Вы находитесь на странице: 1из 698

ОБЩЕЕ

И ГЕРМАНСКИЕ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ОТДЕЛЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ И ЯЗЫКА
и
В.М.ЖИРМУНСКИИ
ИЗБРАННЫЕ
ТРУДЫ
**

В.М.ЖИРМУНСКИИ
ОБЩЕЕ
И ГЕРМАНСКОЕ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ

\ /


ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
Л Е Н И Н Г Р А Д • 1976
Редакционная коллегия:

акад. М. П. Алексеев, доктор филолог, наук М. М. Гухман,


член-корр. АН СССР А. В. Десницкая (председатель),
доц. Н. А. Жирмунская, акад. А. Н. Кононов,
доктор филолог, наук Ю. Д. Левин (секретарь), акад. Д. С. Лихачев,
член-корр. АН СССР В. н. Ярцева

Ответственные редакторы
А. В. Десницкая, М. М. Гухман, С. Д. К ацн ель с он

Издание подготовлено
Н. А. Жирмунской

^70101.70104-534 ш п ^ Ивдательвтво «Наука», 197И


ОТ РЕДАКЦИИ

Том «Избранных трудов» «Общее и германское языкознание»


академика В. М. Жирмунского посвящен лингвистической про­
блематике. Из большого числа работ по истории и диалектологии
немецкого языка, сравнительной грамматике германских и индо­
европейских языков, а также по общему языкознанию, опубли­
кованных выдающимся советским филологом с тех пор, как в конце
20-х годов лингвистика впервые оказалась вовлеченной в орбиту
его многосторонней научной деятельности, в настоящий том его
«Избранных трудов» вошли лишь относительно немногие. Было
решено отказаться от воспроизведения его крупнейших моно­
графий, таких как «Немецкая диалектология», «Введение в сравни­
тельно-историческое изучение германских языков», «История
немецкого языка», «Национальный язык и социальные диалекты».
Переиздание капитальных трудов не было острой необходимостью,
так как почти все они издавались относительно недавно, а один
из них («История немецкого языка») переиздавался много раз.
Эти книги имеются на полках научных библиотек и легко доступны
читателю.
Другое дело — многочисленные статьи, рассеянные по различ­
ным журналам и сборникам, во многих случаях ставшим биб­
лиографической редкостью. Новая публикация этих работ давно
назрела. Она восполнит существенный пробел в нашей научной
литературе и несомненно окажет плодотворное влияние на раз­
витие научной мысли и подготовку кадров в данной области
знаний.
Отбор статей для публикаций представлял значительные труд­
ности* К счастью ^ однако * Дело облегчалось тел*, Что в последние
^еДы евоёй жияйй сам автор эти* трудов проделал значительную
*
работу по подготовке сборника своих избранных статей. В ходе
этой подготовки не только определился основной каркас пред­
полагавшегося сборника, но и сами статьи были заново отредак­
тированы. Результаты этой работы были, разумеется, учтены
составителями настоящего тома. К отобранным самим автором
работам, относившимся преимущественно к последним десяти­
летиям его научного пути, редакция настоящего тома добавила
еще ряд работ 30-х и 40-х годов, дающих наглядное представле­
ние о своеобразии творческого пути их автора и о важнейших
этапах его научного развития, особенно в области немецкой диа­
лектографии и сравнительного языкознания.*
В предлагаемую вниманию читателя книгу вошли избранные
статьи по общему языкознанию, германистике, общей и немецкой
диалектографии. Редакция тома бережно отнеслась к воспроиз­
водимым текстам, стараясь сохранить их в первоначальном виде.
Некоторые поправки принадлежат, как указывалось выше, автору
публикуемых работ и лишь в сравнительно немногих случаях —
редакции, которая ограничилась минимумом самых необходимых
исправлений и сокращений. При сокращении текста редколлегия
руководствовалась общими указаниями и пожеланиями, выска­
занными автором при подготовке тома «Избранных трудов».

* О творческом пути В. М. Жирмунского как языковеда см. подробно в сб.


«Philologica. Исследования по языку и литературе. Памяти акад. В. М. Жир­
мунского» (Л., 1973, с. 22-25), а также «Вопр. языкознания» (1971, №4,
с. 3-14) и «Изв. АН СССР, Отд-ние лит. и яз.» (1971, вып. 4, с. 298—305).
ПРЕДИСЛОВИЕ*

Работы за сорок лет (с конца 1920-х годов до настоящего вре­


мени) требуют предисловия мемуарно-биографического харак­
тера.
Моей первой специальностью было литературоведение (роман­
тизм). На романо-германском отделении до революции оно изуча­
лось в филологическом комплексе с языкознанием, при этом фило­
логически ориентированная лингвистика преобладала над литера­
турой (чтение средневековых текстов с историко-грамматическим
комментарием). Вспоминаю нашу неудовлетворенность академи­
ческой наукой — в сущности, не было ни литературоведения
в нашем смысле (в связи с общественными, философскими, эстети­
ческими проблемами), ни лингвистики, независимой от филоло­
гии.
Моим учителем в области германистики был проф. Ф. А. Браун,
ученик акад. А. Н. Веселовского и основатель германской фило­
логии в нашей стране. В области германистики он был учеником
младограмматиста Г. Пауля (сам же работал главным образом
на стыке лингвистики и истории — гото-славянские отношения,
варяжский вопрос по скандинавским источникам). Младограм­
матическую школу я считаю полезной и необходимой для всякого
и старался передать ее своим ученикам. Можно отрицать Бруг-
мана и Штрейтберга, праязык и родословное древо языка, но

* Редакция считает уместным предпослать настоящему тому предисловие,


предназначавшееся академиком В. М. Жирмунским для сборника Избран­
ных трудов, который он готовил к изданию незадолго до кончины. Преди­
словие представляет значительный интерес, ввиду того, что в нем излага­
ются основные методологические принципы, которыми академик В. М. Жир­
мунский руководствовался в своей исследовательской работе по языко­
знанию на протяжении почти полувека.

7
нужно знать ту таблицу умножения, без которой нельзя зани­
маться высшей математикой.
Реакция против младограмматической школы была в полном
ходу (как у нас, так и за рубежом). Диссидентом был прежде
всего наш учитель по общему языкознанию И. А. Бодуэн де Кур-
тене (психолингвистика — теория фонемы — теория альтерна­
ций). Его ученик Л. В. Щерба (тогда еще начинающий доцент)
с высокомерием говорил о «бругмановском сравнительном языко­
знании» и, став профессором, никогда курса сравнительного языко­
знания не читал.
Диссидентом был Шухардт с его теорией языковых смешений
и субстрата.
Диссидентами были и представители лингвистической гео­
графии, французской и немецкой (Жильерон и Вредэ), с которыми
у нас тогда почти не были знакомы. Я познакомился с новыми тео­
риями немецкой диалектографии только в 1925—1927 гг. в Мар-
бурге и Бонне, когда занялся обработкой своих материалов
по диалектам так называемых «немецких колоний» в Марбург-
ском диалектологическом институте с помощью в то время еще
рукописного «Атласа немецкого языка» и лично познакомился
с Вредэ и его тогда молодым учеником проф. Теодором Фринг-
сом.
Диссидентом был наконец Карл Фосслер, выступивший против
«позитивизма» младограмматиков с позиций идеалистической кон­
цепции языка как творчества, в основе своей индивидуального
и эстетического, и заложивший основу немецкой лингвисти­
ческой стилистики, как она наиболее ярко представлена в позд­
нейших трудах Лео Шпитцера.
Добавлю еще, что Н. Я. Марр, не получивший на Восточном
факультете того времени в строгом смысле лингвистического об­
разования, воспитался как лингвист в этой атмосфере критики
традиционных концепций младограмматиков или, по его позд­
нейшей терминологии, «буржуазных индоевропеистов». Мне при­
ходилось говорить неоднократно, что вся конкретная лингвисти­
ческая работа Марра в пору создания им так называемого «нового
учения о языке» должна быть полностью и бесповоротно отверг­
нута, поскольку она целиком построена на фантастической идее
палеонтологического анализа всех языков мира по четырем перво­
элементам. Однако это не значит, что в теоретических идеях и
отдельных высказываниях Марра, в большинстве случаев научно
8
не разработанных и хаотических, не содержались творческие и
плодотворные мысли, которым большинство из нас (в особенности
ленинградских лингвистов) обязано общей перспективой наших
работ. К таким общим установкам я отношу прежде всего борьбу
Марра против узкого европоцентризма традиционной лингвисти­
ческой теории, стадиально-типологическую точку зрения на раз­
витие языков и их сравнение независимо от общности их проис­
хождения, поиски в области взаимоотношения языка и мышле­
ния и то, что можно назвать семантическим подходом к граммати­
ческим явлениям. В этих вопросах больше, чем сам Н. Я. Марр,
повлияли на меня мои собственные ученики, в разном смысле
примыкавшие к школе Н. Я. Марра, а потом И. И. Мещанинова —
С. Д. Кацнельсон, А. В. Десницкая, М. М. Гухман. Со своей сто­
роны, я горжусь тем, что в трудное для классического языко­
знания время я сумел привить им уважение к лингвистической
таблице умножения и отрицательное отношение к палеонтоло­
гическому анализу по четырем элементам.
Я не буду говорить здесь о своих занятиях вопросами теории
поэтического языка (стилистикой и метрикой) и социальной лин­
гвистикой. Они также были результатом общей реакции против
«младограмматической» теории и поисками новых путей в языко­
знании, подсказанными моему поколению и мне и имманентным
развитием лингвистической теории и еще больше «экстралинг­
вистическими факторами» нашего общественного развития и на­
учного созревания. Но эти проблемы не входят в обсуждаемую
книгу работ, в основном посвященных тому, что я бы назвал срав­
нительно-историческим языкознанием в самом широком смысле.
Я ограничусь лишь самым кратким и потому лишь декларатив­
ным констатированием тех общих принципов, которые лежат
в основе моих работ.
1. Лингвистический модернизм (в том смысле, который я при­
даю этому термину): методика обращения к языковым отношениям
современности и недавнего прошлого для непосредственного на­
блюдения языковых процессов при истолковании более отдален­
ных исторических явлений. «Анатомия человека есть ключ к ана­
томии обезьяны» (Маркс). Классический пример — использова­
ние данных современной лингвистической географии для ареаль-
ной лингвистики.
2. Рассмотрение системы языка не как статического синхрон­
ного среза противопоставлений на плоскости, а как системы, на-
9
ходящейся в движении и развитии, в целом и в отдельных частях
(в связи с оценкой разной продуктивности элементов системы).
Обязательность связи синхронического и диахронического ис­
следования.
3. Признание внутренне закономерной обусловленности про­
цессов языкового развития, не ограничивающейся сферой дей­
ствия частных эмпирических звуковых законов, но охватываю­
щей, как общая тенденция, всю систему языка в целом.
4. Взгляд на сравнительно-историческую грамматику как на
средство раскрытия этих внутренних закономерностей. Такая
задача, стоящая перед сравнительной грамматикой, предпо­
лагает рассмотрение группы родственных языков не с точки зре­
ния реконструкции их общей основы, но и в пору их более позд­
него раздельного существования, а также включение в ее состав
сравнительной грамматики диалектов1 на разных ступенях их
исторического развития вплоть до современности.
5. Прослеживание типологических закономерностей диахро­
нического порядка в сходных (параллельных) процессах грам­
матического развития языков генетически неродственных (напри­
мер, частей речи, видо-временной системы глагола) как способ
оценки относительной вероятности реконструируемых процессов
грамматического развития и в то же время установления общих
закономерных путей такого развития, объединяющих сравните­
льно-исторические грамматики разных языковых групп.
6. Семантическая точка зрения на фонетические и граммати­
ческие формы как на средство выражения и развития граммати­
ческих значений (проблематика языка и мышления).
7. Социальная дифференциация языка как условие его истори­
ческого развития. Внешняя (социальная) лингвистика не противо­
поставлена внутренней, а пронизывает ее и определяет характер
ее развития..
1 декабря 1967 г.
ОБЩЕЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ

О ТЕОРИИ СОВЕТСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ *

Подводя итоги нашей научной работы накануне знаменатель­


ной даты 50-летия Великой Октябрьской социалистической ре­
волюции, своевременно поставить вопрос о том, что сделано со­
ветским языкознанием в области основополагающих теоретичес­
ких вопросов нашей науки.
Известно, что на протяжении последних десяти лет лингви­
стами и нелингвистами неоднократно повторялась стереотипная
фраза, будто в советском языкознании царит методологический
«застой» или «разброд». После ряда лет господства различных
догматических «учений» в теории советского языкознания будто
бы образовалось пустое место, своего рода «вакуум», который
надлежит поскорее заполнить новыми универсальными теори­
ями — отечественного производства или импортированными из-за
границы.
Мне приходилось уже неоднократно, устно и в печати, вы­
ступать против этой точки зрения — неправильной, несправед­
ливой и нигилистической. Советское языкознание имеет свое мето­
дологическое лицо (хотя не все работы советских лингвистов вы­
глядят на одно лицо, как это по-прежнему хотелось бы некоторым
вульгаризаторам); оно имеет свои проблемы, выдвинутые «кол­
лективным разумом» советских ученых в процессе многолетней
совместной работы — вопреки всякому «администрированию»
в делах науки; оно пользуется своими методами, очень разно­
образными, но всегда опирающимися на философию марксизма-
ленинизма, которая рассматривает язык в двух его диалекти­
чески взаимосвязанных аспектах: как «важнейшее средство чело­
веческого общения» (Ленин) и как «непосредственную действитель­
ность мысли» (Маркс); оно опирается на большую традицию про-

Доклад Научного совета по теории советского языкознания на годовой


сессии Отделения литературы и языка АН СССР 3 февраля 1966 г.; повто­
рен на Всесоюзной конференции по теории языкознания в Самарканде
7 сентября 1966 г. — Ред.
11
грессивной лингвистической науки прошлого, русской и мировой,
развивая и пополняя ее новыми научными достижениями и мето­
дами.
Наглядным свидетельством активности научной мысли в об­
ласти теоретических проблем языкознания являются, в част­
ности, многочисленные всесоюзные или краевые конференции на
темы лингвистической теории, созывавшиеся за последние годы
в Москве, Ленинграде и других крупных научных центрах Со­
ветского Союза. Метод широких научных конференций и дискус­
сий теоретического характера прочно вошел в эти годы в обиход
советских научно-исследовательских учреждений и высших учеб­
ных заведений. Созыву каждой конференции предшествовало
опубликование развернутых тезисов намеченных докладов; ре­
зультаты проведенных научных встреч в большинстве случаев
опубликованы или публикуются в форме тематических сбор­
ников или коллективных монографий.
К числу таких научных мероприятий большого масштаба от­
носятся прежде всего две комплексные всесоюзные конферен­
ции по проблемам «Язык и мышление» (1965) и «Язык и общество»
(1966), созванные Сектором общественных наук и Отделением
языка и литературы при участии Института языкознания и ряда
других гуманитарных институтов АН СССР. В Москве состоя­
лись: в 1963 г. организованная Институтом народов Азии теорети­
ческая конференция на тему «Лингвистическая типология и во­
сточные языки»;1 в 1964 г. конференция филологического факуль­
тета Московского университета по сравнительной грамматике
индоевропейских языков; в 1964 г. — Института славяноведе­
ния по проблемам лингвоэтнографии и ареальной лингвистики.
В 1964 г. в Саратове состоялась поволжская межвузовская кон­
ференция по теме «Язык и общество»; в 1964 и 1966 гг. Самарканд­
ским университетом были созваны две конференции всесоюзного
значения по вопросам общего языкознания (первая была посвя­
щена памяти проф. Е. Д. Поливанова, научная деятельность
которого в последний период его жизни была связана с Узбеки­
станом); в августе 1966 г. в Тарту состоялся симпозиум по во­
просам семиотики; в ноябре 1966 г. в Ашхабаде — конференция
«Развитие стилистических, систем в литературных языках наро­
дов СССР». В Ленинграде с 1960 по 1965 г. имели место четыре
конференции по морфологии слова в языках разных типов и кон­
ференция по теме «Эргативная конструкция в языках разных
типов» (1964), созванные Ленинградским отделением Института
языкознания совместно с Научным советом по теории языко­
знания.
Следует добавить, что ряд более специальных по своей тема­
тике научных конференций — по германскому языкознанию
(Москва), по романскому языкознанию (Кишинев и Ленинград),
по балтийским языкам (Вильнюс), по северокавказским (Махач­
кала), по семитским (Институт народов Азии и Академия наук
12
Грузинской ССР в Тбилиси) и др. — носили также в значитель­
ной своей части теоретический характер.
Следует подчеркнуть то отрадное обстоятельство, что инициа­
торами и организаторами таких больших и представительных
всесоюзных встреч являются в настоящее время не только Москва
и Ленинград, но и другие крупные научные центры нашей страны.
Положительным фактом необходимо признать широкое, публич­
ное совместное обсуждение актуальных проблем нашей науки,
свободные дискуссии, столкновения различных мнений, требую­
щие взаимного уважения к чужому мнению. Большое значение
имело также вовлечение в это обсуждение многолюдных аудито­
рий с участием научных работников, приезжающих со всех кон­
цов нашей страны, людей разной научной квалификации, в том
числе аспирантов, а иногда и старших студентов соответствую­
щих вузов. Эта пропагандистская и педагогическая сторона
дела, способствующая дальнейшему росту лингвистических
кадров, имеет не менее важное значение, чем сторона чисто
научная.
Для координирования и активизации научной работы по тео­
рии языкознания Президиумом АН СССР был организован в сен­
тябре 1961 г. при Отделении литературы и языка АН Научный
совет по теории советского языкознания. Согласно действующему
положению, Научный совет должен являться консультативным
центром, координирующим работу АН СССР, академий Союз­
ных республик, высших учебных заведений и филиалов АН СССР
по данной проблеме. Его задачей является объединение специ­
алистов, работающих над этой проблемой, и содействие быстрей­
шему и эффективному решению входящих в нее научно-исследо­
вательских задач.
Чтобы активизировать связи с научными центрами страны,
бюро Научного совета с 1962 г. организовало периодические
выезды членов Совета в наиболее крупные из них: Баку, Таш­
кент, Алма-Ату, Фрунзе, Тбилиси, Ригу, Самарканд. При этом
проводились собрания актива лингвистов на местах для обсуж­
дения хода теоретической работы и обмена научным опытом.
Научный совет принимал активное консультативное участие
в созыве значительной части перечисленных выше конференций
и явился основным организатором некоторых из них. Он органи­
зовал также издание серии небольших по своему объему работ
по актуальным теоретическим вопросам лингвистики под общим
заглавием: «Вопросы теории языкознания». Серия предостав­
ляет советским лингвистам возможность изложить в простой и
доступной форме основные теоретические проблемы той области
языкознания, в которой они работают.2
В 1964 г. Научный совет опубликовал сборник «Вопросы об­
щего языкознания», содержащий небольшие статьи проблемного
характера, рецензии на книги по общему языкознанию и информа­
цию о работе по этим вопросам, ведущейся в нашей стране. Сбор-
13
ник был задуман как первый выпуск бюллетеня Научного совета,
который, к сожалению, осуществить не удалось. Нельзя об этом
не пожалеть: бюллетень является наиболее мобильным средством
координации научных усилий в определенной области, широкой
взаимной информации, постановки на обсуждение новых твор­
ческих тем.
Это тем более существенно, что единственный лингвистичес­
кий журнал Академии наук — «Вопросы языкознания», — «тео­
ретический орган» советского языкознания, в настоящее время
уже не в состоянии нормально обеспечить растущий круг ин­
тересов советской науки. Необходимо издание целого ряда специ­
ализированных лингвистических журналов. «Русская речь» яв­
ляется в этом смысле только началом. Настоятельно нужна орга­
низация серии таких специализированных журналов — по языкам
народов СССР, по германским и романским языкам, — среди
которых мог бы занять подобающее ему место и «Бюллетень
Научного совета». Это вполне соответствовало бы интенсивному
развитию лингвистики в нашей стране.

Я остановлюсь в дальнейшем на тех основных теоретических


вопросах, которые, как мне представляется, стояли и по-преж­
нему стоят в центре внимания советской лингвистики и полу­
чили в ней своеобразное новое решение, определившее ее лицо.
1. Проблемы «социологии языка» («социальной лингвистики»).3
Постановка социологических проблем, иногда упрощенно
прямолинейная, но в ряде случаев новая и плодотворная, была
особенно характерна для советского языкознания в 20—30-х го­
дах, перестраивавшегося тогда на основе марксистского понима­
ния исторического процесса и языка как общественного явления.
В обществе, где наличествует социальное расслоение, не может
не наблюдаться социальная дифференциация языка. Это не зна­
чит, что существуют классовые диалекты или классовые языки —
«язык дворянства», «язык буржуазии», «язык крестьянства»,
«язык пролетариата». Классовое расслоение и классовая борьба
в языке (как и в литературе) лишь в конечном счете определяют
социальную дифференциацию языка.
Наиболее отчетливо выступает социальная дифференциация
в языке развитого классового общества, т. е. общества буржуаз­
ного. Это пример в известном смысле парадигматический; можно
сказать вместе с Марксом: «Анатомия человека — ключ к ана­
томии обезьяны».4
В период образования буржуазных наций происходит форми­
рование единой национальной наддиалектнои нормы языка путем
«концентрации диалектов в единый национальный язык, обус­
ловленной экономической и политической концентрацией».6 Для
14
эпохи феодализма было характерно господство местных (терри­
ториальных) диалектов и региональная (областная) окраска
письменного литературного языка в соответствии с территори­
альной раздробленностью феодального общества. Пережитком
этой раздробленности являются современные народные диалекты
и «полудиалекты» (Halbmundarten), из которых последние зани­
мают промежуточное положение между местными диалектами и
общенациональной нормой. Поглощению диалектов общенацио­
нальным языком препятствовало до сих пор социальное расслое­
ние буржуазного общества. Только в свободном от классового
антагонизма социалистическом обществе создаются реальные пред­
посылки для подлинного единства общенационального языка —
в стирании противоречий между городом и деревней, между пере­
довыми и отсталыми районами страны, между физическим и ум­
ственным трудом.
Пути становления общенациональных языков были различны,
как пути формирования наций. В XIX—XX вв. борьба за нацио­
нальный язык становится могучим оружием национального воз­
рождения и освобождения народов, в прошлом утративших свою
политическую самостоятельность или не успевших еще сложиться
в нации. Классическим примером является роль борьбы за язык
в национальном возрождении Чехии.
Строительство социализма в нашей стране поставило совет­
ское языкознание перед совершенно новыми теоретическими и
практическими задачами — создания или дальнейшего разви­
тия национальных литературных языков у больших и малых
народов нашей страны, до революции бесправных в политичес­
ком и культурном отношении и в ряде случаев младописьменных
или бесписьменных. Выработка норм единого национального
языка на базе одного ведущего или нескольких конкурирующих
народных диалектов, создание новых алфавитов, грамматик,
словарей, научной терминологии на национальных языках, по­
требности развития многообразных современных жанров письмен­
ного литературного языка и, в частности, языка художественной
литературы — все это требовало активнейшего участия линг­
вистов в центре и в национальных республиках и содействовало
развитию у нас теоретических исследований по социальной линг­
вистике, связанных с общественной практикой и проверявшихся
на практике.6
В настоящее время те же проблемы в аналогичной или другой
конкретной форме возникают перед многочисленными освобожден­
ными народами Азии и Африки, недавно еще колониальными или
полуколониальными. Богатый теоретический и практический
опыт советского языкознания по этим вопросам может быть с поль­
зой учтен и при решении этих новых исторических задач.
В общей форме проблема взаимоотношения национального
языка и социальных диалектов была поставлена в начале 1930-х
годов на уровне советской лингвистической науки того времени
15
проф. Л. П. Якубинским.7 На материале русского языка она раз­
рабатывалась в дальнейшем акад. В. В. Виноградовым, проф.
Б. А. Лариными другими; на материале немецкого языка —автором
настоящей статьи и проф. М. М. Гухман;8 на материале француз­
ского — проф. М. В. Сергиевским.9 Если работы по немецкому
языку, в соответствии с характером материала, были сосредо­
точены преимущественно на вопросах фонетической и граммати­
ческой унификации (нормализации) общенационального языка,
то в трудах акад. В. В. Виноградова и его учеников проблема ста­
новления литературного языка понималась по преимуществу
с точки зрения социально обусловленных функциональных сти­
лей.10 В недавнее время существенный вклад в разработку этой
проблемы внесли исследования акад. Н. И. Конрада по истории
китайского и японского языков.11
Не менее ясно значение социологической проблематики для
изучения так называемых территориальных диалектов, полевого
и даже лингвогеографического. Можно сказать, что самое про­
тивопоставление диалектов «территориальных» и «социальных»
по существу неправильно, поскольку территориальные диалекты,
«обслуживающие», как известно, «народные массы», тем самым
всегда являются диалектами социальными и социально диффе­
ренцированными. Последовательно проводят в настоящее время
эту точку зрения работы по немецкой диалектологии, вышед­
шие в Германской Демократической республике из лейпцигской
школы проф. Теодора Фрингса. В этих работах социальная диф­
ференциация рассматривается как «третье измерение» (dritte
Dimension), обязательное для всякого диалектологического ис­
следования рядом с первым и вторым — пространством и време­
нем.12 К сожалению, за годы, последовавшие за лингвистиче­
ской дискуссией 1950 г., у нас на некоторое время утвердилось
абстрактное, внеисторическое понимание так называемого «об­
щенародного языка», советская диалектология совершенно пе­
рестала учитывать вопрос о социальных носителях и социаль­
ной дифференциации местных диалектов, который был намечен
в довоенных работах Б. А. Ларина, проф. Н. М. Карийского и
некоторых других.13 Наглядным свидетельством такого положе­
ния может служить обширное теоретическое введение к сборнику
«Вопросы теории лингвистической географии», объединившему
коллектив работников академического «Атласа русских народ­
ных говоров». В этом введении говорится о пространственной и
временной и даже «стилевой» дифференциации диалектов, но не ска­
зано ни слова о дифференциации социальной.14
За последние годы вопросы социальной лингвистики (вместе
с сопредельными — этнолингвистики и лингвистической антропо­
логии) стали предметом повышенного интереса за рубежом в не­
которых течениях, в особенности американского языкознания.15
В соответствии с общим направлением американской социологии
работы по этим вопросам имеют узкий по темам и по преимуще-
16
ству описательный характер, хотя они вооружены большой,
в частности статистической документацией. То, что в американ­
ской науке воспринимается как своего рода «открытие» послед­
них лет, отнюдь не является открытием для лингвистики совет­
ской, для которой проблема «язык и общество» издавна являлась
одной из центральных. Однако следует приветствовать в этом
новом повороте преодоление еще недавно господствовавшего
противопоставления «внутренней» и «внешней» лингвистики с тен­
денцией вывести так называемые «экстралингвистические» фак­
торы, как «иррелевантные», за пределы языкознания в собствен­
ном смысле. Мне всегда представлялось, что антиномия «внеш­
ней» и «внутренней» лингвистики, выдвинутая когда-то Ферди­
нандом де Соссюром в его «Курсе» и подхваченная некоторыми
направлениями структурализма, столь же мало соответствует
языковой действительности, как и другие его антиномии («язык
и речь», «синхрония и диахрония»), если придавать им значение
метафизических реальностей. Факты социальные не могут быть
«внешними» («экстралингвистическими») для языка как средства
общения людей. Для марксистского языкознания должны оста­
ться в силе слова великого диалектика Гёте:
Nichts ist drinnen, nichts ist draupen;
Denn was innen, das ist aupen.

