Вы находитесь на странице: 1из 55

Констан Б.

О свободе у древних в ее сравнении со свободой у


современных людей
23.01.2007 22:00 | А.Ибрагимов

Новую рубрику «Антология политической мысли» журнал открывает произведением Бенжамена Анри
Констан де Ребека (1767–1830). В отечественных энциклопедических изданиях его обычно
представляют как писателя, политического деятеля, публициста. Но Б. Констан был также
проницательным философом, чьи идеи и в наши дни не потеряли актуальность. Б. Констан
принадлежит к теоретикам либерализма, стремившимся осмыслить уроки Великой французской
революции, предложить такие модели социально-политического устройства, которые, исключив
возможность возвращения кровавой диктатуры, закрепили бы позитивные результаты, произошедшие
после 1789 г. Публикуемая работа Б. Констана по форме – блестящая лекция-речь (по-
французски – discours). По содержанию же это глубокое сравнительно-историческое
политологическое исследование. Показывая качественно различные основания свобод и
демократии в античных и современных обществах, Б. Констан делает выводы о пагубности
механического перенесения институтов и принципов древности в Новое время, об органической связи
прав личности с институтом собственности.

***

De la liberte des anciens comparee a celle des modernes.


Лекция, произнесенная в Королевском атенеуме. Париж, 1819 г.1

Публикуется по изданию:
Constant В. De la liberte chezles Modernes. Ecrits politiques. Hachette. P., 1980.

Господа,

Я собираюсь показать вам некоторые различия между двумя видами свободы . Различия эти
оставались до сих пор незамеченными или, по крайней мере, на них очень мало обращали внимания.
Первая из свобод была столь дорога исповедовавшим ее древним народам; владение
второй особо ценным представляется современным нациям. Такое исследование, если я не
ошибаюсь, может быть весьма интересным в двух отношениях.

Во-первых, смешение двух этих видов свобод нашими современниками явилось причиной
многих несчастий в слишком знаменитые времена кашей революции. Франция чувствовала себя
изнуренной бесплодными действиями, которые творили люди, озлобленные малыми успехами их
предприятия. Эти люди пытались принудить страну воспользоваться благом, которое она не желала,
и отнять у нее то, к чему она стремилась.

Во-вторых, поскольку мы призваны нашей счастливой революцией (вопреки всем бесчинствам я


называю ее счастливой, так как исхожу из результатов) воспользоваться благами представительного
образа правления, было бы полезно и любопытно изучить, почему такое уложение, единственное, под
сенью которого мы можем сегодня изыскать некоторую свободу и отдохновение, было почти
совершенно неведомо свободным нациям античности.

Мне известны попытки распознать следы представительного правления у некоторых древних


народов, например, в республике Лакедемон2 или у наших предков галлов, но они были напрасны.

Лакедемоном управляла религиозно-кастовая аристократия, но там отнюдь не существовало


представительное правление. Власть царей была ограничена, но ограничивалась она эфорами3, а не
людьми, наделенными полномочиями, схожими с теми, коими выборы в нынешние дни наделяют
защитников наших свобод . Конечно, членов эфоры после ее учреждения царями называл
народ. Но эфоров было только пятеро. Их авторитет носил столь же религиозный характер, сколь и
политический; они участвовали в деятельности правительства, т. е. в отправлении исполнительной
власти; тем самым, как это было почти во всех народных магистратах античных республик,
прерогативы эфоров далеко не были заслоном для тирании, но в ряде воплощали саму
непереносимую тиранию.

Режим галлов, так похожий на тот, который определенная партия хотела бы нам навязать, являлся
одновременно теократическим и воинственным. Священнослужители обладали безграничной
властью. Класс военных, или знать, имел неслыханные и притеснительные для всех других
привилегии. У народа же не было ни прав, ни гарантий.

Миссия римских трибунов носила в некоторой мере репрезентативный характер. Они представляли
собой органы того плебса, который олигархия, одинаковая во все времена, свергнув царей, подвергла
жесткой эксплуатации. Тем не менее народ обладал большой частью прямых политических прав. Он
собирался, чтобы голосовать за законы, чтобы судить обвиняемых патрициев; таким образом, в Риме
были лишь очень слабые признаки представительной системы.

Эта система – открытие современников, и вы увидите, господа, что состояние рода человеческого в
античности не благоприятствовало введению или укоренению данной формы правления.
Древние народы не могли ни прочувствовать ее необходимость, ни оценить ее преимущества. Их
социальная организация принуждала их желать свободы , совершенно отличной от той,
которую обеспечивает нам подобная система.

Доказательству данной истины будет посвящена эта вечерняя лекция.

Прежде всего, господа, зададимся вопросом, какой смысл в наши дни вкладывает в понятие
свободы англичанин, француз или житель Соединенных Штатов Америки?

Это право каждого подчиняться одним только законам, не быть подвергнутым ни дурному обращению,
ни аресту, ни заключению, ни смертной казни вследствие произвола одного или нескольких
индивидов. Это право каждого высказывать свое мнение, выбирать себе дело и заниматься им;
распоряжаться своей собственностью, даже злоупотребляя ею; не испрашивать разрешения для
своих передвижений и не отчитываться ни перед кем в мотивах своих поступков. Это право каждого
объединяться с другими индивидами либо для обсуждения своих интересов, либо для отправления
культа, избранного им и его единомышленниками, либо просто для того, чтобы заполнить свои дни и
часы соответственно своим наклонностям и фантазиям. Наконец, это право каждого влиять на
осуществление правления либо путем назначения всех или некоторых чиновников, либо посредством
представительства, петиций, запросов, которые власть в той или иной мере принуждена учитывать.
Сравните теперь эту свободу со свободой у древних .

Последняя состояла в коллективном, но прямом осуществлении нескольких функций верховной


власти, взятой в целом, – обсуждении в общественном месте вопросов войны и мира, заключении
союзов с чужеземцами, голосовании законов, вынесении приговоров, проверки расходов и актов
магистратов, их обнародовании, а также осуждении или оправдании их действий. Но одновременно со
всем этим, что древние называли свободой , они допускали полное подчинение
индивида авторитету сообщества, как совместимое с коллективной формой свободы . Вы не
найдете у них практически ни одного из тех прав, которые составляют содержание свободы
наших современников. Все частные действия находятся под суровым надзором. Личная
независимость не простирается ни на мнения, ни на занятия, ни тем более на религию. Возможность
избирать свою веру, возможность, которую мы рассматриваем как одно из наших самых драгоценных
прав, показалось бы в древности преступлением и святотатством. В делах, представляющихся нам
самыми ничтожными, авторитет общественного организма довлеет волей индивидов и угнетает ее. У
спартанцев Терпандр4 не мог добавить лишнюю струну к своей лире, не оскорбив эфоров. Власть
вмешивалась и в самые обычные домашние дела. Молодой лакедемонянин не мог свободно
посещать свою супругу. В Риме цензоры так же направляли свой испытывающий взор на семейную
жизнь. Законы управляли нравами, а поскольку нравы простираются на все, то не было ничего, что не
регулировалось бы законами.

Таким образом, у древних индивид, почти суверенный в общественных делах, остается рабом
в частной жизни. Как гражданин, он решает вопросы войны и мира; как частное лицо, он всегда под
наблюдением, ограничивается и подавляется во всех своих побуждениях; как частица коллективного
организма, он вопрошает, осуждает, разоблачает, изгоняет в ссылку или предает смерти своих
магистратов или начальников; но, будучи подчиненным коллективному организму, он, в свою очередь,
мог быть лишен положения, достоинства, проклят или умерщвлен произволом сообщества, частицей
которого является. У наших современников, напротив, независимый в частной жизни индивид
суверенен в политике лишь по видимости даже в самых свободных государствах. Его суверенитет
ограничен, почти всегда лишен основания; и даже если в определенные, но достаточно редкие
времена индивид, опутанный различными мерами предосторожности и оковами, и может осуществить
этот суверенитет, то лишь затем, чтобы отречься от него.

Господа, я должен здесь приостановиться, чтобы предварить замечание, которое вы могли бы мне
сделать. В античности существовала республика, где подчинение индивидуального существования
коллективному организму не было таким полным, как я только что описал. Это самая знаменитая из
всех республик – вы догадываетесь, я веду речь об Афинах. Я еще вернусь к этому вопросу, и,
признавая справедливость самого факта, объясню его причину. Мы увидим, почему из всех
древних государств Афины более других походят на нынешние государства. Во всех иных
государствах общественная юрисдикция была безграничной. Как говорит Кондорсе5, люди античности
не имели никакого понятия об индивидуальных правах. Они были только машинами, ход которых
направлялся законами. Та же подчиненность характеризует и золотой век римской республики –
индивид был в некотором роде растворен в нации, гражданин – в городе-полисе.

Обратимся теперь к истокам столь существенного различия между нами и древними .

Все античные республики были замкнуты в узких границах. Самую населенную, могущественную и
значительную из них нельзя сравнить по размерам даже с мельчайшим современным государством.
Неизбежным следствием такого размера этих республик был их воинственный дух; каждый народ
постоянно сокрушал своих соседей или был сокрушаем ими. Вынужденно противопоставленные, эти
народы беспрестанно то воевали, то угрожали друг другу. Даже те, кто не хотел быть завоевателем,
не мог сложить оружие из-за угрозы быть завоеванным. Все покупали свою безопасность, свою
независимость, все свое существование ценой войны. Она была постоянным интересом, почти
обычным занятием свободных государств античности. Наконец, как неизбежное следствие такого
образа жизни, все государства имели рабов. Механические виды деятельности, а у некоторых
народов и производительные работы, были вверены закованным в цепи рукам.

Современный мир являет нам совсем иную картину. Самые маленькие из наших сегодняшних
государств несравненно более обширны, нежели Спарта или Рим на протяжении пяти веков. Даже
разделение Европы на многие государства благодаря прогрессу века Просвещения – скорее
видимость, чем реальность. Если раньше каждый народ образовывал изолированное семейство, от
рождения своего враждебное другим, то сейчас огромные массы людей, существуя под разными
именами, имея различные способы социальной организации, однородны по своей природе. И эта
природа достаточно сильна, чтобы не бояться варварских орд. И она достаточно просвещена, чтобы
война была ей в тягость. Она всецело стремится к миру.

Из данного различия вытекает следующее. Война предшествует коммерции, ибо война и коммерция
представляют собой ни что иное, как два различных способа достижения одной цели: обладать тем,
чего желаешь. Коммерция есть только дань силе обладателя со стороны того, кто стремится к
обладанию. Это попытка по взаимному согласию получить то, что не надеются больше получить
насилием. У самого сильного всегда и среди всех человека никогда не возникнет идея торговли.
Только опыт, доказывающий ему, что война, то есть употребление своей силы против силы другого,
подвергает его разным испытаниям и поражениям, толкает на путь торговли – средства более мягкого
и более верного, чтобы заинтересовать другого уступить то, что соответствует собственным
интересам. Война – это порыв, торговля – расчет. Но именно поэтому должно наступить время, когда
торговля заменит войну. Мы подошли к такому времени.

Я не хочу сказать, что в древности не было торговых народов. Но они были своего рода исключением
из общего правила. Рамки лекции не дают мне возможность указать вам на все препятствия прогрессу
торговли в античности; впрочем, вы знаете о них не меньше моего; я назову лишь одно. Незнание
компаса принуждало тогда мореплавателей по возможности не терять из виду берега. Проход через
Геркулесовы столбы, то есть через Гибралтарский пролив, рассматривался как наисмелейшее
предприятие. Финикийцы и карфагеняне – самые искусные из навигаторов – осмелились на это
гораздо позже, и их пример долгое время оставался без подражания.

В Афинах, о которых мы вскоре поговорим, морем интересовались 60% граждан, но лишь для 12 из
ста это было обычным делом – настолько идея дальнего плавания связывалась с опасностью.

Кроме того, если бы я пустился в рассуждения, к несчастью, обещающие быть чересчур длинными, я
бы подробно показал вам, господа, черты нравов, привычек, способов промысла торговых народов
античности: сама их коммерция была, так сказать, проникнута духом эпохи, то есть атмосферой войны
и враждебности. Торговля была счастливым исключением; это только сегодня она – обычное явление,
единственная цель, всеобщая тенденция, подлинная жизнь наций. Последние желают мира, а вслед
за миром – достатка, и как его источника – производства. Война по-прежнему наиболее эффективное
средство исполнения желаний. Но она не дает более ни индивидам, ни нациям тех прибылей, которые
сравнимы с результатами мирного труда и регулярного обмена. У древних удачная война
пополняла общественное и личные состояния рабами, данью, землей. У наших современников даже
удачная война отнимает гораздо больше, чем дает.

Наконец, благодаря коммерции, религии, интеллектуальному и нравственному прогрессу рода


человеческого у европейских народов нет больше рабов. Свободные люди должны заниматься всеми
профессиями, исполнять все общественные потребности. Вы наглядно видите, господа, необходимый
результат этих различий. Во-первых, обширность страны уменьшает политическую значимость
каждого индивида. Самый незнатный гражданин Рима или Спарты был силой. Совсем иначе обстоит
дело с простым гражданином Великобритании или Соединенных Штатов. Его личное влияние
совершенно неощутимо в общественной воле, диктующей направление в руководстве страной. Во-
вторых, уничтожение рабства отняло у свободного населения часы досуга, образовывавшееся
благодаря тому, что рабы исполняли большую часть тяжелых работ. Если бы не было рабов, 20 тысяч
свободных афинян не смогли бы ежедневно свободно дискутировать на городской площади.

В-третьих, в отличие от войны коммерция не оставляет в жизни человека промежутков бездействия.


Постоянное осуществление политических прав – ежедневное обсуждение государственных дел,
дискуссии, собрания, участие в череде и движении политических факций входили в обязательный
распорядок дня, если можно употребить этот термин, свободных народов античности. Не будь этой
деятельности, они истомились бы от болезненного бездействия. Но у наших современников такая
деятельность вызвала бы лишь беспокойство и усталость. Человек, занятый собственными делами,
своим предпринимательством, благами, которые он имеет или надеется получить, может отвлечься от
всего этого лишь на самое короткое время.

Наконец, занятия коммерцией вызывают у людей живое стремление к личной независимости.


Коммерция удовлетворяет их нужды, исполняет желания без вмешательства властей. Мало того:
такое вмешательство почти всегда (я даже не знаю, почему говорю «почти») есть только помеха и
тягость. Всегда, когда коллективная власть хочет вмешаться в частный расчет, она лишь досаждает
человеку. Всякий раз, когда правители пытаются сделать за нас наши дела, они делают это гораздо
хуже и расточительнее нас.

Я обещал вам, господа, рассказать об Афинах; их пример можно было бы противопоставить


некоторым моим утверждениям, но он, напротив, подтверждает их все.

Как я уже признал, из всех греческих республик Афины были самой торговой и, кроме того, они
давали своим гражданам несравненно большие индивидуальные свободы , чем Рим и Спарта.
Если бы я мог входить в исторические детали, я бы показал, что под влиянием коммерции у афинян
исчезли многие из свойств, отличающие древние народы от современных. Торговый дух Афин
схож с духом сегодняшних коммерсантов. Ксенофонт повествует, что во время Пелопоннесской войны
афинские торговцы изымали свои капиталы из предприятий на материке и переводили средства на
острова архипелага. Коммерция создала там товарооборот. У Исократа можно обнаружить
упоминания об использовании закладных писем. Вы видите, таким образом, сколь нравы афинян
были схожи с нашими. В их отношениях с женщинами (я опять-таки цитирую Ксенофонта) вы можете
заметить удовлетворенность мужей миром и пристойной дружбой в доме; они считаются со слабой
природой женщины, закрывают глаза на непреодолимую власть страстей, прощают первую слабость
и забывают вторую. Что касается отношений с иностранцами, то афиняне легко наделяли правами
гражданства тех, кто приезжал к ним с семьей, занимался ремеслом, основывал дело. Наконец,
нельзя не поразиться их чрезмерной страсти к личной независимости. В Лакедемоне, говорит
философ, граждане прибегали по первому зову магистрата, но афинян был бы в отчаянии, если бы
кто-то счел его зависимым от властей*.

Тем не менее, поскольку иные обстоятельства, решающие в характере древних народов, были
присущи также и афинянам; поскольку в Афинах существовали рабы и их территория была очень
ограниченной, мы находим там все признаки той свободы , которая была свойственна
античности. Народ создает законы, контролирует поведение магистратов, требует отчета у Перикла,
осуждает на смерть всех военачальников, руководивших сражением при Аргинусских островах. В то
же время остракизм, который кажется и должен казаться нам сегодня вопиющим беззаконием, этот
законный произвол, восхваляемый всеми законодателями того времени, доказывает, что индивид в
Афинах был еще полностью подчинен верховной власти общественного тела, чего не найти ныне ни в
одном из свободных социальных государств Европы.

Из всего сказанного следует, что мы не можем более следовать античному типу свободы ,
состоявшему в деятельном и постоянном участии в коллективной реализации власти. Наша
свобода должна заключаться в мирном пользовании личной независимостью. То участие, которое
в античности каждый принимал в осуществлении национального суверенитета, не было, как сегодня,
пустой абстракцией. Воля каждого имела реальное влияние, реализация этой воли доставляла живое
и постоянное удовлетворение. Вследствие этого античный человек был способен на большие жертвы
ради сохранения своих политических прав, своей доли участия в управлении государством. Каждый с
гордостью ощущал цену своего голоса, находил значительное удовлетворение в осознании своей
личной значимости.

Для нас такого удовлетворения уже не существует. Человек, растворенный в толпе, почти никогда не
замечает оказываемого им влияния. Его воля всегда тонет бесследно в общем потоке, ничто не дает
ему знак его сотрудничества в общем деле. Таким образом, осуществление нами политических прав
не приносит нам и части того удовлетворения, которое находили в этом древние . В то же время
прогресс цивилизации, коммерческие веяния эпохи, связи между народами бесконечно умножили и
разнообразили средства достижения личного благополучия.

Из сказанного следует, что мы должны быть привязаны больше, чем древние , к нашей личной
независимости. Древние , жертвуя этой независимостью ради политических прав, жертвовали
меньшим ради достижения большего; мы же, идя на подобные жертвы, отдавали бы большее за
меньшее.

Целью древних было разделение общественной власти между всеми гражданами страны. Это-
то они и называли свободой . Цель наших современников – безопасность частной сферы; и они
называют свободой гарантии, создаваемые общественными институтами в этих целях.

Вначале я говорил, что во время нашей долгой и бурной революции правители, имевшие, впрочем,
самые благие намерения, пренебрегли указанными различиями, чем причинили бесчисленные
несчастия. И пусть мои слишком строгие упреки в их адрес будут неугодны Богу: их ошибка даже была
простительна. Невозможно читать прекрасные страницы античных авторов, невозможно представлять
действия этих великих людей, не испытывая тех особых эмоций, которые не вызывает в нас ничто из
сегодняшнего бытия. При этих воспоминаниях в нас просыпаются, казалось бы, элементы природы,
предшествовавшей нашей. Трудно не сожалеть о тех временах, когда человеческие способности
развивались в заранее предначертанном направлении, но на поприще столь обширном, столь
сильном от собственной силы этих способностей, с таким ощущением энергии и достоинства. И коль
скоро мы выражаем чувство сожаления, то невозможно не захотеть подражать тому, о чем
сожалеешь.
Это впечатление было тем более глубоким, когда мы жили под властью злоупотреблявших своим
положением правителей, которые, не обладая силой, были притеснителями, нелепыми в своих
принципах и ничтожными в действиях; правителей, прибегавших к произволу с целью унизить род
человеческий. И хотя еще сегодня отдельные люди осмеливаются превозносить этих правителей, мы
никогда не сможем забыть, что были свидетелями и жертвами их упрямства, беспомощности и
ниспровержения.

Цель наших реформаторов была благородна и смела. Кто из нас не слышал, как бьется сердце в
надежде вступить на путь, который они, как казалось, открыли? И несчастен тот, кто еще и сегодня не
испытывает необходимости признать, что уяснение некоторых ошибок, совершенных нашими
первопроходцами, не означает очернения их памяти и отказа от идей, которые исповедовали друзья
человечества из века в век.

Но эти люди черпали некоторые свои теории в работах двух философов, которые и сами не
догадывались об изменениях, привнесенных двумя тысячелетиями в устроение рода человеческого.
Когда-нибудь я, может быть, возьмусь проанализировать систему самого знаменитого из них – Ж. -Ж.
Руссо. И я покажу тогда, что перенося в наши времена понятия общественной власти и коллективного
суверенитета, принадлежащие другим эпохам, этот великий гений, вдохновленный наичистейшей
любовью к свободе , создал тем не менее пагубные предпосылки для нескольких видов
тирании. Без сомнения, рассказывая о том, что именно я рассматриваю как серьезную ошибку,
требующую опровержения, я буду осмотрительным в своем отрицании и почтительным в осуждении.
Я ни в коей мере не хотел бы присоединяться к хулителям великого человека. И я испытываю
недоверие к самому себе, когда случайно схожусь с ними в каком-то пункте. Но это сходство внешнее,
по отдельным и частным вопросам. И когда оно обнаруживается, я нахожу утешение, отмежевываясь
от мнимых помощников, опровергая их, насколько это в моих силах.

Тем не менее стремление к истине должно взять верх над столь сильными чувствами, которые
вызывают блеск необыкновенного таланта и авторитет превеликой славы. Впрочем, как мы увидим в
дальнейшем, ошибкой, с которой я борюсь, мы обязаны вовсе не Руссо – она в большей степени
принадлежит одному из его последователей, менее красноречивому, но не менее суровому и в тысячу
раз более чрезмерному в суждениях. Речь идет об аббате де Мабли, которого можно рассматривать в
качестве представителя системы, пытающейся, в полном соответствии с принципами античной
свободы , подчинить граждан во имя суверенитета нации, превратить человека в раба во имя
свободы народа.

Аббат де Мабли, как Руссо и многие другие, вслед за древними принял власть общественного
тела за свободу , вследствие чего все средства казались ему благими для распространения
действия этой власти на упорно не желающую ей подчиниться часть человеческого существования, о
независимости которого Мабли так сожалел. Во всех своих сочинениях он сокрушается по поводу
того, что закон распространяется только на действия. Он хотел бы, чтобы ему подчинялись также
мысли, самые мимолетные впечатления, чтобы закон преследовал человека, не давая ему ни
отдохновения, ни приюта, в котором можно было бы укрыться от его, закона, всевластия. Как только
Мабли замечал у какого-либо народа меру принуждения, то полагал это своим открытием и тут же
предлагал ее в качестве образца для подражания. Он ненавидел личную свободу , как
ненавидят кровного врага. И едва Мабли встречал в истории нацию, начисто этой свободы
лишенную (речь идет даже не о политической свободе ), он не мог не восхищаться ею. Этот
философ приходил в восторг от египтян поскольку, как он сам говорил, у них все было подчинено
закону, вплоть до отдыха, вплоть до потребностей; все покорялось владычеству законодателя, все
минуты дня были заняты выполнением каких-то обязанностей. Даже любовь покорялась этому
чтимому вмешательству, и именно закон то открывал, то закрывал доступ к брачному ложу.

Еще больший энтузиазм у философа вызывала Спарта, объединившая республиканские формы


правления с подобным египетскому порабощением индивидов. Этот обширный монастырь
представлялся ему идеалом совершенной республики. Он глубоко презирал Афины и охотно отнес бы
на счет этой наиглавнейшей в Греции нации слова, сказанные одним сверхважным академиком о
Французской Академии: «Какой чудовищный деспотизм! Там все делают то, что хотят!» Я должен
добавить, что он говорил об Академии, какой она была тридцать лет назад.
Монтескье, наделенному наблюдательным умом, поскольку он имел менее горячую голову, удалось
практически избежать этих ошибок. Он был поражен различиями, о которых я говорил выше, но не
распознал их истинную причину. «Греческие политики, – писал он, – жившие при народном правлении,
не признавали иной силы, чем силы добродетели. Сегодняшние же политики говорят нам только о
мануфактурах, торговле, финансах, о богатстве и даже о роскоши» («О духе законов» , III). Он
соотносит это различие с республикой и монархией, тогда как их должно соотносить с
противоположностью духа античности и современности. Все – граждане республик, подданные
монархий – стремятся к обладанию благами, и никто в современном состоянии общества не может
сетовать на это. Еще до освобождения Франции народ, более других жаждавший свободы ,
был также и народом, более других ценившим жизненные блага. Он дорожил своей свободой
прежде всего потому, что видел в ней гарантию столь любезных его сердцу благ. Некогда там, где
была свобода , люди могли вынести лишения, теперь же везде, где есть лишения, необходимо
рабство, чтобы люди покорились. Сегодня гораздо проще народ рабов превратить в спартанский
народ, чем научать спартанцев свободе .

