было

160

Базисные суждения

очень необычное расположение квантовых явлений, вызвавших моментальный образ стола,


который вознамерился исчезнуть в следующий момент. Можно возразить, что последняя
гипотеза невероятна, что д-р Нейрат не тот человек, который мог бы замыслить чье-либо
убийство, и что его комната, возможно, не содержит достаточно большого зеркала для
отражения стола, находящегося где-нибудь в другом месте. Но подобное обсуждение не должно
быть необходимым там, где это касается протокольных предложений.
Теперь мы подходим к еще более серьезной проблеме. Нам сказали не только, что был стол, но
что был стол, «воспринятый Отто». Последнее утверждение является общественным,
выведенным из опыта общественной жизни и ни в коей мере не исходным; коль скоро
существует повод верить в него, оно базируется на аргументе. Отто воспринимает стол, или
скорее феномен стола — ладно — но он не воспринимает того, что Отто воспринимает стол.
Что такое «Отто»? В той мере, в какой он может быть известен себе или другим, он
представляет собой серию событий. Одно из них — это появление зрительного феномена,
который он поспешно называет столом. В ходе беседы с окружающими он приходит к
заключению, что события, состоящие из людских мнений, формируют пучки, каждый из
которых представляет собой одну персону, и что феномен стола принадлежит к тому же пучку,
что и последующая словесно выраженная мысль, а также последующий акт записи этой мысли.
Но все описанное уточнение не является частью визуальной данности. Если бы Отто всегда жил
один, он никогда не пришел бы к различию между «это — стол» и «я вижу стол»; фактически,
он бы всегда использовал первую фразу, если только можно вообще предположить, то он
пользовался бы фразами. Слово «Я» представляет собой ограничивающее слово, означающее
«Я, а не Вы»; оно ни в коей мере не является частью какой-либо исходной данности. И это
становится еще более очевидным, когда вместо «Я» Нейрат говорит «Отто».

Пока что мы касались того, что случилось в 3 часа 15 минут. Пришло время рассмотреть, что
случилось в 3 часа 16 минут.

В 3 часа 16 минут Отто выразил в словах то, что произошло в 3 часа 15 минут. Теперь я желаю
допустить, что слова, им использо-

161

Базисные суждения

ванные, таковы, что они так же успешно могут быть использованы человеком, не следящим за
ситуативными ловушками. Так что у него меньше поводов для критики. То, что этот человек
думает, может не в полной мере быть истинным, но мы определенно желаем признать, что он
думает то, что говорит.

В 3 часа 17 минут Отто совершил акт интроспекции и решил, что минутой раньше в его голове
была определенная фраза, ну не совсем фраза, но формулировка, касающаяся возникшего
раньше восприятия, которое в 3 часа 16 минут он еще помнил. Что действительно утверждалось
— так то, что случилось в 3 часа 17 минут. Таким образом, по Нейрату, все данные
эмпирической науки выражаются в следующей форме:

«Определенная личность (ею можем оказаться и мы, но это, как было сказано, не относится к
делу) осознает в определенный момент, что совсем недавно она доверяла фразе, в которой
утверждалось, что чуть раньше она увидела стол».

Это равносильно признанию, что все эмпирическое знание основывается на воспоминаниях


слов, использованных в предыдущих случаях. Почему воспоминания должны предпочитаться
восприятиям и почему ни одно воспоминание, кроме вспоминаемых слов, не должно
допускаться, это не объясняется. Нейрат делает попытку обеспечить общепризнанность данных,
но, совершив ошибку, приходит к одной из наиболее субъективных форм знания, а именно к
воспоминаниям прошлых мыслей. Этот результат не разделяется теми, кто полагает, что
чувственные данные могут быть общепризнанными.

Особая форма, приданная Нейратом протокольным предложениям, возможно, не является


существенной частью его доктрины. Давайте рассмотрим ее в более общем виде.

Давайте повторим некоторые цитаты1. «Высказывания сопоставляются с высказываниями, а не с


опытом» (Н). «Протокольное предложение, подобно любому другому, в конце концов принима-
ется или отвергается на основе (волевого) решения» (Н). «Систе-ма Protokollsätze, которую
считаем истинной..., может быть оха-
1
Далее «Н» означает «Нейрат», а «Г» — «Гемпель». 162

Базисные суждения

рактеризована только исторически, то есть как система, которая реально принимается


человечеством и в особенности учеными нашего культурного круга» (Г). «Вместо реальности
мы имеем множество попарно несовместимых, но внутренне согласованных массивов
суждений, выбор между которыми не является логически определенным» (Н).

Эта попытка превратить лингвистический мир в самодостаточный открыта для многих


возражений. Возьмем для начала необходимость эмпирических утверждений о словах,
например: «Нейрат провозглашает то-то и то-то». Как мы это знаем? Видя определенные черные
метки на белом фоне. Но этот опыт не должен, по мнению Нейрата и Гемпеля, служить
основанием для нашего утверждения, что Нейрат провозглашает то-то и то-то. Прежде чем мы
можем это утверждать, мы должны выяснить мнение человечества, в особенности нашего
культурного круга, что же Нейрат говорит. Но как мы можем это выяснить? Обойти всех
ученых нашего круга и спросить, «что Нейрат говорит на с. 364»? В ответ мы слышим
определенные звуки, но они относятся к опыту и поэтому не дают никаких оснований для
мнения, что же ученые сказали. Когда А отвечает, я должен обойти В, С, Д и остальных членов
моего культурного круга, чтобы выяснить, что они думают по поводу того, что именно А сказал.
И так далее, впадая в бесконечный регресс. Если глаза и уши не позволяют мне знать, что
Нейрат сказал, никакое собрание ученых, даже самых избранных, не в состоянии помочь мне
узнать это. Если Нейрат прав, его мнения известны мне из его письменных работ, но благодаря
моим решениям и тех, кто принадлежит к моему культурному кругу. Если мы вздумаем
приписать ему мнения, полностью отличные от тех, которых он практически придерживается,
ему будет бесполезно спорить или ссылаться на страницы его письменных трудов, поскольку
таким поведением он может только побудить нас к опытам, которые никогда не смогут стать
основанием для высказываний.

Правда, Гемпель отрицает подобные следствия своей доктрины. Он говорит: «Карнап и Нейрат
ни в коей мере не намереваются сказать: "не существует фактов, существуют только суждения";
напро-

163

Базисные суждения
тив, вхождение определенных утверждений в протокол наблюдателя или в научную книгу
рассматривается как эмпирический факт, а сами суждения, входящие в протокол, как
эмпирические объекты». Но в этом случае обессмысливается теория в целом. Ведь что такое
«эмпирический факт»? Сказать «Л — эмпирический факт» у Нейрата и Гемпеля означает
сказать: «Суждение "А — происходит" совместимо с определенным массивом уже принятых
суждений». В другом культурном круге может быть принят другой массив суждений, благодаря
чему Нейрат окажется в изгнании. Он сам отмечает, что практическая жизнь быстро устраняет
двусмысленность и что мы находимся под влиянием мнений нашего окружения. Другими
словами, эмпирическая истина может устанавливаться полицией. Данная доктрина, очевидно,
полностью расходится с эмпиризмом, сущностью которого является признание того, что только
опыт способен установить истину или ложь нетавтологических суждений.

Доктрина Нейрата, если серьезно, лишает эмпирические суждения всякого смысла. Когда я
говорю: «Солнце светит», я имею в виду, что данное предложение — одно из многих, не
противоречащих друг другу; я имею в виду нечто, не являющееся вербальным, для чего и были
придуманы слова «Солнце» и «светит». Слова предназначены, хотя философы, кажется,
склонны забывать этот простой факт, для того, чтобы иметь дело с реальностью, отличной от
слов. Если я иду в ресторан и заказываю себе обед, я желаю не включения моих слов в систему
других слов, а забочусь о получении пищи. Я могу обойтись и без слов, просто беря то, что
желаю, но это было бы менее уместно. Вербалистские теории некоторых современных
философов упускают из виду простые практические цели повседневных слов и запутываются в
нео-неоплатонистичес-ком мистицизме. Мне'представляется, что я слышу от них: «Вначале
было Слово», а не «вначале было то, что слова означают». Уместно отметить, что подобный
уклон в древнюю метафизику произошел при попытке быть ультраэмпиристом.

164

ГЛАВА XI

ФАКТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

ДОПУСКАЯ с этого момента существование базисных суждений, я полагаю, что в теории


познания «базисные суждения» можно альтернативно определить как «те суждения о
конкретных событиях, которым, после критического исследования, мы доверяем независимо от
каких-либо дополнительных подтверждающих свидетельств».

Давайте разберем данное определение по пунктам, причем начнем с конца. Могут существовать
свидетельства в пользу базисного суждения, но не они одни причинно обусловливают наше
доверие к нему. Вы можете проснуться утром и увидеть, что уже светло, вы можете также
видеть по показаниям ваших часов, что уже должно быть светло. Но даже если ваши часы
показывают полночь, вы не будете сомневаться в том, что сейчас день. В любой научной
системе значительное число суждений, основанных на наблюдениях, подтверждают друг друга,
но каждое из них способно внушать доверие потсвоему. Более того, взаимная поддержка
базисных суждений возможна только на основе некоторой теории.

Однако существуют такие ситуации — главным образом, касающиеся памяти, — в которых


наша убежденность, даже не будучи производной, оказывается более или менее неоправданной.
В таких случаях система, скомпонованная из подобных убежденнос-тей, заслуживает большего
доверия, чем каждая убежденность по отдельности. Я полагаю, что м-р. Z пригласил меня на
обед в четверг; я смотрю в мой дневник и обнаруживаю соответствующую запись по этому
поводу. Как моя память, так и возможная запись в

165

Фактические предпосылки

дневнике подвержены ошибкам, но когда они совпадают, я не допускаю возможности, что они
вместе ошибочны. Я еще вернусь к данному типу ситуации позже; пока же хочу исключить его
из рассмотрения. Тем временем будет обнаружено, что невыводная убежденность не нуждается
в том, чтобы быть оправданной либо не подверженной сомнению.

Сейчас приходит время для вопроса о критическом исследовании [суждения о конкретном


событии], и это крайне трудный вопрос. Вы говорите: «Вот — собака» и полностью убеждены в
истинности вашего утверждения. Я предполагаю, что ваша убежденность подверглась нападкам
не со стороны епископа Беркли, а со стороны одного из его союзников в современном бизнесе.
Продюсер приходит к вам и говорит: «Ах, я надеялся, что вы воспримете это как собаку, но
фактически это была запись в новой системе техно-колора, которая революционизирует
кинематограф». Возможно, что психолог будущего сможет возбудить зрительный нерв так,
чтобы видеть собаку; я вынес из проделок Бульдога Драммонда1, что контакт кулака с глазом
позволяет человеку увидеть как звездное небо, так и моральный закон. Все мы знаем, что могут
делать гипнотизеры; мы также знаем, как эмоциональное возбуждение может продуцировать
феномены наподобие кинжала Макбета. На этих основаниях, каждое из которых извлечено не из
философии, а из здравого смысла, человек, обладающий интеллектуальным благоразумием,
избежит такой грубой доверчивости, которая имела место, когда было сказано: «Это — собака».

Но что же тогда скажет такой человек в приведенном случае? Будучи плохо подготовленным,
он будет порываться сказать: «Собака», отчего ему следует воздержаться. Он решит сказать:
«Это — собакообразное цветное пятно». Теперь предположим, что, находясь под влиянием
метода картезианского сомнения, он скептически отнесется даже к произнесенной фразе. Какие
мотивы могут быть найдены им для подобного поступка? Произнесенная фраза не может быть
опровергнута чем-нибудь еще, что он может видеть или слышать, этот человек не имеет более
убедительных
1
Персонаж голливудских боевиков конца 30-х годов. — Прим. перев. 166

Фактические предпосылки

оснований доверять другим зрительным образам или звукам; если он доходит до сомнения в
таких деталях, он не сможет даже знать, что сказал «собака», когда реально так поступит.

Нам следует отметить, что базисные суждения должны быть истинными и когда применяются в
отношении сновидений, и когда сообщают о впечатлениях бодрствующих; ведь, в конце концов,
сновидения выполняют роль действительных событий. В этом состоит критерий для различения
базисного и интерпретируемого в знании.
Итак, мы подходим к сиюминутному объекту восприятия как наименее спорному элементу в
нашем опыте и, следовательно, как к критерию и пробному камню надежности и
псевдонадежности остальных знаний.

Но для теории познания недостаточно того, что мы должны что-либо воспринимать;


необходимо, чтобы мы были способны выразить то, что воспринимаем, в словах. В настоящее
время большинство объектных слов являются сжато выраженными индукциями; это
справедливо и в отношении слова «собака», как мы уже имели повод отметить. Если мы желаем
попросту фиксировать то, что воспринимаем, то должны избегать подобных слов. Это очень
трудно сделать и требует специального словаря. Мы уже видели, что такой словарь включает
предикатные слова, такие как «красный», и слова для отношений, такие как «предшествует», но
он не содержит имен для личностей, или физических объектов, или же классов таких предметов.

Мы уже рассмотрели тему «базисные суждения», или Protokol-sätze, и пытались показать, что
эмпирическое знание без них невозможно. Вспомним, что мы определяли «базисное суждение»
с помощью двух характеристик:

(1) Оно возникает в связи с восприятием, которое является свидетельством его истинности;

(2) Оно имеет такую форму, что никакие два суждения этой формы не могут быть взаимно
противоречивы, если они получены из различных перцептивных актов.

Суждение, обладающее этими двумя характеристиками, не может быть опровергнутым, но было


бы опрометчивым сказать, что оно должно быть истинным.

167

Фактические предпосылки

Возможно, ни одно действительное суждение не удовлетворяет в точности нашему


определению. Но чистые суждения восприятия устанавливают предел, к которому мы можем
приближаться асимптотически, и чем ближе к нему, тем меньше риск ошибки.