^^ В настоящее время в Ленинградском отделении Института


j ^ языкознания АН СССР под руководсавом А. В. Десницкой ра-
^ ботает проблемная группа по социальной лингвистике, которая
^^подготовляет к печати сборник по социологии языка под загла-
*^*вием «Язык и общество».
4ft 2. Сравнительно-историческое изучение генетически род­
ственных языков было в советской лингвистике еще недавно от­
стающим участком. Этому способствовало не только нигилисти­
ческое отношение акад. Н. Я. Марра и его школы к проблемам и
методам того, что он называл «буржуазной индоевропеистикой»,
но в еще большей степени — недостаточное знание иностранных
и древних языков у нашей лингвистической молодежи, которое
принуждало ее замыкаться в узкой сфере только своего родного
языка (будь то русский или узбекский) или языка своей непо­
средственной научной специальности (будь то немецкий или ан­
глийский).
В настоящее время это отставание понемногу преодолевается
почти на всех участках. Мы уже располагаем некоторыми система­
тическими трудами в области сравнительно-исторического языко­
знания, использовавшими передовую методику советской и за­
рубежной науки, как четырехтомная «Сравнительная грамма­
тика германских языков» (М., 1962—1966), встреченная рядом
сочувственных отзывов в советской и гн ^руОежной научной
печати. i ,-., I
. | .ч" р ]
2 В.М.Жирмунский 17 JI >./ |