Люди, потоком событий вознесенные во главу нашей революции, в силу полученного ими образования
были пропитаны идеями античности, ныне ставшими ложными. Но такие идеи превозносились
философами, о которых я говорил. Метафизика Руссо, где, подобно молниям, внезапно вспыхивают
высочайшие истины и строки пленительного красноречия; суровость Мабли, его нетерпимость, его
ненависть ко всем страстям человеческим, его неуемная страсть к порабощению всех, его
чрезмерные представления о компетенции законов, различие между его советами и существовавшим
в действительности, его витийство против богатств и даже против собственности – все это должно
было очаровывать людей, разгоряченных недавней победой, законно завоевавших власть и готовых с
легкостью распространить ее на все и вся окрест. Для них необычайно ценным был авторитет двух
писателей, которые, не будучи заинтересованными во власти, предали анафеме деспотизм людей, но
возвели в аксиому строку закона. Эти люди хотели использовать силу общества так, как научили их
этому наставники, т. е. как некогда в свободных государствах древности. Они верили, что все должно
уступать коллективной воле и что все ограничения индивидуальных прав будут с лихвой возмещены
участием в общественной власти.

Вы знаете, господа, что из этого вышло. Лишь свободные институты, опирающиеся на знание духа
эпохи, смогли выжить. Обновленное здание древних [институтов] обрушилось, несмотря на все
усилия и героические акты, достойные восхищения. Дело в том, что общественная власть во всех
смыслах повредила личной независимости, не разрушив потребности в ней. Нация совершенно не
согласилась с тем, что идеальная часть абстрактного суверенитета стоит востребованных от нее
жертв. И напрасно повторяли ей вслед за Руссо: законы свободы в тысячу раз суровее
жестокого ига тиранов. Нация не желала этих суровых законов и, впадая в изнеможение, порой
склонна была верить, что иго тиранов предпочтительнее. Обретенный опыт вывел из заблуждения.
Нация увидела, что людской произвол гораздо хуже самых плохих законов. Но и законы должны иметь
свои ограничения.

Если мне удалось убедить вас, господа, разделить мои умозаключения, которые, я уверен, вытекают
из представленных фактов, вы, вслед за мной, признаете истинность следующих принципов.

Личная независимость есть первейшая из современных потребностей. Значит, никогда не надо


требовать от нее жертвы ради установления политической свободы .

Из этого следует, что ни один из многих и слишком прославленных институтов, которые в


древних республиках ограничивали личную свободу , не приемлем в современности.

На первый взгляд, господа, установление данной истины кажется делом излишним. Некоторые
правительства наших дней вроде бы не склонны имитировать античные республики. Тем не менее,
сколь малой ни была бы их приязнь к республиканским институтам, они испытывают совершенно
непонятную мне привязанность к некоторым республиканским обычаям. Самое досадное, что это
именно те обычаи, которые позволяют изгонять, ссылать, обирать людей. Я вспоминаю как в 1802 г. в
закон о специальных трибуналах протянули статью, вводившую во Франции греческий остракизм. Бог
знает, сколько красноречивых ораторов, чтобы заставить согласиться с данной статьей, говорили нам
о свободе Афин и всех тех жертвах, которые люди должны были совершить во имя сохранения
этой свободы (впрочем, статья затем была изъята). Точно так же совсем недавно, когда
боязливые власти робко попытались направить выборы по своему усмотрению, некая газета, никоим
образом не запятнанная республиканизмом, предложила возродить римскую цензуру, дабы устранить
опасных кандидатов.

Я не думаю, что немножко отклонюсь от темы, если в подтверждение своих уверений скажу несколько
слов о двух этих столь восхваляемых институтах.

Афинский остракизм основывался на том допущении, что общество обладает всей полнотой власти
над своими членами. При этом предположении остракизм мог быть оправдан. И в небольшом
государстве, где влияние индивида, уверенного в уважении к себе, со своей клиентелой, своей
славой, часто уравновешивало могущество людской массы, остракизм мог казаться полезным. Но в
наших условиях индивиды наделены правами, которые общество обязано уважать, и, как я уже
отмечал, личное влияние до такой степени растворено во множестве других влияний, равных или
превосходящих его по силе, что любое притеснение, мотивированное необходимостью приуменьшить
это влияние, бесполезно и, следовательно, несправедливо. Никто не имеет права сослать
гражданина, если он не осужден обычным судом в соответствии с писаным законом, наказывающим
ссылкой за действие, в котором данный гражданин виновен. Никто не имеет права изгнать гражданина
с его родины, собственника–с его земель, оторвать торговца от его занятий, супруга – от супруги, отца
– от детей, писателя – от его глубоких размышлений, старика – от его привычек. Всякая политическая
ссылка есть политическое преступление. Всякая ссылка, провозглашенная ассамблеей под мнимым
предлогом общественного спасения, является преступлением данной ассамблеи против
общественного спасения, состоящего всегда исключительно в уважении к законам, в соблюдении
форм и в поддержании гарантий.

Римская цензура, как и остракизм, предполагала власть. В республике, все граждане которой впадали
из-за бедности в крайнюю простоту нравов, жили в одном городе, не занимались никакой профессией,
которая отвлекала бы их внимание от государственных дел, и являлись, таким образом, постоянными
зрителями и судьями общественных властей, цензура, с одной стороны, могла иметь больше влияния,
а с другой – произвол цензоров сдерживался своего рода моральным надзором со стороны граждан.
Но как только расширение границ республики, усложнение общественных связей и
совершенствование культуры лишили цензуру того, что выступало для нее одновременно основой и
ограничителем, этот институт выродился даже в самом Риме. Значит, не цензура породила
благонравие, а простота нравов поддерживала могуществе) и действенность цензуры.

Во Франции столь самоуправный институт как цензура был бы одновременно бездейственным и


нетерпимым. При нынешнем состоянии общества нравы слагаются из столь тонких, текучих,
неуловимых нюансов, что они тысячу раз переменили бы свое существо, если бы их попытались
ввести в более строгие рамки. Только [общественное] мнение может покушаться на них, может судить
о нравах, поскольку обладает той же природой. Мнение восстало бы против любой власти, которая
попыталась бы придать ему большую четкость. Если бы правительство какого-либо народа, подобно
римским цензорам, захотело бы заклеймить гражданина своим произвольным решением, вся нация
опротестовала бы этот приговор, не ратифицировав решение властей.

Все сказанное о переносе цензуры в современность можно отнести также и к многим другим
элементам социальной организации, по поводу которых нам все чаще и все более напыщенно ставят
в пример античность. К примеру, воспитание. Что нам только не говорят о необходимости позволить
государству завладеть подрастающими поколениями, чтобы оно могло формировать их по своему
усмотрению, и какими только цитатами наши эрудиты не подкрепляют эту теорию! И персы, и
египтяне, и Галлия, и Греция, и Италия поочередно проходят перед нашими взорами. Ах, господа, мы
же не персы, подчиненные деспоту, не египтяне, порабощенные жрецами, не галлы, которых могли
принести на жертвенное заклание их друиды, наконец, не греки и не римляне, коим соучастие в
общественном управлении приносил утеху от порабощения в частной жизни. Мы современные люди,
каждый из нас желает пользоваться своими правами, развивать свои способности по собственному
усмотрению, не препятствуя в том другим; мы хотим сами следить за развитием этих способностей в
своих детях, вверенных природой нашей любви – чем горячее, тем просвещеннее любовь. Мы
нуждаемся здесь во властях лишь для того, чтобы получить от них те общие средства воспитания,
которые они способны собрать. В этом мы подобны путешественникам, использующим казенные
дороги, но не спрашивающим у власти направление своего пути. Религия тоже была поставлена под
испытание воспоминаниями о прошлых веках. Бравые защитники доктринального единства цитируют
нам законы древних , направленные против чужеземных богов, и обосновывают права
католической церкви примером афинян, погубивших Сократа за попытку поколебать политеизм, а
также примером Августа, который хотел, чтобы римляне остались верными культу своих отцов, из-за
чего немного позже первых христиан стали бросать на растерзание диким зверям.

Воздержимся, господа, от этого восхищения, вспоминая некоторые черты античности. Поскольку мы


живем в другое время, я желаю соответствующей этому новому времени свободы ; и поскольку
мы живем в монархиях, я смиренно прошу монархии не заимствовать у античных республик способы
нашего угнетения.

Я повторяю: личная свобода – вот подлинная современная свобода ; политическая


свобода выступает ее гарантом. Но требовать от нынешних народов, как от древних ,
пожертвовать всей их личной свободой ради политической свободы – самый верный
способ заставить народы отрешиться от личной свободы ; когда это удастся, то у них вскоре
похитят и свободу политическую.

Как видите, господа, моими замечаниями я вовсе не стремлюсь принизить ценность политической
свободы . Из предложенных на ваше рассмотрение явлений я отнюдь не делаю заключений,
сходных с выводами некоторых людей, а именно: поскольку древние были свободны, а мы не
можем быть свободными по их подобию, умозаключают, что мы обречены быть рабами.
Рассуждающие подобным образом хотели бы построить новый общественный порядок из малого
числа элементов, только и присущих, по их мнению, нынешнему миру. К числу таких элементов
относят предрассудки, пугающие людей; развращающий их эгоизм; одурманивающую их суетность;
грубые удовольствия, разоряющие их; деспотизм, предназначенный для управления людьми; надо
думать, сюда относят и позитивные знания, и точные науки для более ловкого обслуживания
деспотизма. Но было бы странным принимать это за итог сорока веков, в течение которых
человеческий разум приобрел столь много нравственных и материальных средств, И я не могу себе
подобное принять.

Из всего отличающего нас от античности я вывожу противоположные заключения. Отнюдь не нужно


ослаблять гарантии, а следует расширять круг прав. Я вовсе не хочу отказаться от политической
свободы , но наряду с развитием других ее форм я требую гражданской свободы .
Правительства не больше, чем в древности, имеют право присваивать себе нелегитимную власть. Но
правительства, опирающиеся на легитимные основания, имеют меньше, чем прежде, права
осуществлять над людьми всевластный произвол. Мы и сегодня обладаем правами, которые
существовали у нас всегда, – этими вечными правами соглашаться лишь с тем, что законно,
рассуждать о своих интересах, быть неотъемлемой частью общественного организма. Но на
правительства возложены новые обязанности. Прогресс цивилизации, изменения, привнесенные
веками развития, требуют от власти больше уважения к привычкам, чувствам и независимости
индивидов. И власть должна простирать над всем этим более осторожную и легкую длань. Такая
осмотрительность власти, входящая в число ее самых строгих обязанностей, отвечает, разумеется, и
ее собственным интересам; коль скоро свобода , пригодная современным людям, отличается
от свободы древних , то и деспотизм, возможный в античности, немыслимо перенести в
новые времена. Из-за того, что зачастую мы менее внимательны к политической свободе , чем
должно, и в нашем обычном состоянии менее, чем должно, пристрастны к ней, можно заключить, что
подчас мы напрасно пренебрегаем предоставляемыми политической свободой гарантиями. Но
в то же время, поскольку мы больше, чем древние , ценим личную свободу , мы более
настойчиво и умело будем защищать ее от покушений. И для защиты мы наделены средствами,
которых не было в античности.

По мере роста торговли произвол над нашим существованием оказывается более гнетущим, чем
прежде, – раз наши сделки становятся разнообразнее, то и произвол должен умножаться, чтобы
накрыть их все. Вместе с тем, именно торговля позволяет легче уклоняться от самодурства властей,
ибо она меняет природу собственности, которая обретает после всех изменений почти полную
неуловимость.

Торговля наделяет собственность новым качеством – обращением. Без него собственность есть
только пользование. Власть всегда способна воздействовать на пользование, ибо может отнять
владение. Обращение же ставит невидимые и непреодолимые препятствия для подобных действий
общественных властей.

Влияние торговли простирается еще дальше: она не только освобождает индивидов, но, создав
кредит, ставит власти в зависимость.

Деньги, как говорит один французский автор, есть самое опасное оружие деспотизма, вместе с тем и
самая крепкая узда для него: кредит подчинен мнению, сила бесполезна, деньги скрываются или
убегают, все операции государства приостанавливаются. Кредитные отношения не имели подобного
влияния у древних : их правительства были гораздо сильнее частных лиц. В наши дни частные
граждане сильнее политических властей: богатство есть сила вездесущая, более соотносимая со
всеми интересами и оттого гораздо более реальная, вызывающая большее послушание. Власти
угрожают, богатство вознаграждает; от властей можно ускользнуть, обманув их; чтобы добиться
милости богатства, ему нужно служить; и последнее должно возобладать.

Вследствие тех же причин индивидуальное существование оказывается менее поглощенным


политической жизнью. Индивиды могут перемещать свои сокровища на дальние расстояния; они
всегда сохраняют при себе все блага частной жизни. Торговля сблизила нации, наделила их почти
схожими нравами и обычаями; главы государств могут быть врагами, народы являются
соотечественниками.

Пусть власть, наконец, смирится с таким положением дел – нам нужна свобода , и мы ее
добудем. Но поскольку свобода , которая нам нужна, отлична от свободы
древних , она требует и иной организации, нежели та, что соответствовала античной
свободе . В античности человек считал себя тем более свободным, чем больше времени и сил он
посвящал осуществлению своих политических прав. При годном для нас виде свободы , чем
больше времени осуществление политических прав оставляет для наших частных интересов, тем
драгоценнее для нас она сама„

Из сказанного, господа, вытекает необходимость представительной системы правления.


Представительная система есть не что иное, как организация, посредством которой нация
перекладывает на нескольких индивидов то, что она не может или не хочет выполнить сама. Бедняки
сами занимаются своими делами, богатые же нанимают себе управляющих. Такова история
древних народов и народов современных. Представительная система есть полномочия,
доверенные определенному числу людей всей народной массой, желающей, чтобы ее интересы были
защищены, однако, не имеющей времени защищать их всякий раз самостоятельно. Но богатые люди,
если они не безрассудны, наняв управляющих, со всем вниманием и строгостью следят, как те
выполняют свои обязанности, предупреждая нерадивость, неумение, продажность. Дабы иметь
возможность судить об отправлении службы своими уполномоченными, осторожные доверители
входят в курс всех дел, ведение коих перепоручают другим. Точно также и народы, взявшие
представительную систему в целях пользования приемлемой для них свободой , должны
осуществлять постоянное и активное наблюдение за своими представителями и оставить за собой
право через определенные промежутки времени (им не следует быть слишком продолжительными)
устранить их, если они обманут ожидания, и лишить полномочий, которыми они злоупотребили.

Поскольку современная свобода отлична от античной, ей угрожают опасности другого рода.

Угроза античной свободе заключалась в том, что люди, занятые исключительно обеспечением
раздела общественной власти, оставляли без должного внимания индивидуальные права и блага.
Угроза современной свободе состоит в том, что, будучи поглощены пользованием личной
независимостью и преследуя свои частные интересы, мы можем слишком легко отказаться от нашего
права на участие в осуществлении политической власти.

Носители власти не упускают случая склонить нас к этому. Они с такой готовностью спешат избавить
нас от любых хлопот, за исключением уплаты налогов и послушания. Они могли бы сказать нам:
«Какова в сущности цель всех ваших усилий, что побуждает вас к трудам, являясь предметом чаяний?
Разве не счастье? Позвольте же нам создать счастье, и мы вам его дадим!» Нет, господа, мы не
позволим вам это сделать! Сколь трогательной ни была бы ваша забота, попросим власть оставаться
в своих рамках. Пусть она ограничится тем, что будет справедливой, мы же позаботимся о
собственном счастье.

Сможем ли мы быть счастливыми, благодаря нашим благам, если эти последние будут отделены от
гарантий? И где мы найдем эти гарантии, если откажемся от политической свободы ? Отказ от
нее, господа, сродни намерениям безумца построить на песке дом без фундамента под тем
предлогом, что он собирается жить только на втором этаже.

Впрочем, господа, в самом деле счастье, каким бы оно ни было, являет собой единственную цель
рода человеческого? В этом случае наше поприще оказалось бы слишком ограниченным и наше
предназначение – чересчур приземленным. Вряд ли кто из нас захотел бы растрачивать попусту свои
нравственные качества, опошляя желания, отказываясь от деятельности, славы, глубоких и
благородных чувств, чтобы превратиться в животное и быть благодаря этому счастливым. Нет,
господа, я призываю в свидетели лучшую часть нашей натуры – это благородное беспокойство,
преследующее и терзающее нас, это горячее стремление распространить наши познания и развить
способности: не к одному только счастию, а именно к совершенствованию влечет нас наша судьба.
Политическая же свобода есть самое мощное, самое решительное средство
совершенствования, ниспосланное нам небесами.

Политическая свобода выносит на изучение и рассмотрение граждан их самые заветные


интересы, развивает разум, облагораживает мысли, устанавливает между всеми людьми своего рода
интеллектуальное равенство, составляющее славу и могущество народа.

Вы видите, таким образом, как возвышается нация при появлении в ней первого же института,
делающего возможным регулярное осуществление политической свободы . Вы видите, как
наши сограждане из любых классов и всех профессий, покидая сферу обычных занятий, свой частный
промысел, внезапно поднимаются на уровень важных обязанностей, доверенных им конституцией, –
здраво делать выбор, энергично сопротивляться, разоблачать хитрости, не бояться угроз, благородно
противиться соблазнам. Обратите внимание на патриотизм – чистый, глубокий и искренний,
торжествующий в наших городах и оживляющий все, вплоть до деревушек, проникающий в наши
мастерские, воодушевляющий селенья, пронизывающий сознанием наших прав и необходимости
гарантий справедливый и здравый разум земледельца и искусного торговца, которые знают бедствия,
перенесенные в истории и достаточно просвещены в том, чем излечиться от этих бедствий. Эти люди
охватывают взглядом всю Францию и, выказывая признательность нации, три десятилетия спустя
после революции выражают верность принципам своим голосованием за одного из самых знаменитых
защитников свободы6.

Я далек, господа, от непризнания любого из двух видов свободы , о которых вам говорил.
Нужно, и я это показал, научиться сочетать их друг с другом. Как писал известнейший автор труда по
истории средневековых республик7, общественные институты должны исполнять предназначения
рода человеческого; они тем лучше достигают своих целей, чем возможно большее число граждан
поднимают до высот нравственного достоинства.

Труд законодателя не завершается, когда благодаря ему жизнь народа становится спокойной. Даже
когда этот народ доволен, остается еще много дел. Общественные институты должны завершить
нравственное воспитание граждан. Уважая их личные права, оберегая их независимость, совершенно
не вмешиваясь в их занятия, эти институты должны, тем не менее, оказывать влияние на общество во
имя его блага, чтобы призвать граждан способствовать своей решимостью и своим голосованием
осуществлению власти, гарантируя им взамен право контроля и надзора посредством
волеизъявления; институты должны воспитывать людей, практически готовя их к исполнению высоких
функций, одновременно наделяя их возможностями и внушая им желание браться за это дело.

Примечания

1
Атенеум – Товарищество свободного общедоступного образования (1786–1848). В 1817–1818 гг. Б.
Констан представил там курс «Чтения по истории и религиозному чувству", а в 1819 г. –
«Основные максимы английского государственного устройства» .
Назад к тексту

2
Лакедемон – Спарта.
Назад к тексту

3
Эфоры – магистрат из пяти эфоров – основной орган, направлявший и координировавший всю
деятельность системы гражданских союзов в Спарте. Они строго следили за воспитанием
подрастающего поколения, осуществляли надзор за поведением граждан всех возрастов. Эфоры
назывались народом Спарты на один год. Античные авторы называли их власть «близкой к тирании»
(См., например, Аристотель, Политика. II).
Назад к тексту

4
Терпандр – поэт и музыкант с Лесбоса, в разных версиях – современник Гомера или Ликурга.
Констан вспоминает легендарный эпизод: призванный в Спарту оракулами и сумевший
предотвратить там бунт, Терпандр был тем не менее осужден эфорами за то, что добавил лишнюю
струну на свою лиру.
Назад к тексту

5
Ж.-А.-Н. Кондорсе упоминал об этом в своих работах «Записка об общественном воспитании» ,
«Доклад и проект декрета об общей организации общественного воспитания» (1792 г. ).
Назад к тексту

*
В рукописи лекции автор делает любопытную ремарку: «Если вполне современный характер Афин
не был в достаточной мере отмечен, то лишь потому, что общий дух эпохи влиял на афинских
философов: они всегда писали ровно противоположное бытующим национальным нравам» . Ниже
следует еще одно содержательное замечание в адрес философов: «Единственным классом у
древних , обнаруживавшим нечто вроде личной независимости, были философы. Но их
независимость ни в чем не была похожа на ту личную свободу , которая представляется
желанной нам. Их независимость состояла в отказе от всех благ и жизненных пристрастий.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СВОБОДА : ОПЫТ ДИСКУРС-АНАЛИЗА

Басенко Н.А., Милевская Т.В.


(Ростов-на-Дону, Россия)

Материал опубликован: "Актуальные проблемы теории коммуникации". Сборник научных


трудов. - СПб. - Изд-во СПбГПУ, 2004. - C. 86-97

Особенность анализа политического дискурса состоит в выявлении связей и


взаимоотношений релевантных для отправителя сообщения концептов. Оособый интерес
представляет максимальное сужение исследовательского поля, дискурс-анализ различных
политических концепций по отношению к одному и тому же используемому понятию. В
данной статье этот метод применяется по отношению к одному из обязательных элементов
политического дискурса - определению позиции по отношению к институту политической
свободы .

Политическая коммуникация в современном обществе предстает и как область научного


познания, и как сфера общественной практики, которая в само общем виде может быть
определена как общение людей по поводу "политики" (оставим за скобками многообразие
значений этого концепта). С легкой руки М. Фуко и Л. Альтюссера с середины 60-х годов XX
в. именно эта сфера функционирования языка стала центральным предметом
лингвистических исследований: в качестве mainstream современной науки о языке утвердился
анализ "системы ограничений, которые накладываются на неограниченное число
высказываний в силу определённой социальной или идеологической позиции" [7, с.26] -
анализ дискурса в представлении французских постструктуралистов. Мишель Фуко, развивая
идеи Э. Бенвениста, предлагает своё видение целей и задач дискурсивного анализа:
приоритетным является установление позиции говорящего, но не по отношению к
порождаемому высказыванию, а по отношению к другим взаимозаменяемым субъектам
высказывания и выражаемой ими идеологии. Концепция Фуко, объединившая лингвистику с
историческим материализмом, несмотря на очевидную близость методологии, не нашла
отклика в советской науке о языке. И дело отнюдь не в консерватизме советской лингвистики
- исследования по теории текста в те годы как раз набирали свою силу: ограничительным
фактором послужил излюбленный предмет изучения теоретиков дискурс-анализа, наиболее
наглядное доказательство обусловленности используемых языковых средств
идеологическими установками - знаменитый вязкий, суконный новояз советской эпохи.

Термин "дискурс" последовательно не используется в советской науке ни в одном из трёх


своих центральных значений вплоть до конца 80-х годов; постсоветская традиция
актуализировала термин одновременно во всей его многозначности как базовое понятие
различных парадигм знания. В обществознании последних десятилетий утвердилось
понимание дискурса как социального явления - совокупности речевых практик, присущих
определённым социальным группам ("феминистский дискурс", "дискурс насилия"),
восходящее, без сомнения, к идеям французских постструктуралистов.

С таким подходом связано и понимание дискурсных формаций, "…которые определяют, что


можно и что должно быть сказано… с определенной позиции в данной ситуации" [6, с.107].
Очевидно, что ограничения распространяются не только и не столько на используемые
языковые средства, сколько на актуализацию определенных понятий, выражающих
определенную идеологию. Таким образом, и анализ дискурса призван сочетать рефлексию
лингвистическую с рефлексией политической: перед исследователем стоит задача адекватной
интерпретации, установления идеологической позиции субъекта высказывания через
порождаемый им текст. В этом отношении анализ дискурса несомненно сближается с
контент-анализом, позволяя через релевантные элементы высказывания трактовать позицию
субъекта, выявляя и то, что он хотел сказать, и то, что не хотел (простейший случай -
оговорки), и то, какие ещё субъекты в сходных условиях порождают сходные высказывания
вне зависимости от заявленной идеологической платформы.