Однако эмпирическое знание требует, кроме чистых суждений восприятия, и других


предпосылок, говорящих о реальной действительности. Я буду называть «фактической
предпосылкой» любое невыводное суждение, которое утверждает что-то про чувственную
данность и которому мы доверяем после критического исследования. Я не говорю, что данность
является частью утверждения — просто временное событие некоторого рода включается в
истинность такого утверждения.

Фактические предпосылки сами по себе недостаточны для эмпирического знания, поскольку


большая его часть является выводной. В дополнение нам потребуются посылки, необходимые
для дедукции, а также любые другие посылки, необходимые для тех недемонстративных
выводов, от которых зависит наука. Возможно, следует принимать во внимание также такие
общие суждения, как «если А предшествует В и В предшествует С, то А предшествует С» и
«желтый цвет ближе к зеленому, чем к голубому». Однако подобные суждения, как уже
упоминалось, требуют длительного обсуждения. Пока что ограничимся теми предпосылками
нашего эмпирического знания, которые должны иметь дело с единичными событиями, т. е. с
теми, которые мы называем «фактические предпосылки». Как я полагаю, они принадлежат к
четырем видам:

1. Суждения восприятия.

2. Суждения памяти.

3. Отрицательные базисные суждения.

4. Базисные суждения, относящиеся к пропозициональным установкам в настоящем, т. е.


относящиеся к тому, во что я верю, в чем сомневаюсь, чего желаю и т. д.

1. Суждения восприятия. Предположим, как в одной из предыдущих глав, что мы видим


красный квадрат, вписанный в синий круг. Мы можем сказать «квадрат в круге», «красная
фигура в синей»,

168

Фактические предпосылки

«красный квадрат в синем круге». Все это — суждения восприятия. Перцептивная данность
всегда допускает много суждений, каждое из которых выражает некоторые ее аспекты.
Суждения по необходимости более абстрактны, чем данность, поскольку слова
классифицируют. Но не существует теоретического предела в аккуратной спецификации
возможного, и ничто в чувственной данности не является таким, что оно было бы существенно
невыразимо в словах. Корреспондентная теория истины, когда она приложима к суждениям
восприятия, может быть ошибочно проинтерпретирована. Было бы ошибкой думать, что
имеется отдельный факт для соответствия каждому истинному суждению восприятия. Так, в
приведенном выше примере с кругом и квадратом существует круг определенного цвета с
определенными угловыми координатами, а внутри него — квадрат другого определенйого цвета
с другими определенными угловыми координатами. Все это только одна данность, из которой
может быть выведено множество суждений восприятия. За пределами языка нет одного факта
— «что существует квадрат в круге» и другого — «что существует красная фигура в синей
фигуре». Не существует фактов «что то-то и то-то». Существуют акты восприятия, из которых
посредством анализа мы производим суждения «что то-то и то-то». Но как только это
осуществляется, не будет никакого вреда, если акты восприятия называть «фактами».

2. Суждения памяти. Существуют значительные трудности с базисными суждениями этого


класса. Во-первых, память подвержена ошибкам, так что в любом конкретном случае трудно
ощущать ту же степень уверенности, как в отношении суждения восприятия; во-вторых, ни
одно суждение памяти, строго говоря, неверифицируемо, поскольку ничто в настоящем или
будущем не делает какое-либо суждение о прошлом необходимым; наконец, в-третьих,
невозможно сомневаться в том, что в прошлом происходили события, или полагать, что мир
только что начал существовать. Последнее замечание показывает, что должны существовать
фактические предпосылки о прошлом, в то время как первое и второе замечания указывают на
трудности, возникающие при попытках сказать, что же они собой представляют.
169

Фактические предпосылки

Для начала я полагаю, что должен исключить из категории памяти то, то мы знаем о только
что прошедшем. Например, когда мы видим быстрое движение, мы знаем, что объект движения
был в од* ном месте и находится в другом; но все это должно быть включено в восприятие и не
может считаться проявлением памяти. Данная мысль иллюстрируется тем фактом, что видение
движения отличается от видения вещи сначала в одном месте, а затем в другом1.

Ни в коей мере нельзя считать легким различение памяти и привычки; в естественной речи
данное различие игнорируется там, где это касается вербальных привычек. Ребенку говорят,
чтобы он «вспомнил» таблицу умножения, если он имеет правильные вербальные привычки,
хотя он никогда не сталкивался с ней и не может вспомнить ни одного случая, когда бы он
изучал ее. Наша память о прошлом временами оказывается того же сорта: мы имеем
вербальную привычку изложения фактов и ничего более. Это случается, в частности, с
событиями, с которыми некто постоянно связан. Ну а как насчет прошлых событий, которые
никто никогда до сих пор не вызывал в памяти или по крайней мере не делал этого очень давно?
Даже в этом случае память может быть вызвана к жизни ассоциацией, которая представляет
форму привычки. Тургеневский «Дым» начинается с запаха гелиотропа, вызываемого в памяти
давно прошедшей любовной связью. Здесь память непроизвольна; существует однако и
преднамеренное вызывание воспоминаний, например при написании автобиографии. Мы
думаем, что ассоциация в последнем случае все еще остается главным фактором. Мы начинаем
с ясных событий, которые легко вспоминаем, и постепенно ассоциации приводят нас к вещам, о
которых мы не думали довольно долго. Ясные [для памяти] события сами имеют устойчивую
ясность обычно потому, что связаны большим числом ассоциативных связей с настоящим.
Совершенно очевидно, что мы не всегда вспоминаем все, что только можем вспомнить, а то, что
вынуждает нас вспомнить данное событие в данный момент времени, оказывается ассоциацией
с чем-
1
И красота твоя, по-прежнему живая,

Незримо сходит в бездну по лицу. (Шекспир У. Сонеты. М., 1997, с. 108. Сонет 104. Перев. М. И. Чайковского)

170

Фактические предпосылки

то в настоящем. Итак, ассоциация, без сомнения, жизненный фактор в событии воспоминания.


Но мы все еще остаемся в сомнениях по поводу эпистемологического статуса памяти.

Возьмем для начала тот факт, что нам известно, что подразумевается под прошлым. Возможно
ли это без памяти? Можно сказать, что нам известно, что подразумевается под будущим, хотя у
нас нет о нем памяти. Но, как я полагаю, будущее определяется отношением к прошлому: это
«время, когда то, что сейчас настоящее, является прошлым». Ход времени, по сути, может быть
понят из подходящего настоящего: когда человек произносит короткое предложение, скажем:
«Кушать подано!», мы знаем, что прошло время между первым и последним словом, хотя
предложение в целом относится к подходящему настоящему. Но в истинных воспоминаниях
имеется «про-шлостъ» совсем другого рода/ с которой ассоциации ничего не могут поделать.
Скажем, вы встречаете человека, которого не видели двадцать лет: ассоциация объяснит любые
слова или образы, связанные с предыдущей встречей, которая может возникнуть в вашем
сознании, но не объяснит ссылку этих слов или образов на прошлое. Вы можете посчитать
невозможным отсылать их к настоящему, но почему бы не посчитать их просто образными
фантазиями? Вы не делаете этого, но истолковываете их как ссылку на что-то такое, что реально
произошло. Поэтому хотелось бы подумать, что мы можем понимать слово «прошлое»
благодаря тому, что это понимание влечет знание, что кое-что случилось в прошлом.
Поскольку сомнительно, чтобы наше самое простое знание о прошлом ссылалось бы на
двусмысленное «нечто», должны существовать более определенные воспоминания, которые
должны быть приняты в качестве базисных суждений.

Давайте рассмотрим такое воспоминание, которое крайне трудно поставить под сомнение.
Предположим, вы получили телеграмму, в которой сообщается, что ваш дядя из Австралии
завещал вам миллион фунтов стерлингов, и вы поднимаетесь по лестнице, чтобы сообщить об
этом жене. За то время, что вы подходите к жене, ваше первое знакомство с текстом телеграммы
становится памятью, но вы вряд ли будете сомневаться в том, что оно имело место. Или

171

Фактические предпосылки

возьмем более привычные вещи: в конце дня вы можете вызвать в памяти много дел,
переделанных вами с того момента, как вы утром проснулись, и по крайней мере в отношении
некоторых из них вы чувствуете, что ваши воспоминания обладают высокой степенью
достоверности. Предположим, вы захотели вспомнить все, что только можете. Существуют
вещи, которые вы знаете, поскольку они происходят постоянно: что вы оделись, позавтракали и
так далее. Но даже в отношении них существует ясное различие между знанием того, что они
должны были произойти, и воспоминаниями о них. Мне кажется, что в истинной памяти мы
имеем образы, по поводу которых говорим «да» или «нет». В некоторых случаях мы говорим
«да» выразительно и без колебания; в других мы частично зависим от контекста. Для наших
целей важными являются выразительные случаи. Как мне кажется, образы возникают тремя
путями: просто путем воображения, или с помощью зрительных ощущений, или без помощи
чувств. Когда они возникают с помощью зрительных ощущений, но не подходят для
настоящего, их относят к прошлому. (Я не имею в виду, что сказанное исчерпывает то, что
происходит в памяти.) Таким образом, память в целом включает пропозициональные установки,
значения и ссылки на внешние обстоятельства; в этом ее отличие от суждений восприятия.

Нет такой памяти, которая не могла бы.быть подвергнута сомнению. Мне приходилось
вспоминать во сне настолько же детально, как и при бодрствовании, но полностью неверно.
Однажды во сне я вспомнил, как вместе с Уайтхедом убил Ллойд Джорджа месяц назад.
Суждения восприятия в равной мере истинны, когда выражают сновидения и когда выражают
то, что происходит во время бодрствования; в этом состоит действительный критерий для
правильного истолкования суждений восприятия. Но суждения памяти в сновидениях являются
ошибочными, за исключением тех случаев, когда они состоят из воспоминаний о более ранних
периодах сна или же о событиях, происходивших во время бодрствования.
Поскольку воспоминания не являются не подверженными сомнению, мы ищем, чем их
подкрепить. Мы делаем одновременные записи, или же ищем подтверждение у других
свидетелей, или надеемся

172

Фактические предпосылки

на соображения, способствующие демонстрации того, что мы вспоминаем как раз то, что
ожидалось. Такими путями мы можем увеличить вероятность правильности любого данного
воспоминания, но в целом не можем освободить себя от зависимости от памяти. Это очевидно в
отношении показаний других свидетелей. Что касается сопутствующих записей, они редко
бывают строго одновременными, а если таковы, это невозможно впоследствии установить
иначе, как опираясь на память человека, делавшего запись. Предположим, вы вспомнили 8-го
ноября, что прошлой ночью видели очень яркий метеор, и обнаруживаете на вашем письменном
столе запись в вашем блокноте, говорящую: «7-го ноября в 20 часов 32 минуты по Гринвичу я
видел яркий метеор в созвездии Геркулеса. Запись сделана в 20 часов 33 минуты по Гринвичу».
Вы можете вспомнить, как сделали эту запись; если так, воспоминание о метеоре и запись
подтверждают друг друга. Но если вы отвергаете память как источник знания, вы не узнаете,
как была сделана данная запись. Она могла быть подделана или сделана вами в шутку. С точки
зрения логики совершенно ясно, что не может быть никакого демонстративного вывода от
множества значков, видимых сейчас на бумаге, к яркому свету, виденному на небе прошлой
ночью. Поэтому кажется, что когда это касается прошлого, мы частично полагаемся на
согласованность, частично на силу нашего убеждения в отношении индивидуальной памяти; но
наше доверие к памяти как таковой не позволяет принимать гипотезы, считающие прошлое
полностью иллюзорным. Можно напомнить, что в одной из предыдущих глав мы пришли к
заключению, что суждения памяти часто нуждаются в слове «некоторый». Мы говорим: «Я
знаю, что видел эту книгу в некотором месте» или «Я знаю, что он сказал нечто очень
остроумное». Возможно, мы в состоянии вспомнить что-нибудь еще более неопределенное,
например: «Я знаю, что вчера кое-что случилось». Мы в состоянии даже вспомнить, что «уже
произошли прошлые события» — суждение, которое совсем недавно было нами отвергнуто в
качестве фактической предпосылки. Мы полагаем, что принять подобное суждение в качестве
фактической предпосылки означало бы зайти слишком далеко, но определенно в любой момент
времени существуют

173

Фактические предпосылки

невыводные суждения памяти, которые включают слово «некоторый». Эти суждения логически
дедуцируемы из суждений, не включающих слово «некоторые», а последние в некоторое
предшествовавшее время были выражениями для восприятия настоящего. Однажды вы
говорите себе: «Ах, я потерял то письмо», а на следующий день: «Я знаю, что видел то письмо
где-то вчера». В этом важное логическое различие между памятью и восприятием, поскольку
восприятие никогда не может быть общим или неопределенным. Когда же мы говорим о
восприятии, что оно смутное, это означает лишь то, что оно не позволяет так много выводов,
сколько позволило бы некоторое другое восприятие. Но образы в их представительском
качестве могут быть смутными, и знание, основывающееся на них, может включать слово
«некоторый». Важно отметить, что данное слово может входить в фактическую предпосылку.

Допуская появление суждений памяти среди фактических предпосылок, мы тем самым


позволяем нашим посылкам быть сомнительными и временами ложными. Все мы желаем при
случае получить свидетельства против того, что, как мы думаем, мы вспоминаем. Воспоминания
приходят к нам с различной степенью субъективной определенности; в некоторых из них вряд
ли больше сомнения, чем в отношении акта восприятия в настоящем, в то время как другие
могут быть.крайне подозрительными. Воспоминания на практике подкрепляются выводами,
настолько причинно обусловленными, насколько это возможно, но подобные выводы никогда
не бывают демонстративными. Было бы большим упрощением считать, что мы могли бы
обойтись без предпосылок памяти или, потерпев в этом неудачу, различать два вида памяти,
один из которых был бы не подвержен ошибкам. Давайте изучим эти возможности.