* ^ • ' '.СГСК^Я, Д. ) I |
Опыт, предпринятый в области романских языков, носит
пока еще не историко-сравнительный, а описательно-сопостави­
тельный характер.16
Мало продвигается и сравнительная грамматика тюркских
языков.17 Ее отставание связано не только с наличием большого
числа языков и диалектов, обследованных до сих пор далеко
не полностью, но прежде всего, как мне представляется, с от­
сутствием диалектологического атласа. Изоглоссы отдельных
диалектных явлений, относящихся по своему происхождению
к разному историческому времени, пестро переплетаются на огром­
ной территории расселения тюркоязычных народов. Поэтому
только лингвистический атлас, реально отражающий эту слож­
ную и противоречивую картину, позволит заменить традицион­
ную схематическую классификацию тюркских языков но «веткам»
и «веточкам» родословного древа — с прямолинейным их отнесе­
нием к историческим именам тюркских племен и народов — срав­
нительной грамматикой и основанной на ней научной классифи­
кацией нового типа, учитывающей во всей их исторической слож­
ности реальные процессы расхождения, схождения и смешения
диалектов тюркских племен и народностей.18
На V региональном совещании по тюркской диалектологии
в Баку (5—8 октября 1965 г.) была создана комиссия во гла­
ве с акад. М. Ш. Ширалиевым для подготовки «пробного вы­
пуска» Диалектологического атласа тюркских языков Советского
Союза. Анкету для атласа готовит сектор тюркских языков
Института языкознания АН СССР в Москве.19
Зато в трудной области сравнительного изучения кавказских
языков — как горских северокавказских, так и картвельских —
следует отметить интенсивную и плодотворную работу, веду­
щуюся в Тбилиси и в Москве. В особенности исследования
Т. В. Гамкрелидзе и Г. И. Мачавариани о системе сонантов и
аблаута в картвельских языках увенчались научным открытием
большого масштаба, имеющим важное значение как для линг­
вистической теории вообще, так и для истории других (в част­
ности, индоевропейских) языков.20
Проблема реконструкции «праязыка» (или, что то же самое,
«языка-основы», ср. нем. Grundsprache) была до недавнего вре­
мени своего рода пугалом для многих советских лингвистов
вследствие компрометирующих политических ассоциаций с мало­
грамотной «арийской теорией» немецких нацистов. В настоящее
время проблема эта разрабатывается в советском языкознании
в той более четкой и близкой к исторической реальности форме,
которая подсказана достижениями современной лингвистичес­
кой географии («ареальной лингвистикой»),21 нередко с широким
использованием повых методов структурного анализа. Из спе­
циальных работ следует отметить в особенности исследование
В. В. Иванова и В. Н. Топорова,22 безвременно погибшего моло-
18
дого компаративиста В. М. Иллича-Свитыча,23 В. И. Абаева —
по иранским языкам «скифской группы»,24 Л. В. Десницкой —
по реконструкции иротоалбанского и связанной с нею иллирий­
ской проблеме.23
При этом намечаются два новых направления исследований:
с одной стороны, — углубление перспективы реконструкции (ко­
торому содействовало открытие таких древних и по многим приз­
накам архаических индоевропейских языков, как хеттский26
и др.), восстановление древнейшего типа индоевропейского скло­
нения и спряжения и индоевропейского аблаута, уходящих
в глубочайшие основы протоиндоевропейского состояния, в его
дофлективную и, по-видимому, эргативную стадию;27 с другой
стороны, — выход за пределы изолированного рассмотрения язы­
ков индоевропейской группы а сторону сближения генетического
или типологического с другими, неиидоевропейскими языками.
С этой последней точки зрения заслуживает особого внимания
до сих пор еще, к сожалению, не опубликованная работа покой­
ного В. М. Иллича-Свитыча — опыт сравнительной фонетики
обширной группы языковых семейств Евразии, которую автор
называет «ностратической».28 Несмотря на дискуссионный харак­
тер этой концепции, сопоставления молодого исследователя, ме­
тодически строгие и систематические, ждут опубликования и
дальнейшего обсуждения с участием компетентных специалистов.
Своевременно было бы высказать пожелание, чтобы наши
«северники», замкнувшиеся после общей критики глоттогоничес­
ких гипотез акад. И. И. Мещанинова в изолированном синхрон­
ном описании отдельных «палеоазиатских» языков, также вышли
за пределы таких безусловно полезных синхронных грамматик,
опираясь на методы «внутренней реконструкции» и типологичес­
кого сравнения, единственно возможные при сравнительно-ис­
торическом изучении еще недавно бесписьменных языков.
Для современной ступени развития сравнительного языко­
знания, как советского, так и зарубежного, особенно знамена­
тельно подобное сближение историко-генетического и типологи­
ческого изучения сравниваемых языков.
Слово «типология» — одно из модных в современном совет­
ском языкознании, и, как всякое модное слово, за которым пред­
полагается нечто особенно значительное и важное, оно не всегда
имеет достаточно четкое содержание.
Можно называть типологией чисто эмпирическое сопостав­
ление фонетики или грамматики двух разных языков, с установ­
лением сходств и различий между ними, как это делается с ус­
пехом и практической пользой при преподавании иностранных
языков в русской или русского в национальных школах. Освое­
ние чужого языка с учетом его отличий от родного — совершенно
обязательный в подобной лингвистической ситуации методичес­
кий прием. Однако и в этих случаях польза будет несомненно
большей, если от сопоставлений частного, эмпирического харак-
19 2*
тера подняться к лежащей в его основе системе (или по крайней
мере микросистемам) соответствующего языка.
Такую методику сопоставления стали недавно применять фран­
цузские ученики Шарля Балли (Мальблан, Винэ, Дарбельне)
при сравнении грамматико-стилистических средств различных
языков (французского и английского, французского и немецкого
и т. п.).29 Сопоставление языков может служить основой так на­
зываемой лингвистической теории перевода. Некоторые работы
А. В. Федорова, написанные независимо от этих авторов и раньше
их, идут в аналогичном направлении.30
Можно сопоставлять различные типы языков как особые фоне­
тические и грамматические системы, внутренне связанные и вза­
имообусловленные в своих элементах. Сравнение такого рода,
не обязательно историческое или «стадиальное», подсказывается
советскому лингвисту многообразием языковых типов, пред­
ставленных в нашей стране. Подобное сопоставление помогает
исследователю освободиться от того узкого «европоцентризма»
при изучении грамматических категорий и систем, против кото­
рого в свое время справедливо предостерегал акад. II. Я. Марр:
оно обогащает его пониманием реального многообразия языко­
вых явлений и позволяет при разработке системы общего языко-
зпания опираться на это многообразие. Для составителей нацио­
нальных грамматик общая перспектива должна явиться пред­
посылкой такого описания грамматического объекта, которое
не навязывает ему категорий и норм, взятых со стороны (напри­
мер, из русского языка, как в прошлом из латинского для новых
языков Западной Европы). Сравнительной типологии в этом зна­
чении посвящены работы проблемной группы морфологии слова
в языках разных систем в Ленинградском отделении Института
языкознания АН СССР (руководители В. М. Жирмунский и
О. П. Суник). Группа провела четыре теоретические конферен­
ции по данной проблеме, материалы которых были опубликованы
в печатр!.31
Можно говорить, наконец, о типологических закономерностях
дяахронного («динамического») порядка, которые, подобно та­
ким же типологическим аналогиям в мировой литературе и фоль­
клоре,32 прослеживаются в сходных (параллельных) процессах
фонетического и в особенности грамматического развития языков
генетически неродственных — или если родственных, то в период
их позднейшего раздельного развития.
Метод типологического сравнения неродственных по своему
происхождению языков широко применялся на последнем этапе
«нового учения о языке» в связи с так называемой «теорией ста­
диальности» в работах акад. И. И. Мещанинова, С. Д. Кацнель-
сона, М. М. Гухман, А. В. Десницкой и автора настоящей статьи.
Однако отказ от механически универсального понимания «ста­
диального» развития языка и мышления не снимает ни общего
направления методологических поисков тех лет, ни ряда част-
20
ных выводов.33 Современная сравнительно-историческая грамма­
тика, не только советская, но и зарубежная, стала, как известно,
довольно широко пользоваться при своих реконструкциях про­
цесса развития тех или иных грамматических категорий (частей
речи, склонения имен, видо-временной и залоговой системы гла­
гола и т. п.) методом типологического сравнения с другими гене­
тически неродственными языками. Таким сравнением оценива­
ется возможность и относительная вероятность реконструируе­
мых моделей грамматического развития и в то же время уста­
навливается наличие общих закономерных путей такого развития,
объединяющих сравнительно-исторические грамматики разных
языковых групп.3*
Тем самым теоретические перспективы сравнительно-истори­
ческого языкознания расширяются. В отличие от традиционной
концепции «праиндоевропейских», «прагерманских», «праславян-
ских» грамматик реконструкция «языка-основы» («праязыка»)
перестает быть самоцелью. Важнейшей задачей сравнительно-
исторического исследования, как мне приходилось уже неодно­
кратно говорить,35 становится раскрытие внутренних законо­
мерностей (тенденций развития), проявляющихся в исторически
обусловленных сходствах и различиях между языками данной
группы.
Исходя из этого положения, сравнительно-историческое язы­
кознание не вправе ограничиваться доисторией изучаемых род­
ственных языков; оно должно включать в сферу своего рассмотре­
ния, как указывал еще А. Мейе,36 и их историю в пору их раз­
дельного существования. Общее наследие данной группы языков
и общие закономерные тенденции ее развития должны учитываться
сравнительно-сопоставительным анализом в связи с теми специ­
фическими особенностями и тенденциями, которые складываются
в каждом из них в новой, самостоятельной и внутренне связан­
ной системе. Именно наличие подобных общих тенденций в усло­
виях независимого развития лучше всего свидетельствует об их
закономерном характере.
В такое сравнительно-историческое изучение должны быть
включены и диалекты данных языков, в которых, как в устно-
разговорной форме народной речи, наиболее свободно и беспре­
пятственно осуществляются закономерные тенденции развития
этих языков, не стесняемые устойчивой (консервативной) письмен­
ной нормой. Сравнительные грамматики диалектов на разных
ступенях исторического развития языка от древних времен до
современности представляют не менее необходимую часть срав­
нительно-исторического исследования, чем историческая и сравни­
тельная грамматика соответствующего древнего языка, засви­
детельствованного в письменности, поскольку по своему про­
исхождению письменные языки также в конечном счете восходят
к устным народным диалектам.
В то же время широко развернувшаяся работа по сравни-
21
тельно-историческому изучению языков различных групп и раз­
ной структуры с неизбежностью выдвигает вопрос о существова­
нии разных типов родства языков и диалектов.
До сих пор классическими образцами для сравнительных грам­
матик оставались самые разработанные из них — сравнительная
грамматика индоевропейских языков и немногие другие, с нею
сходные. Вряд ли, однако, можно думать, что сравнительные грам­
матики этого типа имеют универсальный характер и что по их
подобию должны строиться, например, сравнительные грамматики
языков дагестанских, или шире — кавказских, или ряда других
языков мира, подлежащих изучению с точки зрения языкового
родства. При этом могут иметь значение, с одной стороны, неко­
торые различия исторической и общественной жизни соответ­
ствующих народов, условия их сожительства, расхождений или
схождений, ведущих к частичному сближению языков, перво­
начально даже неродственных, и к образованию так называемых
«языковых союзов». От случаев развития группы родственных
языков путем диалектной дифференциации до случаев их сближе­
ния и конвергенции имеется ряд переходных ступеней, историче­
ски и социально обусловленных, особенности которых находят
отражение и в лингвистической стороне языкового сходства,
в разной степени последовательного и всеобъемлющего, в «типе
языкового родства». С другой стороны, значительные различия
в характере и признаках языковых связей могут быть вызваны
различиями в самой структуре соответствующих языков (т. е.
«внутренними» факторами). Так, например, если в языках индо­
европейских одним из важнейших признаков языкового родства
служит материальное тождество флективных элементов, то для
китайского, как языка нефлективного, этот признак отпадает.
То же относится и к диалектологии. Принципы и методика со­
временной лингвистической географии, теоретически обобщившей
результаты частных диалектологических исследований, а в даль­
нейшем и так называемой ареальной лингвистики, определились
в свое время как выводы из работы над материалом больших
национальных атласов европейских языков (французского, не­
мецкого, итальянского, несколько позже русского и др.)» собран­
ным с помощью сплошного одновременного анкетного обследо­
вания.
Тем не менее мы вправе поставить вопрос: насколько универ­
сальный характер может иметь методика лингвогеографического
исследования, выработанная на классических образцах перечис­
ленных выше европейских языков? Народы Европы прошли через
длительный период оседлости, земледельческой жизни с опре­
деленным этими условиями типом первоначального расселения
племен, внутренней и внешней колонизации и последующей
раздробленности феодальных территорий. В какой степени те же
принципы и методы истолкования диалектологических карт при­
менимы, например, к диалектам тюркских народов, возникшим
22
в течение длительного периода кочевой жизни и передвижений по
огромным степным пространствам, в условиях большой прочности
родоплеменных отношений и крайней неустойчивости группи­
ровки по народностям и государственных связей? Или для эски­
мосов, живших до недавнего времени мелкими разбросанными
племенными группами в условиях кочевого оленеводства?
Методологический «европоцентризм» в вопросах сравнитель­
ной грамматики и диалектологии можно преодолеть лишь при
условии более широкой теоретической перспективы, которую
откроет перед языкознанием разработка методики сравнительно-
грамматических и историко-диалектологических исследований,
учитывающая типологические различия, существующие и в дан­
ном случае между разными языками и языковыми группами.
3. В вопросах теории грамматики советское языкознание опи­
рается на большую прогрессивную традицию изучения грамматики
русского языка, восходящую к Ломоносову и Востокову. Трудами
Буслаева, Потебни, Фортунатова, Бодуэна де Куртенэ, Шахма­
това, а в советское время акад. Л. В. Щербы и акад. В. В. Вино­
градова, несмотря на принципиальные различия в грамматиче­
ских теориях этих ученых и созданных ими школ, были заложены,
преимущественно на русском материале, теоретические основы
грамматического описания языка. Идея так называемой «научной»
(или ^теоретической») грамматики современного языка долгое
время была специфичной именно для русской лингвистической
науки. В советские годы она послужила основой для систематиче­
ского преподавания этого предмета как особой научной дисцип­
лины, не имевшей до самого последнего времени соответствий
в программах зарубежных высших учебных заведений, в особен­
ности немецких, где всецело господствовал младограмматический
«историзм», отождествлявший нйуку о языке с историей языка.
За последнее время с традицией такого историзма порвали, с одной
стороны, американский дескриптивизм, возникший из проблемы
описания бесписьменных языков, историческое прошлое которых
неизвестно, с другой стороны — немецкая «семантическая грам­
матика» (sinnbezogene Grammatik) Вейсгербера, Глинца, частично
к ним примыкающих Бринкмана и Эрбена.37 Первое направление
с философско-методологической точки зрения явилось детищем
американского неопозитивизма и бихевиоризма и потому пыталось
исключить из лингвистического описания проблему значения,
семантику («антиментализм»); второе опиралось на немецкое «нео-
гумбольдтианство» с его идеалистической недооценкой лингви­
стической формы.38
Как уже было сказано, для советского языкознания установка
на изучение грамматической системы современных языков (рус­
ского, иностранных, национальных) не представляла новшества
ни на практике, ни в теории. Однако специфическим для совет­
ской (русской) грамматической мысли всегда была увязка син­
хронии с диахронией, рассмотрение грамматической системы
23
«в движении» (как неоднократно говорил акад. Л. В. Щерба),
т. е. как явления динамического, развивающегося в целом и в своих
частях. Понятие «продуктивности» грамматической категории, столь
существенное для русских грамматических работ, в особенности
советского времени, само по себе уже означает наличие этого
диахронического элемента («движения») в составе синхронной
грамматической системы как обязательного элемента ее опи­
сания.
В значительной степени под влиянием работ по грамматике
русского языка, в особенности книги В. В. Виноградова «Рус­
ский язык» (1947) и несколько упрощенной в своих теоретических
установках академической «Грамматики русского языка» (т. I—II,
ч. 1—2, 1952—1954), развивалась и советская грамматическая
литература по языкам национальным и иностранным. Относи­
тельно первых уже было сказано выше, что влияние это, в основ­
ном очень плодотворное, все же не всегда было одинаково благо­
приятным, поскольку иногда оно заслоняло типологическое своеоб­
разие данной грамматической структуры механическим перенесе­
нием на нее категорий, ей самой несвойственных. В обширной
литературе по грамматике современных иностранных языков,
в значительной части учебной и диссертационной, выделяются
самостоятельностью своих теоретических позиций труды по англий­
скому языку покойного проф. А. И. Смирницкого,39 а в настоящее
время в особенности работы по немецкому языку проф. В. Г. Ад-
мони,40 получившие широкое признание как у нас, так и за ру­
бежом в германских странах.
4. Вопросы лингвистической стилистики («лингвостилистики»)
связаны с рассмотрением языка в многообразии его социальных
функций — как речи научной, художественной, ораторской, раз­
говорно-бытовой, письменной или устной и т. п. Функциональные
стили языка образуют иногда более, иногда менее замкнутые
системы средств речевого выражения. Особенности этих средств
выступают наиболее наглядно в языке и стиле художественной
литературы.
Проблемы функционального рассмотрения языка, характер­
ные для И. А. Бодуэна де Куртенэ и его школы, были выдвинуты
в русской лингвистике в 1916—1917 гг. учеником проф. Бодуэна
Л. П. Якубинским в статьях «О поэтическом глоссемосочетании»
и «О звуках стихотворного языка».41 В дальнейшем они разви­
вались русскими формалистами 20-х годов и от них были взяты
на вооружение Пражской лингвистической школой. К формали­
стическим идеям, характерным для того времени и до сих пор
всплывающим в зарубежных работах по теории художественной
речи, относится рассмотрение языка поэзии как «высказывания
с установкой на выражение» (т. е. лишенного коммуникативной
функции), утверждение «самоценности» средств языкового выра­
жения («слово как таковое» В. Б. Шкловского), признание «за­
трудненной формы» специфическим свойством поэзии и стиха —
24
«организованным насилием над языком» и т. п. Этот круг идей
был тесно связан с общим формалистическим принципом имманент­
ного рассмотрения поэтического языка и художественной лите­
ратуры в полной изоляции от общественной действительности.42
Однако, несмотря на эти неправильные методологические уста­
новки (в свое время справедливо осужденные в нашей критике),
работы советских лингвистов 20-х годов положили основание
функциональному рассмотрению языка и тем самым впервые на­
метили перспективу тех «лингвостилистических» исследований,
которые получили в настоящее время широкое развитие в совет­
ском языкознании и пользуются большим международным авто­
ритетом.43
В кратком итоговом очерке нет, к сожалению, возможности
остановиться более подробно на проблемах «лингвистической
стилистики», имеющих большую актуальность в качестве погра­
ничных между лингвистикой и литературоведением. Однако все же
хотелось бы, вернувшись к давнему спору, высказать здесь неко­
торые сомнения по поводу практики, господствующей в этом во­
просе. Многочисленные у нас «лингвостилистические» работы,
часто диссертационного характера, посвященные «языку» того
или иного писателя, русского, иностранного или национального
и претендующие быть «лингвистическими» обычно не учитывают
того обстоятельства, что такой «чисто лингвистический» метод
исследования правомерен только в том случае, если «язык писа­
теля» рассматривается не как элемент художественной системы,
а кат; документ (не всегда притом достоверный!) для истории языка,
как сумма фактов, свидетельствующих об особенностях опреде­
ленного исторического или социального диалекта. Такой харак­
тер имеют, например, многочисленные немецкие диссертации
о «языке» миннезингера Вальтера фон дер Фогельвейде или «Песни
о Нибелунгах»; такая задача стоит перед исследователем, который
хотел бы датировать и географически приурочить «Слово о полку
Игореве» по данным языка; так в дореволюционное время писал
проф. Е. Ф. Будде о «грамматике языка Пушкина».44 Можно изу­
чать язык «Тихого Дона» Шолохова в качестве письменного ма­
териала, содержащего признаки «диалекта» Шолохова как уро­
женца Донской области. Но совершенно другая задача встает
перед исследователем, когда он рассматривает местные слова
или диалектизмы в этом романе как художественное средство для
речевой характеристики героев Шолохова или для авторского
рассказа, окрашенного общей историко-географической атмосферой
романа. С художественной, т. е. с функционально-стилистической
точки зрения, язык писателя представляется всегда как явление
стиля, т. е. как часть внутренне связанной и взаимообусловленной
системы средств словесного выражения определенного идейно-
художественного содержания.45 Иными словами, он представляет
проблему не узколингвистическую, а в широком смысле литера­
туроведческую, историко-литературную, можно было бы сказать —
25
проблему исторической поэтики, которая требует, конечно, от ис­
следователя точных лингвистических знаний и лингвистического
анализа, подчиненного, однако, общим историко-литературным
задачам.46
Настоящее сообщение по необходимости ограничивается лишь
некоторыми вопросами теории так называемого «классического»
(или «традиционного») языкознания, по которым автор может
считать себя в разной степени осведомленным.
Для того чтобы судить о новых методах, объединяемых под
условным названием «структурно-математических», и о достигну­
тых с их помощью новых результатах, у автора нет достаточных
знаний и прежде всего необходимого личного опыта. Поэтому об­
зору работ по этим проблемам посвящено сообщение, составлен­
ное ученым секретарем Научного совета по теории языкознания
Г. А. Климовым.47
Желательно только отметить в заключение как отрадный факт
растущее сближение «старого» и «нового» языкознания, наметив­
шееся в процессе исследовательской работы. «Борьба на уничто­
жение» за последнее время сменяется стремлением к научному
размежеванию и в то же время к плодотворному сотрудничеству.
Никто уже, по-видимому, не утверждает, вслед за футуристами
10-х годов, что нужно «сбросить Пушкина с парохода современ­
ности», т. е. отказаться от будто бы «донаучных», «интуитивных»,
«субъективных» методов, которые господствовали в прошлом в ми­
ровом и в советском языкознании.
Я думаю, что на этой основе можно вести совместную работу,
учиться друг у друга и двигать дальше теорию и практику совет­
ской лингвистической науки.
1966 г.