Очевидно, что политическая коммуникация предполагает политическую рефлексию в


отношении достаточно узкого обязательного круга тем и проблем; представители различных
дискурсных формаций используют одинаковые конструкты, видоизменяя их содержание в
соответствии с присущей данной формации идеологией. С точки зрения когнитивной
семантики, специфика политической рефлексии состоит в активации различных слотов
тождественных фреймов: при использовании тождественной лексики для вербализации
тождественных концептов отправитель сообщения по-разному устанавливает связи и
отношения между ними.

Это, на наш взгляд, и предопределяет особенность анализа политического дискурса:


значимым при таком подходе является не столько выявление релевантных для отправителя
сообщения концептов, сколько определение специфичности их связей и взаимоотношений.

Поэтому особый интерес представляет максимальное сужение исследовательского поля,


дискурс-анализ различных политических концепций по отношению к одному и тому же
используемому понятию.

Одним из обязательных элементов политического дискурса является определение


идеологической позиции по отношению к феномену свободы . Существующие взгляды
и концепции зачастую опираются на диаметрально противоположные аргументы.
Антиномичный характер политической свободы отражается как в сложном,
противоречивом анализе данного феномена, так и в формах его проявления в политической
жизни.

Исследованию проблемы свободы была посвящена практически вся история


человеческой мысли. Рассмотрение свободы в политическом аспекте начинается еще в
античности в связи с вопросами управления полиса гражданином. Идеал свободы
античной демократии состоял в разделении власти между всеми гражданами. Человек
считался тем свободнее, чем больше времени он уделял вопросам управления страной.
Сущностью свободы провозглашалось подчинение закону, а не господину. В это же
время появляются и первые критические замечания по поводу свободы . Аристотель в
"Политике" отмечает, что свобода вообще не может получить положительное
определение потому, что правильное понимание этой категории исключено самим
характером демократической формы правления. В демократиях свобода , как он
полагал, трактуется как возможность делать что угодно. Аристотель упрекает демократов в
противоречии, так как, выдвинув принцип свободы в качестве высшего принципа
демократического строя, они в то же время требуют признания права каждого быть
свободным и по отношению к государству, как будто бы оно олицетворяло собой не
свободу , а рабство.

Христианские концепции впервые связывают проблему свободы человека с понятием


равенства и выдвигают постулат "конечности" и ограниченности любой земной власти. Как
отмечал Н.Бердяев, "можно сказать, что существование Бога есть Хартия вольностей
человека, есть внутреннее его оправдание в борьбе с природой и обществом за свободу
".

Мыслители эпохи Возрождения и Реформации начинают обращать внимание на


индивидуальные аспекты свободы индивида. Опираясь на понятие свободы воли
и фактически отождествляя его с понятием свободы , гуманисты на первый план
выдвигали человека, а затем уже говорили о Боге. Они подчеркивали особую важность
человеческой деятельности, провозглашали принципиальное равенство всех людей,
независимо от их рождения и от принадлежности к определенному сословию. Судьба
человека предопределялась не его знатностью, происхождением, званием, а личной
доблестью, активностью. Одним из главных слагаемых достоинства почиталась
гражданственность, служение общему благу, с которым ассоциировалось представление о
государстве с республиканским устройством, опирающимся на принципы равенства и
справедливости. Гарантии равенства, справедливости, а также свободы личности
виделись в издании и соблюдении законов, "согласующихся с естеством человека".

Начиная с Нового времени, свобода становится одной из главных идей и ценностей


общества. В наибольшей степени развитие концепций свободы отражено в трудах Г.
Гроция, Б.Спинозы, Дж. Локка, Ш. Монтескье, Т. Джефферсона, И.Канта и др. Сущность
политической свободы рассматривается в русле договорных и естественно-правовых
концепций. Т. Гоббс и Дж. Локк большое внимание уделяют проблеме "отчуждения"
абсолютной свободы человека, которой он обладает в естественном состоянии, в
пользу верховной власти в результате общественного договора. Естественное право Гоббс
связывает с понятием абсолютной свободы , которая "есть свобода всякого
человека использовать собственные силы по своему усмотрению для сохранения своей
собственной природы, т.е. собственной жизни и, следовательно, свобода делать все то,
что, по его суждению и разумению, является наиболее подходящим для этого средством".
Естественные права означают в таком случае абсолютную свободу каждого индивида
делать буквально все, что необходимо ему для самосохранения, невзирая ни на кого другого.
В трудах Гоббса концепт " Свобода " вступает в отношения с концептом "Война":
свобода как абсолютный принцип естественного состояния сама же себя отрицает в
постоянной "войне всех против всех", требуя своего ограничения в интересах мира и
безопасности как общества, так и самого человека.

В противоположность Гоббсу, Локк делает акцент на "абсолютной свободе акта


согласия" большинства, объединяющегося в государство. Происходит ограничение
свободы всех свободой большинства. Человек "отчуждает" часть своей
свободы государству, а в обмен получает гарантированные гражданские права и
свободы . Свобода людей "под властью правительства" заключается в том, чтобы
иметь постоянное правило жизни, общее для каждого в этом обществе и установленное
законодательной властью, созданной в нем. Это " свобода следовать моему
собственному желанию во всех случаях, когда этого не запрещает закон, и не быть
зависимым от постоянной, неопределенной, неизвестной самовластной воли другого
человека". "Неотчуждаемые права" человека и разделение властей являются "границами"
любой политической власти и гарантиями свободы . Локка не случайно называют
основоположником либерализма. Многие его идеи легли в основу либеральных концепций
свободы .

Особый размах и остроту свободомыслие приобретает в эпоху Просвещения. Ш. Монтескье


выделял два аспекта политической свободы : в ее отношении к государственному строю
и к отдельной личности, гражданину. Без сочетания этих аспектов политическая
свобода неполна и нереальна. Как отмечал Монтескье, может случиться, что и при
свободном государственном строе гражданин не будет свободен, или при свободе
гражданина строй нельзя будет назвать свободным. В этом случае свобода строя будет
правовая, но не фактическая, а свобода гражданина фактическая, но не правовая.
Поэтому разделение и взаимное сдерживание властей являются главным условием для
обеспечения политической свободы в ее отношениях к государственному устройству.
Личностный аспект свободы , т.е. свобода в ее отношении к отдельному
гражданину заключается в безопасности гражданина. При этом большое внимание уделяется
"доброкачественности" законов и суда. "Если не ограждена невинность граждан, то не
ограждена и свобода ". Лишь при соблюдении этих условий возможен такой
"государственный строй, при котором никого не будут понуждать делать то, к чему его не
обязывает закон, и не делать того, что закон ему дозволяет".

По-новому концепция свободы предстает в учении Ж.Ж. Руссо. Свобода , по его


мнению, соответствует праву, а порабощение не имеет никаких правовых оснований.
Согласно Руссо, никто не может отказаться от свободы в пользу другого без отказа от
своего человеческого достоинства и права человека. Основная проблема для него
заключается в решении вопроса, как и почему человек утратил свободу , присущую ему
в естественном состоянии, и что необходимо сделать, чтобы ее вернуть. На первый план он
выдвигает понятие суверенитета народа и разделения властей, полагая их гарантиями
свободы . Надо точно различать естественную свободу , границами которой является
лишь физическая сила индивида, и свободу гражданскую, которая ограничена общей
волей, так же, как различать обладание как применение силы и собственность,
основывающуюся на законном документе.

Принятая в 1789 году во Франции Декларация прав человека и гражданина, что люди
рождаются и остаются свободными и равноправными, а общественные различия могут иметь
место лишь в случае их полезности для всех. Свобода в ней определялась как
"возможность делать все, что не вредит другому". Пользование каждого человека своими
правами не должно встречать иных границ кроме тех, которые гарантируют другим членам
общества пользование теми же правами. Границы эти могут быть определены только
законом.

Эпоха буржуазных революций принесла не только изменения общественного строя, но и


революцию в понятиях. Свобода из сферы моральной философии переместилась в
область политического и, наполнившись новым содержанием, стала одним из наиболее
значимых институтов общества.

Б. Констан вскрывает противоположность понятий " свободы древних " и


свободы современного человека, отмечая, что идеал свободы современного
европейца - это личная независимость, самостоятельность, безопасность, право влиять на
управление государством. Античный человек, согласно Констану , считал себя тем
более свободным, чем больше времени и сил он посвящал осуществлению своих
политических прав. В отличие от него, чем больше времени осуществление политических
прав оставляет для частных интересов современного человека, тем драгоценнее для него сама
свобода . Он подчеркивает, что "политическая свобода есть самое мощное, самое
решительное средство совершенствования, ниспосланное нам небесами". Политическая
свобода выносит на изучение и рассмотрение граждан их самые заветные интересы,
развивает разум, облагораживает мысли, "устанавливает между всеми людьми своего рода
интеллектуальное равенство, составляющее славу и могущество народа". Нация возвышается
при появлении в ней первого же института, делающего возможным регулярное
осуществление политической свободы . Люди из любых классов и профессий, покидая
сферу привычных занятий, поднимаются на уровень важных обязанностей, доверенных им
конституцией: "здраво делать выбор, энергично сопротивляться, разоблачать хитрости, не
бояться угроз, благородно противиться соблазнам".

А. Токвиль вскрывает диалектику противоречия свободы и равенства. Он


подчеркивает, что любовь к свободе должна быть позитивна. Она не может означать
только ненависть к рабству или тягу к материальному благополучию. Она сама по себе благо,
которого нужно добиваться упорно, "невзирая ни на какие опасности и лишения". "Кто ищет
в свободе что-либо кроме самой свободы , создан для рабства".

Таким образом, можно говорить о выражении противоположных подходов по отношению к


одному понятию: с развитием политической мысли формируются противоположные
характеристики свободы , являющиеся проявлением ее антиномичного характера. С
одной стороны, утверждается, что свобода приносится "в жертву" государственной
власти, полностью отчуждаясь от человека и "обмениваясь" на гарантии безопасности. С
другой - подчеркивается, что свобода только и может утвердиться и реализоваться в
условиях государства, основанного на законе и разделении властей как средстве контроля за
властью, государство же, собственно, и призвано обеспечить защиту свободы , которая
не может быть кому-либо отчуждена или передана. Выделяются два аспекта политической
свободы : в ее отношении к государственному строю и в ее отношении к отдельной
личности. С одной стороны, политическая свобода предстает как "постоянное и
деятельное" участие в коллективном осуществлении власти, с другой, - как возможность
пользоваться личной независимостью, для чего собственно и провозглашается
необходимость представительной формы правления. Говоря другими словами, с одной
стороны, человек признается тем более свободным, чем больше времени и сил он посвящает
осуществлению своих политических прав, а с другой, - чем больше времени осуществление
политических прав оставляет для его частных интересов.

Подлинная диалектика и всесторонний анализ свободы и ее антиномий раскрывается в


немецкой классической философии. Идея свободы связывается с правом, с вопросами
границ и гарантий. Свобода объявляется основой и сущностью права и государства. В
качестве основной антиномии свободы рассматривается антиномия свободы -
необходимости, формальной и реальной свободы . Прогресс в сознании свободы
провозглашается критерием общественного прогресса и целью истории. Согласно Гегелю,
человечество, развиваясь, приходит ко все более глубокому пониманию свободы ,
поднимаясь ко все более совершенному уровню реализованной свободы . Политическая
свобода начинает рассматриваться как основа взаимоотношений отдельной личности и
общества в целом и государства, а также как цель общественного развития. По сути, она
начинает рассматриваться как определенная модель системы отношений в обществе по
поводу власти.

Новое содержание политическая свобода получает в либерализме. Так Гумбольдт, в


отличие от концепции Гегеля, полагавшего государство средством осуществления
свободы , придерживается прямо противоположной позиции. Его "антитезис" Гегелю
основан на утверждении того, что деятельность государства должна быть ограничена по той
причине, что оно по своей природе, представляя верховную власть, не терпит активного
развития индивидов, обладающих внутренним достоинством и свободой , активно
проявляющих свои интересы и волю. Верховная власть с помощью государства стремится
обезличить общество и унифицировать поведение людей. В то же время, серьезной
опасностью Гумбольдт считает и опеку государства, при которой граждане начинают
чрезмерно полагаться на заботу о них, расслабляют волю и отучаются самостоятельно решать
возникающие проблемы: "Кем часто и много руководят, тот легко доходит до того, что как
бы добровольно жертвует остатком своей самодеятельности". Еще одно зло, которое он
видит в подобной опеке государства, заключается в росте большого числа учреждений и
множества лиц, посвященных этого рода деятельности, подчеркивая, что в большинстве
государств с каждым десятилетием увеличивается персонал государственных слуг и объем
ведомств, а свобода подданных уменьшается. Свободу же он считает самой
важной в судьбе человечества. Гумбольдт, опасаясь чрезмерного вмешательства в личную
жизнь человека, заявлял, что любые государственные законы порочны и опасны, независимо
от их содержания. Он делает вывод, что раз государство всегда связано с ограничением
свободы , оно "всегда зло, пусть и необходимое".

Прямо противоположно Гумбольдту Штейн заявляет, что государство предназначено


обеспечивать свободу , так как служит всеобщей воле. Свобода является
основным принципом государства. Основное противоречие, согласно теории Штейна,
состоит в том, что государство и общество противостоят друг другу. Общество стремится
создать государство по своему образу, а государство, в свою очередь, создает свой
общественный строй.

Таким образом, прослеживается антиномия политической свободы внутри самого


либерализма. Тезису о свободе , как основном принципе государства, рассматриваемом
в качестве средства ее осуществления, противопоставляется антитезис, согласно которому
свобода присуща только гражданскому обществу и индивиду, а государство является ее
главной угрозой.

Итак, к XIX веку идея политической свободы становится центральной в идеологии


либеральной мысли, поддерживаемой различными общественными группами, но, в
основном, выражая интересы класса буржуазии. Однако единства в понимании сущности
свободы человека как гражданина, члена государства, ее места и гарантий нет даже
внутри самого либерализма. Особо остро это проявилось в вопросах роли частной
собственности как основы свободы общества, проблемах взаимоотношения равенства и
свободы , сущности и значении государства.

Прежде всего, можно выделить так называемые "позитивные" и "негативные" концепции,


различающиеся в понимании сущности свободы , её значения для человека, роли
государства и отношения к нему. Сторонники негативного подхода подчёркивают
необходимость настороженно относиться к власти других и, прежде всего, государственной
власти (И.Бёрлин, Ст. Холмс, Дж. Шкляр и др.). Наиболее важным для них выступает
проблема ограничения сферы личной свободы человека, его безопасности от какого бы
то ни было вмешательства и принуждения. Для них свобода означает " свободу
от…", свободу от насилия, принуждения, жестокости, диктата со стороны государства
и других людей.

Позитивная свобода понимается как " свобода для…", " свобода к чему". Но
тут же мы сталкиваемся с отсутствием однозначного определения того, что такое позитивная
свобода . Индивидуалистическое понимание свободы , как защита личности,
неприкосновенность собственности и т.п. разночтений не вызывает. В отличие от вопроса -
для чего собственно человеку так необходима свобода . Это, в частности, отражено в
различии двух понятий свободы в английском языке, лежащем в основе двух
концепций свободы : "liberty" - как ограничение принуждения, освобождение и
"freedom" - прежде всего, как свобода выбора. В самом общем виде положительную
свободу можно определить как возможность самосовершенствования, саморазвития
личности, раскрытие внутреннего потенциала, творческих способностей. С другой стороны,
понятия позитивной и негативной свободы связывают с такими категориями, как
внутренняя и внешняя свобода .

Так, рассмотрение свободы в качестве фактического и правового положения человека в


обществе и государстве предполагает выделение, по крайней мере, трех форм и уровней ее
осуществления [3]. На первом уровне свобода проявляется как внутренняя
характеристика личности, имманентно присущее человеческой личности свойство,
отличающее ее от других живых существ. Это свобода воли, лежащая в основе
формирования социальной саморегуляции. С наличием свободы воли связывают
юридические качества лица как субъекта права, члена гражданского общества:
правоспособность, дееспособность, деликтоспособность.

Второй уровень и, соответственно, следующий аспект свободы как "генетической


основы самоуправленческих начал в обществе" характеризует свободу с точки зрения
состояния, положения человека в обществе. На этом уровне индивид не только осознает
человеческую "самость", становится владельцем своей жизни и собственной человеческой
личности, но и противопоставляет себя социальной среде, коллективу, обществу в целом,
строит с ними отношения на определенных принципах, характеризующих степень единства
индивидуальных и коллективных (общественных) интересов, уровень демократизма и
самоорганизации этих отношений. Данный аспект свободы характеризуется как
освобождение личности от ограничений и насилия (в форме экономического или
политического принуждения, национального угнетения, дискриминации и т.д.). Происходит
закрепление статуса индивида как гражданина. Это так называемый негативный,
"отрицательный" уровень свободы - " свобода от…".

Третий уровень свободы личности как основы самоорганизации населения и


взаимоотношений человека, общества и государства отражает свободу как деятельную
характеристику личности. Человек выступает не только как самостоятельная, независимая
личность, но как деятельный субъект. Свобода предполагает здесь широкие
возможности для выбора различных вариантов активного поведения, для преобразующей
деятельности личности. Это позитивная свобода , " свобода на…". Она
раскрывается через конкретные права и свободы , правовые стимулы. Данный уровень,
в отличие от негативного, в большей степени отражает идеи коллективизма.

С принципиально непримиримых позиций рассматривают проблему политической


свободы либерализм и марксизм. В основе политической свободы , согласно
либерализму, лежит частная собственность, экономическая свобода , рынок. В основе
концепции политической свободы К.Маркса лежит представление о собственности как
основе эксплуатации человека человеком, причине экономического и политического
отчуждения, идеалы равенства и коллективизма. Обосновывается историческая неизбежность
перехода от капитализма к социализму - первой фазе коммунистической формации, в которой
только и возможна подлинная свобода человека и раскрытие его внутренних
способностей, скачок из "царства необходимости в царство свободы ". Согласно
основоположникам марксизма, демократия, как и всякая другая форма правления,
представляет противоречие в себе самой. Политическая свобода в таком обществе есть
мнимая свобода , а в действительности - рабство.

Особо следует отметить концепцию политической свободы Дж. Ролза. Он делает


попытку разрешить антиномию свободы -равенства в своей теории справедливости.
Главная суть политической свободы в его понимании - соблюдение принципа "равного
участия".

В России политическая свобода рассматривается в неразрывной связи с культурными


традициями, в основе которых лежит обращение к духовным, нравственным, религиозным
началам. Этим обусловлено противостояние двух основных подходов к ее рассмотрению -
западничества и славянофильства. Славянофилы (И.В. Киреевский, К.С. Аксаков, И.С.
Аксаков, А.С. Хомяков и др.) признавали православие, самодержавие и народность
основополагающими принципами общественно-политического устройства России, вкладывая
в них, однако, противоположное официальной идеологии содержание. Прежде всего они
осуждали самодержавный деспотизм. Православие для них являлось не просто официальной
религией, но выражением народного духа. Они отстаивали особый, самобытный путь
развития России и отрицали заимствование западных форм государственного устройства.

Славянофилам противостояли так называемые "западники" (А.И. Герцен, В.Г. Белинский,


Т.Д. Грановский, К.Д. Кавелин, И.С. Тургенев, П.В. Анненков, Б.Н. Чичерин и др.). Они
высоко ценили достижения Запада, полагая, что дальнейшее развитие России по пути
прогресса невозможно, если она не усвоит европейское образование и буржуазные формы
жизни. Они требовали безусловного введения всего комплекса гражданских прав и
свобод , выработанных западной политической мыслью. В качестве основ политической
свободы они полагали учреждение конституционной монархии, разделение властей,
свободу предпринимательства, суд присяжных, местное самоуправление и т.п.

Особое значение для осмысления проблемы политической свободы в России имела


"религиозная" философия В.С. Соловьева, Н.А. Бердяева, С.Н. Булгакова, И.А. Ильина.
Свобода , согласно этой концепции, связана с духовной, божественной сущностью
человека. Свобода определялась этими мыслителями через невозможность связывать
"вечное начало" свободы с преходящими политическими формами, например, с
либерализмом и демократией. Проблема свободы много глубже проблемы
либерализма, и в либерализме она "не имеет прочного обоснования". Либерально-
демократические принципы, по их мнению, бессильны защищать свободу от
современных посягательств на нее. Формальный либерализм, равнодушный к истине,
индивидуализм, приведший к страшным неравенствам и несправедливостям, создали для
свободы отталкивающие и тягостные ассоциации.

Проследив утверждение и развитие политической свободы и ее антиномий в истории


человечества, можно утверждать, что политическая свобода представляет сегодня
определенный, относительно самостоятельный институт общества. Наполняясь новым
содержанием в разные исторические эпохи, она в целом предстает в качестве модели и
основного принципа взаимоотношений индивида, общества и государства. В то же время она
является и практической реализацией, воспроизводством этой модели в конкретных формах
общественно-политических отношений, в структуре политической практики. В этом случае
политическая свобода предстает как совокупность целого ряда политических и
гражданских прав и свобод личности. Это правовая форма реализации политической
свободы , поэтому взаимосвязь свободы и права заслуживает более пристального
внимания.

Нормативно-правовой подход к пониманию этого феномена, представленный


преимущественно в юридической литературе (М.В. Баглай, Н.С. Бондарь, В.С. Нерсесянц и
др.) преобладает среди современных концепций политической свободы (исключая
анализ свободы в контексте философии и социологии). Политическая свобода
при таком подходе отражена в структуре реальных политических прав и свобод ,
гарантированных Конституцией государства.

Проведенное исследование позволяет утверждать, что рефлексия в отношении политической


свободы является необходимым компонентом любой идеологической платформы.
Полярность ряда концепций предопределена самим антиномичным характером
рассматриваемого феномена, что с необходимостью отражается в порождаемых текстах. При
этом вовлечение концепта " Свобода " в различные связи и отношения с другими
концептами позволяет выявить как различие в установках представителей одной дискурсной
формации, так и эксплицирует открыто не заявляемое сходство позиций представителей
разных дискурсных формаций.

Литература

1. Басенко Н.А. Свобода политическая // Политология. Краткий энциклопедический


словарь. Ростов-на-Дону - Москва, 1997
2. Бердяев Н.А. Философия свободного духа. М., 2000
3. Бондарь Н.С. Местное самоуправление и права человека в Российской Федерации.
Ростов на-Дону, 1998
4. Дегтярев А.А. Основы политической теории. М., 1998
5. Милевская Т.В. Грамматика дискурса. Ростов-на-Дону, 2004
6. Пешё М., Фукс К. Итоги и перспективы. По поводу автоматического анализа дискурса
// Квадратура смысла. Французская школа анализа дискурса. М., 1999
7. Серио П. Как читают тексты во Франции // Квадратура смысла. Французская школа
анализа дискурса. М., 1999

Abstract
N.A. Basenko, T.V. Milevskaya
Political freedom: Experience of Discourse-Analysis
Discourse-analysis is to combine linguistic and political reflexion. The investigators are faced with
the problem of adequate interpretation, identifying one's ideological views by analysing the
generated text. The political communication presupposes quite narrow diapason of obligatory topics
and problems. That's why the followers of different discourse formations apply to the same
constucts, but transforming their content in accordance to the ideology predominated in the society.
The analysis of political discourse is to deal with defining specific features of interralations between
concepts relevant for the speaker. The maximum narrowing of the research field, discourse-analysis
of one and the same notion in different political conceptions are of particular interest. In the article
this method is applied in connection with expressing one's view of political freedom, which turns
out to be one of the obligatory elements of political discourse.

Статья в Word

Сведения об авторах:

Басенко Наталья Александровна


кандидат политических наук,
старший преподаватель
кафедры политических институтов и процессов
Ростовского государственного университета,
Ростов-на-Дону, Россия.

Милевская Татьяна Валентиновна


доктор филологических наук,
доцент кафедры теории языка
Ростовского госпедуниверситета.
Ростов-на-Дону, Россия.

Вернуться в БИБЛИОТЕКУ

Вернуться на главную страницу

'''Непосредственная демократия ( прямая демократия )''' - форма


политической организации общества, при которой основные решения принимаются
непосредственно гражданами; прямое осуществление власти народом в
общенациональном и местных масштабах, различные формы принятия самим
населением решений общего и местного характера.