Пытаясь обойтись без памяти, мы все еще будем позволять любому виду знания возникать в
пределах подходящего настоящего; так мы все еще будем осознавать временной порядок. Мы
будем знать, что означает фраза: «Л раньше, чем В». Мы можем, следовательно, определять
«прошлое» как «то, что раньше, чем зафиксированное настоящее». Мы будем конструировать
наше знание о прошлом с помощью причинных законов, как мы делаем в геологии, в которую

174

Фактические предпосылки

память не входит. Заметим, что мы имеем привычку фиксировать событие, которое по каким-
либо причинам важно для нас, в письменной форме или же создавая у себя вербальную
привычку. Мы делаем второе, например, тогда, когда, будучи представленными какому-нибудь
человеку, вновь и вновь повторяем про себя его имя. Мы можем делать это так часто, что,
увидев его вновь, сразу воспроизведем в уме его имя. В обычном языке нами было бы сказано,
что мы «вспомнили» его имя, но у нас не было необходимости вызывать в памяти какое-либо
прошлое событие. Можно ли создавать наше знание о прошлом подобным путем, используя
исключительно записи и вербальные привычки? С этой точки зрения, если я вижу человека и
знаю, что его зовут Джонс, я приду к заключению, что должен был познакомиться с ним при
каких-то обстоятельствах в прошлом, как и в том случае, если его лицо покажется мне смутно
знакомым. Когда я вижу запись, я могу знать, не обращаясь к воспоминаниям, что она
находится в моей рукописи, поскольку я могу скопировать ее и сравнить с оригиналом; я могу
продолжить рассуждать и прийти к выводу, что запись говорит о чем-то, что однажды
произошло со мной. Теоретически маленький, но конечный промежуток времени,
охватывающий зафиксированное настоящее, был бы достаточен для открытия причинных
законов, посредством которых мы могли бы вывести прошлое, не апеллируя к памяти.

Я не готов утверждать, что только что изложенная теория является логически несостоятельной.
Без сомнения, мы можем знать нечто о прошлом, не прибегая к услугам памяти. Но я полагаю
очевидным, что в действительности мы знаем о прошлом больше, чем это может быть
объяснено в рамках изложенной теории. И в то время как мы должны признать, что иногда
ошибаемся в отношении того, что, как нам кажется, мы вспоминаем, некоторые из
воспоминаний настолько несомненны, что они все еще будут внушать доверие даже тогда, когда
предъявлено много противоположных свидетельств. Итак, я не вижу, по каким причинам мог бы
отвергнуть память как один из источников наших знаний о ходе событий.

Остается исследовать, действительно ли существуют два вида памяти, один из которых


подвержен ошибкам, а другой — нет. Мы

175

Фактические предпосылки

могли бы поддержать данную точку зрения, одновременно не соглашаясь с тем, что мы


способны безошибочно устанавливать, к какому виду принадлежит данное воспоминание; в
этом случае мы бы все еще имели основания сомневаться в надежности памяти в каждом
конкретном случае. Но, по крайней мере, у нас есть причины думать, что некоторые проявления
памяти корректны. Поэтому теория заслуживает того, чтобы ее исследовать.

Я не стал бы всерьез рассматривать возможность существования двух видов памяти, один из


которых не подвержен ошибкам, если бы не то обстоятельство, что я слышал, как данную
теорию защищал в дискуссиях Дж. Э. Мур. Он тогда еще не разработал ее, и я не знаю, почему
он так упорно ее придерживался. Поэтому я самостоятельно попытаюсь, насколько смогу,
придать данной теории правдоподобный вид.

Из логических соображений следует признать, что никакое событие не дает демонстративных


аргументов в поддержку веры в любое другое событие. Но часто доводы таковы, что мы не
можем возражать против принятия как данной практической достоверности. Мы видели, что не
может быть причин для того, чтобы не доверять суждению: «Вон то — красное», когда оно
сделано в присутствии красного объекта восприятия; однако следует признать, что доверие к
данному суждению логически возможно и в отсутствие красного объекта восприятия.
Причинные законы в равной степени служат аргументами «за» и «против» данного тезиса.
Теоретически мы можем, однако, различать два случая в отношении такого суждения, как «Вон
то — красное»: первый, когда оно причинно обусловлено тем, что оно утверждает, и второй,
когда его причинно влекут слова или образы. В первом случае суждение обязано быть
истинным, во втором же — нет.

Однако наш последний вывод нуждается в детальной проработке. Что может значить, когда мы
говорим, что объект восприятия «причинно влечет» слово или же предложение? На первый
взгляд, мы обязаны предположить сложный процесс в мозгу, связывающий зрительные и
двигательные центры; так что причинная обусловленность ни в коей мере не будет
непосредственной. Возможно, мы

176

Фактические предпосылки

имеем право изложить дело следующим образом: в процессе того, как мы учимся говорить,
определенные причинные маршруты (языковые привычки) устанавливаются в мозгу; они-то и
ведут от объектов восприятия к произнесениям. Таковы кратчайшие возможные пути от
объектов восприятия к произнесениям; все другие пути включают некоторые дополнительные
ассоциации или привычки. Когда произнесение ассоциируется с объектом восприятия
посредством минимального причинного пути, объект восприятия, как говорят, является
«значением» произнесенного, а произнесенное является «истинным», потому что то, что оно
означает, на самом деле происходит. Итак, где бы данное положение дел ни существовало,
истина суждения восприятия логически гарантирована.

Нам следует изучить, возможно ли что-нибудь подобное в отношении памяти.

Стимулом для суждения воспоминания, очевидно, никогда не является припоминаемое событие,


поскольку подобное событие не существует в непосредственном прошлом. Стимулом может
быть объект восприятия или же «мысль». Давайте возьмем последний случай как более простой.
Предположим, вы оказываетесь в таком месте, где происходит интересная беседа, и вы помните
беседу. Задействованный церебральный механизм пока что известен гипотетически, но мы
можем мыслить путь от объекта восприятия к слову, «обозначающему» его, который будет
очень похожим на действительный процесс. Когда два объекта восприятия А и В встречаются
вместе, появление в будущем объекта восприятия, крайне похожего на Л может послужить
причиной возникновения образа, крайне схожего с В. Можно сказать, что определенный тип
ассоциации между объектом восприятия, подобным А, и образом, подобным В, может
возникнуть только если в прошлом А и В, как объекты восприятия, встретились вместе, и
поэтому воспоминание, возникающее об объекте восприятия, сходном с Д должно быть
корректным. Можно сказать, что там, где возникают ошибочные воспоминания, там
задействованная ассоциативная причинная цепочка должна быть длиннее, чем в случае
корректных воспоминаний. Возможно, в этом смысле ситуация с памятью может быть
поглощена ситуацией с восприятием.

177

Фактические предпосылки

Однако аргумент вышеприведенного типа, будучи корректным для собственных целей, не


может иметь прямого отношения к вопросу о фактических предпосылках, поскольку этот
вопрос предполагает разработанное знание, касающееся мозга, которое, очевидно, может быть
построено только с помощью фактических предпосылок; некоторые из них являются
воспоминаниями.

Следует согласиться с тем, что фактические предпосылки не обязаны быть несомненными, хотя
бы и субъективно; они должны внушать только определенную степень доверия, "икая
предпосылка всегда может быть поэтому подкреплена, если найдется способ гармонизировать
ее с другими фактическими предпосылками. Фактическую предпосылку характеризует вовсе не
ее бесспорность, но тот факт, что она вынуждает к более-менее определенной степени доверия
по своим собственным причинам, независимо от ее отношения к другим суждениям. Таким
образом, анализ приводит нас к комбинации самоочевидности с согласованностью: временами
один фактор намного важнее другого, но в теории когеренции каждый из них всегда играет
определенную роль. Требуемая согласованность не является, однако, строгой логической
согласованностью, поскольку фактические предпосылки могут и должны быть заданы так,
чтобы быть дедуктивно независимыми друг от друга. Какого вида согласованность фактических
предпосылок имеет место, об этом поговорим в следующей части книги.

3. Отрицательные базисные суждения. Мы уже имели повод рассматривать отрицательные


эмпирические суждения, но я хочу сейчас заново рассмотреть вопрос, являются ли они
фактическими предпосылками сами по себе или же всегда выведены из несовместимости
суждений.

Вопрос, который следует рассмотреть, таков: как мы знаем отрицательные эмпирические


суждения, такие как «Нет сыра в кладовой» или «В Ирландии не водятся змеи»? Когда мы
рассматривали данный вопрос в одной из предыдущих глав, мы поддержали гипотезу, согласно
которой подобные суждения выведены из посылок, среди которых встречаются такие суждения,
как «где красное, там нет желтого» или «что твердое, то не мягкое». Я желаю теперь заново
исследовать вопрос об отрицательном эмпирическом знании в целом.

178

"4
Фактические предпосылки

Начнем с очевидного, что чувственно воспринимаемые качества распадаются на виды.


Существуют цвета, звуки, запахи и вкусовые ощущения, существуют различного сорта
тактильные ощущения, существуют ощущения температуры. В этой связи следует отметить
некоторые моменты. Мы можем видеть два цвета сразу, но не в одном и том же месте. Мы
можем слышать два звука сразу, и при этом нет нужды замечать различия, относящиеся к их
направлению или источнику. Запахи не локализуемы, разве что в носу, но не являются и
существенно несовместимыми. В тактильных ощущениях имеются качества, среди которых мы
можем выделить два вида: локальное качество, в соответствии с той частью тела, которой
касаются, и качество большего или меньшего надавливания; каждый из этих видов обладает тем
сортом несовместимости, который есть у цветов; например, их можно испытать одновременно,
но не в одном и том же месте на поверхности тела. Все сказанное применимо и к температуре.

Таким образом, если учитывать несовместимость, то получается, что существуют различия


между качествами, принадлежащими к различным чувствам. Но что касается отрицательных
суждений, то для них нет подобных различий. Если вас в темноте подведут к созревшей головке
горгонзолы1 и спросят «Не чувствуете ли вы запах розы?», вы ответите отрицательно. Когда вы
слышите корабельную сирену, вы знаете, что это не песня жаворонка. И когда вы не ощущаете
никаких запахов или ничего не слышите, вы можете это осознавать. Похоже, мы должны прийти
к заключению, что чистьте отрицательные суждения могут быть известны эмпирически без
того, чтобы быть выводными. «Послушайте. Вы что-нибудь слышите?» — «Нет». Ничего нет
непонятного в такой беседе. Когда вы говорите «нет» в подобном случае, сообщаете вы
результат вывода или же произносите базисное суждение? Я не думаю, что этот вид знания
привлекает такое внимание, какого заслуживает. Если вашим «нет» высказывается базисное
суждение (которое, очевидно, должно быть эмпирическим), такие суждения могут быть не
только отрицательными, но, по-видимому, общими, поскольку ваше «нет» может быть
выражено, если ве-
1
Сорт испанского сыра. — Прим. перев.

179

Фактические предпосылки

ритъ логике, в форме: «Ни один звук не слышится в настоящий момент»1. Таким путем
логические трудности с общим эмпирическим знанием будут существенно уменьшены. С
другой стороны, если ваше «нет» выражает результат вывода, оно должно использовать
несколько общих посылок, иначе нельзя вывести никакого общего заключения; вот почему мы
все еще должны предполагать, что некоторые базисные суждения, не принадлежащие логике,
являются общими.

Когда кто-то говорит «слушайте», а вы ничего не слышите, вы в состоянии расслышать звуки,


если бы они были. Но это не всегда имеет место. «Вы слышали звонок на обед?» — «Нет, я
работал». Здесь вы имеете отрицательное суждение памяти и причину (но не основания)
приписать ему истинность; в этом случае вы уверены в отрицательном суждении, хотя вы не
прислушивались в то время к происходящему вокруг вас.

Кажется, нельзя сопротивляться выводу, что объект восприятия или память могут породить как
отрицательную фактическую предпосылку, так и утвердительную. Существует важное
различие: в случае утвердительного базисного суждения объект восприятия может быть
причиной слов, в то время как в случае отрицания как слова, так и соответствующие образы
должны существовать независимо от объекта восприятия. Вот почему отрицательное базисное
суждение требует пропозициональной установки, в которой обсуждаемое суждение является
тем, которое отрицается на основе восприятия. Мы можем, следовательно, сказать, что если
утвердительное базисное суждение причинно обусловливается только объектом восприятия
(заданным нашими вербальными привычками), отрицательное суждение причинно
обусловливается объектом восприятия плюс предшествующей пропозициональной установкой.
Остается еще несовместимость, но она имеет место между воображением и восприятием.
Простейший способ выразить это положение дел — значит сказать, что в результате восприятия
вы знаете, что определенное суждение ложно. Короче говоря: в определенном смысле можно
отмечать как то, чего там нет, так и то, что там есть. Данный вывод, если он правильный,
является важным.
1
Позже я покажу, что теория познания не нуждается в подобной логической интерпретации.

180
Фактические предпосылки

4. Фактические предпосылки, касающиеся пропозициональных установок в настоящем. Эти


суждения в той же мере, как суждение «это — красное», сообщают о событии в настоящем, но
они отличаются от базисных суждений класса I их логической формой, включающей ссылку на
суждение. Они являются суждениями, утверждающими веру во что-то, сомнения в чем-то,
желание чего-то и так далее, коль скоро такие суждения известны независимо от вывода. Нечто,
во что верят, или в чем сомневаются, или чего желают, может быть выражено только в
подчиненном предложении. Ясно, что мы можем отдавать себе отчет в том, во что мы верим
или чего желаем, таким же непосредственным образом, как мы можем отдавать себе отчет в
красном пятне, которое мы видим. Предположим, кто-то спрашивает: «Сегодня — среда?», и вы
отвечаете: «Думаю, да». Ваше утверждение «думаю, да» выражает, по крайней Мере частично,
фактическую предпосылку по поводу вашего мнений. Анализ подобного суждения порождает
трудности, но я не вижу, как отвергнуть то соображение, что суждение содержит по крайней
мере зернышко данности.