ВНУТРЕННИЕ ЗАКОНЫ РАЗВИТИЯ ЯЗЫКА


И ПРОБЛЕМА ГРАММАТИЧЕСКОЙ АНАЛОГИИ

Изучение внутренних законов развития языка представляет


одну из важнейших задач лингвистического исследования. Суще­
ственным выводом из обсуждения этой проблемы в советской науке,
последовавшего за лингвистической дискуссией 1950 г., является
деление этих законов на общие и специальные. Общие законы
развития присущи всякому языку как общественному явлению
особого порядка, как средству общения, обмена мыслями между
людьми. Специальные законы развития наличествуют в отдель­
ных языках, определяя их качественное своеобразие, пути раз­
вертывания и совершенствования этого качества. При этом ча-
26
стные, специфические закономерности развития того или иного
языка представляют конкретное проявление общих законов
языкового развития. Развертывание и совершенствование языка
как средства общения, связь этого процесса с историей общества,
устойчивость языка, постепенность и неравномерность его
изменения представляют наиболее общие законы развития
языка.
Можно, однако, указать и другого рода общие внутренние за­
коны языкового развития, более непосредственно относящиеся
к той системе материальных языковых средств, фонетических и
грамматических, при помощи которых осуществляется всякое
языковое общение. Так называемые звуковые (или фонетические)
законы и явления грамматической аналогии, установленные срав­
нительно-историческим языкознанием как частные эмпирические
закономерности фонетического и грамматического развития от­
дельных языков, основаны на общих законах, присущих языку
как средству общения.
Многочисленные факты частных фонетических изменений от­
дельных языков покоятся на о б щ е м п р и н ц и п е з а к о ­
н о м е р н о с т и р а з в и т и я з в у к о в р е ч и (в опре­
деленном языке, в определенное время, в одинаковых фонетиче­
ских условиях одинаковые звуки претерпевают одинаковые из­
менения). Принцип этот представляет о б щ и й з а к о н , при­
сущий языку как средству общения: если бы звуки языка не раз­
вивались закономерно, развитие языка неизбежно получило бы
хаотический характер. Частными проявлениями этого общего
внутреннего закона являются многочисленные эмпирические «зву­
ковые законы» отдельных языков, ограниченные в своем действии
определенным местом и временем.
Грамматическая аналогия представляет собою процесс уподоб­
ления, создающий новую форму по образцу старой. Она является
грамматическим новотворчеством, но, по удачному выражению
одного лингвиста, — «языковым новотворчеством ретроспектив­
ного характера» (Sprachbildung riickwartsschauender Art.), 1
строящим новые грамматические формы, пользуясь материалом
старых форм. Аналогия служит средством улучшения грамма­
тического строя языка, совершенствования грамматической формы
или системы форм данного языка в соответствии с внутренними
законами его развития. Будучи одним из общих законов развития
грамматики, улучшения и совершенствования грамматических
правил языка, она действует в каждом языке своеобразными
путями, в соответствии с особенностями грамматического строя
данного языка. Соответственно этому явления аналогии пред­
ставляют результат взаимодействия между устойчивостью грам­
матической системы и общей тенденцией к улучшению граммати­
ческих правил языка.
Основное направление аналогичных новообразований опре­
деляется принципом однозначной связи грамматической формы
27
и содержания, согласно которому одинаковые грамматические
признаки выражают одинаковые значения, а одинаковые значения
выражаются одинаковыми грамматическими признаками. На са­
мом деле в любом языке наличествуют многочисленные противо­
речия между грамматическими формами и их значением. Ср. в рус­
ском: мост— мн. ч. мосты, но город — мн. ч. города] в немецком:
der Tag — мн. ч. die Tage, но der Schlag — мн. ч. die Schlage;
в спряжении глаголов: liegen — прош. вр. lag, но fliegen —
прош. вр. flog, siegen — прош. вр. siegte и т. п. Подобного рода
противоречия объясняются тем, что язык, как явление историче­
ское, находится в развитии, в движении. «Исключения», которые
регистрируются описательной грамматикой данного языка, рас­
крываются с точки зрения его истории как отложения законо­
мерностей прошлого или как зарождение новых закономерностей,
еще не получивших общего значения.
Не следует понимать явление аналогии как некую универ­
сальную прогрессивную тенденцию унификации и обобщения
грамматической формы, одинаковую для всех языков «морфологи­
ческого прогресса» (типа пресловутой теории Есперсена). Необ­
ходимо предостеречь против такого абстрактного сопоставления
качественно различных языков без учета их национальной спе­
цифики, особенностей грамматического строя и внутренних за­
конов его развития. Тенденция к аналогической унификации грам­
матических форм, тождественных по своему значению, способствует
улучшению и совершенствованию грамматических правил д а н ­
н о г о я з ы к а в соответствии со специальными внутренними
законами его развития, т. е. является фактом не универсального,
одинакового для всех языков мира морфологического прогресса,
а относительного прогресса (по выражению
Б. А. Серебренникова)2 в развертывании и совершенствовании
грамматического строя данного языка.
Только в этом смысле мы можем и должны говорить о грамма­
тической аналогии как об одном из общих внутренних законов
развития языка.
Принято различать аналогию в н у т р е н н ю ю и в н е ш ­
н ю ю . В первом случае аналогические уподобления имеют место
внутри системы флективных изменений данного слова; во втором
случае — между аналогичными по своей функции грамматиче­
скими формами разных слов, принадлежащих к различным ти­
пам словоизменения внутри одной грамматической системы.
Для иллюстрации приведем несколько широко известных при­
меров.

М
Внутренняя аналогия
а) В древнерусском склонении переход заднеязычных к, г, х >
^>ц, з, с перед гласными гь или и вызвал соответственные чередова­
ния последнего согласного корня: ср. им. п. ед. ч. вълкъ с волк\
местн. п. ед. ч. вълцгъ, им. п. мн. ч. вълцщ им. п. ед. ч. другъ,
местн. п. ед. ч. друзгъ, им. п. мн. ч. друзи; им. п. ед. ч. духъ,
местн. п. ед. ч. дусгь, им. п. мн. ч. дуси и т. п.3 Различие это посте­
пенно устраняется аналогической унификацией по большинству па­
дежей: предл. п. ед. ч. о волке, друге, духе; им. п. мн. ч. волки, други,
духи. Поскольку падеж был достаточно четко обозначен своим
окончанием, дифференциация корня, наличествовавшая в некото­
рых падежах, стала излишней; восстановление единства корня
является несомненным грамматическим улучшением.
б) Сходного типа чередования, основанные на переходе к, г >
^>ч, ж перед передними гласными, наличествуют и в настоящем
времени глаголов: ср. пеку — печешь — печет и т. д. — пекут;
берегу — бережешь — бережет и т. д. — берегут и др. Народные
диалекты и так называемое «просторечье» знают аналогичные
формы: пекешь, пекет, берегет и т. п.; однако литературный язык
сохраняет здесь древнее различие по лицам. Мы встречаемся
в немецком глаголе с подобными чередованиями в области во­
кализма: ср. ich nehme — du nimmst — er nimmt; ich gebe —
du gibst — er gibt; ich fahre — du fahrst — er fahrt и др. (пала­
тализация гласного корня под влиянием элемента i в окончании
2-го и 3-го лица единственного числа в древненемецком языке).
В диалектах и здесь широко распространена аналогическая уни­
фикация: du nemst — er nemt; du fargt — er fart; однако литера­
турный язык сохраняет чередование.
По-видимому, личные формы глагола обладают вообще боль­
шей самостоятельностью, чем падежи, воспринимаемые (не только
в школьной грамматике) как видоизменения основной, называ­
тельной формы имени — именительного падежа. Как в русском,
так и в немецком эти чередования в системе глагола поддержива­
лись привычными для языка фонетико-грамматическими альтер­
нациями в словообразовании (бежать — бегать, бег — беженец
и т. п.).
Уподобления, нарушающие принятую в национальном ли­
тературном языке грамматическую норму, иногда называют
«ложной аналогией». По своему происхождению «ложная анало­
гия» ничем не отличается от прочих аналогических новообразова­
ний, но с точки зрения установившейся языковой нормы коллек­
тив оценивает ее как «ошибку» против грамматики. Установление
общепринятых грамматических норм национального, в особен­
ности письменного, яаыка останавливает распространение сти­
хийно протекающих частных аналогических новшеств, придавая
устойчивость исторически СЛОЖЙЁШИМСЯ грамматическим пра*
>тлам»
ЯР
Внешняя аналогия
а) Родительный падеж множественного числа на -ов в словах
мужского рода с твердой основой распространился в русском
языке по аналогии старых основ на -и (ъ). «Родительный множе­
ственного в именах на *-о мужского и среднего рода, в именах
на *-а, также в основах на согласные, после эпохи падения глу­
хих оказался совпавшим с чистой основой этих рядов существи­
тельных, не содержа, таким образом, никаких положительных
формальных признаков для характеристики падежной формы (ср.
род. п. мн. ч. раб, конь, сел, ноль, жен, душъ, ден, церковь, матер,
имен); только в именах на *-и соответственным окончанием яви­
лось -ов и в именах на *-j мужского и женского рода — окончание
-е] (из древнейшего -ии, т. е. *-ь/г)».4
Причиной аналогичного распространения окончания -ов, про­
исходящего из весьма малочисленной группы основ на -и типа
сынов (в которых элемент -ов по своему происхождению является
не падежной флексией, а вариантом основообразующего гласного),
явилось совпадение в мужском роде именительного единственного
и родительного множественного, одинаково утративших падеж­
ное окончание (им. п. ед. ч. рабъ — род. п. мн. ч. рабъ). «Распро­
странение в этом склонении окончания -ов, заимствованного из
основ типа сынъ, — пишет Л. А. Булаховский, — соответствует
тенденции сообщить форме примету, отличающую ее от имени­
тельного падежа единственного числа».5 В этом смысле процесс
этот также служит улучшению грамматической системы. После
продолжительной борьбы старая форма без окончания удержа­
лась в литературном языке, как показывает Л. А. Булаховский,
там, где слово «относительно мало нуждалось в падежной харак­
теристике»,6 например в названиях парных предметов, обозначе­
ний мер и веса, часто употребляющихся со счетными словами
(пара сапог, пять аршин, десять раз и т. п.), или там, где наличе­
ствовала формальная дифференциация — ударением (им. п. ед. ч.
зубок — род. п. мн. ч. зубок; им. п. ед. ч. волос — род. п. мн. ч.
волос и др.) или наличием суффикса ед. ч. (названия народов,
обычно с приметой -ин: славянин — славян, татарин — татар
и т. п.). Это обстоятельство наглядно свидетельствует о внутрен­
ней (хотя и ненамеренной, бессознательной) целесообразности
развития подобных аналогических процессов. Основы среднего
рода на -о не приняли в литературном языке окончания -ов, по­
скольку именительный единственного дифференцируется здесь
окончанием -о (ср. дело — дел, место — мест и т. п.); однако в на­
родных диалектах широко распространены аналогические формы
(местов, делов).7 Колебания между облаков — облак, яблоков —
яблок связаны с двойственной формой этих слов как имен муж­
ского или среднего рода (им. п. ед. ч. яблоко — яблок, облако —
облак).8
30
б) Окончания дательного, творительного и местного (предлож­
ного) падежей на -ам, -ами, -ах, объединяющие в настоящее время
склонение существительных во всех трех родах (ср. волках, же­
нах, делах и т. д.), являются аналитическим обобщением оконча­
ний старых женских основ на -а. Процесс этот поддерживался
наличием окончания -а в именительном—винительном множествен­
ного числа среднего рода, личными именами мужского рода на -а
типа воевода, слуга, собирательными типа господа и др., 9 а также
общей потерей грамматических признаков рода во множественном
числе прилагательных.10 Вытесненными, после долгого периода
колебаний, оказались окончания других основ омъ (-емъ),
-ы (-и), -гьхъ (-ихъ), — засвидетельствованные в письменности
до начала XVIII в.11
В обоих приведенных случаях внешней аналогии аналогиче­
ские процессы совершаются па основе общего смещения и унифи­
кации типов склонения: потеря основообразующими суффиксами
их первоначальной смысловой значимости вызывает тенденцию
к устранению формальных различий между одинаковыми паде­
жами и тем самым к улучшению грамматического строя языка
в соответствии с его внутренними законами. Закономерный харак­
тер этого процесса подтверждается сходным развитием системы
склонения в польском языке, — конечно, независимо от русского,
но в значительной мере на основе общего славянского наследия
грамматических форм: в польском языке, как и в русском, обоб­
щается родительный множественного -от, преимущественно в сло­
вах мужского рода, и окончания -ami, -ach в творительном и ме­
стном множественного всех родов; в дательном множественного,
в отличие от русского, побеждает окончание мужского и среднего
рода -от.12
Таким образом, внутренняя аналогия, устанавливая единство
внутри системы флективных видоизменений данного слова, более
четко и однозначно выделяет корневую морфему как носительницу
предметного (материального) значения слова. Поэтому можно
говорить в таких случаях об аналогии м а т е р и а л ь н о й ,
восстанавливающей материальное единство слова. Внешняя ана­
логия осуществляет перестройку грамматической системы в целом
или в частях в направлении унификации или дифференциации,
по внутренним законам ее развития; она устанавливает новое
единство системы грамматических форм и в этом смысле может быть
названа аналогией ф о р м а л ь н о й , точнее — аналогией грам­
матических форм.13