По формулировке, данной профессором М. Ф. Чудаковым, «''непосредственная


демократия - это совокупность способов и форм, при помощи которых личность или
коллектив могут самостоятельно включаться в процесс принятия общеобязательных
решений, либо участвовать в формировании и функционировании представительной
системы, либо оказывать влияние на выработку государственной политики''».

Непосредственную демократию отличают от '''представительной демократии''' -


осуществления власти через избранные народом представительные органы. Главным
недостатком выборной демократии по сравнению с прямой -
подверженность коррупции.

В политической истории встречались ситуации использования институтов


непосредственной демократии в ущерб представительной и наоборот.

Одной из форм прямой демократии являются референдумы и плебесциты -


всенародные голосования по тем или иным вопросам общественно-политической жизни.

Народные вече - были одной из исторических форм прямой демократии на


территории славянских государств.

Элементы прямой демократия наиболее развиты в Швейцарии, Венесуэле и


некоторых других странах, где наиболее часты референдумы. Но в большинстве стран,
возможности инициировать референдум «снизу», то есть по инициативе самого народа -
очень сильно ограничены законодательно или на практике.

Обе формы осуществления власти - непосредственная и представительная - отнесены


Конституцией РФ к основам конституционного строя.

Согласно части 2 статьи 3, народ осуществляет свою власть непосредственно, а также


через органы государственной власти и местного самоуправления. Праву народа
соответствует конституционное право каждого гражданина РФ участвовать в
управлении делами государства как непосредственно, так и через своих
представителей. В Конституции РФ особо подчеркнута роль непосредственной
демократии для местного самоуправления (глава 8). К непосредственной
демократии тесно примыкают иные формы политического участия, которые не дают
права прямого решения вопросов государственной жизни, но позволяют оказывать
влияние на процесс принятия таких решений.

Прямое (непосредственное) народовластие - краеугольный камень ''либертарной''


(анархо-коммунистической, анархо-синдикалистской) идеологии, исходящей из принципа
самостоятельного решения людьми своих проблем, без какой бы то ни было опоры на
государственные представительные институты.

От компромисса к компромиссу

Предположим, что министр финансов выступил с предложением повысить экспортные


пошлины на бензин, чтобы вырученные таким образом денежные средства направить на
развитие автодорожного сектора. Как будет решаться этот вопрос в Швейцарии? В первую
очередь министру финансов нужно будет убедить своих коллег в Федеральном совете. Они,
вероятно, посоветуют ему повысить пошлину не на ту сумму, которая предполагалась (50
раппенов), потому что это предложение может не пройти в Парламенте. Затем будет
произведен опрос различных заинтересованных организаций, к примеру экономических
объединений или общественных организаций по охране окружающей среды. В борьбе
интересов рождается компромисс.

Наконец, соответствующий пакет документов, обосновывающих необходимость повышения


ввозных пошлин на бензин, передается в Парламент, где сначала обсуждается в одной из
палат (Первичный или «Приоритетный» совет, проводящий первичное рассмотрение),
которая назначает комиссию из представителей различных политических партий и регионов
страны, призванных найти компромисс. Проект принятого в результате дебатов решения
передается комиссией на рассмотрение Совету, который, в свою очередь, в ходе детального
обсуждения может его поправить. Новый компромисс в улучшенном варианте передается
далее на рассмотрение другой палате. Любое предложение по изменению только тогда
вступает в силу, если оба Совета выражают обоюдное согласие. В связи с этим, зачастую
поиск приемлемого компромисса сопровождается широкими дебатами в обеих палатах.
Предположим, что в нашем случае Парламент находит компромисс, приемлемый для всех,
разрешая повышение пошлины на бензин только на 30 раппенов.

Многочисленные дискуссии разворачиваются и в общественности. Если автодорожное лобби


не согласно с повышением пошлины, то инициативе грозит референдум. Если противникам
проекта удастся собрать 50 000 подписей избирателей, разделяющих их мнение, то он будет
вынесен на всенародное голосование. Во избежание отклонения инициативы на референдуме,
в ее текст снова вносится поправка, согласно которой пошлина на бензин повышается только
на 20 раппенов. Итак, министр финансов все же получил одобрение своего предложения,
может рассчитывать на дополнительные денежные средства, хотя и не в том количестве, как c
самого начала предполагалось.

ЛИНК Dvdrom : Подробнее о функционировании


механизмов прямой демократии
(на нем., франц., анг. и исп. яз.).
Либерализм и тоталитаризм

Хрестоматия

Римская демократия

«Римляне... оружием защищали свободу... Власть


у них была основана на законах»

В первом выпуске своего известного сборника «Национальный вопрос в России» русский


философ Владимир Сергеевич Соловьев пишет:

Царство Александра Македонского (распавшееся после него лишь политически, но сохранившее


во всем объеме новое культурное единство эллинизма) расширило пределы прежней мировой
державы, включивши в них с Запада всю область греческого типа, а на Востоке захвативши часть
Индии. Наконец, Римская империя (которой нельзя же отказать в названии всемирной на том
основании, что она не простиралась на готтентотов и ацтеков) вместе с новым культурным
элементом, латинским, ввела в общее движение истории всю Западную Европу и Северную Африку,
соединив с ними весь захваченный Римом мир восточно-эллинской культуры [1]. Итак, вместо простой
смены культурно-исторических типов древняя история представляет нам постепенное их собирание
чрез подчинение более узких и частных образовательных элементов началам более широкой и
универсальной культуры. Под конец этого процесса вся сцена истории занимается единою Римскою
империей, не сменившею только, а совместившею в себе все прежние преемственно выступавшие
культурно-исторические типы. Вне этой воистину всемирной империи остаются или отживающие свой
век уединенные культурные типы, или же бесформенная масса диких и полудиких племен.

Но еще важнее этого внешнего объединения исторического человечества в Римской империи


было развитие самой идеи единого человечества. Среди языческого мира [2] эту идею не могли
выработать ни восточные народы, слишком подчиненные местным условиям в своем мировоззрении,
ни греки, слишком самодовольные в своей высокой национальной культуре и отождествлявшие
человечество с эллинизмом (несмотря на отвлеченный космополитизм кинической и стоической
школы). Величайшие представители собственно греческой мысли, Платон и Аристотель, не были
способны подняться до идеи единого человечества. Только в Риме нашлась благоприятная
умственная почва для этой идеи: с полною определенностью и последовательностью ее поняли и
провозгласили римские философы и римские юристы.

Тогда как великий Стагирит возводил в принцип и объявлял навеки неустранимою


противоположность между эллинами и варварами, между свободными и рабами, такие, сравнительно
с ним неважные, философы, как Цицерон и Сенека, одновременно с христианством возвещали
существенное равенство всех людей. «Природа предписывает, — писал Цицерон, — чтобы человек
помогал человеку, кто бы тот ни был, по той самой причине, что он человек» (hoc natura praescribit, ut
homo homini, quicumque sit, ob earn ipsam causam quod is homo sit, consulturn velit) [3] — «Должно
сходиться в общении любви со своими, за своих же почитать всех соединенных человеческою
природой» [4]. — «Мудрый признает себя гражданином всего мира, как бы одного города» [5] — «Все
мы, — пишет Сенека, — члены одного огромного тела. Природа хотела, чтобы мы все были родными,
порождая нас из одних и тех же начал и для одной и той же цели. Отсюда происходит у нас взаимное
сочувствие, отсюда общительность; справедливость и право не имеют иного основания. Общество
человеческое похоже на свод, где различные камни, держась друг за друга, обеспечивают прочность
целого» [6]. Уже Цицерон, исходя из идеи солидарности всего человечества, заключал, что права
войны должны быть ограничены. Сенека же осуждает войну безусловно. Он спрашивает, почему
человек, убивающий другого, подвергается наказанию, тогда как убийство целого народа почитается и
прославляется? Разве свойство и имя преступления изменяются от того, что его совершают в
воинской одежде? С той же точки зрения Сенека самым решительным образом восстает против боя
гладиаторов и провозглашает за семнадцать веков до Канта, что человек не может быть только
средством для человека, а имеет свое собственное неприкосновенное значение: homo res sacra
homini (человек — святыня человеку). Этот принцип Сенека распространяет как на чужеземцев, так и
на рабов, за которыми он признает всю силу человеческих прав. Он восстает против самого имени
рабства и хочет, чтобы рабов звали «смиренными друзьями» — humiles amici [7].

Подобные мысли не были в Риме только убеждением отдельных лиц или учением какой-нибудь
философской школы (как у греческих стоиков). Идея существенного равенства всех людей есть
неотъемлемая принадлежность римского права. Самое понятие: jus naturale, установленное римскими
юристами, совершенно отрицает всякую коренную и непреложную неравномерность между людьми и
народами. Вопреки Аристотелю, утверждавшему в своей политике, что есть племена и люди, самою
природою предназначенные к рабству, римские юристы решительно заявляли, что все родятся с
одинаковым естественным правом на свободу и что рабство есть лишь позднейшее злоупотребление
(utpote cum jure naturali omnes liberi nascerentur, sed postea... servitus invasit) [8].

Если внешнее единство Римской империи с ее военными дорогами материально облегчило и


ускорило всесветное распространение евангельской проповеди, как это замечали еще древние
христианские писатели [9], то гуманитарные начала римских юристов и римских философов
подготовили умственную почву для восприятия самой нравственной идеи христианства, по существу
своему общечеловеческой и сверхнародной. Предание о личном знакомстве апостола Павла с
Сенекой, сомнительное фактически, верно указывает на естественное сродство между
универсализмом римского разума, завершившим историю язычества, и началом новой универсальной
религии, оживившей объединенное в Риме человечество. Сенека, отрицающий войну и рабство, и
апостол Павел, провозглашающий, что отныне нет более разделения между эллином и варваром,
рабом и свободным, — эти два лица из двух столь далеких «культурно-исторических типов» были, во
всяком случае, близки между собою, независимо от личных свиданий и переписок. Случайное
знакомство двух исторических лиц есть только любопытный вопрос, но совпадение двух разнородных
мысленных течений в одной универсальной идее есть несомненное и огромное событие, которым
обозначилось самое средоточие всемирной истории. А если единой всемирной истории нет, если
существуют только национальные или племенные культуры, то как понять и объяснить эту духовную
связь между языческим философом из Испании и христианским апостолом из Иудеи, которые
сошлись в Риме, чтобы проповедовать всечеловеческое единство?

Как ни далека еще наша действительность от исполнения нравственных требований апостола


Павла или хотя бы Сенеки, но проповедь всечеловеческого единения не пропала даром. Из нее
вышел новый культурный мир, который при всех своих практических грехах, при всех своих частных
разделениях и междоусобиях все-таки представляет великое идеальное единство племен и народов,
настолько превосходящее, и объемом и глубиною, единство Римской империи, насколько сама эта
империя превосходила все бывшие до нее попытки всемирного владычества. Народы новой
христианской Европы, восприняв зараз из Рима и из Галилеи истину единого по природе и по
нравственному назначению человечества, никогда не отрекались в принципе от этой истины. Она
осталась неприкосновенною даже для крайностей возродившегося в нынешнем веке национализма.
Сам Фихте ставил немецкий народ на исключительную высоту только потому, что видел в этом
народе сосредоточенный разум всего человечества, единого и нераздельного. Только русскому
отражению европейского национализма принадлежит сомнительная заслуга — решительно
отказаться от лучших заветов истории и от высших требований христианской религии и вернуться к
грубо языческому, не только дохристианскому, но даже доримскому воззрению (1, с. 356 — 359).

Эту же тему Соловьев затрагивает в своем главном философском сочинении, «Оправдание


добра». В тринадцатой главе он пишет:

Между тем античное общество — и родовая дружина спартиатов, и афинский демос, и


оригинальное соединение обеих форм — senatus populusque romanus [10] допускали истинное
значение человека лишь в границах своего гражданского союза, а потому они не были обществами,
основанными на нравственном начале, а разве только предварительными и приблизительными
моделями такого общества.
Однако строй этой жизни имеет для нас не один исторический интерес: в сущности мы его еще не
пережили. Вспомним в самом деле, что именно в античном мире ограничивало нравственный принцип
и мешало его истинной реализации. Было три разряда людей, которые не признавались как носители
каких-нибудь прав и как предметы каких-нибудь обязанностей, которые, следовательно, ни в какой
мере не были целью деятельности, совсем не входили в представление общего блага, а
рассматривались только как материальные орудия или же как материальные препятствия для этого
блага. Именно это были: 1) враги, т.е. первоначально все чужеземцы, затем 2) рабы и, наконец, 3)
преступники. Узаконенное отношение к этим трем категориям людей при всех частных различиях
было в существе одно и то же, так как было одинаково безнравственно. Нет надобности представлять
в преувеличенно-ужасном виде институт рабства, заменивший, как известно, простое избиение
пленных; рабы пользовались обеспеченными средствами существования, и вообще с ними
обращались не дурно, но это было, хотя и не редкою, случайностью, а не обязанностью и,
следовательно, не имело нравственного значения; они ценились за свою полезность, но это не имеет
ничего общего с признанием за ними человеческого достоинства. В отличие от этих полезных вещей,
которые следует беречь из благоразумия, внешние и внутренние враги, как вещи заведомо вредные,
подлежали беспощадному истреблению. Относительно неприятеля на войне эта беспощадность
могла еще ограничиваться уважением к силе и страхом возмездия, но относительно беззащитных
преступников, действительных или предполагаемых, жестокость не знала пределов: в образованных
Афинах для обвиненных по обыкновенным уголовным преступлениям пытка были первым делом
после взятия под стражу, раньше всякого следствия.

Все эти явления — война, рабство, казни — были закономерны для древнего мира в том смысле,
что они логически вытекали из принятого всеми миросозерцания, определялись общим состоянием
сознания. Если значение человека как самостоятельного лица, если полнота его достоинства и прав
обусловливались исключительно принадлежностью к известному гражданскому союзу, то отсюда
естественное следствие, что люди, к этому союзу не принадлежащие, чуждые и враждебные ему, или
же хотя принадлежащие к нему, но нарушающие его закон и угрожающие общей безопасности, тем
самым лишены человеческого достоинства и прав, и относительно их все позволено. Но вот это
состояние античного сознания изменяется. Развитие этической мысли сначала у софистов и Сократа,
потом у греко-римских стоиков, работы римских юристов, да и самый характер римского государства
— многообъемлющего и международного и потому поневоле расширявшего умственный и жизненный
кругозор — все это понемногу сгладило старые границы и утвердило в сознании нравственное начало
в смысле его формальной неограниченности и универсальности. Между тем с другой, восточной
стороны религиозно-нравственная проповедь пророков израильских вырабатывала живой идеал
безусловного человеческого достоинства. И в то время как один римлянин в театре вечного города,
чтобы выразить высшую степень личного достоинства, вместо прежнего civis romanus (римский
гражданин) провозгласил устами актера новое слово: homo sum (я человек), другой римлянин, в
отдаленной восточной провинции и на сцене более трагической, дополнил это заявление нового
принципа простым указанием на его действительное личное воплощение: ecce homo! (се человек!).

Внутренний переворот, происшедший в человечестве из взаимодействия палестинских событий с


греко-римскими теориями, должен был, казалось, положить начало совершенно новому порядку
вещей. Ожидалось даже полное обновление физического мира — вместо того и социально-
нравственный мир язычества остается доселе без коренных и окончательных изменений. Мы не
будем по этому поводу удивляться и сетовать, если представим себе задачу нравственного
перерождения человечества во всем ее объеме. Что разрешение этой задачи прежде окончательной
катастрофы должно подготовляться постепенным процессом, — это ясно по существу дела и
предуказано в самом евангелии [11]. Процесс такого подготовления не совершился, но совершается, и
несомненно, что с XV и особенно с конца XVIII века ход истории представляет заметное
прогрессивное ускорение. В смысле нравственно-практическом важно дать себе ясный отчет в том,
что и как уже сделано, что и как предстоит сделать в известных, определенных отношениях (2, с. 350
— 353).

История Древнего Рима — это история первой «президентской», а затем «парламентской»


республики: цари были выборными, а Сенат обладал непререкаемым авторитетом. Никто так часто не
произносил слово «свобода», как римляне; их история во многом для нас сегодня поучительна.
О возникновении Рима написана масса книг. Если изучать ее серьезно, необходимо прежде всего
ознакомиться с трудом выдающегося римского историка Тита Ливия (59 г. до Р.Х. — 17 г.) «История от
основания Рима», состоящего из 142 книг, 35 из которых дошли до наших дней. Приведем начало
предисловия этого сочинения:

Создам ли я нечто, стоящее труда, если опишу деяния римского народа от первых начал города,
твердо не знаю, да и знал бы, не решился бы сказать, ибо вижу — затея эта и не нова, и даже избита,
ведь являются все новые писатели, которые уверены, что либо в изложении событий подойдут ближе
к истине, либо превзойдут неискусную древность в умении писать. Как бы то ни было, я найду радость
в том, что и я, в меру своих сил, постарался увековечить подвиги главенствующего на земле народа; и
если в столь великой толпе писателей слава моя не будет заметна, утешеньем мне будет знатность и
величие тех, в чьей тени окажется мое имя. Сверх того, самый предмет требует трудов непомерных —
ведь надо углубиться в минувшее более чем на семьсот лет, ведь государство, начав с малого, так
разрослось, что страдает уже от своей громадности. Не сомневаюсь также, что рассказ о
первоначальных и близких к ним временах доставит немного удовольствия большинству читателей —
они поспешат к событиям той недавней поры, когда силы народа, давно уже могущественного,
истребляли сами себя; я же, напротив, и в том буду искать награды за свой труд, что, хоть на время,
— пока всеми мыслями устремляюсь туда, к старине, — отвлекусь от зрелища бедствий, свидетелем
которых столько лет было наше поколение, и избавлюсь от забот, способных если не отклонить
пишущего от истины, то смутить его душевный покой. Рассказы о событиях, предшествовавших
основанию города и еще более ранних приличны скорее творениям поэтов, чем строгой истории, и
того, что в них говорится, я не намерен ни утверждать, ни опровергать. Древности простительно,
мешая человеческое с божественным, возвеличивать начала городов; а если какому-нибудь народу
позволительно освящать свое происхождение и возводить его к богам, то военная слава римского
народа такова, что, назови он самого Марса своим предком и отцом своего родоначальника, племена
людские и это снесут с той же покорностью, с какой сносят власть Рима. Но подобного рода
рассказам, как бы на них ни смотрели и что бы ни думали о них люди, я не придаю большой важности.
Мне бы хотелось, чтобы каждый читатель в меру своих сил задумался над тем, какова была жизнь,
каковы нравы, каким людям и какому образу действия — дома ли, на войне ли — обязана держава
своим зарождением и ростом; пусть он далее последует мыслью за тем, как в нравах появился сперва
разлад, как потом они зашатались и, наконец, стали падать неудержимо, пока не дошло до нынешних
времен, когда мы ни пороков наших, ни лекарства от них переносить не в силах. В том и состоит
главная польза и лучший плод знакомства с событиями минувшего, что видишь всякого рода
поучительные примеры в обрамление величественного целого; здесь и для себя, и для государства
ты найдешь, чему подражать, здесь же — чего избегать: бесславные начала, бесславные концы.

Впрочем, либо пристрастность к самому делу вводит меня в заблужденье, либо и впрямь не было
никогда государства, более великого, более благочестивого, более богатого добрыми примерами,
куда алчность и роскошь проникли бы так поздно где так долго и так высоко чтили бы бедность и
бережливость. Да, чем меньше было имущество, тем меньшею была и жадность; лишь недавно
богатство привело за собою корыстолюбие, а избыток удовольствий — готовность погубить все ради
роскоши и телесных утех.

Римский философ и политик Цицерон (106 г. до Р.Х. — 43 г.) рассказывает историю


возникновения великого Города так:

Можно ли назвать какое-либо государство, основание которого было бы таким славным и столь
широко известным, как закладка нашего города, совершенная Ромулом? Будучи сыном Марса, Ромул
(согласимся со сказанием — тем более, что оно не только весьма древнее, но и мудро нам завещано
предками для того, чтобы люди с большими заслугами перед государством считались не только
наделенными божественным умом, но также и божественного происхождения), итак, Ромул, как только
родился, говорят, был вместе с братом своим Ремом, по повелению альбанского царя Амулия,
боявшегося ниспровержения своей царской власти, оставлен на берегу Тибра; там его питал своим
молоком хищный зверь; после того, как Ромула взяли к себе пастухи и воспитали в суровых условиях
жизни и среди лишений, он, по преданию, когда вырос, силой своего тела и неустрашимостью духа
настолько превзошел всех остальных, что все, кто населял земли, где ныне стоит наш город, покорно
и охотно начали ему повиноваться. Встав во главе их отрядов (перейдем теперь от сказаний уже к
событиям), он, как говорят, захватил Альбу-Лонгу, в те времена сильный и могущественный город, и
убил царя Амулия.

Стяжав такую славу, Ромул, по преданию, прежде всего задумал, совершив авспиции [12],
заложить город и основать прочное государство, Что касается места для города, которое каждый,
пытающийся создать долговечное государство, должен намечать весьма осмотрительно, то Ромул
выбрал его необычайно удачно (Цицерон. О государстве, кн. II, 4 — 5).

Греческий географ Страбон (63 г. до Р.Х. — 24 г.) сообщает среди прочего следующее:

Во время основания города между братьями возникла ссора, причем Рем, как говорят, был убит.
Закончив постройку города, Ромул стал туда собирать окрестный людской сброд; он превратил в
«убежище» священный участок между кремлем и Капитолием и объявил гражданами всех соседей,
сбежавшихся туда ради убежища. Но так как Ромул не получил права взаимных браков для своих
граждан, то он учредил одно конское состязание, посвященое Посидону, которое устраивается еще и
теперь. Когда народ собрался во множестве (главным образом сабиняне), он приказал всем, кто хотел
вступить в брак, похитить девушек, пришедших на состязание. Тит Таций, царь куритов, сначала хотел
отомстить с оружием в руках за оскорбление, но затем вступил в соглашение с Ромулом при условии
общности власти и государства. После того как Таций был изменнически убит в Лавинии, Ромул с
согласия куритов стал царствовать один. После Ромула власть наследовал Нума Помпилий,
согражданин Тация, получив ее от добровольно подчинившихся ему подвластных. Это наиболее
достоверный рассказ об основании Рима. (Страбон. География, кн. V, III, 2; С 230).

Прекрасно описал зарождение Римской государственности соотечественник и современник


Цицерона, историк и политик Гай Саллюстий Крисп (86 г. до Р.Х. — 35 г.). В небольшом историческом
эссе «О заговоре Катилины» он рассказывает вот что:

Город Рим, насколько мне известно, основали и вначале населяли троянцы, которые, бежав под
водительством Энея из своей страны, скитались с места на место, а с ними и аборигены, дикие
племена, не знавшие ни законов, ни государственной власти, свободные и никем не управляемые.
Когда они объединились в пределах городских стен, то они, хотя и были неодинакового
происхождения, говорили на разных языках, жили каждый по своим обычаям, все же слились воедино
с легкостью, какую трудно себе представить: так в короткое время разнородная, и притом бродячая,
толпа благодаря согласию стала гражданским обществом.

Но когда их государство, в котором умножилось число граждан, улучшились нравы, появились


новые земли, стало казаться достаточно процветающим и достаточно могущественным, то, как очень
часто случается, благоденствие породило зависть. И вот соседние цари и народы стали войнами
испытывать их мощь; из их друзей помощь им оказывали немногие; остальные, охваченные страхом,
держались вдали от опасностей.

Но римляне и у себя дома, и на войне были настороже: спешили, готовились, ободряли друг
друга, выступали навстречу врагам, оружием защищали свободу, родину и родителей. Впоследствии,
доблестью своей отвратив опасности, они приходили на помощь союзникам и друзьям и, не столько
получая, сколько оказывая услуги, завязывали дружеские отношения. Власть у них была основана на
законах, образ правления назывался царским. Избранные мужи, с годами ослабевшие телом, но
благодаря своей мудрости сильные умом, заботились о благополучии государства. Их ввиду их
возраста или сходства обязанностей именовали «отцами». Позднее, когда царская власть, сперва
служившая охране свободы и расширению государства, превратилась в высокомерный произвол, то
после изменения образа правления был установлен годичный срок власти и избрали двух правителей;
предки наши думали, что благодаря этому человек никогда не сможет возгордиться своею
непомерной властью (Саллюстий. О заговоре Катилины, 6 – 7).