Желательно указать, что суждения данного класса обычно, если не всегда, являются
психологическими. Я не уверен, что могу проигнорировать этот факт, давая определение
«психологии». Можно сказать, что сны принадлежат к психологии, а базисные суждения,
относящиеся к объектам восприятия во сне, принадлежат в точности к тому же виду, что и
другие базисные суждения, касающиеся объектов восприятия. Но на это можно ответить, что
научное изучение сновидений возможно, только когда мы бодрствуем, и поэтому вся данность
для любой предполагаемой науки о сновидениях состоит из воспоминаний. Аналогичные
ответы могут быть даны в отношении психологии восприятия.

Однако может оказаться, что существует безусловно важный раздел знания, который
характеризуется тем фактом, что среди его базисных суждений некоторые содержат
подчиненные суждения.

Фактические предпосылки, которые рассматривались в приведенных выше дискуссиях, имели


определенную общую характеристику, а именно каждая из них указывает на краткий период
времени, в

181

Фактические предпосылки

течение которого они (или же другие суждения, из которых они выводимы) впервые становятся
предпосылками. В случае воспоминаний, если они соответствуют действительности, они или
тождественны с суждениями восприятия, сделанными в то время, к которому относятся
воспоминания, или же логически выводимы из них. Наше знание настоящего и прошлого
частично состоит из базисных суждений, в то время как наше знание будущего полностью
состоит из умозаключений — кроме, возможно, определенных непосредственных ожиданий.

«Эмпирическая данность» может быть определена как суждение, указывающее на определенное


время, причем должно быть известно начало того временного интервала, на который оно
указывает. Данное определение, однако, как можно предположить, является неадекватным,
поскольку мы можем вывести, что именно сейчас происходит, прежде чем мы это воспримем.
Для концепции эмпирической данности существенно, что знание (в некотором смысле) должно
быть причинно обусловлено тем, что известно. Я не желаю, однако, протаскивать концепцию
причины через черный ход, и поэтому пока что проигнорирую этот аспект эмпирического
знания.

Среди предпосылок нашего знания должны быть суждения, которые не указывают на


конкретные события. В общем приемлемы как дедуктивные, так и индуктивные логические
посылки, но выглядят возможными и другие их виды. Одна из таких посылок — невозможность
двух различных цветов находиться в одной и той же части визуального поля. Но вопрос о
суждениях подобного сорта является трудным, и я не буду говорить о них ничего
догматического.

Однако замечу, что эмпиризм как теория познания является самоопровержимым. Как его ни
формулируй, он должен включать некоторые общие суждения о зависимости знания от опыта,
и любое такое суждение, если оно истинное, должно иметь следствия, которые сами по себе не
могут быть известны. Вот почему эмпиризм может быть истинным, но если он истинный, это
невозможно установить. Сказанное, однако, составляет серьезную проблему.

182

ГЛАВА XII

АНАЛИЗ ПРОБЛЕМ, КАСАЮЩИХСЯ СУЖДЕНИЙ

ЦЕЛЬЮ настоящей главы является формулировка проблем, а не их разрешение. Попытки их


решения будут предприняты в последующих главах.

Первый вопрос: нуждается ли логика, а также теория познания в «суждениях» в той же степени,
что и в «предложениях»? Мы можем здесь определить эвристически «суждение» как «то, что
предложение обозначает». Некоторые предложения значимы, другие — нет; естественно, хотя
возможно и ошибочно, предположить, что когда предложение значимо, существует то, что
является его значением. Если таковое существует, оно является тем, что мы подразумеваем под
словом «суждение». Поскольку «иметь одно и то же значение» является отношением, которое,
несомненно, может быть установлено между двумя предложениями (например, между «Брут
убил Цезаря» и «Цезарь был убит Брутом»), мы можем приобрести уверенность в некотором
значении для слова «суждение», сказав, что если мы не видим другого значения для него, оно
будет означать «класс всех предложений, имеющих то же значение, что и данное предложение».

Существует ли субстанциальное «значение», это еще вопрос, но определенно существует


прилагательное «значимый». Я применяю это прилагательное к любому предложению, которое
не является бессмыслицей. «Значимый» и «значимость» [significance] являются словами,
которые мы применяем к предложениям, в то время как «значение» [meaning] — слово, которое
мы применяем к отдельным словам. Это различие является не базисным, а конвенциональным.
Когда суждение не значимо, будем звать его «бессмысленным».

Ни один естественный язык не содержит синтаксических правил, препятствующих построению


бессмысленных предложений; так, предложение «четырехсторонность пьет отсрочку» не
содержит грамматических нарушений. Тем не менее представляется очевидным, что

183

Анализ проблем, касающихся суждений

должна существовать возможность построить язык, обладающий следующими двумя


особенностями:
(1) Каждое предложение значимо, если оно построено в соответствии правилами синтаксиса из
слов, имеющих значение;

(2) Каждое значимое предложение состоит из слов, которые имеют значение и соединены в
соответствии с правилами синтаксиса. Следует отметить, что значение слов и значимость
предложений

тесно взаимосвязаны, если это не касается объектных слов. Другие же слова определяются при
помощи значимости простейших предложений, в которые они входят.

Но хотя и возможно в хорошем языке задать синтаксические правила, определяющие


значимость предложения, не следует предполагать, что понятие «значимости» является
синтаксическим понятием. Напротив, нетавтологическое предложение значимо благодаря
некоторому отношению к определенным состояниям личности, использующей данное
предложение. Эти состояния являются «мнениями» и представляют примеры некоторой веры,
убежденности, которая «выражается» предложением. Определяя отношение предложения к вере
(последняя в общем является невербальной), нам следует помнить, что ложные предложения в
той же мере значимы, как и истинные. И когда указанное отношение определено, следует
показать, что наши синтаксические правила значимости таковы, что учитывают указанное
обстоятельство.

Анализ убежденности как состояния ее носителя не включает понятий «истины» и «лжи»;


поскольку мы рассматриваем убежденность с субъективной стороны, нам следует
рассматривать предложения только как «выражающие» состояния тех, кто их употребляет. Но
сказанное — только часть цели использования предложения в изъявительном наклонении;
другая цель состоит в том, чтобы «указывать» на один или более факсов, которые вообще-то не
являются состояниями личности, произносящей предложение. Коль скоро мы рассматриваем
эту сторону предложений, мы сталкиваемся с их истинностью и ложностью — ведь только
истинные предложения указывают на факты. На что «указывают» предложения, будет
рассмотрено в главе XV, и с этой точки зрения, которую еще предстоит рассмотреть, мы имеем
дело с проблемами, включающими «истинность» и «ложность».

184

Анализ проблем, касающихся суждений

При анализе того, что я называю «пропозициональными установками», т. е. таких явлений, как
мнение, сомнение, желание и т. п., которые естественно описываются сложноподчиненными
предложениями, например: «Я думаю, что будет дождь», мы сталкиваемся со смесью
эмпирических и синтаксических проблем. Судя по внешнему виду, синтаксическая форма «А
полагает, что р» обладает спецификой в свете того факта, что содержит подчиненное
предложение «Р». Событие, делающее «А полагает, что р» истинным, как кажется, является
комплексом, содержащим подчиненный комплекс, и мы обязаны исследовать, нельзя ли как-то
избежать подобной трактовки мнения.
Пропозициональные установки, puma facie1, бросают тень на два принципа, которые
принимались многими математическими логиками, а именно на принципы экстенсиональности
и атомистичности.

Принцип экстенсиональности состоит из двух частей:

L Истинностное значение любой функции от суждения зависит только от истинностных


значений ее аргументов, то есть если р и g оба истинны или же оба ложны, тогда любое
предложение, содержащее р, остается истинным либо ложным в случае подстановки q вместо р.

П. Истинностное значение любой функции от функции зависит только от области значений


функции, т. е. если φχ истинно всякий раз, когда ψχ истинно, и наоборот, тогда любое
предложение о функции φχ остается истинным либо ложным в случае подстановки уг вместо φ.

Ни один из этих принципов не выглядит истинным в отношении пропозициональных


установок. Человек может полагать истинным одно суждение и не полагать другое; он может
полагать, что некоторые бесперые двуногие не являются людьми без того, чтобы полагать, что
некоторые люди — не люди. Таким образом, мы оказываемся вовлеченными в анализ мнения и
других пропозициональных установок при попытке выяснить то, что выглядит чисто
логической проблемой.

Принцип атомистичности был сформулирован Виггенштейном следующим образом (Логико-


философский трактат, 2.02-01): «Каждое высказывание о сложных объектах можно
анализировать как высказывание об их составляющих частях и как те суждения', которые ха-
1
На первый взгляд (лат.) — Прим. перев.

185
Анализ проблем, касающихся суждений

рактиризуют сложные объекты целиком». Данный принцип, если он справедлив, в отношении


«А полагает, что р» означает, что p входит в это предложение не как целое, но только своими
составляющими частями.

В приведенной выше форме значение принципа атомистичности не совсем ясно. Но существует


техническая форма данного принципа, возможно, не строго эквивалентная витгенштейновской
формулировке, но более легкая для обсуждения, более определенная и, следовательно (как я
полагаю), более важная. В этой форме принцип утверждает, что все, что мы желаем сказать,
может быть сказано предложениями, принадлежащими к «атомистической иерархии», которая
будет определена в разделе С главы ХШ. Для логики важно знать, является ли принцип
атомистичности истинным в его технической форме. Когда говорят об «истинности» принципа,
имеют в виду возможность построить такой язык, что (а) каждое предложение в этом языке
строится в соответствии с данным принципом, и (Ь) каждое значимое предложение из любого
языка может быть переведено на наш построенный язык.

Итак, мы намерены обсуждать следующие вопросы в таком порядке:


I. Что подразумевается под «значимостью» предложения, и какие синтаксические правила мы
можем предложить, чтобы определять, когда предложение значимо?

II. Есть ли какая-нибудь потребность в «суждениях» в противовес «предложениям»?

III. В чем состоит корректный анализ предложения «А полагает, чтор» и какой смысл имеет р,
входящее в предложение «А полагает, что р»? (Сказанное о мнении можно распространить на
другие пропозициональные установки).

IV. Можем ли мы сконструировать адекватный язык, в котором выполняется принцип


экстенсиональности? Под «адекватным» мы подразумеваем такой язык, на который мы можем
перевести любое значимое предложение любого языка.

V. Можем ли мы сконструировать адекватный язык, в котором выполняется принцип


атомистичности?

186

ГЛАВА XIII ЗНАЧИМОСТЬ ПРЕДЛОЖЕНИЙ

а) Общие замечания

ВОПРОС о том, что делает предложение значимым, ставит нас перед различными проблемами.

Прежде всего, существуют известные правила синтаксиса естественного языка. Предложение


«Сократ — человек» построено в соответствии с этими правилами и является значимым; но
«является человеком», рассматриваемое как полное предложение, нарушает правила и является
бессмысленным. (Я использую «бессмысленный» как противоположный «значимому»).
Правила синтаксиса в естественном языке, очевидно, предназначены для того, чтобы
предотвращать бессмыслицу, но они не способны в полной мере достичь своих целей. Как мы
уже отмечали, «Четырехсторон-ность пьет отсрочку» — явная бессмыслица, но не нарушает ни
одного правила русского1 синтаксиса. Ясно, что частью нашей настоящей проблемы должно
быть создание лучших правил синтаксиса, которые бы автоматически предотвращали появление
бессмыслицы. На ранних стадиях нашей дискуссии мы руководствовались только ощущением
того, что должно быть значимо, но надеемся в конце концов прийти к чему-нибудь получше.

Существует один смысл слова «возможность», связанный с нашей настоящей проблемой. Мы


можем сказать, что все утверждаемое значимым предложением обладает определенного вида
возможностью. Мы определим ее как «синтаксическую» возмож-
1
В оригинале — английского. — Прим. перев.

187

Значимость предложений
ностъ. Допускаю, что она уже логической возможности, но определенно шире, чем физическая
возможность. «Луна сделана из зеленого сыра» — синтаксически, но не физически возможное
предложение. Трудно привести бесспорный пример логической возможности, которая не была
бы синтаксически возможной; пожалуй, «Этот предмет как красный, так и голубой» является
примером, и, пожалуй, «Этот звук тромбона — голубой» тоже является примером.

На данном этапе не будем спрашивать, что именно возможно в случае, когда предложение
значимо и ложно. Это не может быть предложением, поскольку оно действительно, не может
быть и выражением «что данное предложение истинно», поскольку это просто другое ложное
предложение. Итак, возникает проблема, но сейчас не будем продолжать ее обсуждение.

Вопрос «значимости» предложений является трудным и в известной степени запутанным.


Возможно, в общих чертах поможет прояснить обсуждение поднятой проблемы следующий
вывод, к которому я пришел.

Утверждение имеет две стороны: субъективную и объективную. Субъективно оно «выражает»


состояние говорящего, которое может быть названо «мнением», и оно может существовать и без
слов, даже у животных и детей, еще не овладевших языком. Объективно утверждение, если оно
истинное, «указывает на» факт; если же оно ложное, оно предназначено «указывать на» факт, но
это ему не удается. Некоторые утверждения, а именно те, что утверждают теперешнее
состояние говорящего, которое сам говорящий отмечает1, «выражают» и «указывают на» одно и
то же; но в общем эти две функции различны. «Значимость» предложения заключается в том,
что оно «выражает». Поэтому истинные и ложные предложения в равной степени значимы, в то
время как цепочка слов, которая не способна выразить какое-либо состояние говорящего,
является бессмысленной.