Значение аналогии как одного из важнейших явлений исто­


рической грамматики было установлено «младограмматиками».
К их же теориям восходит и то механистическое истолкование этого
31
явления, которое утвердилось с конца 1870-х годов и до сих пор
не изжито в зарубежном языкознании.14
Как известно, младограмматики объясняли развитие языка
взаимодействием и борьбой «чисто механических и бессознатель­
ных» звуковых законов, имеющих характер физиологический
(Остгоф) или психофизиологический (Пауль), и столь же механи­
ческих и бессознательных ассоциативных (психологических) свя­
зей между грамматическими формами. Кажущиеся отклонения
от механически действующих, «не знающих исключений» звуко­
вых законов объяснялись ассоциативным воздействием сходных
грамматических форм (ср. отсутствие закономерного фонетиче­
ского перехода к > ц перед гласными ть или и в формах
местн. п. ед. ч. волкгъ, им. п. мн. ч. волки — по аналогии с дру­
гими падежами).
Наибольшее влияние это учение младограмматиков имело
в теоретической разработке Германа Пауля.15 Пауль различает
в процессе обучения языку и «говорения» (Sprechen) воспроизведе­
ние по памяти («репродукцию») и производство по аналогии («про­
дукцию») усвоенных образцов. Явление аналогической «продук­
ции» он подводит под универсальную формулу «пропорциональ­
ного уравнения».16 Ср. его пример — animus: animi=senatus : х
(senati вместо senatas).17 Согласно этой пропорции, форма роди­
тельного падежа от основы на -и senatas (IV склонение) —
вытесняется аналогическим образованием senati по типу основ на
-о- (II склонение). Пауль игнорирует при этом и общую проблему
унификации типов склонения в истории индоевропейских языков,
и ее причины, и особенности этой проблемы специально в истории
латинского языка. Он обходит вопрос о наличии или отсутствии
в языке реальных лексических ассоциаций между такими словами,
как senatus и animus. Эдуард Герман в своей критике Пауля,
касаясь психологической стороны проблемы, вполне справедливо
задает вопрос: «Какому римлянину могло прийти в голову из-за
формы animus : animf образовать от слов senatus родительный
падеж senati?». Герман указывает, со своей стороны, на гораздо
более обычную и близкую ассоциацию между словами senatus
и populus.18
При таком механистическом и абстрактном понимании ассо­
циативных связей между грамматическими формами, вырванными
из исторически обусловленного развития грамматической системы
в целом, направление «ассоциации» по существу безразлично и
ничем не указано. Столь же обоснована была бы по формуле «про­
порционального уравнения» и связь обратного порядка — sena­
tus : senatus=animus : х (animus). С точки зрения младограмма­
тиков, направление ассоциации определяется не внутренней це­
лесообразностью развития системы, а большей или меньшей
распространенностью данной грамматической формы (количеством
слов в данной грамматической группе) и частотой употребления
того или иного слова или группы слов. Пауль говорит об «отноше-
32
нии сил» (Machtverhaltnis) между конкурирующими формами,19
другие младограмматики (например, Остгоф) в духе модного
в то время социологического «дарвинизма» (точнее — своеобраз­
ного лингвистического «мальтузианства») — о «борьбе за суще­
ствование между формами»;20 Вандриес употребляет сходное вы­
ражение — «борьба за преобладание».21
Легкая возможность «объяснить» этим способом кажущиеся
исключения из звуковых законов приводила к злоупотреблению
случайными, ничем не обоснованными сравнительно-грамматиче­
скими аналогиями, против которого справедливо возражал еще
Курциус в своей полемике с младограмматиками.22 Возможность
таких «случайных» ассоциаций была возведена младограмматиками
в принцип. Бругман в одной из своих ранних работ, имея в виду
случаи вроде приведенного выше примера распространения форм
родительного множественного на -ов, даже выдвинул теорию,
согласно которой аналогическое влияние может в принципе ис­
ходить от любой небольшой группы слов (независимо от частоты
ее употребления) путем ряда последовательных ассоциативных
воздействий: например, когда по образцу трех форм образуется
четвертая, все они вместе действуют на пятую, затем все пять на
шестую и т. д., так что при соответствующих обстоятельствах от
одной формы могут образоваться сотни новых форм.23
Любопытно отметить, что Шухардт в полемике против младо­
грамматиков исходил из этого же принципа в своей теории по­
степенного распространения звуковых законов на основе «фоне­
тической аналогии».24
Со своей стороны Пауль, ссылаясь на часто различное, а иногда
и противоположное направление, которое может принимать раз­
витие аналогии в родственных языках или в разных диалектах
одного языка (ср. аналогическое обобщение окончания дат. п. мн.ч.
-ам в русском, -от в польском языке), вместо анализа конкретных
условий развития данной системы объясняет этот факт индиви­
дуальными особенностями психологии говорящего, «множеством
с л у ч а й н ы х я в л е н и й (Vorgange) в душевной жизни
отдельных индивидов и их воздействием друг на друга, явлений,
которые недоступны учету и наблюдению. . . Для того, чтобы
каждый раз суметь указать причину, почему в одном случае дело
кончилось так, а в другом иначе, мы должны были бы быть все­
знающими».25
Характерно, что в большинстве историко-грамматических ра­
бот младограмматики и их последователи ограничиваются эмпи­
рической констатацией фактов, даже не пытаясь объяснить их
причину.
Наиболее крайнюю форму психологического механизма в во­
просе о грамматической аналогии представляет теория Вильгельма
Вундта.26 Для Вундта аналогия представляет «уподобление»
(Angleichung) или «психическую ассимиляцию», вызванную «ассо­
циативным звуковым воздействием на расстоянии» (assoziative
3 В. М. Жирмунский 33
Fernwirkung der Laute) — в отличие от фонетической ассимиляций
под ассоциативным воздействием соседних звуков (Nahe- und Kon-
taktwirkung). Согласно общему учению Вундта о «психофизиче­
ском механизме ассоциативных процессов», ассоциируются не
представления, взятые как целое, а «элементы представлений».
Так, в немецком языке сильное прошедшее, сохранявшее в средне-
верхненемецкую пору разную ступень коренного гласного в един­
ственном и множественном числе (ich starb — wir sturben), в но­
вонемецком унифицируется под влиянием аналогии (ich starb —
wir starben). По терминологии Вундта а — «индуцирующий»
звук, и — «индуцируемый», между ними в форме прошедшего
существует ассоциативная связь (starb — sturben), которая при­
водит к «психической ассимиляции». «Переход» sturben в starben
(Вундт говорит о «переходе») совершается благодаря этой ассими­
ляции, при поддержке таких форм прошедшего, как gab — ga-
ben, tat — taten, machte — machten и т. д., с тем же элементом а.27
Поскольку язык — явление психофизическое, основой подоб­
ных «ассоциаций» или «ассимиляций» всегда является наличие
определенных психофизических навыков, которые развиваются
в результате частого «упражнения» (Ubungsvorgange): «. . . по-
видимому, психический механизм одновременно является физи­
ческим, так как само образование звуков относится к области
явлений физических».28
Легко понять, что теория Вундта искажает не только языко­
вое содержание, но и психологический механизм аналогического
процесса. Новонемецкая форма множественного числа starben
возникает из формы единственного starb, а не из старого sturben;
при этом происходит не «переход» и > а (Вундт говорит о «пере­
ходе»), а старая форма sturben вытесняется новой starben (после
длительного процесса сосуществования и «борьбы», засвидетель­
ствованной в письменных памятниках XVI—XVII вв.); для воз­
никновения этой новой формы необходимо осознание ее значения
как целого, а также всей системы соотносительных с нею грамма­
тических форм и значений.
Установка не на г р а м м а т и ч е с к о е содержание
явлений аналогии, связанное с общим развитием грамматического
строя данного языка, а на м е х а н и з м п с и х о л о г и ч е ­
с к о г о п р о ц е с с а , определяемый законами «ассоциаций»,
характерна не только для Вундта, но в значительной мере и для
младограмматиков, поскольку учение младограмматиков исхо­
дило из индивидуального языка как единственной языковой реаль­
ности 29 и рассматривало всякое языковое новшество как инди­
видуальное по своему происхождению.30 Для Пауля индивидуаль­
ная психология была методологической основой общей науки
о языке.31 Отсюда обычные у Пауля и Вундта ссылки на детский
язык как на важнейший источник языковых новшеств аналогиче­
ского характера, на «оговорки» взрослых (Versprechen), изучение
психологических ассоциаций, лежащих в основе подобных оши-
34
бок индивидуального говорения,32 как и попытки эксперимен­
тально-психологического исследования ассоциативных связей
между словами или грамматическими формами в целях установ­
ления психологических «законов» аналогии.33 Бесплодность всех
этих работ для грамматики очевидна: они в лучшем случае лиш­
ний раз подтверждают факты, давно известные из истории языка,
но не дают и не могут дать их грамматического истолкования.
В теоретическом отношении они свидетельствуют о понимании
грамматических процессов как случайных, механических, внешне
ассоциативных, независимых от содержания и развития грам­
матических категорий, не учитывающих значения грамма­
тики как результата функционирования человеческого мышле­
ния. 34
Наглядным примером механицизма концепции младограмма­
тиков является спор между ними и Курциусом о так называемой
запретительной или «превентивной» аналогии (prohibitive Analo­
gic). В своих «Замечаниях о границах звуковых законов» (1870)
и в последующей полемике против младограмматиков 35 Курциус
выдвинул положение, согласно которому судьба звука (в первую
очередь — грамматического форманта) определяется его значи­
мостью: «Звуки, имеющие большее значение, сохраняются, звуки,
лишенные значения, подвергаются уничтожению»36 (т. е. могут
редуцироваться). Среди примеров сохранения значимых звуков
вопреки действию общего фонетического закона Курциус указал
на наличие в греческом языке многочисленных сигматических
аористов, в которых -s- между гласными сохраняется (ср. е'Зтра,
етеХеаа, ьХиаа и т. п.), несмотря на существование в этом языке
фонетического закона, по которому оно вообще выпадает в подоб­
ном положении (ср. e(o)-d>v, \м(а)6а, Yev£(a)°c и т. д.). Сохранение
-5- «предупреждает» возможность затемнения грамматической
формы, отвечая присущему языку «стремлению к ясности» в вы­
ражении мысли.37
По этому поводу Дельбрюк иронически замечает: «Мне ка­
жется, нет оснований предполагать, что древние индусы или греки
обладали еще чувством значимости отдельного звука в составе
основной формы, которое мы утратили».38 Пауль считает невоз­
можным, чтобы говорящий «знал что-либо наперед об угрожающем
изменении и пытался его предотвратить», поскольку постепенно
совершающиеся изменения произношения остаются для него
самого незаметными.39 Согласно обычному объяснению младо­
грамматиков, -S- между гласными всюду исчезло в соответствии
с фонетическим законом; позже оно было «восстановлено» по ана­
логии таких форм, где оно стояло после согласного (например,
I8si|a, етр'.фа, еа^юоа и т. п.).40 Пауль настаивает на том, что
«сперва должен был сказаться звуковой фактор», свидетельствую­
щий о «последовательном характере звуковых законов» (Konse-
quenz der Lautgesetze), а потом уже могла вступить в действие
аналогия; в крайнем случае он готов признать, что аналогические
35 3*
процессы могли вступить в силу «уже при появлении совсем не­
значительного различия между этимологически взаимосвязанными
формами».41
Между тем Курциус и другие сторонники так называемой пре­
вентивной аналогии отнюдь не имели в виду сознательного пони­
мания говорящим «значительности» угрожаемого звука и пред­
стоящей с его исчезновением грамматической катастрофы. Они
указывали лишь на функциональную (морфологическую) знамена­
тельность определенных звуков, являющихся средством выраже­
ния грамматических значений. Сохранение в грамматическом
отношении знаменательного звука по аналогии существующей
в языке системы грамматических форм представляет гораздо бо­
лее убедительное объяснение подобного рода явлений, чем после­
довательность механического исчезновения (хотя бы, по Паулю,
частичного) в результате действия звуковых законов и столь же
механического восстановления по принципу аналогии, тем более
что в данном случае речь должна идти об аналогии форм, в кото­
рых -S- мало выделяется, объединяясь с предшествующим соглас­
ным в фонетически неразрывное целое (-х, -ps, -ss).
Позднее к точке зрения Курциуса против младограмматиков
присоединился англист В. Хорн, который поставил вопрос о воз­
можности сохранения функционально значимых звуков в общих
условиях закономерной фонетической редукции на обширном ма­
териале примеров, заимствованных из истории преимущественно
германских языков.42 С точки зрения Хорна, фонетической редук­
ции обычно подвергаются звуки, утратившие функциональное,
грамматическое значение. Так, в англосаксонском языке -е как
признак дательного падежа чаще всего отпадает при наличии
предлога или местоимения, достаточно отчетливо дифференци­
рующего падежное значение (aet ham 'дома', to daeg cсегодня',
thy seofadhan daeg на'седьмой день' и т. п.), но сохраняется
в тех же словах, когда они употреблены самостоятельно и нет
другого формального признака падежа (дат. hame, daege и т.п.). 43
С другой стороны, функциональная значимость может предохра­
нять звук от закономерной фонетической редукции. Например,
согласно общему фонетическому закону, конечному германскому
-а в западногерманских языках соответствует -и, которое сохра­
няется после краткого коренного слога и отпадает после долгого.
Ср. в именной флексии им. п. ед. ч. ж. р. др.-сакс, и др.-англ.
gifu (giefu) — аг, им. п. мн. ч. ср. p. fatu — word. Однако в гла­
голе конечное -и как признак 1-го лица единственного числа на­
стоящего времени сохраняется всегда, независимо от характера
коренного слога: ср. др.-в.-нем. gibu, stigu, др.-англ. giefe, stige
и др. 44 Младограмматики сказали бы, что и здесь после долгого
слога гласный окончания (-и, -е) отпадает согласно фонетическому