Рим был основан в 753 г. до Р.Х. на левом берегу Тибра, недалеко от моря, в местности, где
находилось семь холмов. Почти 250 лет управлялся он избранными царями, но подробности
правления этих царей неизвестны. По преданию первым царем был Ромул (753 — 716 гг.). Он открыл
в городе убежище беглым рабам и преступникам, отчего население Рима постоянно росло. По этой же
причине римлян не любили соседи. Ромул со своим войскам сам делал набеги на соседние
территории, но пленников не убивал и не обращал в рабство, а поселял в городе на правах свободных
людей. Так же поступали и его преемники. Ромул учредил первое постоянное войско, конницу, а
остальные граждане вооружались только на случай войны и составляли пехоту. Перед народом он
являлся с двенадцатью ликторами. Из старейших граждан Рима Ромул образовал Сенат.

Приблизительно через полторы сотни лет после основания Рим превратился в сильнейший город
Лациума — страной латинов. Население Рима, помимо рабов, состояло из патрициев и плебеев.
Патрициями, или гражданами, назывались потомки основателей города, а плебеями, или толпой,
захваченные в плен или добровольно переселившиеся в Рим латины. Между патрициями и плебеями
не было никакого общения. Патриции жили в центре города, а плебеи — либо на его периферии, либо
по окраинам и в деревнях. Патриции считали достойным для себя занятием только земледелие и
войну, плебеи же, в основном, занимались торговлей и ремеслами. Патриции презирали их, не
пускали в храмы, запрещали им советоваться с авгурами. Патриции для совещания о делах города
сходились на площади и на Форуме (городской рынок), но плебеям там присутствовать запрещалось.

Предпоследний царь Сервий Туллий (578 — 534 гг.) покровительствовал плебеям и, чтобы
сблизить их с гражданами, привлек их к воинской повинности (до этого воевали только патриции). С
этой целью Сервий ввел ценз, т.е. оценку имущества всех патрициев и плебеев. На основании этого
ценза патриции и плебеи были разделены на пять призывов. В первый призыв вошли патриции. На
войну они являлись в тяжелом и более дорогом вооружении; первыми вступали в бой. Плебеи
распределялись по остальным четырем призывам и выступали в бой в более легком и дешевом
вооружении. Кроме того, Сервий распорядился собирать за городом, на Марсовом поле общее
собрание и патрициев и плебеев. Из-за этого патриции невзлюбили Сервия и убили его. Одним из
участников этого убийства был зять Сервия по имени Тарквиния Гордого, который и наследовал
престол (534 — 510 гг.).

Тарквиний обременял плебеев различными постройками, которыми хотел увековечить свое имя
(храм Юпитера Капитолийского), а патрициев преследовал и казнил, не щадя даже своих
родственников. В 510 г., когда Тарквиний находился в походе, в Риме произошел мятеж, который
возглавил его родственник Юний Брут. Было решено «упразднить царское достоинство», а нынешнего
царя изгнать из Рима. Трквиний прибыл в город, но не смог подавить мятеж и бежал.

Патриции объявили Рим республикой и определили смертную казнь для всякого, кто попытается
восстановить царскую власть. Они стали избирать из своей среды двух консулов, которые правили
поочередно, по одному месяцу, и наблюдали друг за другом. Первыми консулами были избраны Юний
Брут и Тарквиний Коллатин (509 г.). Подобно царям, консулы имели стражу, состоящую из двенадцати
ликторов. В случае мятежа и других чрезвычайных обстоятельствах консулы упразднялись, и на их
место избирался диктатор, которому вручалась неограниченная власть на 6 месяцев. Диктатора
всегда окружало 24 ликтора.

При республиканском правлении Рим быстро ослабел и не мог справиться с внешними врагами.
На Римскую республику сначала напали этруски под предводительством царя Порсена. Не в
состоянии их победить римляне уступили Этрурии (земли по правую сторону Тибра). Потом на Рим
напали латины, которые так же, как и этруски, отделились от республики.

Однако эти войны ослабляли римлян меньше, чем вражда между патрициями и плебеями. Войны
Рима с соседями часто происходили во время полевых работ. У патрициев были рабы, которые могли
без них выполнять все необходимые работы в поле. У плебеев рабов не было и их поля приходили в
запустения. Многие плебеи обеднели и занимали у патрициев под высокие проценты деньги. Если
должники вовремя не уплачивали долгов, патриции захватывали их поля или же продавали в рабство
детей, а их самих истязали и бросали в свои домашние тюрьма. Раньше за плебеев заступались цари;
теперь же у них не было никакой защиты. Потеряв терпение, они, наконец, со своими семьями ушли
на Священную гору, где хотели основать свой город. Патриции встревожились и позволили плебеям
избирать из своей среды защитников — народных трибунов. После такого решения плебеи спустились
со Священной горы и вернулись в свои дома.
Сначала трибунов было два, потом число их увеличилось до 10. Двери их домов никогда не
запирались, чтобы всякий плебей мог беспрепятственно войти и просить помощи. Трибуны не имели
внешних знаков отличия, но особа их считалась неприкосновенной. Римлянин, оскорбивший трибуна,
объявлялся оскверненным и его жизнь находилась под угрозой. Позднее трибуны, опираясь на
плебейские собрания, добились права, чтобы одним словом «запрещаю» останавливать решения
патрицианских судов и центуриатского собрания, если только это слово произносилось всеми
трибунами единогласно.

У патрициев были писанные законы, но их хранили жрецы, и плебеям они не были известны.
Трибуны потребовали обнародования законов. Те противились этому, во время споров дело доходило
до кровавых драк и убийств, но в конце концов, трибуны добились своего и законы сделались общими
для всех. В 451 г. патриции избрали из своей среды комиссию децемвиров, состоящую из 10 человек,
которым дали диктаторские полномочия. Децемвиры начертали на 12-ти медных таблицах законы и
выставили их на площади. Цицерон об этих перипетиях пишет так:

У наших предков, при большом бремени долгов, быть может, и был тот или иной способ помочь
должникам; такой способ незадолго до того не ускользнул от внимания афинянина Солона, а
некоторое время спустя — и от нашего сената, когда из-за волнений, вызванных произволом одного
человека, все кабальные обязательства граждан были отменены, а впоследствии эта форма
обязательств была упразднена. И всегда, когда плебс, вследствие бедствий, постигавших
государство, бывал разорен поборами, искали какого-то облегчения и помощи ради всеобщего блага.
Но так как тогда такой меры не применили, то это дало народу основание умалить власть и значение
сената, путем мятежа избрав двух плебейских трибунов. Значение сената оставалось, однако, все
еще большим и важным, так как умнейшие и храбрейшие мужи охраняли государство оружием и
своими мудрыми решениями, и их авторитет был в полном расцвете, потому что они, намного
превосходя других людей своим почетным положением, уступали им в своем стремлении к
наслаждениям и были выше их по своему имущественному положению. При этом доблесть каждого из
них в делах государственных была людям тем более по сердцу, что в частной жизни они заботливо
поддерживали сограждан делом, советом, деньгами (Цицерон. О государстве, кн. II, 59).

Между тем, сами децемвиры бесчинствовали и всячески притесняли плебеев. Так, например, их
старшина Аппий Клавдий, хотел завладеть красивой девушкой по имени Виргиния, которая была
дочерью одного уважаемого плебея и невестой бывшего трибуна. С этой целью он подговорил
клиента объявить Виргинию своей рабыней и вызвать ее на суд. Судьей же был сам Аппий Клавдий, и
он решил дело в пользу клиента. Тогда отец Виргинии вонзил в сердце дочери нож со словами:
«Только так я смогу спасти свободу!» Аппий Клавдий приказал ликторам схватить отца Виргинии и
привести к нему, но народ разогнал ликторов. Вскоре плебеи снова возмутились и ушли на
Священную гору.

Наступил третий год децемвирата, — пишет Цицерон; оставались те же децемвиры,


противившиеся избранию других на их место. При таком положении в государстве, которое, как я уже
не раз говорил, не может быть продолжительным, так как всем сословиям граждан не
предоставляется одинаковых прав, вся власть была в руках первенствовавших людей, так как во
главе государства были поставлены знатнейшие децемвиры; им не были противопоставлены
плебейские трибуны; при децемвирах не было никаких других магистратов, и не было сохранено
права провокации к народу, если гражданину грозила казнь или наказание розгами. И вот, вследствие
несправедливости децемвиров, внезапно начались сильные потрясения, и произошел полный
государственный переворот. Ибо децемвиры, прибавив две таблицы несправедливых законов,
бесчеловечным законом воспретили браки между плебеями и «отцами», хотя обыкновенно
разрешаются даже браки с иноземцами (закон этот был впоследствии отменен Канулеевым
плебисцитом), и, в силу своего империя творя всяческий произвол, правили народом жестоко и
своекорыстно. Всем, конечно, хорошо известно (об этом говорят и очень многие литературные
произведения), как из-за необузданности одного из этих децемвиров некий Децим Вержиний своей
рукой убил на форуме дочь-девушку и, охваченный горем, бежал к войску, тогда стоявшему на горе
Альгиде; воины отказались продолжать военные действия, которые они вели, и с оружием в руках
сперва заняли Священную гору (подобно тому, как некогда произошло в таком же случае), а затем и
Авентинский холм (Там же, 62 — 63).
После этого децемвиры были низложены. Вновь избранные консулы возвратили плебеев в свои
дома, дав им право присутствовать в Сенате. После таких уступок в городе на долгие годы воцарился
мир. В очередном сражении против своих соседей плебеи, довольные уступками патрициев, храбро
сражались с неприятелем. В 409 г. были впервые избраны квесторы из плебеев. Квестором во
времена республики назывался помощник консула, а до этого, во времена царей — уголовный судья
(от лат. quaero — искать). В 396 г. римляне (плебеи и патриции) осадили этрусский город Вейн и
вернули его Римской республике. Но в 390 г. на Рим напали полчища галлов, живших в Северной
Италии. Жители в страхе разбежались, а небольшая часть спряталась в Капитолии (кремль), который
стоял на самом недоступном из семи холмов Рима. Галлы сожгли город и уже стали подбираться к
Капитолию. Стража спала, но крик гусей разбудил многих римлян и они отразили нападение галлов.
Но вскоре голод вынудил осажденных просить пощады. Галльский военачальник Бренн согласился
отпустить их, но потребовал выкуп в 1000 фунтов золота и распорядился, чтобы впредь одни ворота
города всегда оставались отваренными. Осажденным ничего не оставалось, как согласиться на эти
условия.

После галлов дух римлян был надломлен. Латины воспользовавшись этими настроениями, стали
совершать частые набеги на город. Ситуация шестидесятилетней давности повторилась: плебеи
воевали, а их поля приходили в запустение; они занимали деньги у патрициев, но не могли отдать
долги и попадали либо в тюрьмы, либо на невольничьи рынки. Трибуны между собой рассорились и
не могли помочь плебеям.

Так продолжалось до тех пор, пока трибуном не выбрали волевого, честного и богатого плебея
Лициния. Он вместе с другим трибуном, своим другом Секстием внес в народное собрание
следующие предложения: 1) облегчение долговых обязательств, 2) установление земельного
максимума для патрициев и минимума для плебеев и 3) избрание одного из консулов Рима из среды
плебеев. Патриции воспротивились этим предложениям, но Лициний и Секстий избираемые из года в
год в трибуны добились своего. Так в 366 г. были приняты законы Лициния — Секстия. Первым
консулом-плебеем стал Люций Секстий Латерана. Все следующие консулы-плебеи исполняли свои
обязанности безупречно. Постепенно патриции практически без борьбы уступали плебеям все другие
должности в Риме, а именно: диктатора (356 г.), цензоров (351 г.), преторов (337 г.), понтифака (300),
авгура (296). В 326 г. был принят закон о запрещении долгового рабства; в 312 г. закон о допущении
плебеев в первый класс центуриатных организаций и т.д. Изданный в 192 г. Порциев закон запретил
подвергать римских граждан порке. Известно еще два Порциева закона о неприкосновенности
личности римских граждан (195 г. и 185 г.)

После уравнения в должностях патриции и плебеи составили один римский народ. Патриции,
подобно плебеям стали жить просто, сами обрабатывали поля, а из удовольствий им были известны
только состязания на Марсовом поле и игры в цирке. В городе появилось множество ремесленников
из только что отпущенных на волю рабов. Держать в домах патрициев большое число рабов стало
делом «немодным» и народом открыто осуждалось. На театральных подмостках ставились пьесы, в
которых проблемы взаимоотношения между рабами, плебеями и патрициями выдвинулись на первый
план. Наиболее известным римским писателем III — II вв. до Р.Х. были Тит Макций Плавт и Публий
Теренций Афр. Самая известная комедия Плавта «Привидение» имела сюжет, который можно
передать двумя написанными им строчками: "Подружку выкупил на волю юноша, растратив все в
отсутствие отца добро. Популярной среди римлян была также комедия Теренция «Самоистязатель».
Там были такие строки:

Судите ж беспристрастно и тем авторам


Возможность дайте процветать, которые
Дают возможность видеть пьесы новые
Без недостатков. Но не в оправдание
Тому пусть служит это, кто в комедии
Последней показал, как дал дорогу весь
Народ рабу, бегущему по улице.
Зачем же он безумцу должен быть рабом?
Консервативны театральный критик Ланувина на Форуме критиковал Теренция за
«неприличное», с точки зрения римского зрителя, изображение раба, которому «свободные» уступают
дорогу. В первом акте, первой сцене, герой пьесы «Самоистязатель» Менедем, узнав о побеге своего
сына, размышляет следующим образом

Домой иду в печали и смятении,


Не зная, что мне делать, с огорчения.
Сажусь; снимают обувь, подбежав, рабы;
Гляжу — спешат другие, ложа стелются;
Обед готовят; дружно все работают,
Мою печаль смягчить стараясь всячески.
Смотрю и начинаю размышлять я так:
«Как это, чтоб из-за меня единственно
«Людей так много в доме беспокоились
«И ублажали только одного меня?
«Меня служанок столько одевали бы,
«Для одного расходов столько по дому!..
Сейчас же к делу: в доме без остатка все
Сгребаю — утварь, платье, собираю всех
Рабов, служанок, кроме тех, которые
Издержки оправдать могли бы, на поле
Работая; всех вывел на продажу я,
Дом сдал в наем, — набралось до 15
Талантов. Землю здесь купил и здесь тружусь...

Нравы смягчились, но законы были суровы, так что примерно в это время в Риме появляется
пословица: «закон суров, но это закон». Например, на улицах города запрещалось громко распевать
песни, играть на музыкальных инструментах, плясать, что часто раньше делалось после принятия
алкоголя. Теперь же тем, кто на это отваживался, особые должностные лица, цензоры, не позволяли
ходить в народное собрание. Любые распоряжения цензоров выполнялись беспрекословно. Такого
порядка в городе ни до, ни после не было. Это время всеми поздними римлянами признавалось
счастливейшим.

Цицерон, подобно Платону, написал диалоги «О законах», где за образец взял законы Римской
республики; там среди прочих были и такие:

Итак, возвращаюсь к нашим законам. Ими, конечно, строжайше определено, что яркий свет
должен на глазах у множества людей оберегать доброе имя женщин и что приобщение к таинствам
Цереры должно совершаться по тому же обряду, по какому приобщения совершаются в Риме. О
суровости наших предков свидетельствует старое постановление сената о вакханалиях,
произведенное консулами расследование с применением вооруженной силы и наказание, наложенное
ими на виновных. К тому же (дабы мы не показались, пожалуй, не в меру суровыми) в сердце Греции
Диагонд из Фив упразднил все ночные священнодействия своим законом, изданным без ограничения
срока действия...

Однако, если человек совершил проступок по неразумию своему и его сознательно искупил, то
государственный жрец должен избавить его от страха кары, но дерзость и внесение дурных страстей
в религиозные обряды должен осудить и признать нечестивыми.

Что касается общественных игр, которые делятся на игры в театре и игры в цирке, то состязания
в беге, кулачном бою и борьбе и на беговых колесницах с запряженными в них конями надо
устраивать в цирке, до полной победы. Театр же пусть будет предназначен для пения и для игры на
лирах и флейтах, но только с соблюдением меры, как предписано законом. Ибо я согласен с
Платоном в том, что ничто не действует с такой легкостью на нежные и нестойкие умы, как
разнообразные звуки музыки, и даже трудно сказать, как велика их власть и в хорошую, и в дурную
сторону (Цицерон, О законах, кн. II, 37 — 38).

Цицерон приводит своеобразную «Конституцию», т.е. краткий свод наиболее общих и


обязательных законов, который мог бы, по его мнению, эффективно регулировать общественную
жизнь в его смешанной «президентско-парламентской» республике. В диалоге «О законах» Марк,
один из персонажей, зачитывает его перед своими собеседниками. После прочтения законов другой
из участников диалога, Квинт, замечает: «Как кратко ознакомил ты нас, брат мой, с распределением
прав всех магистров; но это относится, пожалуй, только к нашему государству, хотя ты и прибавил
кое-что новое». На что Марк отвечает: «Замечание твое, Квинт, вполне справедливо. Это именно то
государственное устройство, которое Сципион превозносит в тех книгах и особенно одобряет; оно
осуществимо только при таком именно распределении прав магистров. Ибо вам следует твердо
помнить: на магистрах и на тех, кто ведает делами, государство и держится, причем особенность того
или иного государства возможно понять на основании их состава. А так как наши предки, проявляли
величайшую мудрость и величайшую умеренность, создали это государство, то мне почти не
понадобилось вносить в законы что-либо новое». Итак, что же это были за законы предков?

«Империй да будет законным; граждане да подчиняются империю покорно и беспрекословно.


Магистраты да карают неповинующегося им дурного гражданина пеней, наложением оков, розгами
[13], — если ни носитель равной или большей власти [14], ни народ, к которому должна быть
совершена провокация, этому не воспротивятся.

После того, как магистрат произнесет приговор или наложит пеню, решение относительно пени
или кары да вынесет народ. В походе да не будет провокации на решение того, кто будет облечен
империем, и все, что повелит тот, кто будет вести войну, да будет законным и обязательным.

Младших магистратов с меньшими правами да будет больше — для исполнения разных


обязанностей [15]. В походе да повелевают они теми, кем им будет приказано повелевать, и да будут
при них трибуны; в Городе да охраняют они государственные деньги [16], следят за целостью оков,
наложенных на виновных, и совершают смертную казнь; от имени государства бьют медную,
серебряную и золотую монету; разбирают возникающие тяжбы и приводят в исполнение все
постановления Сената.

Эдилы [17] да будут управителями Города, попечителями о продовольствии и торжественных


играх и да будет это для них первой ступенью к более высоким почетным должностям.

Цензоры [18] да исчисляют народ по возрастам и составляют списки потомства, челяди и


имущества; да ведают они городскими храмами, дорогами, водопроводами, эрарием, поступлением
дани; да распределяют они народ по трибам, делят население по имуществу, возрастам и сословиям,
назначают юношество в конницу и пехоту, запрещают оставаться безбрачными, надзирают за
нравами народа, не оставляют в сенате опозорившихся людей. Да будет их двое и да будут они
магистратами в течение пяти лет. Остальные магистраты да обладают годичными полномочиями, и
власть их да будет в силе в течение всего этого срока.

Должностным лицом, разбирающим вопросы права и творящим суд или приказывающим творить
суд по частным делам, да будет претор; да будет он охранителем гражданского права. Да будет у него
столько коллег с равной властью, сколько постановит сенат или повелит народ [19].

Царским империем да будут облечены двое и да называются они — от слов «идти впереди»
[praeire], «судить» [iudicare], «советовать» [consulere] — преторами, судьями, консулами [20]. В походе
да обладают они высшими правами и да не подчиняются они никому. Высшим законом да будет для
них благо народа.

Да не берет никто на себя одной и той же магистратуры до истечения десятилетнего срока. Да


принимаются во внимание лета в соответствии с законом о возрасте.
Но когда будет тяжкая война или жестокие распри между гражданами, то да обладает один
человек в течение шести месяцев, не долее, — если постановит сенат — правами обоих консулов и
да будет он, назначенный при полете птицы слева [21], главой народа. И да будет при нем начальник
конницы, равноправный со всяким, кто будет ведать правосудием. Других магистратов да не будет.

Но когда не окажется ни консулов, ни главы народа, авспиции да будут в ведении «отцов» и да


изберут они из своей среды одного, который сможет надлежащим образом провести в комициях
выборы консулов.

Носители империя, носители власти и легаты — после постановления сената и повеления


народа — да покидают Город, справедливо ведут справедливые войны, оберегают союзников, будут
воздержны сами и сдерживают своих; да возвеличивают они славу народа и возвращаются домой с
честью.

Да не назначают никого легатом ради его личной выгоды.

Те, кого плебс изберет, числом десять, в свою защиту — ради оказания ему помощи против
самоуправства, да будут трибунами плебса и, если они наложат запрет на чье-либо решение или
предложат плебсу вынести какое-нибудь постановление, то да имеет это силу; да будут трибуны
неприкосновенны и да не оставляют они плебса без своей помощи [22].

Все магистраты да обладают правом авспиции и судебной властью и да составляют они Сенат.
Его постановления да имеют силу. А если носитель равной или большей власти наложит запрет, то да
будет постановление сохранено в записи [23].

Сословие это да будет без порока и да служит оно примером для других.

После того, как избрание магистратов, судебные приговоры народа, повеления и запреты будут
одобрены голосованием, да будет голосование оптиматом известно, для плебса свободно [24].

Но если будет надобность в каком-либо управлении вне полномочий магистратов, то народ да


изберет лицо, которое будет управлять, и да даст ему право управлять.

Право обращаться с речью к народу и к «отцам» да будет у консула, у претора, у главы народа, у
начальника конницы и у того лица, которое «отцы» назначат с тем, чтобы оно предложило консулов
[25]; трибуны, которых плебс изберет для себя, да будут вправе обращаться к «отцам»; они же да
вносят на рассмотрение плебса то, что будет полезным.

Те предложения, которые будут обсуждаться перед народом или перед «отцами», да отличаются
умеренностью.

В случае неявки сенатор да оправдается; иначе да будет отсутствие поставлено ему в вину.
Сенатор да говорит в свою очередь и с умеренностью; да будет он знаком с делами народа.

Насилие да не применяется в народе. Носитель равной или большей власти да обладает


большими правами. Если во время обсуждения вопроса возникнут беспорядки, то да будет это
поставлено в вину тому, кто произносил речь. Совершивший интерцессию по пагубному делу да
считается гражданином, принесшим спасение.

Те, кто будет выступать с речью, да считаются с авспициями, да подчиняются государственному


авгуру, да хранят обнародованные предложения [26] в эрарии, да обсуждают каждый раз не более
одного дела, да разъясняют народу сущность каждого дела, да позволяют магистратам и частным
лицам разъяснять ее народу.
Да не предлагают привилегии [27]. О смертной казни и гражданских правах предложение да
вносится только в «величайшие комиции» [28] и при участии тех, кого цензоры распределили по
разрядам.

Подарков да не принимают и не дают, ни добиваясь власти, ни исполняя свои должностные


обязанности, ни исполнив их. Если кто-нибудь нарушит какое-либо из этих положений, то кара да
соответствует преступлению.

Цензоры да блюдут подлинность законов. [Должностные лица,] сделавшись частными, да


отчитываются перед ними в своей деятельности, не освобождаясь тем самым от ответственности по
закону».

Закон прочитан (Там же, кн. III, 6 — 11).

После примирения сословий Рим стал одерживать победу за победой во всех войнах, которых он
участвовал. Патриции и плебеи соперничали между собой в героических подвигах, в любви к
отечеству, в доблести и бескорыстии. В 348 г. был заключен мирный договор с Карфагеном. С 343 по
341 гг. время первой войны с самниами; всего было три войны: II Самнитская война — с 327 по 304 гг.,
III Самнитская война — с 298 по 290 гг. С 340 по 338 гг. время второй войны с латинами. В этой войне
Рим одерживает окончательную победу над латинами; Латинский союз упраздняется. По цензу
(переписи) 340 г. в Риме насчитывалось 500 тыс. человек, 165 тыс. из них были военнообязанными.