В последующей дискуссии очерченная выше теория постепенно проступает, по моему мнению,


как единственная теория, дающая ясное решение проблем, которые говорят сами за себя.
1
Например, таково предложение «Я думаю, что я думаю». — Прим. перев. 188

Значимость предложений

Вопрос о значимости больше связан с услышанными предложениями, чем с высказанными.


Слышание значимого высказывания обладает эффектом, зависящим от природы высказывания,
но не от его истинности или ложности; слышание того, что осознается как бессмыслица, не
обладает данным эффектом. Верно, что фактическая бессмыслица может иметь такие эффекты,
которые полагалось бы иметь только значимому высказыванию, но в таком случае слушатель
обычно воображает значимость, которой слова, входящие в предложение, никак не допускают.
Вообще говоря, мы можем сказать, что слышимое высказывание, которое слушатель
интерпретирует как значимое, способно на такой эффект, на который явно не способно
бессмысленное высказывание. Сказанное — одно из положений, которое должно родиться в
голове в процессе поиска определения «значимости».

Проблема значимости, как было показано, является более трудной, чем это кажется при
рассмотрении парадоксов. Ясно, что все парадоксы возникают в результате атрибутирования
значимости предложениям, на самом деле бессмысленным. Парадоксы должны быть приняты во
внимание при формулировке синтаксических правил, исключающих бессмысленность.

Проблема закона исключенного третьего также связана с обсуждаемым вопросом. Обычно


говорят, что каждое суждение является истинным или ложным, но мы не можем сказать, что
каждое предложение истинно или ложно, поскольку бессмысленные предложения не относятся
ни к тем, ни к другим. Если мы намерены применять закон исключенного третьего к
предложениям, мы прежде должны убедиться в том, что предложения значимы, поскольку закон
применим только к ним. Можно ли применять данный закон к произвольному предложению —
это вопрос, который мы рассмотрим после того, как будет завершено обсуждение
пропозициональных установок.

Прежде всего, рассмотрим прилагательное «значимый», а затем исследуем вопрос, существует


ли то, что предложение «означает», когда он значимо. Слово «Цезарь» означает Цезаря;
существует ли что-нибудь подобное в отношении предложений? Конкретнее, если

189

Значимость предложений

«р» — предложение, можем ли мы проводить различие между «р» и p так же, как делаем это в
отношении «Цезаря» и Цезаря?

После этих предварительных замечаний давайте перейдем к детальному обсуждению вопроса.

Предложения бывают трех видов: истинные, ложные и бессмысленные. Следовательно,


«ложно», когда приложимо к предложениям, не синонимично с «не истинно», поскольку
бессмысленное предложение не истинно, но так же и не ложно. Поэтому мы должны различать
«р — ложно» и «то, что "р — истинно'' — ложно», когда «р» — бессмысленное суждение.
Второе предложение будет истинным, но не первое. Допуская, что «не-р» означает «р —
ложно», будем иметь, еслир бессмысленно, «не-(р — истинно)», но не будем иметь «не-р».
Будем говорить, что когда «р» лишено значения, таково же и «не-р».

Итак, если «р» представляет фразу, в отношении которой мы еще не решили, значима она или
нет, ситуация выглядит следующим образом:

из «р — истинно» можно вывести «р», и наоборот;

из «р — ложно» можно вывести «р — не истинно», но не наоборот;

из «"р — ложно" — истинно» можно вывести «"р — истинно" — ложно», но не наоборот;

из «"р — ложно" — ложно» можно вывести «"р — истинно или бессмысленно", а из "р — не
истинно" — не истинно» можно вывести «р — истинно».

Давайте проиллюстрируем сказанное примерами. Начнем с предложения «Это — красное», где


«Это» — собственное имя. Давайте назовем это предложение «р». Теперь рассмотрим
предложение «р — красное». Оно выглядит очевидной бессмыслицей, но если под «р»
подразумевать написанную или напечатанную буквенную форму предложения, то о
бессмыслице речь уже не идет, поскольку буквы могут быть красными. Сказанное легко понять,
если принять различие между «р» и р, где «р» — предложение, а р — суждение, обозначаемое
предложением; поэтому «р» может быть красным, но «р — красное» — бессмыслица. Давайте
считать

190
Значимость предложений

p мыслью, а «р» — фразой, выражающей данную мысль. В таком случае предложение «р —


красное» является бессмысленным. Если мы можем различать «р» и р, ситуация в целом
становится ясной. Давайте теперь дадим собственное имя «Р» произнесению предложения «Это
— красное». Тогда мы говорим, что Р означает р, что р — истинное и что Р означает истину.
Давайте, далее, дадим имя «Q» произнесению предложения «р — красное». В таком случае ни
одно высказывание формы «О означает с» не будет истинным1, а 0 не обозначает ни истинности,
ни ложности2. Допустив еще раз, что существует различие между «р» и р, я предпочитаю
говорить, что «р» означивает (signifies) р, а не «р» означает (means) р, поскольку «значение»
больше подходит для единичных слов. В таком случае мы скажем, что «суждение» (если только
существует такая вещь) есть нечто, «означиваемое» некоторой фразой, и что бессмысленные
фразы не означивают ничего. Проблема, которая остается в таком случае, это — решить, какие
фразы что-нибудь означивают, и что представляет из себя это «что-нибудь».

Все сказанное позволяет отвергнуть любые соображения, направленные против различения «р»
ир, или по крайней мере придерживаться какого-либо подходящего различия между ними, на
которое не могут влиять отвергнутые соображения. Вернемся к обсуждению этого вопроса
прямо сейчас.

Различие между строчками слов, которые что-нибудь означивают, и такими, которые ничего не
означивают, во многих случаях совершенно ясное. «Сократ — человек» означивает нечто, но
«является человеком» — нет. «Сократ, выпив цикуту, попрощался со своими друзьями» нечто
означивает, но «выпив цикуту, попрощался» не означивает ничего. В приведенных примерах
слишком мало слов, чтобы возникла осмысленность, но слов может быть и излишне много.
Например, «"Сократ является человеком" — является человеком» не означивает ничего. «Закон
непротиворечия является
1
Поскольку то, что Q обозначает, должно быть заключено в кавычки. — Прим. перев.
2
Поскольку Q обозначает бессмысленное предложение «р — красное». — Прим. перев.

191
Значимость предложений

желтым» представляет сходный вид бессмыслицы. Иногда могут возникнуть сомнения, как,
например, в таком случае, как «Этот звук тромбона — голубой». Парадоксы возникают с
предложениями, которые, как кажется, что-то означивают, хотя на самом деле — ничего.
Простейший пример такого рода: «Я лгу». Данное предложение допускает бесконечное число
означиваний, но ни одно из них не будет в точности тем, что мы задумали выразить. Если мы
подразумеваем: «Я произнес ложное суждение в объектном языке», то мы лжем, поскольку
предложение принадлежит метаязыку; также не проходит аргумент, что если мы лжем, мы
говорим правду, поскольку наше ложное высказывание принадлежит к метаязыку, а мы
говорим, что произнесли ложное высказывание объектного языка. Аналогично, если мы
подразумеваем, что «Я произношу ложное суждение уровня л». Если попытаться сказать: «Я
произнес ложное суждение первого уровня, или же второго, третьего, четвертого... и так далее
до бесконечности», мы будем утверждать одновременно (если это только возможно)
бесконечное число суждений, из которых 1-е, 3-е, 5-е... будут ложными, а 2-е, 4-е, б-е... —
истинными.

Вопрос о том, означивают ли что-нибудь словесные формы, оказывается, таким образом, не


всегда легким, но вне всякого сомнения некоторые словесные формы нечто означивают, другие
— нет, и среди тех, которые нечто означивают, одни означивают то, что истинно, а другие — то,
что ложно. Мы должны, следовательно, найти способ определения различия между строчками
слов, которые бессмысленны, и строчками слов, которые что-то означивают; и в случае
предложения, которое нечто означивает, нам следует установить, должно ли упомянутое нечто
быть отличным от предложения или же значимость может употребляться просто в качестве
прилагательного.

Если словесная форма означивает суждение, назовем суждение «значимостью» словесной


формы. Предположим на минуту, что существует суждение, которое означивает значимое
предложение.

В этой связи возникают два вопроса: (1) что подразумевается под «значимостью» словесной
формы? (2) какие синтаксические правила могут быть заданы в случае, когда словесная форма
значима?

192

Значимость предложений

Что подразумевается под «значимостью» словесной формы? Я употребляю слово «значимость»


здесь в ограниченном смысле; ведь обсуждаемая значимость должна обеспечиваться
суждением. Например, «Король Англии» представляет фразу, которая имеет значение в одном
смысле, но не имеет «значимости» в том смысле, который я исследую. Для наших текущих
целей то, что фраза означивает, должно быть чем-то истинным или ложным. То, что называем
«значимостью», может быть названо «пропозициональной значимостью», которую следует
отличать от других видов, но для краткости будем опускать слово «пропозициональный».

Достаточный, хотя не необходимый критерий значимости состоит в том, что перпептуальный


опыт может быть вообразим, или же реально происходит так, что мы используем
соответствующую ему фразу (или же противоречащую ей) в качестве утверждения. При
определенных обстоятельствах мы можем сказать, выражая то, что мы воспринимаем, что «снег
белый»; поэтому фраза «Снег белый» является значимой. При определенных перцептивных
обстоятельствах мы можем сказать, что «снег не черный», поэтому фраза «снег черный»
является значимой. Возможно, сказанное даст нам намек, что, в общем, «означивается» фразой,
которая значима.

Когда мы говорим, что «снег белый», одна вещь делает наше высказывание истинным, а совсем
другую вещь мы выражаем. То, что делает наше высказывание истинным, принадлежит к
фактам физики, связанным со снегом, но мы выражаем состояние ума, а именно определенное
мнение — или, позволяя лгать, желание, чтобы другие имели бы определенное мнение. Мы
можем опустить это усложнение и предположить, что, утверждая слова, мы выражаем мнение.
Но мы не утверждаем, что имеем мнение; мы утверждаем объект мнения. Существует ли такой
объект мнения, который является тем, что утверждается фразой «снег белый»? Определенный
опыт причинно влечет наше мнение, что снег белый; если данное мнение имеет объект, мы
можем сказать, что выражаем тот факт, что, утверждая объект, верим в нечто (а именно в то, что
снег белый). Я не утверждаю, что имею мнение по поводу объекта, что было бы другим
утверждением, и оно могло бы быть истинным, даже если снег

193

Значимость предложений

был бы черным1. Наша проблема в другом: существует ли нечто, и если существует, что именно,
по поводу чего я имею мнение, когда полагаю, что снег белый?

Еще раз: что вы спрашиваете, если говорите «является ли снег белым»? Давайте предположим,
что вы выросли в Эфиопии, но в результате воздушного налета были захвачены, ослеплены и
переправлены за Полярный круг, где познакомились со снегом, прикасаясь к нему, пробуя его
на вкус и нюхая. Тем самым вы усвоили, что «снег» является именем субстанции, проявляющей
себя соответствующим образом в отношении трех ваших органов чувств. Затем вы можете
спросить «является ли снег белым?» Вы будете спрашивать не о слове «снег» и не о слове
«белый», а об объекте восприятия. Вы можете иметь в виду: видят ли белизну те, кто не
ослеплен, когда имеют те же ощущения прикосновения и запаха, которые у нас уже
ассоциируются со словом «снег»? Но даже сказанное все еще слишком вербально. Если вы на
мгновение прикоснетесь к снегу и понюхаете его, вы можете иметь в виду, «ассоциируется ли
это обычно с белизной?» И если вы воображаете себе белизну, ваша мысль может быть такова:
«ассоциируется ли это обычно с тем?», где это является осязательным и обонятельным
объектом, а то — образом белизны. Но «то» не может быть проинтерпретировано как образ
самого себя; «то» скорее должно означать объект восприятия, подобный указанному образу.
Однако в этом пункте рассуждений очень трудно сохранить ясность, поскольку образ, как
кажется, в той же мере «означает» объект восприятия, что и слово.

Если мнения имеют свой объект, то очевидно, что когда мы полагаем, что снег белый, мы
полагаем то же самое, в чем сомневаемся, когда спрашиваем: «Является ли снег белым?» Чем
бы данный объект ни был, он, согласно нашей гипотезе, представляет собой значимость
предложения «Снег белый». Если значимость предложения является истиной, это зависит от
событий, которые не пред- \ ставляют собой ни слов, ни образов; если же известно, что пред- i
ложение истинно, то это должно зависеть или зависит от объекта
1
Т. е. утверждение «Я полагаю, что снег черный» является истинным, если я на самом деле так полагаю. — Прим.
перев.

194
Значимость предложений

восприятия. Сказанное справедливо, mutatis mutandis, если предложение ложно. Истинность и


ложность зависят от отношения между значимостью предложения1 и чем-то таким, что не
является ни словом, ни образом (за исключением тех случаев, когда в самом предложении идет
речь о словах или же об образах).

Если мы можем решить, что подразумевается под словом «значимость» для предложения, мы
скажем, что такая значимость должна называться «суждением», и что суждение является либо
истинным, либо ложным. Предложение может означивать истинность, ложность или не
означивать ничего, но если предложение что-нибудь означивает, тогда то, что оно означивает,
должно быть истинным или ложным.