закону и потом «восстанавливается» по аналогии с краткослож-
ными; однако это механическое объяснение не подкрепляется
никакими фактами. Напротив, объяснение Хорна подтверждает
36
возможность не восстановления, а сохранения гласного оконча
ния как знаменательной грамматической формы, поддерживаемой
аналогией системы глагольных форм.
В учении Пауля об аналогии следует, однако, отметить и грам­
матическую сторону, представляющую несомненный шаг вперед
по сравнению с высказываниями других основоположников мла­
дограмматической школы. В постановке этого вопроса Пауль ис­
ходит также из конфликта между звуковыми законами и анало­
гией. Звуковые законы представляются ему разрушительным
принципом, вносящим в грамматические формы «множество не­
нужных различий» (ср. вълкъ — вълка — влъцть — вълци и т. д.
или пеку — печешь и т. п.). Грамматическая аналогия является
«реакцией» против этих «ненужных и нецелесообразных различий».
«С ее помощью язык постепенно прокладывает себе путь к более
подходящим отношениям (angemesseneren Verhaltnissen), к более
прочной связи и более целесообразной группировке (zu festerem
Zusammenhalt und zweckmaSigerer Gruppierung) в области флек­
сии и словообразования».45 «Нет ни одного звукового закона, —
утверждает Пауль, — который, как только этимологические формы
окажутся в ряде случаев дифференцированными в звуковом отно­
шении, не вызывал бы реакции против этой дифференциации:
это одно из основных положений исторического языкознания».46
«Трудно себе представить, — восклицает он, — до какой степени
бессвязности, путанности и непонятности мог бы дойти язык,
если бы он терпеливо выносил все опустошения, производимые
звуковыми изменениями, если бы не была возможна реакция про­
тив них».47
Это положение Пауля почти дословно подхватил Бругман,48
оно повторяется в сходной форме и теоретиками в основном дале­
кой от младограмматиков «женевской школы».
Ср. в формулировке деСоссюра: «Фонетический феномен в жизни
языка есть фактор расстройства. Всюду, где он не создает чередо­
ваний, он способствует ослаблению грамматических связей, объеди­
няющих между собой слова; в результате этого бесполезно увели­
чивается количество форм, механизм языка затемняется и услож­
няется до такой степени, что порожденные фонетическим изме­
нением неправильности оттесняют на задний план формы, обра­
зуемые по общим образцам. . . П о с ч а с т ь ю , действие этих
изменений уравновешивается действием аналогии. . . .Ана­
логия действует в направлении большей регулярности и стре­
мится унифицировать методы словообразования и словоизмене­
ния».49
В более образной форме эту мысль повторяет ученик де Сос-
сюра, проф. Балли: «Действие фонетических законов постепенно
подтачивает язык и угрожает ему разрушением; предоставленные
себе, они продолжали бы действовать с роковой закономерностью
и привели бы к распаду грамматической системы. Но угрожаемый
организм сохраняется или постепенно восстанавливается бессозна-
37
тельным совместным действием говорящих индивидов, действием,
которое иногда сохраняет то, что находилось на пути к исчезнове­
нию, иногда же воссоздает уже успевшее исчезнуть. . . П о с ч а ­
с т ь ю , аналогия (этим термином обозначают тенденцию сохра­
нить или восстановить, то, чему угрожают фонетические законы
или что они разрушают) постепенно сглаживает эти различия,
бесполезные и смущающие (inutiles et troublantes), возникшие
в результате действия фонетических изменений».50
Эта сторона теории Пауля содержит важное указание на роль
аналогии в упорядочении грамматической системы, но указание
это дается под неправильным углом зрения, характерным для
младограмматической теории языка.
Прежде всего неправильна самое противопоставление звуковых
законов и аналогии как дезорганизующего и организующего прин­
ципа грамматического развития. Фонетические изменения отнюдь
не всегда «дезорганизуют» грамматическую систему. Следует раз­
личать несколько возможностей. Общие закономерные изменения
артикуляции (например, потеря звонкости смычными в верхне­
немецких диалектах) ничем не «угрожают» грамматической си­
стеме языка. С другой стороны, весьма существенным фактором
в развитии флексии является закономерная фонетическая редук­
ция конечных неударных гласных, ведущая к обезличению и сме­
шению окончаний; в этом случае фонетический процесс, способ­
ствуя устранению противоречий старой грамматической системы,
взаимодействует с морфологической аналогией и вместе с ней уча­
ствует в создании новой, более последовательной и унифицирован­
ной системы. В сущности «деструктивными», в смысле Пауля,
могут оказаться почти только явления ассимиляторного порядка
(типа вълкъ —вълци сволки') или звуковые изменения, вызван­
ные положением ударения (обычный пример: ст.-франц. 1-е л.
ед. ч. наст. вр. aim — 1-е л. мн. ч. наст. вр. amons, н.-франц.
аналогическое aimons). Однако и здесь фонетическое чередование
нередко становится выражением грамматических отношений,
поскольку оно вызывается ассимиляторным воздействием окон­
чания, т. е. морфологического элемента, характерного для опре­
деленной грамматической формы (ср. грамматическую роль ум­
лаута в немецком языке).51
Таким образом, указание Пауля на роль аналогии в «восста­
новлении» разрушенной звуковыми изменениями грамматической
системы может быть отнесено только к случаям внутренней (или
«материальной») аналогии, где речь идет о восстановлении морфо­
логического единства слова («корня»). Оно никак не объясняет
существа аналогии внешней, имеющей значение для перестройки
грамматической системы языка в целом.
По отношению к этим более существенным для истории языка
грамматическим процессам старая теория обычно ограничивается
такими абстрактными и бессодержательными выражениями, даю-
38
щими лишь внешнее, лишенное исторической конкретности опи­
сание этих процессов, как «упорядочение» грамматической си­
стемы, «симметрия»52 или «гармония»53 системы форм, «требования»
системы (Systemzwang),54 «тенденция» к единообразию, «потреб­
ность» в единообразии 55 или в дифференциации, принцип «ин­
теграции» и «дезинтеграции» («выражаясь языком Герберта Спен­
сера» — как пишет польский лингвист Карл Аппель) 56 и т. п.
При этом говорят лишь о «восстановлении» (Herstellung)57 нару­
шений грамматической системы, совершенно игнорируя ее твор­
ческое развитие, связанное с улучшением и совершенствованием
грамматических правил языка.
Критику младограмматической теории с позиций гумбольдтиан-
ского идеализма дает статья Мистели, появившаяся одновременно
с первыми выступлениями младограмматиков.58 Мистели возра­
жает против объяснения аналогии «духовной инерцией» (geistige
Tragheit), «пассивностью» или «леностью» (Lassigkeit oder Be-
quemlichkeit), — объяснения, подсказанного «представлением
психической механики» (psychische Mechanik) ассоциативных
процессов. Он усматривает в аналогии проявление «духовной
энергии» и творческой активности.59 Так, проведение гласного а
через все формы прошедшего времени в немецком сильном глаголе
(starb — starben вместо sturben — пример, приведенный Паулем
и позднее подхваченный Вундтом) должно рассматриваться как
явление «духовного порядка» — как победа «категории времени»
в глагольной системе.60
Для рассуждений Мистели характерно указание на ведущую
роль смысловой стороны в процессе аналогического развития
грамматической системы; однако устарелая фразеология немец­
кого философского идеализма явилась существенным препятствием
для правильного понимания этой критики позитивизма господ­
ствовавшей лингвистической школы.
В многочисленных зарубежных трудах по общему языкозна­
нию, появившихся за последние десятилетия по образцу «Основ
истории языка» Пауля, проблема аналогии по-прежнему рассмат­
ривается в традиционных рамках его теории. Позиция фран­
цузской лингвистической школы не отличается в этом вопросе
от немецкой.61 Полемика Есперсена с младограмматиками каса­
ется и в этом вопросе лишь частностей, а не существа традицион­
ного учения (главным образом «разрушительного действия»
звуковых законов).62 Если де Соссюр рассматривает аналогию как
явление «синхроническое», связывая ее с «альтернацией» («чере­
дованием»), и находит ее источник в сфере «речи» (parole), — он
в сущности остается в рамках индивидуально-психологической
теории Пауля и только еще более последовательно снимает вопрос
о творческой роли аналогических процессов в историческом раз­
витии грамматической системы.63
В сравнительно недавнее время с критикой младограмматиче-
39
ского учения64выступил Эдуард Герман в книге «Звуковые законы
и аналогия).
Эклектический характер его методологии определил отрица­
тельную оценку книги сторонниками лингвистического позити­
визма старой школы.65
Из замечаний Германа, имеющих общий характер, существен­
ное значение имеют только два: указание (вслед за Мистели)66
на связь широкого развития явлений аналогической унификации
с определенным морфологическим типом языка (так называемым
флективным строем)67 и методологическое требование проследить
всю совокупность аналогических изменений в грамматической
системе какого-нибудь одного языка.68 Это последнее требование,
открывающее широкие перспективы для конкретного историче­
ского изучения языка, в сущности было уже выполнено русским
ученым проф. И. А. Бодуэном де Куртенэ за 60 лет до появления
книги Германа в специальном исследовании о роли аналогии
в польском склонении.
В разработке вопросов грамматической аналогии в лице проф.
И. А. Бодуэна де Куртенэ русская лингвистическая наука зани­
мала самостоятельное и передовое место. Бодуэн де Куртенэ еще
в 1870 г., т. е. раньше младограмматиков, в упомянутой статье
«Несколько случаев влияния аналогии в польском склонении»,
напечатанной в немецком лингвистическом журнале,69 первый
поставил вопрос о взаимодействии звуковых законов (Lautgesetze)
и аналогии, систематизировав все случаи нарушения звуковых
законов аналогическим воздействием грамматических форм
в именной флексии польского языка.70 Наблюдения и теоретиче­
ские обобщения Бодуэна де Куртенэ во многих отношениях тоньше,
чем механистические объяснения младограмматиков. Так, он
говорит о «внутреннем значении, единстве грамматической кате­
гории» как о «скрытом факторе» (latenter Urheber) аналогических
процессов,71 о наличии или потере «связи между окончанием и его
внутренней формой»,72 о необходимости «более определенной связи
между звуковой формой и ее функцией» (по поводу распростране­
ния форм на -6w в родительном падеже множественного числа),73
о тенденции «к упрощению и объединению (Vereinfachung) языко­
вых форм», с принципиально существенным уточнением — «не­
обходимость которых не ощущается».74
Терминология и своеобразная фразеология Бодуэна де Кур­
тенэ как в этих, так и в особенности в его поздних трудах была под­
сказана господствующим психологизмом его времени, но «психо­
логизм» Бодуэна де Куртенэ, по справедливому замечанию его
ученика, акад. Л. В. Щербы, «с одной стороны, был способом уйти
от наивного овеществления языка. . ., а с другой — реакцией про­
тив механического натурализма в языкознании».70 За этим «пси­
хологизмом» в сущности скрывается отличающая Бодуэна де Кур­
тенэ от младограмматиков плодотворная и правильная идея се-
40
мантической значимости («семантизации») звуков языка и их «мор-
фологизации» в рамках грамматической системы. Грамматическая
аналогия с этой точки зрения представляется исследователю не
как случайное и хаотическое сцепление механически ассоцииро­
ванных звуков и форм, а как взаимодействие грамматически зна­
чимых элементов слова (морфем) в рамках общей грамматической
системы языка.
Из учеников И. А. Бодуэна де Куртенэ его мысли самостоя­
тельно развил его рано умерший казанский ученик, выдающийся
грамматист Н. В. Крушевский. В своем «Очерке науки о языке»
он кое в чем сходится во взглядах с Паулем, но в самом существен­
ном идет оригинальными и более правильными путями.76 В объяс­
нении явлений аналогии он исходит из «закона соответствия мира
слов миру мыслей», этого «основного закона развития языка».
«В самом деле: если язык есть не что иное, как система знаков, то
идеальное состояние языка будет то, при котором между системой
знаков и тем, что она обозначает, будет полное соответствие. Мы
увидим, что все развитие языка есть вечное стремление к этому
идеалу».77 Поэтому «каждому понятию и каждому его оттенку
должна соответствовать известная внешняя, преимущественно
звуковая форма. . . Чтобы удовлетворить этому требованию,
язык должен иметь для каждого особого понятия и каждого его
особого оттенка о с о б о е и т о л ь к о о д н о в ы р а ж е -
н и е».78
Пользуясь, как и Бодуэн де Куртенэ, терминологией господ­
ствовавшей в его время ассоциативной психологии, Крушевский
определяет связь между словом и его значением, между морфемой
и ее функцией как «ассоциацию по смежности». С этой же точки
зрения аналогические взаимодействия между словами или их
морфологическими элементами (морфемами) основаны на ассоциа­
ции по сходству. «Все старое в языке основано по преимуществу
на воспроизводстве, на ассоциациях по смежности, тогда как все
новое — на производстве, на ассоциациях по сходству».79 «Все
в языке, что только основано на производстве, будет стремиться
к строгой системе».80 «Упорядочение систем основано на законе
ассоциации по сходству».81 «Процесс развития языка с известной
точки зрения представляется нам как вечный антагонизм между
прогрессивной силой, обусловленной ассоциациями по сход­
ству, и консервативной, обусловленной ассоциациями по смеж­
ности».82
Однако само понятие «прогресса языка» остается и в грамма­
тической системе Крушевского абстрактным и статическим и не
выходит из области индивидуально-психологических категорий.
Крушевский говорит лишь о «соответствии мира слов миру мыслей»,
но он умалчивает о соответствии того и другого миру объективной
действительности, обходя тем самым и основной для материалисти­
ческого языкознания вопрос о языке как средстве общения чело­
веческого коллектива. Между тем только с этой точки зрения можно
41
и должно говорить о «прогрессе языка», иными словами — о его
развитии и совершенствовании в связи с развитием человеческого
общества.
3