Во II Латинской войне консулами были Манлий Торкват и Деций Мус Старший. Манлий Торкват
приказал римлянам не вступать в бой с неприятелем отдельныит отрядами; но сын консула, встретив
однажды во время рейда неприятельский отряд, вступил в поединок и одержал победу. Торкват, как
отец, похвалил сына за храбрость, а как консул, велел казнить за нарушение приказа («закон суров,
но это закон»). Деций Мус Старший прославился в сражении при горе Везувии. Часть его войска при
первой же схватке дрогнула. Тогда консул решился добровольно принести себя в жертву: он надел
белую одежду, сел на коня и при заклинаниях жреца бросился в неприятельские ряды, где и пал
смертью храбрых. Римские воины, глядя на это, воодушевились и разбили латинов.

После этого римляне покорили самнитян, этрусков, и все народы Южной Италии. Особых хлопот
римлянам стоил южноиталийский город Тарента, на стороне которого сражался опытный полководец
Пирр. Но десятилетняя война Рима с Тарентом в 272 г. завершилась победой Рима. В 266 г. он был
присоединен к Римской республике. В покоренных землях Сенат основывал колонии для бедных
граждан. В эти колонии прокладывались мастерами-этрусками хорошие дороги. Построенная в то
время Аппиева дорога просуществовала 700 лет; часть ее сохранилась до наших дней. Аппий
Клавдий прославился также строительством первого водопровода.

В 265 г. римляне завоевывают Апеннинский полуостров. С 264 по 241 гг. время I Пунической
войны Рима с Карфагеном, которая заканчивается передачей Сицилии Риму (римляне называли
карфагенян пунами). Кроме этой было еще две: II Пуническая — с 218 по 201 гг. и III Пуническая — с
149 по 146 гг. Карфагенская область была превращена в римскую провинцию под названием Африка.
После II Пунической войны отвоевали у Сирийского царя Малую Азию, а позднее образовали из нее
провинцию Азию. Вслед за этим римляне покорили Македонию и многие города Греции. Греция была
превращена в провинцию под названием Ахайи. К концу II в. до Р.Х. Риму принадлежало 11 провинций
вдоль берегов Средиземного моря. Власти римского Сената не признавали только цари сирийский,
египетский и правители Иудеи, но и они боялись римлян.

Сенат в покоренных землях пытался свести до минимума человеческие жертвы. Покоренным


народам запрещалось вести междоусобные войны («римский мир»). Почти всем завоеванным землям
Сенат позволял жить при своих правителях и по своим обычаям и законам. Все жители Средней и
Южной Италии назывались союзниками. Они во время ведения войны доставляли Риму воинов и
корабли. Жители провинций доставляли главным образом деньги (торговые пошлины и доходы с
рудников, каменоломен, соляных копий). Для надзора за провинциальными правителями,
предводительством войсками и судами Сенат отправлял в каждую провинцию сановников
(проконсулов, прокураторов, пропреторов). Сановники приезжали в провинцию со своей
многочисленной свитой, состоящей из воинов, авгуров, молодых знатных юношей. Сенат управлял
побежденными очень мудро, искусно и всегда при управлении преследовал интересы Римской
республики.

Во время войн в Македонии и в Азии римляне одерживали победы и с малыми потерями. Так,
например, в решающем сражении с македонянами римлян пало 100 человек, а македонян — 20 000; в
битве с сирийским царем Антиохом III римлян пало 350 человек, а азиатов — 50 000. Такие победы
постепенно сделали римских граждан надменными, алчными и корыстолюбивыми, поскольку богатая
добыча, которую захватывали римляне после побед, делилась поровну между войнами. Тщеславие
воспитывалось в римском народе триумфами, во время которых ввозили в Рим на колесницах сосуды,
наполненные деньгами, драгоценные блюда, чаши, оружие, картины, статуи и т.п., кроме того,
проводили в оковах царей и знатных пленников. Поэтому у римлян появилась любовь к роскоши,
презрение к бедности и, как следствие, неповиновение законам. Вот как об этом рассказывает Гай
Саллюстий Крисп:

Итак, и во времена мира, и во времена войны добрые нравы почитались, согласие было
величайшим, алчность — наименьшей. Право и справедливость зиждились на велении природы в
такой же мере, в какой и на законах. Ссоры, раздоры, неприязнь — это было у врагов; граждане
соперничали между собой в доблести. Во время молебствий они любили пышность, в частной жизни
были бережливы, друзьям — верны. Двумя качествами — храбростью на войне и справедливостью
после заключения мира — они руководствовались, управляя государством. Вот какими весьма
вескими доказательствами этого я располагаю: во время войны тех, кто вопреки приказанию вступил в
бой с врагом и, несмотря на приказ об отходе, задержался на поле битвы, карали чаще, чем тех, кто
осмелился покинуть знамена и, будучи опрокинут, вынужден был отступить; но во времена мира они
правили не столько страхом, сколько милостями, и, испытав обиду, предпочитали прощать, а не
преследовать за нее.

Но когда государство благодаря труду и справедливости увеличилось, когда могущественные


цари были побеждены в войнах, дикие племена и многочисленные народы покорены силой, Карфаген,
соперник Римской державы, разрушен до основания и все моря и страны открылись для победителей,
то Фортуна начала свирепствовать и все ниспровергать. Кто ранее легко переносил труды, опасности,
сомнительные и даже трудные обстоятельства, для тех досуг и богатства, желанные в иных случаях,
становились бременем и несчастьем. И вот, сначала усилилась жажда денег, затем — власти; все это
было как бы главной пищей для всяческих зол. Ибо алчность уничтожила верность слову,
порядочность и другие добрые качества; вместо них она научила людей быть гордыми, жестокими,
продажными во всем и пренебрегать богами. Честолюбие побудило многих быть лживыми, держать
одно затаенным в сердце, другое — на языке готовым к услугам, оценивать дружбу и вражду не по их
сути, а по их выгоде и быть добрыми не столько в мыслях, сколько притворно. Вначале это
усиливалось постепенно, иногда каралось; впоследствии, когда людей поразила зараза, подобная
мору, гражданская община изменилась; правление из справедливейшего и наилучшего стало
жестоким и нестерпимым.

Но вначале честолюбие мучило людей больше, чем алчность, и все-таки оно, хотя это и порок,
было ближе к доблести. Ибо славы, почестей, власти жаждут в равной мере и доблестный, и
малодушный человек; но первый добивается их по правильному пути; второй, не имея благих качеств,
действует хитростью и ложью. Алчности свойственна любовь к деньгам, которых не пожелал бы ни
один мудрый; они, словно пропитанные злыми ядами, изнеживают тело и душу мужа; алчность всегда
безгранична, ненасытна и не уменьшается ни при изобилии, ни при скудости.

Когда Луций Сулла, силой оружия захватив власть в государстве, после хорошего начала
закончил дурно, все начали хватать, тащить; один желал иметь дом, земли — другой, причем
победители не знали ни меры, ни сдержанности, совершали против граждан отвратительные и
жестокие преступления. К тому же Луций Сулла, дабы сохранить верность войска, во главе которого
он стоял в Азии, вопреки обычаю предков содержал его в роскоши и чересчур вольно. В приятной
местности, доставлявшей наслаждения, суровые воины, жившие в праздности, быстро развратились.
Там впервые войско римского народа привыкло предаваться любви, пьянствовать, восторгаться
статуями, картинами, чеканными сосудами, похищать их в частных домах и общественных местах,
грабить святилища, осквернять все посвященное и не посвященное богам. Таким образом, эти
солдаты, одержав победу, ничего не оставили побежденным. Ибо удачи ослабляют дух даже мудрых.
Как же люди с испорченными нравами могли сохранить самообладание, будучи победителями?

Когда богатства стали приносить почет и сопровождаться славой, властью и могуществом, то


слабеть начала доблесть, бедность — вызывать презрение к себе, бескорыстие — считаться
недоброжелательностью. И вот из-за богатства развращенность и алчность наряду с гордыней
охватили юношество, и оно бросилось грабить, тратить, ни во что не ставить свое, желать чужого,
пренебрегать совестливостью, стыдливостью, божескими и человеческими законами, ни с чем не
считаться и ни в чем не знать меры. Стоит, осмотрев дома и усадьбы, возведенные наподобие
городов, взглянуть на храмы богов, построенные нашими предками, благочестивейшими из смертных.
Ведь они украшали святилища набожностью, дома свои — славой и побежденных лишали одной
только свободы совершать противозакония. А наши современники, трусливейшие люди,
преступнейшим образом отбирают у союзников все, что храбрейшие мужи как победители им когда-то
оставили; как будто совершать противозакония и значит осуществлять власть.

Надо ли упоминать о том, чему может поверить только очевидец, — что многие частные лица
сравнивали с землей горы, моря мостили? Для них, мне кажется, забавой были богатства; ведь они
могли бы с честью ими владеть, а торопились растратить их позорно. Далее, их охватила не меньшая
страсть к распутству, обжорству и иным удовольствиям: мужчины стали вести себя как женщины,
женщины — открыто торговать своим целомудрием. Чтобы разнообразить свой стол, они обшаривали
землю и море; ложились спать до того, как их начинало клонить ко сну; не ожидали ни чувства голода
или жажды, ни холода, ни усталости, но в развращенности своей предупреждали их появление. Все
это, когда собственных средств уже не хватало, толкало молодежь на преступления. Человеку,
преисполненному дурных качеств, нелегко было отказаться от своих прихотей; тем безудержнее
предавался он стяжанию и всяческим тратам (Салл. О заг. Катил., 9 – 13).

Выгодами завоеваний стали пользоваться только немногие патрицианские и плебейские семьи,


из которых происходили консулы-победители. Они составляли высший класс, под названием
оптиматов, т.е. «лучших граждан». Оптиматы захватили все должности в Риме и в провинциях, а свои
великолепные виллы наполнили рабами. Большая часть римских граждан во время многочисленных
войн обеднели и потеряли свои полевые участки. Таких обедневших граждан стали называть
пролетариями. Оптиматы презирали пролетариев и тем более, что между ними было много людей,
которых отцы или они сами были рабами, пришельцами из чужих стран, и затем получили римское
гражданство. Однако нуждаясь при выборах в голосах пролетариев, оптиматы угождали им,
раздавали щедрые подарки и забавляли их гладиаторскими играми.

Между оптиматами были лица, которые жалели пролетариев и пытались им помочь. К числу
таковых принадлежали внуки Сципиона Африканского, братья Гракхи: Тиверий и Кай, получившие под
надзором своей матери, Корнелии, греческое образование. Тиверий, избранный в 133 г. в трибуны,
предложил в народном собрании отобрать у оптиматов полевые участки, которыми они
несправедливо завладели, и за умеренную плату роздать их пролетариям. Предлагая этот закон, он
говорил: «Дикие звери имеют свои логовища, а римские граждане, которых называют властелинами
мира, не имеют своей земли для хижины и для могилы». Но оптиматы и Сенат на такое предложение
вознегодовали. На форуме во время народного собрания был пущен слух, будто Тиверий задумал
сделаться царем и требует короны. Пролетариев это смутило, и на глазах у них сенаторы убили
любимого ими трибуна вместе с 300 его приверженцев. Позднее такая же участь постигла Кая,
который предлагал основать колонию для бедняков, но Сенат приберегал земли для оптиматов.

Все же после Кая, который был трибуном (в 122 г.), остался один его закон о бесплатной раздаче
хлеба пролетариям. Этот закон больше наделал бед, чем принес пользу. После его оглашения Рим
наводнился нищими. Поскольку голоса в собрании подавались поголовно, пролетарии приобрели на
нем численный перевес над оптиматами. Сильные на форуме, они со времени консульства Мария
сделались решителями судеб республики. Оптиматы уклонялись от военных походов. Тогда, вопреки
запретам царя Сервия Туллия, Марий стал набирать в легионы прлетариев, говоря: «Бряцание
оружия не позволяет мне расслышать голос закона». После Мария то же самое начали делать и
другие военачальники. Таким образом, легионы вскоре переполнились пролетариями. Оставаясь в
лагере много лет, пролетарии привыкли смотреть на своих полководцев, как на главных лиц в
республике. В свою очередь, честолюбивые полководцы, опираясь на послушные им легионы,
постоянно нарушали законы и пренебрегали Сенатом и народным собранием. При таких
обстоятельствах республиканское правление в Риме не могло удержаться и пало. Но это произошло
после серии междоусобных войн. Одна из таких воин произошла при Помпее и Юлии Цезаре, а
последняя война — при Октавиане.

Помпей принадлежал к благородной фамилии и еще в юности за свои подвиги получил титул
императора. Позднее Помпей усмирил восставших в Италии рабов и морских разбойников, которые
высаживались на берега Апеннинского полуострова и грабила виллы оптиматов. Что из себя
представляли «люди моря», дает представление «География» Страбона:

Кирн римляне называют Корсикой. Образ жизни на острове отсталый, потому что остров
каменистый и большей частью совершенно непроходим, так что обитатели гор, живущие разбоем,
свирепее диких зверей. Во всяком случае всякий раз как римские полководцы выступали на них
походом и, внезапно напав на их укрепления, захватывали в плен много людей, можно было видеть в
Риме и дивиться на этих рабов, как сильно проявляется у них звериная и скотская натура. Ведь они
вовсе не выносят жизни в неволе, а если и живут, то так раздражают купивших их своей
бесчувственностью и тупостью, что те, хотя и заплатили за них ничтожную цену, все же раскаиваются
в этой затрате (V; II, 7; С 224).

Больше всего Помпей прославился походами в Азию, где подчинил Риму несколько царств, в
частности, Понтийское, Сирийское и Иудейское. За подвиги он получил от Сената триумф. Триуфатор
въехал в Рим на дорогой колеснице в доспехах Александра Македонского, впереди него шли
азиатские цари и царицы, а также предводители морского разбоя. Легионы были преданы Помпею и
он мог бы при помощи их захватить власть в республике, но это выпало на долю другого полководца.

Юлий Цезарь происходил из древней знатной фамилии, получил «греческое» образование,


обладал даром красноречия и другими талантами. Отличительной чертой его характера было
безмерное честолюбие. Чтобы достигнуть высших должностей в Риме, он всячески угождал
пролетариям: устраивал для них роскошные гладиаторские игры, раздавал им деньги и т.п. Но от
этого он впадал в долги и для поправления своих денежных дел сблизился с первым богачом Рима,
Крассом. Затем он подружился и породнился с Помпеем, который по возвращении из Азии,
поссорился с Сенатом. Эти три самых влиятельных человека Рима в 60 г. заключили между собой
тройственный союз — Триумвират, с намерением оказывать влияние на дела республики. Триумвиры
устроили дело так, что Сенат отдал им в управление провинции: Красс получил Сирию, куда вскоре и
отбыл; Помпей — Испанию, которой он управлял через своих помощников (легатов), и оставался в
Риме; Цезарь взял Галлию, надеясь образовать в ней преданное войско.

Находясь в Азии, Красс с целью обогащения вступил в борьбу с парфянами и был убит (парфяне
влили ему в глотку расплавленное золото и затем отрубили голову). Вскоре после этого Помпей из
зависти к Цезарю перешел на сторону Сената и оптимов. Когда Цезарь находился уже в Северной
Италии, Сенат, по настоянию Помпея, приказал ему распустить легионы и возвратиться в Рим. Цезарь
не послушался и, сказав: «Жребий брошен!», перешел со своим легионом Рубикон, где начинались
владения Сената. Так началась в Римской республике междоусобная война. Не имея достаточно
войск в Италии, Помпей и оптиматы бежали в Грецию, где собрали легионы. Цезарь же навел в Риме
порядок и последовал за своими врагами в Грецию. При Фарсале произошло сражение. Цезарь
приказал своим воинам поражать оптиматов копьями в лицо, так как изнеженные оптиматы боялись
шрамов на лице. Это распоряжение подействовало: оптиматы покинули поле боя, за ними бежали все
остальные. Помпей надеялся найти убежище в Египте, где он некогда облагодетельствовал отца
фараона Птолемея IX, но последний его убил, а труп выбросили на берег моря.

По возвращении в Рим Цезарь отпраздновал нисколько триумфов и щедро одарил воинов и


пролетариев деньгами, хлебом и т.п. Сенат возвел его в пожизненные диктаторы, дал титул
императора, разрешил всегда носить пурпуровую тогу и назвал его именем один месяц в году (июль).
Цезарь правил республикой около трех лет и сделал много полезного для Рима и для провинций так,
между прочим, для пролетариев он основал колонии в Галлии и в Карфагене, покровительствовал
ученым, писателям. Например, александрийскому ученому Созигену он помогал при исправлении
старого римского календаря, сильно запутанного вследствие небрежности жрецов, новый
исправленный календарь получил название Юлианского. Пролетарии и провинциалы были довольны
его правлением; оптиматы же тайно вредили ему. Цезарь знал о кознях оптиматов, но не мстил им.
Наконец некоторые сенаторы составили на жизнь диктатора заговор, во главе которого был Юний
Брут, любимец Цезаря, потомок древнего Брута. Диктатора предупреждали о заговоре один
предсказатель говорил даже, что в средине марта ему угрожает опасность, но он ничему не верил.

Цезарь 15 марта, как обыкновенно, прибыль на заседание Сената, но едва занял там золотое
диктаторское кресло, как на него напали заговорщики, явившиеся со скрытыми кинжалами. Он хотел
было защищаться, но, увидев между ними своего любимца Брута, направляющего на него удар,
закрылся тогой и со словами: «И ты, Брут!» пал мертвым к подножию статуи Помпея. Друзья вынесли
труп Цезаря на форум. Толпа рассвирепела и подожгла здание, в котором был убит Цезарь.
Заговорщиков везде искали, но они спаслись бегством. Из обломков скамеек и кафедр наскоро
сделали костер, на котором и был сожжен труп Цезаря. Воины бросали на костер оружие и венки,
полученные ими за храбрость.

Место Цезаря решился занять его друг Антоний; но соперником его явился Октавиан, внук
Цезаря, 18-тилетний юноша, малого роста, болезненный, но проницательный и хитрый. Октавиан
объявил себя сторонником Сената, и тот назначил его начальником легионов, чтобы вести их против
Антония, правившего Доальпийской Галлией. Принятый с восторгом в войске и думая только о мести
оптиматам, Октавиан заключил со своим соперником Антонием и правителем Заальпийской Галлии
Лепидом Второй Триумвират. Так как Сенат остался без легионов, то триумвиры стали распоряжаться
республикой по своему усмотрению.

Они прибыли в Рим, и там издали свои проскрипционные списки (от proscribo — публично
объявлять, конфисковывать, объявлять кого-либо вне закона). Согласно этим спискам, 200 важных
особ Рима должны быть казнены. В этот список попал и Цицерон. При виде его седой головы,
выставленной на ораторской кафедре, народ плакал, потому что Цицерон своими речами спас многих
римлян от смерти и принес много пользы Римской республике. Убийцам обещалась щедрая награда
из имений казненных, а укрывателям — суровое наказание. Вслед за этим в Риме и в его окрестностях
начались страшные злодеяния.

Убийцы Цезаря бежали к республиканским легионам, собранным Брутом и его другом Кассием в
Македонии. Триумвиры победили их (при г. Филиппах). Брут и Кассий, не желая переживать падения
республики, кончили жизнь самоубийством. После того триумвиры разделили между собой провинции.
Но согласие между ними продолжалось недолго, и Октавиан скоро устранил Лепида. Антоний же
вместо того, чтобы оставаться в своей провинции Азии, переселился в Александрию и там, при дворе
Клеопатры, предавался удовольствиям, носил царское одеяние и наконец стал раздавать римские
земли детям Клеопатры. По совету Октавиана, Сенат объявил войну египетской царице. Антоний
решился защищать ее, но проиграл и кончил жизнь самоубийством.

Освободившись от соперника, Октавиан прибыл в Египет и взял в плен Клеопатру, но та тоже


лишила себя жизни. После этого Египет был превращен в римскую провинцию. Октавиан с богатыми
сокровищами Птолемеев возвратился в Рим и в 30 г. до Р. X сделался единодержавным правителем.
Таким образом, Римская республика превратилась в империю.

Октавиан правил империей 44 года (от 30 г. до Р. X. до 14 г. по Р. X.), взяв титулы: Августа, т.е.
досточтимого, и Императора. Сенат, народное собрание и все республиканские должности по-
прежнему удерживались в Риме, но некоторые должности, как например, консула и народного
трибуна, Октавиан принял на себя, а Сенат и народное собрание исполняли его волю. Как трибун, он
мог против всех решений Сената и народного собрания произносить свое veto.

Август правил кротко и мудро. Пролетариям он не потворствовал, раздавая им столько хлеба и


денег, сколько нужно было для прокормления. Для пролетариев он основал также много колоний в
Италии. Восстановил шоссейные дороги и водопроводы, разрушенные во время гражданских войн.
Чтобы прекратить разбой при дорогах, жителям Италии было позволено носить оружие только во
время охоты и путешествия. Уже после покорения Греции Рим принял более красивый вид.
Святилища и простые глиняные дома заменились большими зданиями греческой архитектуры: «Я
нашел Рим глиняным, а оставляю мраморным», говорил он перед смертью. Август же заботился о
просвещении и учредил первую в Риме публичную библиотеку. В заботах о просвещении ему помогал
сенатор Меценат, который покровительствовал ученым и художникам того времени и особенно
поэтам Горацию и Вергилию.

В управлении провинциями Август произвел большие перемены. Во время Республики Сенат и


оптиматы смотрели на провинции, как на добычу: проконсулы и пропреторы обременяли их поборами,
а чтобы большее число оптиматов могло наживаться в провинциях, Сенат оставлял и пропреторов и
проконсулов только на год. Август назначил правителям провинций жалованье и оставлял их на
должности неопределенное время. Чтобы те не могли самоуправствовать, он позволил местным
жителям подавать на них жалобы. Для провинциалов такая перемена была благодетельна: всюду
быстро утвердился порядок, ожили ремесла и торговля, проводились новые шоссейные дороги,
водопроводы, строились мосты и т.п. Для удобства в торговых делах Август ввел во всей империи
одну монету со своим изображением общие единицы мер и веса, образцы которых хранились в
храмах. Для более быстрого сообщения императора с должностными лицами провинций была
введена почта.

Октавиан Август умер в 75-тилетнем возрасте и похоронен в построенном им самим Мавзолее.


Упомянутый нами ранее греческий географ Страбон, побывав в Риме спустя несколько лет после
смерти Августа, написал следующее:

Эти выгоды приносит городу природа. Римляне же прибавили к ним другие преимущества
благодаря собственной предусмотрительности. Действительно, если считалось, что греки при
основании городов особенно удачно достигали цели стремлением к красоте, неприступности, наличию
гаваней и плодородной почвы, то римляне как раз заботились о том, на что греки не обращали
внимания: о постройке дорог, водопроводов, клоак. по которым городские нечистоты можно спускать в
Тибр. Они построили также дороги по стране, срывая холмы и устраивая насыпи в лощинах, так что их
повозки могут принимать грузы купеческих судов. Клоаки, выведенные сводом из плотно пригнанных
камней, оставляют даже достаточно пространства для проезда возов с сеном. Водопроводы подают
такое огромное количество воды, что через город и по клоакам текут настоящие реки. Почти в каждом
доме есть цистерны, водопроводные трубы и обильные водой фонтаны. Обо всем этом больше всего
заботился сам Марк Агриппа. который также украсил город множеством других роскошных с 226
сооружений. Вообще древние римляне, занятые другими важнейшими и более необходимыми
делами, мало внимания обращали на красоту Рима. Напротив, люди более позднего времени,
особенно теперешние и мои современники, не отстали в этом отношении и украсили город
множеством прекрасных сооружений. Действительно, Помпей, Божественный Цезарь, Август, его
сыновья, друзья, супруга и сестра превзошли всех остальных, не щадя усилий и расходов на
строительство. Большая часть этих сооружений находится на Марсовом поле, где к природной красе
присоединяется еще красота, искусственно созданная. В самом деле, и величина поля вызывает
изумление, так как, несмотря на столь большое число людей, которые играют в мяч, катают обруч или
упражняются в борьбе, там все-таки одновременно остается место для беспрепятственного бега
колесниц и всяких других конных упражнений. Затем окружающие Марсово поле произведения
искусства, земля, круглый год покрытая зеленым газоном, и венки холмов над рекой, тянущихся до ее
русла, являют взору вид театральной декорации, все это представляет зрелище, от которого трудно
оторваться. Близ этого поля лежит другое поле, а кругом — множество портиков, парки, 3 театра,
амфитеатр и пышные храмы, расположенные друг за другом, так что описание остального города,
пожалуй, излишне. Поэтому римляне, считая это место наиболее священным, воздвигли там
могильные памятники знаменитейших мужей и женщин. Самым замечательным памятником является
так называемый Мавзолей — большая, на высоком фундаменте из белого мрамора могильная насыпь
у самой реки, до вершины густо усаженная вечнозелеными деревьями. На вершине стоит бронзовая
статуя Августа Цезаря. Под насыпью находятся гробницы его самого, родственников и близких. За
Мавзолеем расположен большой парк с прелестными аллеями для прогулок. В середине поля
находится стена — ограда места кремации Августа, также из белого мрамора; стена эта окружена
железной решеткой, а пространство внутри, засажено черными тополями. Если пойдешь опять к
старому форуму, то увидишь форумы, расположенные параллельно один другому, базилики и храмы;
увидишь также Капитолий и произведения искусства, находящиеся там, на Палатине и в садах Ливии,
и легко забудешь обо всем, что лежит вне города. Таков Рим (Страбон. География, V, III, 8; С 235 –
236).