В попытке установить, что подразумевается под «значимостью» предложения, давайте


противопоставим значимое предложение незначимому. Рассмотрим предложения: «Сократ пьет
цикуту» и «Четырехсторонность пьет отсрочку». Первое из них логически возможно и когда-то
было суждением восприятия; когда же оно не суждение восприятия, оно способно вызывать
сложный образ, имеющий ту же значимость, которая, возможно, является значимостью
соответствующей фразы. Но мы не в состоянии создать образ пьющей четырехстороннее™.
Когда мы пытаемся это сделать, мы просто воображаем какого-либо человека, которого, шутки
ради, зовем «Четырехсторонность». Давайте спросим себя: как может такое слово, как
«Четырехсторонность», указывать на что-либо опытное? Предположим, вы занимаетесь
строевой подготовкой и постоянно слышите команду: «Построиться по четыре». Вы можете,
если питаете любовь к абстрактным словам, поразмышлять, что «Четырехсторонность заметна
при строевой подготовке». Это означает: «При строевой подготовке имеется много ситуаций, в
словесном описании которых естественно использовать слово "четыре"». Мы можем определить
«Четырехсторонность» как «то свойство пропозициональной функции, которое делает функцию
истинной в точности для четырех значений ее переменной». В таком случае мы должны
спросить: откуда мы знаем, что бессмысленно
1
Т. е. суждением. — Прим. перев.

195

Значимость предложений

полагать, будто бы свойство пропозициональной функции может пить? Трудно, хотя и не очень
трудно, сформулировать такие правила синтаксиса, которые обеспечат, при заданном значении
отдельных слов, значимость каждой комбинации слов, построенной в соответствии с
названными правилами, и наоборот, каждая значимая комбинация слов при этом будет
подчиняться сформулированным правилам. Такая работа фактически уже проделана логиками,
хотя, возможно, и не полностью, но со значительной степенью адекватности. Но проделанная
работа вызывает беспокойство, по крайней мере частичное, у непредвзятого человека. Мы не
можем оставаться удовлетворенными нашими правилами значимости, пока не увидим какие-
либо основания для них, а это требует, чтобы мы установили, что же словесная форма
означивает, когда она значима.

Можно поставить вопрос в следующей форме: «что мы полагаем, когда полагаем нечто?»
Давайте рассмотрим иллюстрацию. На некоторой каменоломне ежедневно в двенадцать часов
производятся большие взрывные работы. Сигнал освободить территорию дается горном; также
привлекаются люди с красными флажками, располагающиеся в зоне работ на дорогах и
тропинках. Если вы спросите их, почему они там находятся, они скажут «потому что здесь
предполагается взрыв». Взрывники, которые слышат горн, окрестные жители, видящие красный
флаг, и случайный прохожий, которому нужно сказать словами, все в конце концов полагают
одно и то же суждение, именно то, которое выражено словами «здесь предполагается взрыв».
Но, возможно, только случайный прохожий и его информатор воплощают данное мнение в
словах; для других горн и красный флаг служат целям языка и вызывают соответствующие
поступки, не требующие никаких языковых посредников.

Горн и флаг можно считать языком, поскольку их цель — сообщать информацию. Но


подходящий предмет может сообщать очень похожую информацию, не будучи языком,
поскольку инструктаж не является ее целью. Гильза от взрывного патрона, горн и флаг могут
подобным образом причинно обусловливать мнение, не тре-

196

Значимость предложений

буя слов. Когда большое число людей все вместе полагают, что предстоит взрыв, что у них
общее? Определенное состояние напряженности, которое проходит после взрыва, но если их
мнение было ложным, состояние будет продолжаться некоторое время, а затем сменится
удивлением. Состояние напряженности может быть названо «ожиданием»; но трудность
возникает в связи (а) со взрывом или его отсутствием, (Ь) с чем-то, что, не претендуя на
точность, назовем «идеей» взрыва. Очевидно, что одно дело ожидать взрыва, другое дело
ожидать прибытия поезда. В этих ситуациях общим является чувство ожидания, но они
отличаются как события, которые изменят чувство ожиданиях на равнодушие или удивление.
Поэтому чувство ожидания не может быть единственным фактором, который конституирует
состояние личности, чего-то ожидающей. Если бы дело обстояло так, то любое событие
удовлетворило бы его ожидание, в то время как фактически только событие определенного рода
сделает это. Возможно, однако, ситуация в целом может быть объяснена психологически?
Каждый, кто ожидает, что сверкнет молния, руководствуется ощущением своих глаз, а
ожидание раскатов грома включает в себя нечто подобное в связи с ушами. Можно сказать
поэтому, что ожидание доступного чувствам феномена состоит в состоянии восприимчивости
соответствующих органов чувств. Но существуют ощущения, связанные с указанным
состоянием восприимчивости, и эти чувства можно считать такими, которые образуют
ментальную часть ожидания. Могло бы показаться в этой связи, что то, в чем проявляется
общность большого числа людей, каждый из которых убежден в том, что выражается словами:
«Сейчас здесь послышится звук взрыва» — это состояние напряженности, связанное с
соответствующими органами чувств, психологическое состояние этих органов и ощущения,
сопутствующие такому состоянию. То же самое можно сказать о фразах: «Неподалеку сейчас
засверкает молния» или «здесь сейчас запахнет комнатой, полной хорьков». Но все это весьма
выразительные события, и все они ожидаются в самом непосредственном будущем. Когда я
полагаю что-нибудь менее захватывающее: что в завтрашней «Тайме» будет помещено
предсказание пого-

197

Значимость предложений

ды или что Цезарь перешел Рубикон — я не могу наблюдать какие-либо события внутри себя.
Если бы вы сказали мне, что «через минуту вы будете убиты», возможно мои волосы встали бы
дыбом; но когда вы говорите мне, что Цезарь был убит на мартовские иды, мои волосы не
станут более растрепанными, чем прежде, и это несмотря на тот факт, что я совершенно уверен
в том, что вы сказали.

Однако различия, возможно, только в степени, пока обсуждаемое мнение остается только
вербальным. Когда я говорю о мнении, что оно «только вербальное», я подразумеваю не только
то, что оно выражено в словах, но также то, что того, что слова означивают, нет в голове
носителя мнения, который только полагает, что слова корректны. Мы знаем, что фраза
«Вильгельм Завоеватель 1066» корректна, но мы не часто задумываемся, что же она значит. В
таком случае мы не полагаем «р», но полагаем, что «"р" означивает истину». Мнения
образованного человека в значительной степени именно таковы. Но мнения, которые
изначально затрагивают нас, не относятся к чисто вербальным. Ведь пока мы имеем дело с
ними, мы не можем объяснить, что имеется в виду под «означиванием истины».

Когда вы ожидаете взрыв, ваше тело пребывает в определенном состоянии, и ваш разум тоже
пребывает в определенном состоянии. Это состояние может создать слово «взрыв» в вашем
разуме, и это слово, во всяком случае с маленьким вербальным дополнением, может стать
причиной состояния ожидания. Если вам сказали «здесь только что прогремел взрыв», и вы
твердо убеждены в том, что вам сказали, состояние вашего тела и ума становится в
значительной мере подобным тому, как если бы вы слышали взрыв, хотя и не столь
выраженным. Воображение, если оно достаточно яркое, может производить физические
эффекты, аналогичные восприятию; особенно сказанное справедливо в случаях, когда в
воображении возникает событие, по поводу реальности которого имеется твердая
убежденность. Слова без образов также могут, путем ассоциаций, вызывать эти эффекты. И где
бы ни существовали подобные физические эффекты, там имеются сопутствующие ментальные
эффекты.

198

Значимость предложений

Возможно, мы можем теперь объяснить «значимость» предложения следующим образом. Во-


первых: некоторые предложения означивают наблюдаемые факты; как это происходит, мы уже
говорили. Во-вторых: некоторые наблюдаемые факты являются мнениями. Мнение не
нуждается в привлечении каких-либо слов для носителя мнения, но всегда возможно (если дан
подходящий словарь) найти предложение, означивающее воспринятый факт, по поводу
которого у нас сложилось такое-то мнение. Если предложение начинается с оборота «я полагаю,
что», то, что следует за словом «что», является предложением, означивающим суждение, а
высказанное суждение — тем, по поводу чего мы имеем мнение. В точности такие же замечания
уместны в отношении сомнения, желания и т. д.

В соответствии с нашими взглядами, если p — суждение, «я полагаю, что р», «я сомневаюсь,


что р», «я желаю, чтобы р» и т. д. могут означивать наблюдаемые факты; может также
случиться, что «р» означивает наблюдаемый факт. В этом последнем случае «р» может стоять
одно и быть значимым для объекта восприятия, иначе оно не означивает ничего такого, что
воспринимается. Возможно, «р» само по себе нечто означивает; возможно, как мы
предположили раньше, оно означивает подчиненный комплекс, который является составной
частью пропозициональной установки. В последнем случае, однако, мы должны объяснить,
почему подобные комплексы никогда не встречаются, кроме как в виде консти-туент
пропозициональных установок.

Изложенная теория имеет трудности. Одна из трудностей в том, чтобы объяснить, каково
отношение р к факту, когда р — истинно. Предположим, например, что мы видим буквы «А В»
именно в таком порядке, и мы полагаем, что «Л находится слева от Б». В этом случае мы
убеждены в суждении р, которое имеет определенное отношение к факту. Мы предполагаем,
что р - не вербальное, но существует нечто не вербальное, что означивается словами «А
находится слева от В», но не является тем фактом, благодаря которому эти слова выражают
истину. Можно сказать, что мы вынуждены приписывать словам два различных употребления:
одно — когда

199

Значимость предложений

мы утверждаем р, и второе — когда мы утверждаем, что мы пода-1 гаем, что р. Ведь когда мы
утверждаем p (допуская, что p является \ суждением восприятия), слова из «р», можно сказать,
обозначакйе объекты, в то время как если мы утверждаем, что мы полагаем, чтор, jf;" слова
должны иметь какое-то ментальное значение. В соответствии f с этим взглядом, когда я говорю,
что «Сократ — грек», имеется в виду -:j Сократ, но когда я говорю: «Я полагаю, что Сократ —
грек», имеет- v ся в виду только моя идея Сократа. Кажется, в это трудно поверить.

Я думаю, что подобные возражения лишены оснований. Предположим, я вижу красный круг и
говорю «это — красное». В ис- ; пользовании слов я ухожу далеко от объекта восприятия; если
вместо слов я использую образы, то они, подобно словам, означют объект восприятия, но они
несколько отличны от слов. Когда я говорю «это — красное» или когда в глазах возникает образ
красного, я имею мнение. Если после этого я говорю «я полагаю, что то было красным», слова и
образы, привлеченные мной, могут быть как раз теми, которые использовались, когда я сделал
суждение восприятия. Видение не является полаганием, а суждение восприятия — самим
восприятием.

Наше теперешнее предположение состоит в том, что предложение «р» значимо, если
предложения: «Я полагаю, что р» или «Я сомневаюсь, что р» и т. д. могут характеризовать
воспринимаемый факт, для которого нет нужды в словах. Тут существуют определенные
трудности: «могут характеризовать» — не ясно, «нет нужды в словах» — само нуждается в
разъяснениях. Тем не менее кое-что, возможно, удастся сделать, используя наше
предположение.

Прежде всего, нам следует пояснить высказывание, что нет нужды в словах. Иногда слова
приходят на ум, иногда нет; в сложных суждениях они практически обязательны, хотя с
большим умственным напряжением мь1 способны обойтись без них. Следующий вопрос, что
подразумевается под «может характеризовать воспринимаемый факт», более трудный. Мы
явно не желаем исключить все предложения, которые фактически не входят в
пропозициональные установки. Мы хотим найти характеристики предложений, которые
заставляют нас почувствовать, что в них можно верить I

200

Значимость предложений

или сомневаться, и пока такие характеристики не найдены, наша проблема не решена.

Мы могли бы попытаться определить значимость, в большей степени привлекая


лингвистические понятия. Разделим прежде всего слова на категории, связанные с частями речи.
Тогда мы говорим: если дано любое суждение восприятия (которое может иметь форму «я
полагаю, чтор»), любое слово может быть заменено другим словом этой же категории без
потери значимости предложения. И мы позволяем образовывать молекулярные и обобщенные
суждения уже рассмотренным методом. Тогда мы скажем, что семейство таким путем
полученных предложений является классом значимых предложений. Но почему так? Я не
сомневаюсь, что некоторое лингвистическое определение класса значимых предложений —
только что приведенное или же другое — является возможным; но мы не можем игнорировать
содержание предложений до тех пор, пока не найдены основания для наших лингвистических
правил.

Когда же основания для наших лингвистических правил будут найдены, они должны состоять
из свойств сложных объектов, которые некоторым образом связаны с правилами. В таких
суждениях, как «А находится слева от £», когда они являются суждениями восприятия, мы
анализируем сложный объект восприятия. Как кажется, в любой фразе, выражающей такой
анализ, должно содержаться по крайней мере одно слово-отношение. Я не думаю, что в этом
проявляется только свойство языка, я полагаю, что сложный объект обладает соответствующей
конституентой, которая представляет собой отношение. Я думаю, что когда мы говорим, что
фраза значима, мы имеем в виду, что сложный объект, охарактеризованный фразой, является
«возможным»; а когда мы говорим, что сложный объект, охарактеризованный фразой, является
«возможным», мы подразумеваем, что существует сложный объект, охарактеризованный
фразой, которая получена из данной фразы подстановкой на место одного или более слов
других слов тех же категорий. Итак, если «А» и «В» — имена людей, «А убил В» — возможно,
потому что Брут убил Цезаря; и если «Я» — имя отношения той же

201

Значимость предложений
категории, что имя убийства, то по тем же основаниям возможно «А имеет отношение R к Б».

В этом пункте мы затрагиваем отношения между лингвистикой и метафизикой. Займемся


данной проблемой в одной из последующих глав.

Возвращаясь к тому, что подразумевается под «значимостью» предложения, мы скажем, что в


случае предложения атомарной формы значимость является состоянием носителя мнения или
точнее, множеством таких состояний, обладающих определенным сходством. Возможной
формой подобного состояния является комплексный образ или, скорее, множество сходных
комплексных образов. Образы формируют язык, но язык отличается от слов тем фактом, что не
содержит никакой бессмыслицы. Распространить определение «значимости» за пределы
атомарных предложений, очевидно, задача, которую может решить только логика.