После смерти Октавиана Августа Сенат возвел его в боги, и в честь его были учреждены
праздники, игры и т.п. Поскольку Август в свое время был усыновлен Юлием Цезарем, он носил титул
Цезаря. Ближайшие преемники Августа также назывались цезарями и считались членами семьи
Октавиана. Во II в. после P. X. империей управляли государи из дома Антонинов, наследовавшие один
другому по усыновлению; они известны в истории под именем «лучших императоров», и правление их
называется «3олотым веком Римской империи». Приведем имена и годы правления всех римских
императоров до падения Римской империи:

Октавиан Август 30 до Р.Х. — 14,


Тиберий 14 — 37,
Калигула 37 — 41,
Клавдий 41 — 54,
Нерон 54 — 68,
Гальба 68 — 69,
Отон 69,
Вителлий 69,
Веспасиан 69 — 79,
Тит 79 — 81,
Домициан 81 — 96,
Нерва 96 — 98,
Траян 98 — 117,
Адриан 117 — 138,
Антонин Пий 138 — 161,
Марк Аврелий 161 — 180.

Примечания

1. Тот восточный край, который римляне должны были уступить варварскому Парфянскому царству,
совершенно ничтожен сравнительно с огромным приращением культурной области на Западе.
2. Говорю языческого, ибо у евреев, помимо их великих пророков, уже в древнейшем памятнике их
истории все человечество представлено как род одного человека: зэ сэфер тол’ дот адам (Быт. V, 1).
3. Cicero. De officiis. III, 6.
4. Cicero. De legibus, I, 23.
5. Ibidem.
6. Gaston Boissier. La Religion Romaine d'Auguste aux Antonins. Paris, 1874, t. II, pp. 90, 91.
7. Ibidem, 91 — 92.
8. Ibidem, 91 — 92.
9. Digesta, I, 1, 4.
10. Сенат и народ римский.
11. В притчах о закваске, о пшенице и плевелах, о зерне горчичном и т.д.
12. Официальные акты (созыв комиций , назначение диктатора, избрание интеррекса, выступление
войска в поход и т.д.) требовали предварительного вопрошания воли богов — авгурий или авспиций;
по представлению римлян, о ней можно было узнать на основании небесных явлений, полета и крика
птиц, поедания корма священными курами, необычного поведения людей. Право авспиций
принадлежало царю, а впоследствии магистратам с империем.
13. Изданный в 192 г. Порциев закон запретил подвергать римских граждан порке.
14. Интерцессия — осуществляемое личным вмешательством магистрата наложение запрета на
распоряжение или предложение его коллегии или низшего магистрата; в частности, совершаемое
плебейским трибуном наложение запрета на указ магистрата, законопроект или постановление
сената.
15. Старшие магистраты (цензор, консул, претор) избирались центуриатскими комициями
(комиссиями) и совершали «величайшие» авспиции с участием авгура. Остальные («младшие»)
магистраты, избиравшиеся трибутскими комициями, совершали «малые» авспиции, возможно, без
участия авгура.
16. Квесторы, вначале обладавшие судебной властью и ведующие уголовными делами, впоследствии
стали ведать финансами в Риме, где они управляли эрарием. Эрарий — государственное
казначейство, которое находилось в храме Сатурна.
17. Эдилы, избиравшиеся трибами (а не центуриями), ведали общественными зданиями, снабжением
Рима продовольствием, устройством общественных игр и поддержанием порядка. Эдилитет был
первой курульной (старшей) магистратурой.
18. Цензура была учреждена еще в 443 г. Власть цензоров была значительно ограничена Суллой.
19. В Риме преторы обладали судебной властью, председательствуя в постоянных судах по
уголовным делам. Городской претор ведал гражданскими делами; претор по делам чужеземцев ведал
тяжбами между чужеземцами и тяжбами между ними и римскими гражданами.
20. В первые годы республики преторы командовали войском, потом их обязанности перешли к
консулам.
21. Т.е. с востока, если стать лицом к югу; это считалось хорошим знаком.
22. Трибунат сначала не был магистратурой; задачей плебейских трибунов была защита прав. Права
магистратов — право созывать собрания и обращаться к народу с речью и право законодательной
инициативы — трибуны получили впоследствии. Постановления плебса назывались плебисцитами.
23. Постановление Сената называлось сенатус-консультом. В случае интерцессии оно записывалось
как суждение Сената.
24. Речь идет об открытом и тайном голосовании.
25. Т.е. у интеррекса.
26. На основании Цецилиева — Дидиева закона 98 г. и Юниева — Лициниева закона 62 г.,
законопроект объявляли народу на Форуме за три нундины (восьмидневные недели) до его
обсуждения в комициях. Этот акт назывался промульгацией («обнародование»). Цецилиев — Дидиев
закон запрещал также включать несколько вопросов в один законопроект.
27. Привилегией назывался закон, издаваемый в пользу или в ущерб интересам одного лица.
28. Центуриатские комиции («разряды народа»).

Источники

1. Соловьев В.С. Философская публицистика. Сочинение в двух томах. Т. 1. — М.: Правда, 1989. —
688 с.
2. Соловьев В.С. Соч. в 2-х томах. Т. 1 / Сост., общ. ред. вступ. ст. А.Ф. Лосева и А.В. Гулыги; С.Л.
Кравца и др. — М.: Мысль, 1990. — 892.
3. Цицерон. Диалоги (О государстве. О законах). Издание подготовили И.Н. Веселовский, В.О.
Горенштейн и С.Л. Утченко. — М.: Наука, 1966. — 224 с.
4. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения. Перевод, статья и комментарии В.О. Горенштейна. — М.: Наука,
1981. — 222 с.
5. Страбон. География / Перевод, статья и комментарии Г.А. Стратановского, под общ. ред. С.Л.
Утченко, редактор перевода О.О. Крюгер. / Репринтное воспроизведение текста издания 1964. — М.:
ЛАДОМИР, 1994. — 944 с.

Читать следующий подраздел


Цитата:
Насчет долговечности тоже серьезный вопрос- ни одна демократия не
просуществовала дольше Римской империи и Египетского царства. Вот только не
надо искать у тех же римлян и греков элементы демократии. Какая демократия при
рабовладельчестве? Да и на существовавшие демократические процедуры, когда считали
нужным, плевали!
Ну вообщето сравнивать современные демократии, а уж темболее демократии будующего с
демократиями прошлого, нельзя - разные ступени общественного (заметь не научного)
развития, развития права и идеологии, а как следствие, мышления (тот же Арестотель считал,
что "демократия" в Греции держится благодаря рабовладельчеству. Конечно, по нашим
меркам демократией там и не пахло, но если смотреть со стороны Древних Греков, очень
даже может быть...

Да и кстати, вот ты написал Римская Империя и Египетское царство - так вот


Римская Империя - это не демократия (империя и демократия вещи не
совместимые), Египетское царство - тоже было монархией.
Но если и смотреть на Римскую демократию , то надо смотреть более ранний
период этого государства: республиканский период (вот где процветало равенство и
развивалась наука с правом), а не имперский (когда Рим начал разваливаться).

Новая Россия = Древний Рим? ("The Globalist", США)


The Globalist: Новая Россия = Древний Рим?
Редакция, 25 мая 2002
Приезжающие в Рим люди часто интересуются значением повсеместно встречающейся
аббревиатуры "SPQR", украшающей каждую деталь Вечного города - от трамваев до
писсуаров в общественных туалетах.

Древние граффити

Эти буквы означают "Senatus Populusque Romanus" или "Сенат и Народ Рима". Эта
аббревиатура пришла к нам из времен древнего Рима, из времени, когда римский Сенат
служил чем-то вроде аудитории, в которой проводились ранние эксперименты с
демократией .

"SPQR" была особенно подходящей фразой для описания Римской республики - до того, как
Август стал первым Римским императором в 27 году до нашей эры. В то время римские
патриции были богаты и независимы, и служение "res publica" (общему благу) считалось
высшим долгом.

В Сенате также можно было найти готовых руководителей, из которых городской-


государственный совет мог выбирать способных политиков и генералов.

Реформирование палаты

На первый взгляд, осуществленные недавно президентом России Владимиром Путиным


преобразования верхней палаты российского законодательного органа (Совета Федерации)
имеют в своей основе модель Римской республики. В 1993 году, когда Совет был создан, в
него входили руководители каждого из 89 субъектов Российской Федерации.

Данная структура оказалась громоздкой. Превосходя по размерам некоторые крупнейшие


страны Западной Европы, некоторые из этих областей, этнических республик и краев
расположены очень далеко. Верхняя палата собиралась нерегулярно и в качестве
законодательного органа была практически бесполезна.

Назначения

Одними из своих первых действий в качестве президента г-н Путин изменил всю систему. Он
изгнал широкие ряды региональных руководителей из Совета Федерации. Новый Совет (чьи
члены называются теперь "сенаторами") работает на круглогодичной основе - как и Дума
(нижняя палата парламента). Российские сенаторы также должны одобрять все
законопроекты, чтобы они могли вступить в силу.

Депутаты Государственной Думы избираются, однако новый российский Сенат является


гораздо более "выборочным" органом. Члены перестроенного Совета Федерации назначаются
регионами - и затем "одобряются" правительством.

На самом деле, эта реформа означает, что кресла Совета занимают выдающиеся местные
политики и независимые богатые бизнесмены - действительная элита нового российского
общества.

Как и во времена древнего Римского Сената, эта элита будет постепенно пополнять свои
деловые навыки важным политическим опытом. В итоге они составляют команду, из которой
могут выйти будущие министры, советники и работники кабинета.

Разрушая старые привычки

Возможно, даже будущий президент России может выйти из этого Совета - точно так же, как
зачастую американский президент избирается после работы в Конгрессе США. Это будет
существенным изменением более привычного российского сценария - когда президент
материализуется, как г-н Путин, из тени бывших советских разведывательных служб.

Новый российский "Сенат" может для этого кое-что сделать. Страна пережила огромные
социальные и политические потрясения после краха коммунизма и распада Советского
Союза.

После более чем семидесяти лет монополии коммунистов у власти, практически только
партийные аппаратчики умели работать на государственном уровне. Довольно часто
случалось, что диссиденты, которые бесстрашно сражались со старой системой и призывали
к переменам, позднее, когда в их руки попадали бразды правления, оказывались никчемными
политиками и неспособными администраторами.

Новые властители

Как бы то ни было, появление в России рыночной экономики - несмотря на все потрясения,


которыми сопровождался этот процесс - означало также и то, что молодые, талантливые и
амбициозные люди предпочитали бизнес партийной политике.

В ходе этого процесса они смогли достичь уровня материального благосостояния, который
казался невозможным в советском системе. Действительно, старая гвардия до сих пор
составляет основу политического и бюрократического класса. Однако новый Совет
Федерации представляет собой дорогу к власти для нового поколения - и Россия получит
выгоду от их талантов, навыков и энергии.

Дефицит демократии?

Однако, этот радужный сценарий не отражает все положение дел. В настоящее время в
России существует очень сильная президентская власть, которой Сенат должен
противостоять. В конце концов, предшественник г-на Путина, Борис Ельцин, вел
ожесточенную борьбу со своим парламентом в 1993 году.

Для обстрела оппозиционных законодателей, укрывшихся в здании парламента, были даже


вызваны танки. Вице-президент при г-не Ельцине, Александр Руцкой, руководил восстанием,
и после того, как г-н Руцкой был помещен в тюрьму, пост вице-президента стал вакантным. В
конечном итоге, он вообще исчез.

С тех пор президент России единолично стоит на вершине исполнительной власти - почти
как монарх. Если президент Ельцин вступал в конфронтацию с обструкционистской Думой,
то он просто издавал президентские указы, чтобы выйти из сложившегося тупика.

Как бы то ни было, чтобы политическая система функционировала должным образом на


протяжении длительного времени, имперская президентская власть нуждается в контроле и
противовесах в виде независимой судебной системы и сильного парламента.

Несамостоятельная судебная система

Но, российское правосудие печально известно своим безвластием. И, так как новые члены
Совета Федерации "одобряются" правительством, Совет может стать не имеющим своего
мнения органом при президенте - как и Верховный Совет во времена Советского Союза.

В действительности г-н Путин, похоже, настроен использовать Сенат в качестве противовеса


Государственной Думе - тем самым все больше склоняя баланс сил в пользу исполнительной
власти.

Главные опасения

Принимая во внимание трагическую российскую историю, модель Сената Римской


республики может представлять собой и другие проблемы. Советский Союз управлялся
кликой несменяемых политиков, которые считали, что они лучше подходят для выполнения
своих задач, чем другие люди.

Если углубиться в российскую историю еще дальше, то мы увидим, что небольшой


политический класс управлял огромными инертными массами крестьян. Этим самым был
создан некоторый образец.

В настоящее время Россия больше, чем когда либо, нуждается в самом широком участии
народа в демократических процессах.

Такое участие должно варьироваться от членства в политических движениях до голосования


на выборах высших государственных чиновников.
Назад в плохое будущее?

Однако вместо этого даже реформированный г-ном Путиным Совет предлагает


консолидацию власти небольшим классом новых богачей, основной причиной славы и
богатства которых стало то, что они оказались в нужном месте в нужное время. В конце
концов, Римская республика представляла собой демократию , но только для
тех, кто являлся ее гражданами. Разделение на граждан и рабов, а также на богатых и бедных,
тщательно соблюдалось и поддерживалось.

Для современного наблюдателя, все это выглядит подозрительно похоже на олигархию - то


есть, на осуществляемую меньшинством тиранию большинства. Римская
демократия , возможно, была чрезвычайно продвинутой для своего времени - но это было
2000 лет назад. Несмотря на свою трудную историю, Россия должна быть гораздо дальше.

Перевод: Рафаэль Сайдашев, ИноСМИ.Ru


Опубликовано на сайте inosmi.ru: 28 мая 2002, 18:09
Оригинал публикации: New Russia = Ancient Rome?

Дополнительная информация:
ИноСМИ.Ru: "Борис БЕРЕЗОВСКИЙ: Проблема с Путиным ("The
Financial Times" , Великобритания)"
(http://www.inosmi.ru/2002/05/28/1022568841.html)
ИноСМИ.Ru: "Из Ленинграда в Санкт-Петербург ("Newsweek" ,
США)" (http://www.inosmi.ru/2002/05/27/1022528478.html)
ИноСМИ.Ru: "Россия определяет свое будущее ("The Financial
Times" , Великобритания)"
(http://www.inosmi.ru/2002/05/27/1022512327.html)
Читайте сюжет: "Путин разворачивается в сторону Запада"
(http://www.inosmi.ru/stories/2001/10/05/1002292159/)
Читайте сюжет: "Путин - молод и силен"
(http://www.inosmi.ru/stories/2001/05/29/991145910/)

ИДЕЯ СВОБОДЫ ВО ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ


XVIII в.
Л.А. Пименова
.
.
Из составляющих знаменитой триады " Свобода , Равенство, Братство"
наибольшей популярностью в годы Французской революции конца XVIII в.
пользовался лозунг свободы . Это не было случайным. Идея свободы
издавна была в центре внимания европейской общественной мысли. Со времен
античности умы философов занимала проблема противоречий между потребностями
общества и правами личности, властью и свободой . Христианские богословы
рассуждали о соотношении божественного промысла и свободы воли
человека. Вопрос о гражданской, политической и духовной свободе неизменно
поднимался в философских учениях нового времени.

В век Просвещения во всех случаях, когда речь заходила о справедливом общественном


устройстве, понятие свободы неизменно оказывалось ключевым. О какой же
свободе мечтали люди во Франции XVIII в.? С одной стороны, тогда еще было живо
представление о сословно-корпоративных свободах , которые основывались на
устоявшихся традициях и выражались в форме привилегий. Их существование бьио одним
из проявлений юридического неравенства, царившего во французском обществе Старого
порядка. Каждая группа и каждый общественный институт защищали принадлежавшие им
свободы . Так, духовенство пеклось о свободах галликанской церкви, дворяне -
о привилегиях и вольностях дворянства, провинциальные штаты - об ослаблении налогов от
гнета и иных привилегиях для своей провинции, городские власти - о вольностях для
данного города.

С другой стороны, появилась мысль о свободе как естественном и неотъемлемом


праве каждого человека, т.е. свободе , неотделимой от равенства. Деятели
французской революции конца XVIII в. восприняли ее именно в этой трактовке и сделали
своим знаменем.

Концепцию личной свободы , от рождения являвшейся неотъемлемым правом


каждого индивида, в равной мере пропагандировали многие философы-просветители. При
этом они полагали, что в окружающем их реальном мире царит тирания. Трактат Ж.-Ж.Руссо
"Об общественном договоре" открывала ставшая крылатой фраза: "Человек рождается
свободным, но повсюду он в оковах" [1]. Этот несовершенный строй должен был исчезнуть,
уступив место идеальному с точки зрения просветителей обществу, где частные
свободы и привилегии сословий, провинций, городов, общин отвергались во имя
всеобщей свободы человека и гражданина.

Просветители подчеркивали, что свобода не означает произвола и анархии. Они


мечтали об обществе и государстве, в которых свобода и порядок не противоречили
бы друг другу и где гармонически сочетались бы природная независимость личности и
интересы государства. Но конкретные пути социального переустройства, предложенные
просветителями, расходились в зависимости от того, что с точки зрения данного мыслителя
являлось основополагающей ценностью. Многие исходили из приоритета естественных прав
и свобод личности и критерием оценки тех иди иных государственных и
общественных институтов, норм и обычаев считали их способность защищать личность и
гарантировать ей свободу . Поэтому для Ш.-Л. Монтескье или энциклопедистов Д.
Дидро и Ж.-Л. д'Аламбера политическая свобода государства в целом определялась
разделением законодательной, исполнительной и судебной властей, а свобода
отдельного гражданина обеспечивалась в том случае, если законы позволяли каждому не
бояться произвола как со стороны других граждан, так и со стороны государства.

Иное решение проблемы предложили Ж.-Ж. Руссо и Г. Мабли, поставившие во главу угла
общественные и государственные интересы. Они считали идеальным такой порядок, при
котором личность полностью делегировала свои права обществу и государству. Согласно
Руссо, люди, заключая между собой общественный договор и создавая государство,
наделяли его правом выражать их коллективную волю. В результате государство получало
неограниченную власть над личностью, так как оно действовало от имени всех граждан и
являлось гарантом их свободы . Для тех случаев, когда воля отдельной личности
вступала в противоречие с требованиями общества и государства, Руссо предложил
парадоксальное решение: "Если кто-либо откажется подчиниться общей воле, то он
будет к этому принужден всем Организмом, а это означает не что иное, как то, что его
силою принудят быть свободным. Ибо таково условие, которое, подчиняя каждого
гражданина отечеству, одновременно тем самым ограждает его от всякой личной
зависимости" [2]. Эта теория впоследствии нашла практическое воплощение во время
якобинской диктатуры.

Итак, в предреволюционной Франции было общепризнанным, что свобода - это


благо, но вместе с тем давались различные трактовки того, в чем именно она заключалась.
Восторженную приверженность своих современников идее свободы и одновременно
разнобой в истолковании самого этого понятия отметил Монтескье. "Нет слова, - писал он в
трактате "О духе законов", - которое получило бы столько разнообразных значений и
производило бы столь различное впечатление на умы, как слово " свобода ". Одни
называют свободой легкую возможность низлагать того, кого они наделили
тиранической властью; другие - право избирать того, кому они должны повиноваться;
третьи - право носить оружие и совершать насилия; четвертые видят ее в привилегии
состоять под управлением человека своей национальности или подчиняться своим
собственным законам. Некий народ долгое время принимал свободу за обычай
носить длинную бороду. Иные соединяют это название с известной формой правления,
исключая все прочие" [3].

Накануне революции свобода пленяла умы и сердца людей в виде не только


абстрактной философской идеи, но и аллегорического образа. Его истоки восходили к
божеству Свободы из римской мифологии. Художники изображали ее в виде молодой
женщины в белых одеждах, держащей в одной руке скипетр, а в другой колпак. Скипетр
означал, что свободный человек - сам себе господин, а колпак считался у древних
римлян символом отпущения раба на волю. Рядом с божеством изображали кошку -
.животное, не терпящее принуждения. Другим распространенным иконографическим типом
была " Свобода , завоеванная доблестью": женщина, держащая в руках пику с
колпаком на конце и попирающая ярмо.

Во второй половине XVIII в. проблема свободы приобрела во Франции отчетливо


выраженный политический смысл. Все громче зазвучали требования ограничить произвол
королевских министров, провести в жизнь принцип разделения властей, изменить уголовное
законодательство и обеспечить неприкосновенность личности, исключить возможность
арестов и наказаний без суда и следствия, установить свободу печати, обеспечить
каждому возможность свободно высказывать свои мыйли, выбирать род занятий по своему
усмотрению, участвовать в политической жизни.

Летом 1788 г., во время острого политического кризиса в стране, правительство вынуждено
было уступить требованиям оппозиции и созвать Генеральные штаты, впервые с 1614 г.
Весной 1789 г. развернулась предвыборная кампания, в ходе которой по всей стране
составлялись наказы депутатам от различных сословий. Авторы наказов, как правило,
требовали обеспечить гражданские и политические свободы .
.
НАЧАЛО ЭРЫ СВОБОДЫ

Революция 1789 г. воспринималась ее участниками как борьба за торжество свободы


. Известные слова Робеспьера "революция - это война свободы против ее врагов" -
выражали не только его личное мнение. Под этим изречением мог бы подписаться каждый
французский революционер. Революция была доя них крушением старого мира деспотизма
и рождением того идеального и разумного нового мира свободы , о котором мечтали
их идейные наставники-просветители.

Все в революционном лагере независимо от своих политических взглядов с пафосом


клялись в верности делу свободы . Конституционный монархист по убеждениям,
блистательный оратор граф О.-Г. Мирабо говорил на Учредительном собрании в сентябре
1790 г.: "С давних пор мои ошибки и мои заслуги, мои несчастья и мои успехи одинаково
связывали меня с делом свободы ... трудно будет привести хоть один факт из
моей жизни, хоть одну речь мою, которые не свидетельствовали бы о великой и сильной
любви к свободе " [4].

Видный жирондист Ж.-П. Бриссо в 1791 г., доказывая депутатам собрания, что все монархи
Европы бессильны перед революцией, риторически вопрошал: "Какие солдаты деспотизма
могут долго устоять против солдат свободы ?" [5].

Пламенный трибун Ж. Дантон в сентябре 1792 г. говорил в Конвенте: "В течение трех лет
я делаю все, что считаю своим долгом делать для свободы , я стоял всегда в
рядах ее самых отважных защитников" [6].

Ставший впоследствии одним из виднейших якобинцев Ж.-П. Марат накануне революции, в


феврале 1789 г., призывал современников: "Познайте же цену Свободы , познайте
же цену мгновения" [7].

Депутат Конвента П.-Ж.Камбон два дня спустя после казни короля, в январе 1793 г., скажет:
"Мы наконец-то приплыли на остров Свободы , и мы сожгли корабль, доставивший
нас туда" [8]. Смысл этой реплики станет понятен, если вспомнить, что в самом начале
революции, когда еще сильны были упования на единство нации и короля, Учредительное
собрание торжественно провозгласило II августа 1789 г. Людовика XVI "восстановителем
французской свободы " [9]. Свойственное участникам революции ощущение разрыва
с прошлым проявилось в распространившемся в 1792 г. обычае датировать официальные
бумаги "четвертым годом Свободы ". 1789 г., год начала революции, стал, таким
образом, первым годом новой эры Свободы .