Пока что я продолжаю допускать, что когда предложение значимо, существует нечто такое, что
предложение означивает. Поскольку значимое предложение может быть ложным, ясно, что
значимостью предложения не может быть тот факт, который делает предложение истинным
(или ложным). Значимостью поэтому должно быть что-то в личности, полагающей
предложение, но не в объекте, на который данное предложение указывает.. Естественно
возникает мысль об образах. Образы «означают» во многом так же, как слова, но они имеют то
преимущество, что не существует сложных образов, соответствующих бессмысленным
предложениям. Картинки действительности обладают тем же достоинством. Я могу создать
картину, как Брут убивает Цезаря, или же, по выбору, как Цезарь убивает Брута, но я не могу
создать реальную или воображаемую картину четырехстороннее™, пьющей отсрочку.
Синтаксические правила для получения других значимых предложений из суждений восприятия
реально являются, в соответствии с нашей теорией, психологическими законами того, что
можно вообразить.

Теория, рассмотренная выше, как я думаю, является одной из возможных. Но, однако, она в
некоторых отношениях вызывает не-

202

Значимость предложений

приязнь. Использования образов следует избегать где только возможно; и бритва Оккама
побуждает нас желать, если только это возможно, избегать суждений как чего-то отличного от
предложений. Давайте поэтому попытаемся создать теорию, в которой значимость будет всего
лишь прилагательным предложений.

Наиболее обнадеживающим является предложение различать значимые и бессмысленные


предложения по их причинным свойствам. Мы в состоянии отличить истинное предложение от
ложного (когда это касается суждений восприятия), сравнивая причины, вызвавшие их
произнесение; но поскольку мы сейчас имеем дело с проблемой, в которой истинные и ложные
предложения на равных, мы должны будем рассматривать скорее эффекты слушателя, чем
причины говорящего.
Многие из услышанных предложений не оказывают наблюдаемого эффекта на действия
слушателя, но они всегда способны вызвать какой-либо эффект в подходящих обстоятельствах.
Предложение «Цезарь мертв» оказывает крайне незначительный эффект на нас в настоящий
момент, хотя в свое время это сообщение произвело огромный эффект. Бессмысленные
предложения, осознанные таковыми, не могут способствовать каким-либо действиям,
связанным с тем, что значат составляющие предложения слова; самое большее, что они могут
произвести, так это требование к говорящему попридержать язык. Поэтому такие предложения,
как может показаться, причинно отличимы от значимых предложений.

Однако не все так просто. Лэмб1, в перебранке с торговкой рыбой из Биллингсгейта, обозвал ее
параллелограмшей, и это произвело большее впечатление, чем он мог бы достичь любым более
значимым оскорблением; это произошло потому, что торговка не подозревала о
бессмысленности его предложения. Многие верующие люди оказываются под сильным
впечатлением таких предложений, как «Бог — един», которые синтаксически ущербны и
должны рассматриваться логиками как строго бессмысленные. (Правильной фразой была бы
«Существует только один Бог».) Вот почему слушатель, в отношении которого должна быть
определена
1
Ч. Лэмб — английский эссеист, критик и юморист начала XIX в.

203

Значимость предложении

значимость, обязан быть логически тренированным слушателем. Сказанное выводит нас из


области психологического наблюдения, поскольку задает стандарт, посредством которого один
слушатель оказывается логически предпочтительнее другого. То, что делает его
предпочтительным, должно лежать в области логики, а не определяться в терминах поведения.

В журнале «Mind» за октябрь 1939 года помещена интересная статья Каплана и Копиловиша
«Должны ли существовать суждения?» Их ответ отрицательный. Я предлагаю воспроизвести, а
затем заново исследовать их аргументацию.

Авторы вводят термин «неявное поведение» в крайне широком смысле, как все, что случается с
организмом или «в» нем, когда он использует знаки. Они оставляют открытым вопрос, должно
ли неявное поведение описываться бихевиористически или же в образах. Имплицитное
поведение вызывается знаком-средством выражения мыслей и называется «интерпретацией».
Существует правило интерпретации, ассоциируемое с каждым знаком-средством, которое
задает вид неявного поведения. Знак является классом знаков- средств, каждый из которых
подчиняется одному и тому же правилу интерпретации; это правило называется
интерпретатором знака. Интерпретация знака-средства является корректной, если правило,
задающее такую интерпретацию, было предварительно установлено в качестве стандарта
данных знаков-средств. Мы говорим, что 0 понимает знак, когда 0 корректно интерпретирует,
при определенных условиях, один из членов его класса. О полагает знак-средство, когда 0
обладает корректной его интерпретацией совместно с «установкой утверждения»
(предварительно неопределенной). Полагаемый знак является диспозицией1. Нам
говорят:«0рганизм, можно сказать, имеет мнение даже тогда, когда знаки не задействованы.
Имеется в виду случай, когда организм обладает неявным поведением такого рода, что, будучи
вызвано знаком-средством, оно бы конституировало мнение об этом знаке-средстве».
1
Т. е. знак предрасположен к тому, чтобы задавать определенное поведение. — Ярим, перев.

204

Значимость предложений

Переходим теперь к определению понятия «соответствующий»: неявное поведение организма 0


соответствует ситуации S, если оно причинно обусловлено и 0 распознает S. (Слово
«распознает», которое используется здесь, не определяется в статье и предварительно не
обсуждалось). Поскольку интерпретация является видом неявного поведения, мы говорим, что
интерпретация знака соответствует ситуации 5, если бы она соответствовала S в том случае,
когда S имела бы место и была распознана. Отсюда следует определение «истинности»:

«Знак предложения является истинным, если и только если существует ситуация такого вида,
что корректная интерпретация любого знака-средства, принадлежащего к данному знаку,
соответствует данной ситуации».

Прежде чем мы сможем успешно исследовать адекватность данной теории, следует принять во
внимание некоторые предварительные замечания.

Первое: слово «знак» или, скорее, «знак-средство» не определено. Чтобы определить его, я бы
сказал, нам следует начать почти с конца приведенного множества определений. Одно событие
становится знаком-средством выражения другого только благодаря сходству их результатов. Я
бы сказал так: «класс событий 5 является для организма 0 знаком другого класса событий £,
когда в результате приобретенной привычки действия члена S или 0 как раз те (в определенном
смысле и с определенными ограничениями), которые осуществлял член класса £ еще до того,
как названная привычка была приобретена». Это определение является неполным, пока не
специфицированы вышеупомянутые аспекты ограничения; но принципиальных возражений ему
нет. Далее: я не уверен, что было бы правильным ограничивать знаки приобретенными
привычками; возможно, следовало бы принимать во внимание и безусловные рефлексы.
Однако, поскольку наш главный виновник концепции ограничивался только языком, будет
уместным исключить рефлексы из рассмотрения.

Трудность рассматриваемого предмета в значительной степени возникает из смешения научных


и нормативных терминов. Так, в

205

Значимость предложений

серии определений Каплана и Копиловиша мы находим слова «корректный» и


«соответствующий». Каждое из этих слов определено ненормативным образом, по крайней мере
намерения были таковы. Давайте поближе рассмотрим данные определения,
«Интерпретация знака-ере детва является корректной, если правило, задающее такую
интерпретацию, было предварительно установлено в качестве стандарта данного вида знаков-
средств (т. е. данного звука или письменной формы)». Слово «стандарт» — неясное. Уточним
его: давайте говорить, что «корректная» интерпретация задается Оксфордским словарем,
снабженным (под влиянием семиотики) хорошим описанием реакций физиолога на те слова,
которые имеют только остенсивное определение. Отобранное и пополненное работой
физиолога, наше определение «корректного» теперь свободно от этического порока. Однако
результат получен странный. Представим себе человека, который думает, что «кошка» означает
тот вид животного, который другие люди называют «собакой». Если он видит датского дога и
говорит «это — кошка», он убежден в истинности суждения, хотя произносит некорректное.
Поэтому представляется, что понятие «корректный» не может использоваться для определения
«истинного», поскольку «корректный» — социальное понятие, а «истинный» — нет.

Возможно, что данная трудность преодолима. Когда наш человек говорит: «Это — кошка», то,
что обычно называют его «мыслью», является истинным, но та «мысль», которая воздействует
на его слушателя, не истинна. Его неявное поведение будет соответствующим в том смысле, что
он (например) будет ожидать от животного лая, а не мяуканья, но неявное поведение слушателя
в том же самом смысле не будет соответствующим. Говорящий и слушатель используют
различные языки (по крайней мере это касается слов «кошка» и «собака»). Я думаю, что в
фундаментальных дискуссиях о языке следует игнорировать его социальный аспект, следует
предполагать, что человек разговаривает с самим собой или, что то же самое, с человеком, язык
которого совпадает с его собственным. Так элиминируется понятие «корректности». Что

206

Значимость предложений

остается, если человек способен интерпретировать пометки, записанные им в предыдущих


случаях, это константность в его собственном употреблении слов: мы должны считать, что он
использует сегодня тот же язык, что и вчера. По сути, сухой остаток от того, чего намеревались
достичь с помощью понятия «корректности», состоит в следующем: говорящий и слушатель
(или же писатель и читатель) должны использовать один и тот же язык, т. е. обладать одними и
теми же интерпретативными привычками.

Перейдем теперь к термину «соответствующий». Здесь я нахожу меньше поводов для критики,
разве что, по моему мнению, определение «соответствующего» может быть поглощено
определением «знака-средства». Если 5 является для 0 знаком-средством класса событий Е, это
означает, что реакции 0 в отношении s «соответствует» Е, то есть (с определенными
ограничениями) тождественны тем реакциям, которые производит 0 с членом класса £ в
случаях, когда такой член имеется в наличии. Давайте теперь попробуем пересмотреть
приведенное выше определение «истинного» так, чтобы не использовать понятие
«корректного». Мы можем сказать: «знак предложения, представленный организму 0, является
истинным, когда в качестве знака он способствует тому поведению, которому способствовала
бы существующая ситуация, если бы она уже была представлена организму».

Я говорю «в качестве знака», поскольку обязан исключить поведение, которое знак вызывает
как некоторый предмет; например, он может быть таким громким, что заставит слушателя
заткнуть уши. Такое поведение не относится к делу. Я говорю «если данная ситуация уже была
представлена организму», имея в виду не то, что ситуация не представлена, а только допуская
возможность того, что она не представлена. Если же она представлена, мы не в состоянии
отличить поведение, вызванное языком, от поведения, вызванного тем, что знак означает.

Существует более или менее формальное исправление, которое требуется внести в приведенное
выше определение «истинного». Оно связано с фразой «Поведение, которому могла бы
способствовать ситуация, если бы данная ситуация уже была пред-

207

Значимость предложений

ставлена организму». Это определение не будет служить намерениям его автора в случае, если
ситуация фактически никогда не была представлена организму. Формально, поскольку ложное
суждение влечет произвольное суждение, в данном случае условие выполняется произвольным
знаком предложения. Поэтому нам следует улучшить наше определение, сказав, что в
разнообразных случаях ситуации являются достаточно сходными с данной ситуацией,
фактически способной спровоцировать поведение, которое достаточно похоже на поведение,
вызванное в настоящий момент знаком. Требуемая степень сходства не может быть определена
в общих терминах, она существенно подвержена какой-то степени неопределенности. Более
того, понятия «ситуации» и «поведения» должны быть общими, не частными, поскольку
используются в исправленном определении так, что встречаются в нем более одного раза.

Имеется одно веское возражение приведенному определению. Оно состоит в том, что
определение рассматривает предложения исключительно с позиций слушателя, не принимая во
внимание позицию говорящего. Наиболее характерным случаем истины является восклицание,
вызванное определенными особенностями окружающей среды, например: «Пожар!» или
«Убийство!» Именно с помощью подобных восклицаний со стороны взрослых вырабатываются
языковые привычки у детей.

Следующее возражение заключается в том, что всякий раз, когда ситуация, верифицирующая
предложение, не знакома слушателю, истинность предложения должна быть известна только из
последующего умозаключения. Посылки подобного вывода должны быть известными благодаря
одновременному присутствию предложения и того, что оно означивает; следовательно, данное
знание должно демонстрировать пример наиболее примитивного вида истинности, из которого
выводятся другие ее виды.

Но как быть с главным вопросом, именно: «Должны ли существовать суждения?» Мы бы


сказали, что «неявное поведение»/ предлагаемое Капланом и Копиловишем, является в точности
тем, что я подразумеваю под «суждением». Если вы говорите англича-

208

Значимость предложений

нину: «This is a cat», французу: «Voilà un chat», немцу: «Das ist eine katze» и итальянцу: «Ессо un
gatto»1, их неявное поведение будет одинаковым; именно это я подразумеваю, когда говорю, что
все они полагают одно и то же суждение, хотя и полагают его в совершенно разных
предложениях. Более того, они могут полагать это суждение без использования слов; я бы
сказал, что собака тоже полагает это суждение, когда она приходит в возбуждение от запаха
кошки. В этом проявляется способность предложений содействовать такого рода «неявному
поведению», именно она делает их важными. Предложение значимо для слушателя, когда оно
способствует данному виду неявного поведения, и для говорящего, когда оно поощряется им.
Точные синтаксические правила, согласно которым предложения признаются значимыми, не
являются психологически истинными; они подобны правилам профессиональной этики. Когда
Лэмб обозвал продавщицу рыбы параллелограм-шей, предложение было для нее значимо и
подразумевало «Вы отвратительное существо женского рода». Вот что может быть сказано, не
принимая во внимание профессиональную этику, в пользу синтаксических правил, которые
обычно поддерживают логики: язык, подчиняющийся подобным правилам, имеет для тех, кто
понимает его, то достоинство, что каждое предложение выражает суждение и каждое суждение
выражается предложением (при условии, что словарь языка адекватный). Он также
устанавливает более точное и прозрачное отношение между предложениями и тем, что они
означивают, в сравнении с обычным разговорным языком. Я делаю вывод из столь долгого
обсуждения, что необходимо отличать суждения от предложений, но суждения не следует
оставлять неопределимыми. Они должны быть определены как психологические явления
определенных сортов: сложные образы, ожидания и прочее. Такие явления «выражаются»
предложениями, но предложения «утверждают» кое-что еще. Когда два предложения имеют
одно и то же значение (meaning), так это потому, что они выражают одно и то же суждение.
Слова не существенны для
1
Приводится выражение «Это —- кошка» на разных языках. — Прим. перев.