Свобода являлась новым божеством, рожденным веком Просвещения и вознесенным


на огромную высоту волной революционного энтузиазма. Именно этот образ занял
центральное место в революционной символике и иконографии. Со дня штурма Бастилии
вошел в употребление фригийский колпак, или колпак свободы . Уже в июле 1789 г.
на памятной медали в честь установления нового муниципального правления в Париже
вновь появилась свобода в образе молодой женщины. Аллегория свободы то
венчала лаврами бюст Людовика XVI, то сопровождала крестьянина в разбитых цепях. Она
заметно преобладала над другими кумирами того времени: Равенством, Справедливостью,
Природой и т.д. Этот образ богини из революционного Пантеона бьет неразрывно связан с
эстетическими канонами французского классицизма, в традициях которого художники
революции изображали стилизованные в античном духе позы, жесты, одежды и атрибуты
Свободы . Ее сопровождали и некоторые масонские символы, такие, как всевидящее око
и треугольник с отвесом.

Как правило, Свобода представала перед зрителем с фригийским колпаком на


голове, в руке или на острие пики. Она могла держать и скипетр разума со светящимся оком
на конце, льва на привязи, палицу или секиру для сокрушения гидры деспотизма. Были два
основных иконографических типа Свободы . Часто она изображалась воинственной и
пылкой, в открытом платье до колена. Ее поза передавала порыв. Другой тип -
Свобода торжествующая и безмятежная. Женская фигура, полностью задрапированная
на античный манер, стояла или сидела со степенным видом и с ликующей улыбкой на устах.

Это официально пропагандировавшееся божество было принято народом. Французский


историк М.Вовель, изучающий массовое сознание в эпоху Французской революции XVIII в.,
полагает, что тогда взяла реванш народная культура, долгое время подавлявшаяся
церковью. Соединение революционного движения с многовековыми традициями народной
культуры ярко проявилось, например, в обряде посадки "деревьев свободы ". Этот
обычай вел свое происхождение от народных праздников, разыгрывавшихся в былые
времена вокруг "майских деревьев". Современники осознавали связь нового обряда с
прежним, и не случайно во время Французской революции бытовало выражение "майские
деревья свободы ". Следуя традиции, участники торжества сажали живые деревья
.или втыкали в землю длинный шест и украшали его цветами, венками, лентами и
революционными эмблемами, а вокруг разворачивалось народное гуляние. Такой обряд
появился в январе 1790 г. в провинции Перигор, а затем широко распространился по всей
Франции. В мае 1792 г. в стране посадили уже примерно 60 тыс. "деревьев свободы ".

Приобрели популярность девизы, в состав которых входило слово " свобода ", как
правило, стоявшее на первом месте. На документах, рисунках, даже посуде писали: "Жить
свободным или умереть". Эти слова, как клятва, были внесены в текст первой конституции
Франции 1791 г. Часто встречались девизы: " Свобода , Равенство, Безопасность" и "
Свобода , Равенство, Собственность".

Когда же появился самый знаменитый революционный лозунг " Свобода , Равенство,


Братство"? Существует мнение, что это произошло во время праздника Федерации в
Париже в честь годовщины взятия Бастилии - 14 июля 1790 г. Но автор специального
исследования, посвященного революционной триаде, известный французский историк А.
Олар доказал, что в действительности это было не так.

На праздник Федерации жители каждого дистрикта (района) Парижа пришли под знаменем,
на котором был начертан какой-нибудь девиз, например: "Закон, Согласие, Свобода
", "Союз и Свобода ", "Сила, Свобода , Мир", "Закон, Король. Свобода ,
Отечество", " Свобода и свободный король", "Законность, Свобода ,
Безопасность, Верность" и т.д. Но девиза " Свобода , Равенство, Братство" среди
них не было. Он впервые прозвучал в мае 1791 г., и предложил его французам
демократичный по составу политический клуб кордельеров при обсуждении вопроса о
создании национальной армии. Кордельеры решили, что военные должны носить нагрудный
знак со словами " Свобода , Равенство, Братство", так как это именно те принципы,
на которых надлежало основать национальную армию [10].

Принято считать, что эти слова стали официальным девизом Первой французской
республики. Однако, как было показано в том же исследовании Олара, во время революции
какой-либо государственный девиз не вводился. Его употребление стало спонтанно
установившимся обычаем.

В начале революции законодательство было проникнуто духом политического и


экономического либерализма. Принятая 26 августа 1789 г. "Декларация прав человека и
гражданина" провозгласила всех людей "свободными и равными в правах", а вслед за этим -
свободу мнений, слова, печати, религиозных убеждений и принцип народного
суверенитета, согласно которому вся власть исходит от нации.

В дальнейшем Учредительное собрание подтверждало и гарантировало свободы ,


записанные в "Декларации прав человека и гражданина". Полномочия короля были серьезно
ограничены. Он оставался главой исполнительной власти, но его воля отныне не имела
силы закона. Собрание осуществило реформу уголовного законодательства. Для ареста
гражданина теперь требовалась санкция судьи, по истечении 24 часов после ареста
задержанный получал право консультироваться с адвокатом, учреждался суд присяжных,
вводилась гласность судопроизводства с состязательным участием сторон. Новая судебная
система основывалась на выборности и независимости судей. В соответствии с принципом
религиозной терпимости протестантам и иудаистам были предоставлены гражданские
права. В первые годы революции во всей полноте существовала свобода печати.
Широкие полномочия получили выборные органы местной власти.

Свобода восторжествовала и в сфере экономики. Устранялись препятствия,


мешавшие предпринимателям свободно производить, получать прибыль и распоряжаться
ею по своему усмотрению. В результате упразднения ремесленных и торговых корпораций,
привилегированных мануфактур и торговых компаний, регламентации производства и рынка
во Франции установилась свобода предпринимательства и торговли.

Вместе с тем на пути проведения в жизнь принципа свободы встретились и немалые


трудности. Оказалось, что провозглашенные свободными от рождения индивиды стояли на
разных политических позициях и подчас вступали в ожесточенную междоусобную борьбу. В
годы революции проблема соотношения свободы личности и интересов общества
переместилась из философской плоскости в политическую, а здесь французских
революционеров подстерегало трудноразрешимое противоречие: в принципе они считали
свободу естественным правом каждого человека, но на практике как политики они не
были готовы признать это право за своим противником.

Отсюда неизбежными становились отступления от принципа свободы . В первую


очередь это отчетливо проявилось в отношении к эмиграции. С одной стороны, конституция
1791 г. давала всем гражданам неограниченное право на свободу передвижения. С
другой - эмигранты-роялисты с помощью иностранных монархов готовили вторжение во
Францию и насильственную ликвидацию революционных завоеваний. В этих условиях
осенью 1791 г. (всего два месяца спустя после принятия конституции) Законодательное
собрание начало принимать декреты о репрессиях против эмигрантов. В данном случае в
политике французских революционеров идея общего блага взяла верх над идеей личной
свободы . С началом войны в апреле 1792 г. эта тенденция все нарастала, пока не
достигла кульминации в якобинской диктатуре "общественного спасения".

СВОБОДА И РЕСПУБЛИКА

После провозглашения в сентябре 1792 г, республики возникла необходимость в новом, не


связанном с монархическим прошлым официальном символе французского государства.
Раньше оно персонифицировалось в образе короля, изображенного на государствечной
печати. Теперь государство стало абстрактным и анонимным. Его олицетворением уже не
могло быть изображение конкретного человека; а потребность в таком символе возросла.
Необходимы были простые и доходчивые, наглядные средства революционной пропаганды,
способные мобилизовать народ на борьбу. Этого требовала трудная обстановка,
сложившаяся к тому времени как внутри страны, так и за ее пределами: Франция вела
тяжелую войну против коалиции европейских монархий, а в самой стране нарастала борьба
между сторонниками различных путей развития революции.

В этих условиях аллегория свободы стала официальным символом Французской


республики. Выступая в Национальном конвенте с докладом о государственной печати,
аббат Грегуар предложил изобразить на ней женщину- свободу "с тем, чтобы,
обходя земной шар, наши эмблемы показывали всем народам дорогие образы
республиканской Свободы и республиканской гордости" [11]. По этому докладу был
принят декрет, гласивший, что "государственная печать будет изменена и на ней будет
изображена Франция в облике стоящей женщины, одетой по-античному, держащей в
правой руке пику с фригийским колпаком, или колпаком Свободы , на острие, а
левой опирающейся на фасцию; у ног ее будет кормило" [12]. Отличительным знаком
депутатов Конвента стала медаль с профильным изображением сидящей женщины с
непокрытой головой; в правой руке женщина держала фасцию, а в левой - фригийский
колпак. Портрет женщины с фригийским колпаком появился и на монетах.

В годы республики в Париже были установлены две статуи Свободы . Одна из них
находилась на площади Революции (так переименовали бывшую площадь Людовика XV,
ныне площадь Согласия), на том месте, где раньше возвышался памятник Людовику XV.
Свобода предстала перед парижанами в полный рост, опираясь на пику. На ее голове
красовался фригийский колпак. Ее водрузили на пьедестал во время праздника
Свободы в октябре 1792 г. Другая статуя появилась на площади Пик (бывшей площади
Людовика Великого, ныне Вандомской), на месте памятника Людовику XIV.
Статуи Свободы были и в главных городах департаментов: в Нанте, Монпелье, Эксе,
Лионе, Труа. В деревнях обычно ограничивались тем, что сажали "деревья свободы ".
Правда, кое-где были установлены и памятники в камне. Французский историк М.Агюлон
описывает цоколь одного из таких памятников, сохранившийся до наших дней в деревне
Сен-Люсьён департамента Эр-и-Луар. На цоколе, который сейчас служит подножием креста,
видна латинская надпись: "1789 г., 1-й год Свободы ".

Статуи и бюсты Свободы украшали залы заседаний в различных государственных


учреждениях, клубах и народных обществах. Сохранились сведения о том, что в городе
Родезе департамента Авейрон, в одном из таких залов в качестве изображения
Свободы решили использовать статую Пресвятой Девы. Люди, которым пришла в голову
подобная идея, объяснили, что ведь Свобода - это "единственное божество,
которое вскоре будет почитаться на земле" [13].

В Родезе от этой затеи все же отказались, но на острове Олерон она была проведена в
жизнь.

Итак, свободе поклонялись, как божеству, ради нее клялись пожертвовать жизнью.
Но, как только возникала необходимость конкретизировать это понятие, вспыхивали споры.
Дискуссия на эту тему разгорелась 22 сентября 1792 г., когда собравшийся впервые два дня
назад Конвент приступил к обсуждению вопроса о провозглашении Франции республикой.
Депутат Ж.Н.Бийо-Варенн потребовал, чтобы отныне официальные бумаги датировались не
IV годом Свободы , а 1 годом французской революции. Депутат Ж.-Б.Салль возразил
ему. что эпоха взятия Бастилии никогда не должна исчезнуть из памяти потомков и даты
должны обозначаться по-прежнему, "так как начало французской свободы
относится к 1789 г.". В ответ на это депутат М.-Д.Ласурс воскликнул: "Смешно обозначать
дату IV годом свободы , ибо при прежней конституции народ вовсе не имел
истинной свободы ... Нет, господа, мы свободны лишь с тех пор, как у нас нет
больше короля" [14]. В конечном счете было решено датировать отныне все официальные
документы 1 годом французской республики.

Эта полемика показала, насколько разными были у французских революционеров


представления о свободе . Для одних она означала ограниченную монархию и
разделение властей; доя других - то, что принято называть "священными принципами 89
года", в первую очередь, права человека, провозглашенные в декларации 1789 г. Для кого-то
свобода была немыслима без республики со всеобщим избирательным правом и т.д.
Некоторым казался чересчур радикальным девиз " Свобода , Равенство",
понимаемый дословно. В принципе не имея ничего ни против свободы , ни против
равенства, эти люди опасались крайностей, до которых могло, на их взгляд, довести
буквальное следование данным принципам.

Известен случай, как в 1793 г. администрация национального Дома инвалидов велела


исправить девиз " Свобода , Равенство" на картине, висевшей в зале над камином, и
написать: " Свобода без вседозволенности, Равенство в рамках приличия". В
ответ на это Клуб кордельеров стал добиваться, чтобы департаментские власти приказали
снять картину и запретили менять или исправлять революционный девиз [15].
.
ДЕСПОТИЗМ СВОБОДЫ

После прихода к власти якобинцев принятая ими в июне 1793 г. Конституция по-прежнему
провозглашала свободу естественным и неотъемлемым правом всех людей. Как и
раньше, она признавалась одной из основополагающих человеческих ценностей. Подобно
"Декларации прав человека и гражданина" 1789 г., декларация 1793 г. содержала статьи,
провозглашавшие свободу и неприкосновенность личности. Декларация обещала
гражданам, что "право выражать свои мысли и свои мнения как посредством печати, так
и любым иным способом, право собираться вместе, соблюдая спокойствие, и свободное
отправление религиозных обрядов не могут быть воспрещены. Необходимость
провозглашения этих прав предполагает наличие деспотизма или живое воспоминание о
нем" [16]

Как провозглашенный принцип и как предмет поклонения, во время якобинского правления


свобода осталась в неприкосновенности. В преамбуле закона 30 мая 1794 г. (11
прериаля II года) о составлении полного кодекса законов Франции говорилось, что следует
"основывать законы на принципах Свободы и Равенства" [17]".

С сентября 1793 г. Франция начала жить по республиканскому календарю. Началом новой


эры был официально признан 1792 г., 1 год республики. Но вместе с тем сохранялась и
ранее возникшая неофициальная датировка, в соответствии с которой 1789 г. считался 1
годом свободы , так что по новому календарю 1793 г. стал V годом свободы и
II годом республики. Почитание свободы нашло отражение ив названиях дней
респубпикакского календаря. Его составители разделяли месяцы на декады. Каждый ее
день имел свое посвящение и символ, в которых олицетворялись республиканские
ценности. Второй день декады (дуоди) - бьет посвящен свободе , и его символом стал
колпак; четвертый день (квартиди) - свободному человеку и в качестве символа получил
пику.

Причудливые формы приобрел культ Свободы осенью 1793 г., когда в стране
развернулось так называемое дехристианизаторское движение. В нарушение
свободы вероисповеданий закрывались церкви и были предприняты попытки
насильственно упразднить католический культ, заменив его культом Разума. В
представлении революционной Интеллигенции, выступавшей инициатором дехристиани-
зации, разум и свобода были неотделимы друг от друга.

Кафедральный еобор Парижской богоматери в это время перестал действовать как


католический храм. Коммуна Парижа (городской муниципалитет) решила провести в его
здании торжество в честь Свободы . В ходе подготовки праздник, который состоялся
10 ноября 1793 г. (20 брюмера II года по республиканскому календарю), преобразовали в
"Триумф Разума", Церемония получилась пышной, театральной и насыщенной различными
аллегориями.

В алтаре собора соорудили гору, символизировавшую якобинизм (как известно, Горой


именовалась якобинская группировка в Конвенте). Ее украшал маленький храм,
посвященный - как указывала надпись - философии. У входа в него стояли бюсты
философов. Девушки в белых одеяниях, в лавровых венках и с факелами в руках двумя
рядами спустились с горы и вновь поднялись на нее. В этот момент из храма вышла сама
Все в
современном мире помешаны на демократии . В наиболее развитых странах
лидируют демократические тенденции. Все пытаются добиться демократического строя
в своей стране. Но мало кто вспоминает при этом яркий опыт наших предков –
жителей Древней Греции (эллинов). Государственность в Древней
Греции возникла
в начале 1-го тысячелетия до нашей эры в форме самостоятельных и независимых
полисов – отдельных городов-государств, включавших в себя наряду с городской
территорией также и прилегающие сельские поселения. В древнегреческих полисах
развертывалась борьба за власть, которая находила свое концентрированное
выражение в борьбе за учреждение одной из форм правления: аристократии (власти
знати, лучших , достойнейших); олигархии (власти богатых) или
демократии (власти народа). Борьба разных слоев за власть нашла свое
отражение в борьбе различных течений философской, политической и правовой мысли
Древней Греции . В истории возникновения и развития древнегреческих политико-
правовых воззрений более или менее отчетливо выделяются 3 периода. Ранний период
связан со временем возникновения древнегреческой древнегреческой
государственности (9-6 вв. до н.э.). этот период связан с творчеством Гомера,
знаменитых 7 мудрецов . Второй период (5-4вв. до н.э.) – время
расцвета древнегреческой философской и политико-правовой мысли, нашедшего свои
выражения Демократа, Сократа, Платона, Аристотеля. Третий период (4-2 вв. до
н.э.) – период эллинизма, время начавшегося упадка древнегреческой
государственности. Итак, Древнюю Грецию можно считать колыбелью
демократии –
именно там зародились первые демократические государства, уровня развития
которых мало кто может достигнуть в современном мире. Да, конечно, трудно
сравнивать древние Афины с Соединенными Штатами, как по населению, так и по
площади государства, но, в то же время, их нельзя сравнить и по уровню
технического прогресса, как на какой-либо конкретный момент развития, так и по
темпам его [прогресса] роста. Но древние греки дали миру много больше, чем все
современные развитые страны, если даже не считать самого понятия о демократии
(довольно смелое высказывание, но я действительно так считаю). Вся
современная жизнь построена на понятиях, которые в большинстве своем были
заложены еще до нашей эры. Начиная с основных математических понятий, открытий и
теорем и заканчивая теми же самыми Олимпийскими играми. Отдельным пунктом можно
и нужно считать искусство. Именно в Древней Греции зародились такие виды
исусства, как театр, стихотворная и прозаическая литература, изобразительное
искусство, великолеными творениями которого являются как древнегреческие статуи,
так и красивейшие картины. Все это, иногда в измененном или дополненном виде,
окружает нас и по сей день. Мы активно пользуемся в воей речи корными
древнегреческих слов (взять хотя бы названия наук или наши имена, в большинстве
своем греческие). Небо над нашей головой усыпано звездами, которые названы почти
все без нашего участия древнегреческими пастухами… Не стоит забывать, что
эллины жили в государствах, порядок в которых удерживался сам собой, а не за
счет гипертрофированного бюрократического аппарата. Законы на Пелопоннесе
опирались на элементарные жизненые нормы, понятные всем и каждому. В современном
же мире многие не знают до конца как своих прав, так и своих
обязанностей. Более менее зная историю Древней Греции, я могу сказать, что
коренным жителям полуострова Пелопоннес жилось прекрасно. Жизнь была куда проще,
чем в современном мире и текла неторопливо. Да, они были лишеы многих благ,
которые с самого рождения имеем мы, но… не знаю, что бы я выбрал, если бы мне
предложили по желанию – родиться в Афинах в 5 в. до нашей эры (году так в 490)
или же здесь, в Москве в современном мире, как и произошло. Во многом эллины
своим государственным строем обязанысвоей же собственной мудрости (недаром
Пелопоннес считают колыбелью философии). Если бы современные правители были бы
столь же мудры и патриотичны, как правители и военначальники древних Афин или
Спарты, готовые в любой момент принести себя в жертву ради благополучия
государства (как спартанский царь Леонид в войне с персами), то, я более, чем
уверен, мы жили бы не хуже греков. В древнем мире вообще главенствующую роль
в жизни любого добропорядочного гражданина играли патриотизми трезвый разум, на
смену которым два с половиной тысячелетия спустя пришли жажда стяжательства и
приоритет выгодных личных знакомых. Да, я согласен, что, может быть, слишком
идеализирую и утрирую ситуацию, но примерно так это и было на самом деле. И я
не думаю, что ситуация в современном мире в ближайшие столетия может измениться
к лучшему, слишком уж сильно засели в умах новые "жизненные принципы". Да,
конечно, многие греки пользовались высокими связями для устройства своей карьеры
(этого у человека не отнять), но уверен, что в массе своей это смотрелось
совершенно иначе и не потому, что человеческой "массы" в наше время несравненно
больше. Каждый век в истории Древей Греции давал жизнь новым талантам. Их
имена помнят через два с половиной тысячелетия после смерти. Любой образованный
человек знает, кто такой Сократ, Гомер, Платон, Аристотель или хотя бы слышал
эти имена. Я уверен,ч то оних будут помнить еще не одно тысячелетие, чего не
грозит практически никому родившемуся в современном мире. Вся история
человечества после Рождества Христова не дала истории столько имен, сколько она
получила за есколько веков расцвета цивилизации на Пелопоннесе. Древние были
мудрее. Они не спешили жить (даже не имели летоисчисления в нашем понимании
этого слова) и, тем не менее, всё успевали. Но вернемся к политическому
устройству полисов. Суть системы голосования за народных избранников или на
голосованиях почти не изменилась, не считая того, что иногда древние греки
определяли победителя по шуму толпы, приветствующей вышедшего на помост. Сейчас
этот способ широко используется в многочисленных телевикторинах. Павители в
основном были из аристократических кругов (это совсем не указывает на олигархию,
наоборот, это объясняется тем, что они могли получить хорошее образование и
всегда были на виду), но правитель вполне мог быть и выходцем из народа. Был
интересный случай с назначением Софокла на место афинского военначальника в
сражении с восставшими самосцами за то, что его последняя драма имела
потрясающий успех в народе (кстати, афиняне тогда были разбиты). Выборы
проводились каждый год. Так что никто не мог твердо укрепиться у власти, и народ
мог на законных основаниях поменять неугодного ему правителя, чего так не хваает
современной России. Даже в том случае, когда правителю удавалось завоевать
доверие населения путем ли многочисленных побед на полях сражений или же
собственно самим правлением, ему грозило изгнание, как бы нелепо это ни звучало.
Греки слишком ценили свою демкратию и временами были излишне подозрительны. Но
бывали случаи, когда такое изгнание заканчивалось мольбами вернуться после
первых же поражений в войне или при наступлении кризиса, из которого народ с
новым правителем был не в состоянии выбраться. Говоря о властьимущих в
Древней Греции, нельзя не упомянуть о тирании. Тираны в то время были подобны
современным диктаторам.Только тираны не вводили в стране военного положения и
глобадьного ужесточения порядков. Тираны тоже были по-своему патриотичны и
действовали на благо государства. Но в тиранах греки видели ущемление своих
прав, с тиранами боролись, их нередко убивали. Тираноубийцам можно отвести
отдельную страницу в истории Греции (многие знают одноименную статую работы
Крития и Несиота). Греки лелеяли веками воспитанное в себе чувство
демократичности и никому не позволяли посягать на нее. В истории
ДревнейГреции был только один
тиран, умерший собственной смертью (Писистрат), но он этой "почести"
действительно заслуживал. Можно сказать, что в полисах правил закон "власть –
ради благополучия собственного государства, а не власть - ради власти или ради
собственного благополучия". В промежутках между народными собраниями, на
которых решались самые важные вопросы, дела вел совет, председатель которого
избирался каждый день и сутки с момента избрания должен был бодрствовать. Быть
судебным заседателем, члеом совета, членом любой коллегии должностных лиц мог
стать всякий гражданин начиная с 30 лет. Он подавал заявление, его заносили в
списки, а по спискам проводились выборы. Притом выборы не голосованием, а по
жребию; нам это кажется странным, а греки видели в жребие волю самих богов.
Только выборы казначеев и военначальников (а также архонтов) греки не доверяли
богам. Каждый свободный афинянин хоть раз в жизни, но занимал какой-либо пост, а
большинство – и не раз. Кроме совета был суд, и он тоже участвовал в
политической жизни. В свое время знаменитый законодатель Солон издал закон: "кто
видит обиду, может жаловаться в суд". Когда гражданин видел в действиях другого
ущерб для государства, он, если даже не был сам затронут, подавал в суд. Нельзя
было привлекать к ответственности только должностных лиц при исполнении
обязанностей, но кончался его срок и…все недовольные его действиями на посту тут
же шли с жалобами в суд. Каждый помнил: если он не заступится за государство, то
никто другой этого не сделает. Подводя итог вышесказанному, хочу сказать,
что вряд ли мы сможем до конца понять то, на чем была основана древнегреческая
демократия. Преклоняясь перед мудростью предков, нельзя не повториться в том
плане, что идеальным государством может быть только то, в котором у власти стои
тот, для кого благополучие народа, доверившего ему власть, значит куда больше,
чем собственное. Это не тот патриотизм, который мы имеем в виду, употребляя это
слово. Это и есть любовь к Родине, которой не хватает многим из нас, особенно в
это время, и которой так не хвататает нашим избранникам у руля
власти. 1.
"Занимательная Греция" М.Л. Гаспаров, Москва 1995
год.