209

Значимость предложений

суждений. Точное психологическое определение суждений не имеет отношения к логике и


теории познания; единственное обстоятельство существенно в нашем исследовании: а именно,
что предложения означивают нечто другое, чем сами себя, и их означивание может совпадать,
когда предложения отличаются. То обстоятельство, что означиваемое должно иметь
психологическую (илм же физиологическую) природу, делает очевидной возможность для
суждений быть ложными.

6) Психологический анализ значимости

Мы уже рассматривали психологический характер значений единичных слов, когда они


являются объектными словами. Значение отдельного слова определяется ситуациями, которые
служат причиной использования слов, а также действиями, возникающими из их
прослушивания. Значимость предложения может быть определена аналогичным образом; ведь
это факт, что объектное слово является предложением, когда используется в восклицательной
форме. В той степени, в какой мы ограничиваемся этими утверждениями общего характера, не
возникает проблем со значимостью предложений. Проблемы возникают тогда, когда мы
пытаемся объяснить в психологических терминах отношение между значимостью предложения
и значениями входящих в него слов. Для логика значимость определима в терминах значений
слов и синтаксических правил. Но психологически предложение является причинно
обусловленным целым, и общее впечатление от него не кажется | скомпонованным из
отдельных впечатлений или слов. Можем ли мы сказать, что впечатление от предложения «тот
предмет не является сыром» скомпоновано из впечатления от слов «не» и «сыр»? Если мы
намерены сказать это, мы нуждаемся в психологической теории логических слов намного
больше, чем обычно, хотя мы не считаем данное обстоятельство решающим аргументом.

Синтаксическая теория значимости — в особенности когда она связана с искусственным


логическим языком — является ветвью этики: она утверждает, что «человек с логически
хорошим поведением придаст значимость предложениям таких-то видов». Но суще-

210

Значимость предложений

ствует и чисто психологическая теория значимости. В этой теории высказанное предложение


«значимо», если оно обусловлено причинами определенного рода, а услышанное — значимо,
если впечатления от него принадлежат к определенному виду. Психологическая теория
значимости заключается в определении этих видов.

«Мнение», как мы решили, является определенным условием ума и тела, необязательно


включающим слова. Субъект А может быть в условиях, которые описываются словами «Л
полагает, что неподалеку произошел сильный взрыв». Когда А находится в таких условиях, это
может вынудить его использовать слова «неподалеку произошел сильный взрыв». Предложение
«р» значимо, когда может существовать состояние ума и тела, описываемое словами «А
полагает, что р». Слышание предложения «р» является одной из возможных причин состояния,
которое заключается в полагании «р». Слышимое предложение значимо, когда подобная
причина может существовать.

Выше мы привели два различных определения «значимости». Одно из них связано с


лингвистическими привычками личности, которая говорит: «Л полагает, чтор», другое — с теми
личностями, кто слышит, как А произносит р.

Человек, находящийся в состоянии мнения, может произнести предложение «р» с намерением


выразить свое мнение, но слушатель с другими лингвистическими привычками может посчитать
выражение небрежным. Человек А может сказать: «Луна выглядит как большая суповая
тарелка»; В может сказать: «Нет, всего лишь такой, как доллар»; С может сказать: «Оба ваши
предложения не полны; вам следовало определить расстояние от глаз до суповой тарелки или
доллара». Что подразумевает С под «следовало»? Он имеет в виду, что хотя предложения,
принадлежащие А и 5, кажутся несовместимыми, в действительности они не таковы, поскольку
ни одно из них не характеризует однозначно положения дел.

Каждое объектное слово используется двояко, в соответствии с юмовским «впечатлением» и


«идеей». Когда слово непосредственно причинно обусловлено чувственно воспринимаемым
явлением, оно применяется говорящим к впечатлению; когда слышится

211
Значимость предложений

или используется в рассказе, оно не применяется к впечатлению, хотя все еще остается словом,
а не просто звуками; оно все еще «означает» что-то, и то, что оно «означает», может быть
названо «идеей». Такое же различие применимо к предложениям; произносимое предложение
может характеризовать впечатление, но слышимое предложение — нет. «Впечатление» и
«идея» должны быть очень тесно связаны, иначе невозможно будет передавать информацию: в
некотором смысле то, что слушатель понимает, является тем, что говорящий выражает1.

Я допускаю, что существует определенное состояние личности А, которое может быть


охарактеризовано словами «А полагает, что неподалеку произошел шел сильный взрыв», и что
данное состояние не требует использования слов личностью А. Однако должна существовать
возможность изобразить состояние А совершенно по-другому, путем определенных напряжений
и возбуждений слуха. Я скажу: «А полагает, что р», если А находится в условиях, при которых,
если он разделяет наши лингвистические привычки и видит повод поговорить, он вынужден
произнести предложение «р».

Дело выглядит проще, когда А держит предложение «р» в уме. Но на самом деле это не так. А
может иметь предложение «р» в голове и затем сказать: «Я полагаю, чтор» или же попросту
утверждать р; но из этого не следует, что он полагает, что р. Что он должен полагать, так это,
что «"р" — истинно». Он может совершенно не иметь представления о том, что «р» означает.
Например, благочестивый, но необразованный верующий, слышащий апостольское вероучение
на греческом, или школьник начальных классов, который, чтобы сделать приятное учителю,
говорит: «и является конъюнкцией».

Давайте попытаемся перечислить различные употребления «р». Рассмотрим предложение «Вот


красный свет», которое назовем «р». Предположим, что вы сидите рядом с беспечным
водителем. Вы произносите данное предложение, поскольку вы видите красный свет; этот
случай может быть назван восклицательным использо-
1
Это только частично истинно. Ограничения тезиса рассмотрены в главах XV, XVI и XVIL

212

Значимость предложений

ванием «р». В этом случае «р» непосредственно причинно обусловлено чувственно


воспринимаемым фактом, на который «р» «указывает» и посредством которого данное
предложение «верифицируется». Ну а как насчет водителя, услышавшего ваше восклицание?
Он действует в точности таким же образом, как действовал бы, если бы увидел красный свет; у
него выработан условный рефлекс, который направляет его реакцию на слова «красный свет»,
как если бы он его увидел. Вот что мы имеем в виду, когда говорим, что он «понимает» слова.

Пока что мы не нуждались в «идеях». Вы реагируете на визуальный стимул, а водитель — на


слуховой стимул; он реагирует, как и вы, на присутствующий чувственный факт.

А теперь предположим, что когда вы видели красный свет, вы попридержали ваш язык, но
моментом позже заметили: «Хорошо, что не было полицейского, поскольку вы проехали на
красный свет», на что водитель отвечает: «Я вам не верю». Теперь «р» будет «существовал
красный свет». Вы утверждаете р, а водитель говорит, что он не верит, что р.

В этом случае потребность в «идеях» выглядит совершенно очевидной. Ни вы, ни водитель не


были озабочены словами: вы не говорили, что «слова "существовал красный свет" выражают
истину», а водитель не отрицал их. Оба говорили о том, что эти слова «означают».

Коль скоро это касается вас, мы могли бы удовлетвориться аналогией с автоматом, который
сначала говорит «это — пенни», а позднее — «это был пенни». Человек, только что видевший
красный свет, но больше не видящий его, без сомнения, находится в другом состоянии, чем
человек, вообще не видевший никакого красного света; состояние первого может послужить
причиной использования слов «существовал красный свет». Что же касается водителя, мы
можем предположить, что он находится в состоянии (включая двигательные импульсы), которое
индуцируется услышанными словами «существовал красный свет», скомбинированными с
тормозящими импульсами, которые выражены словами «неприятие мнения». Поскольку мы не
вводим «идеи», данное состояние не

213

Значимость предложений

является в достаточной степени специфическим. Двигательные импульсы водителя будут в


точности теми же, если вы скажете: «Вы чуть не задавили собаку», но его состояние не будет
тем же самым. Ваши слова порождают в нем «мысль» о наличии красного света, и он реагирует
на эту мысль сомнением. Нам нет нужды решать, из чего состоит его «мысль» и как она
распределяется между психологией и физиологией, но, кажется, нам следует принять ее,
поскольку множество явно различных мнений может быть неразличимо в их двигательных
проявлениях.

Таким образом, психологическая теория значимости, к которой мы подошли, состоит в


следующем. Существуют состояния, которые можно назвать состояниями «мнения»; эти
состояния не включают существенно слова. Два состояния мнения могут быть так связаны, что
мы называем их примеры одним и тем же мнением. Для человека с подходящими
лингвистическими привычками одно из состояний, являющихся примером данного мнения,
будет таким, что он произнесет определенное предложение. Когда изречение определенного
предложения является примером определенного мнения, предложение, как говорят, «выражает»
мнение. Высказанное предложение «значимо», когда существует возможное мнение, которое
это предложение «выражает». Услышанное предложение «S» может стать объектом мнения,
сомнения или отвержения. В том случае, когда оно является объектом мнения, мнение
услышавшего «выражается» тем же предложением «5». Если предложение отвергнуто,
неприятие мнения услышавшим «выражается» предложением «не-S»; если в предложении
сомневаются, то это выражается посредством «возможно, что 5». Услышанное предложение «5»
значимо, если оно может стать причиной одного из трех видов состояний, «выраженных»
посредством «5», «не-S» или «возможно, что S». Когда мы попросту говорим, что «S» —
значимо, мы имеем в виду, что оно обладает этим последним видом значимости.
Предложенная теория полностью независима от любого истолкования понятий истинности и
ложности.

В одном важном аспекте рассмотренная теория еще не полна; она не дает ответа, что общее
должно иметься у двух состояний,

214

Значимость предложений

чтобы они были примерами одного и того же мнения. Когда вербальные привычки достаточно
развиты, мы можем сказать, что два состояния являются примерами одного и того же мнения,
если они могут быть выражены одним и тем же предложением. Возможно, только следующее
определение является каузальным: два состояния являются примерами одного и того же мнения,
когда они причинно обусловливают одно и то же поведение. (У тех, кто владеет языком, оно
включает поведение, проявляющееся в произнесении определенного предложения.) Я не вполне
удовлетворен адекватностью каузального определения, но, не имея возможности предложить
лучшую альтернативу, попробую принять его.

в) Синтаксис и значимость1

В НАСТОЯЩЕМ разделе мы предлагаем рассмотреть возможность построения логического


языка, в котором психологические условия значимости, рассмотренные в предыдущей части,
переведены в строгие синтаксические правила.

Начиная со словаря, полученного из восприятия, и с предложений, выражающих суждения


восприятия, я дам определение семейства значимых предложений, определенных их
синтаксическим отношением к первоначальному словарю и суждениям восприятия. Когда это
семейство определено, мы можем рассмотреть вопрос, могут ли содержаться в адекватном
языке все значимые предложения и не содержаться никакие другие.

Первоначальный объектный словарь состоит из имен, предикатов, отношений таких, что все они
имеют остенсивные определения. Теоретически отношения могут устанавливаться между
любым конечным числом терминов; нам нет нужды исследовать, каково возможное наибольшее
число терминов в предложении, выражающем тот реляционный факт, который мы в
действительности воспринимаем. Все слова, необходимые для объектного словаря, имеют
остенсивные определения; слова со словарными определениями теоретически излишни.
Объектный словарь можно расши-
1
Читатель, не интересующийся математической логикой, может с легкостью пропустить этот раздел.

215

Значимость предложений

рить в любой момент в результате новых опытов; например, если вы в первый раз едите
плавники акулы, вы можете дать имя их вкусу.
Предложения, характеризующие опыты, таковы, какие мы рассмотрели в главе III. Они часто,
хотя возможно и не всегда, скомпонованы из единственного отношения или предиката
совместно с подходящим числом имен. Такие предложения выражают «суждения восприятия».
Они образуют базис, на котором строятся наши синтаксические конструкции.

Пусть Rn (at, α2, α3... ап)будет предложением, выражающим суждение восприятия, которое
содержит одно π-местное отношение Rn и π имен αα, α2, α3... αη. Тогда мы задаем правило
подстановки: предложение остается значимым, если все или некоторые имена замещены
произвольными другими именами, a Rn замещается произвольным другим η-местным
отношением. Таким путем мы получаем из суждений восприятия определенное собрание
значимых предложений, которые назовем атомарными предложениями.

Могут возразить, что это правило позволит образовывать бессмысленные предложения, вроде
«Звук тромбона — голубой». С учетом моей теории имен это означает утверждать тождество
двух объектов, имеющих разные имена. Я бы сказал, что приведенное предложение не
бессмысленно, а ложно. Я хотел бы включить в суждения восприятия такие предложения, как
«Красное отличается от синего»; аналогично, если s — имя качества звука тромбона, «5
отличается от голубого» может быть суждением восприятия.

Поскольку мы имеем дело с искусственным языком, то, конеч-но, возможно снабдить


конвенциональной значимостью предло-жение, неимеющее естественной значимости, при
условии что мы сможем избежать опасности противоречия. Предложения, не обладающие
естественной значимостью, очевидно, не обладают и естественной истинностью. Поэтому мы
можем снабдить ложной значимостью, как в случае предложения «Этот лютик — голубой»,
каждое предложение (не содержащее слова «нет»), которое мы желали бы включить в суждения
восприятия, но которое естественным образом не имеет значимости. Где это касается
атомарных предложений, там нет опасности возникновения противоречия; поэто-

216

Значимость предложений

му, если пра