Роль грамматической аналогии в развертывании и совершен­


ствовании грамматического строя можно проследить на примере
развития системы немецкого склонения и спряжения.
Как и все древние индоевропейские языки, германские 'языки
на ранних ступенях своего исторически засвидетельствованного
существования представляют картину большого разнообразия
типов склонения с уже определившейся тенденцией к их аналоги­
ческой унификации.
Как известно, различия, существовавшие в формах одного и
того же падежа в зависимости от типа склонения, определялись
по своему происхождению различиями основообразующих суф­
фиксов при тождественности (в огромном большинстве случаев)
формального признака падежа (падежной флексии в собственном
смысле). Ср. готск. вин. п. мн. ч.: d a g + a + n s (осн. -a-), gast+
+ i + n s (осн. -£-), s u n + u + n s (осн. -и-) и т. п.; др.-русск. местн.
п. мн. ч.: вълцгъхъ, конихъ, женахъ, душяхъ, костъхъ и т. п.
К началу письменной традиции индоевропейских языков боль­
шинство основообразующих суффиксов (за небольшими исключе­
ниями) представляют элементы формально-грамматические, утра­
тившие, по-видимому, свою первоначальную значимость показа­
телей грамматико-семантических категорий, основанных на древ­
ней классификации имен.83 Во всяком случае, классификация по
трем грамматическим родам (мужскому, женскому и среднему),
как показывает сравнительная грамматика, имеет более позднее
происхождение и накладывается в индоевропейских языках на
более раннюю классификацию по основам: большинство основ,
например основы на -£-, -и- и др., не знают формальных различий
по родам, которые определяются впервые грамматическим проти­
вопоставлением основ на -о- мужского и среднего рода и основ на
-а- женского рода.
Вместе с утратой основами первоначальной семантической зна­
чимости и с превращением их в отвлеченные грамматические пока­
затели начинается процесс «падения основ», их общей фонетиче­
ской и грамматической редукции, засвидетельствованный во всех
индоевропейских языках, частично еще в период их доисториче­
ской общности. Теряя свою самостоятельность, основообразую­
щие (тематические) суффиксы сливаются с флективными показа­
телями падежей в падежные окончания нового типа, уже не рас-
членимые и противопоставленные друг другу по группам склоне­
ний: ср. готск. им. п. мн. ч. dag- os ( < *o+es), gast-is « *ei-f
+es), sun-jus ( < *eu+es), gum-ans « *on+es) и т. д. С другой
стороны, происходит смешение и аналогическая унификация ти-
42
пов склонения, поскольку наличие разных окончаний для одного
и того же падежа, при отсутствии семантических различий между
типами склонения, создает противоречия грамматических форм,
не оправданные значением.
Процесс этот в разных индоевропейских языках происходит
разными путями, в зависимости от исторически сложившихся
особенностей данного языка, от его специальных внутренних
законов.
В русском языке, при сохранении своеобразия падежных окон­
чаний, нередко стоящих под ударением и лишь в малой степени
затронутых фонетической редукцией, особенно энергично проте­
кают процессы аналогической унификации типов склонения, под­
чиненной новому принципу группировки — по грамматическим
родам. В результате создается стройная система трех основных
типов склонения, в ряде падежей (особенно во множественном
числе) имеющих одинаковые окончания, с отдельными противоре­
чиями («исключениями») — наследием более древней и сложной
грамматической классификации.
Одновременно, в результате тех же аналогических процессов,
вырабатывается новое грамматико-семантическое противопостав­
ление категорий единственного и множественного числа. Оно осу­
ществляется различными средствами и не всегда одинаково по­
следовательно, иногда при помощи основообразующих суффиксов
(ср. брат — братья, небо — небеса, теленок — телята, крестья­
нин — крестьяне и др.) или в других более многочисленных слу­
чаях при помощи перестановки ударения {нос — носы, учитель —
учителя, волна — волны, седина — седины, стадо — стада,
поле — поля, лицо — лица и мн. др.).84
В немецком языке аналогическая унификация идет совершенно
другими путями. В связи с особенностями германского ударения,
падающего на первый (коренной) слог слова, ослабленные флек­
тивные элементы редуцируются и выступают как фонетически
обобщенные и обезличенные, часто многозначные окончания типа
-е, -en, -er, -es и т. п. Различия между формами падежей внутри од­
ного типа склонения в значительной степени унифицируются.
Их обозначение в группе имени частично осуществляется взаимо­
действием флективных и аналитических средств, при помощи пред­
логов (ср. др.-в.-нем. твор. п. ед. ч. swertu смечом' — нов. нем.
mit dem Schwerte), частично оно переходит на местоименные пока­
затели имени (прежде всего на артикль) и на сильное прилагатель­
ное, которые сохранили дифференцированные падежные оконча­
ния, четко унифицированные по грамматическим родам (ср. der,
die, das —dieser, diese, dieses — guter, gute, gutes — des, dem,
den и т. д.).
Гораздо менее последовательно происходит в немецком языке
аналогическая унификация типов склонений существительных,
столь характерная для русского языка: в пределах каждого грам­
матического рода сохраняются по крайней мере два склонения
43
(сильное и слабое), к которым присоединяются различия в спосо­
бах образования множественного числа, так что современные не­
мецкие грамматики, несмотря на стертый и многозначный харак­
тер окончаний, насчитывают со всеми возможными вариантами
до 24 типов склонения существительных.
Таким образом, тенденция к закономерному упорядочению грам­
матической системы языка, к выравниванию на основе аналогии
ее исторически сложившихся противоречий, последовательно
действовавшая в течение ряда столетий, и здесь не осуществляется
полностью: сталкиваясь с устойчивостью грамматических норм
языка, она проявляется в рамках существующей языковой си­
стемы лишь как частичное и относительное улучшение свойствен­
ных данному языку грамматических правил.
В связи с более или менее последовательной унификацией фор­
мальных различий между падежами внутри одного типа склонения
существительных и в немецком языке выдвигается, начиная с сре-
дневерхненемецкого периода, новое грамматическое противопостав­
ление — единственного и множественного числа. Эта аналогиче­
ская тенденция, в соответствии с внутренними законами развития
немецкого языка, также осуществляется в рамках сохранившихся
типов склонения, распределившихся по трем грамматическим ро­
дам.
В мужском роде широкое распространение как признак мно­
жественного числа получает умлаут. По своему происхождению
умлаут, как известно, представляет явление фонетической ас­
симиляции гласного звука корня гласному окончания i,/; ср.: др.-
в.-нем. gast (совр. Gast) — gesti (совр. Gaste). др.-в. -нем. faran
(совр. fahren) — feris (совр. fahrst). Младограмматики противопо­
ставляли фонетическое явление умлаута, как механическое при­
способление артикуляции, его позднейшему грамматическому
использованию на основе будто бы «случайного совпадения»
(zufalliges Zusammentreffen) с теми или иными грамматическими
категориями.85 Ошибочность этого рассуждения становится оче­
видной, если вспомнить, что умлаут всегда вызывается ассимиля-
торным воздействием на корень слова окончаний определенного
типа, содержавших i (флексий, суффиксов), и тем самым уже сна­
чала, будучи связан с соответствующими грамматическими кате­
гориями, представляет собою одновременно и грамматическое
явление. Широкое использование в германских языках аблаута
как внутренней флексии, характеризующей определенные грам­
матические категории (springen — sprang — der Sprung, wer-
fen — warf — der Wurf и т. п.), поддерживало распространение
умлаута как внутренней флексии нового типа в самых разнообраз­
ных грамматических группах, содержавших в древненемецком
элемент i (/): ср. мн. ч. Gast — Gaste; степени сравнения stark —-
starker —starkst; 2-е и 3-е л. ед.ч. наст. вр. ich trage — du tragst,
er tragt; опт. прош. вр. nahm — nahme; каузативные глаголы
от прилагательных stark — starken и др. Процесс этот совершался
44
путем аналогического распространения, обобщения и упорядоче­
ния употребления умлаута как знаменательного морфологического
элемента в этих и других грамматических категориях; однако
это обстоятельство не дает никаких оснований для традиционного
противопоставления «механической» звуковой закономерности ее
позднейшему, будто бы «случайному», грамматическому исполь­
зованию. Мы имеем здесь явление, характерное для грамматиче­
ского строя немецкого языка, в процессе развития которого
происходило последовательное накопление элементов внутренней
флексии (аблаут — преломление — умлаут): взаимодействие ре­
дуцированной и фонетически обезличенной внешней флексии с ана­
литическими средствами и широко развивающейся внутренней
флексией представляет один из важнейших внутренних законов
немецкой грамматики.86
Умлаут как признак множественного числа возникает в древне­
немецком в группе основ мужского рода на -i-: ср. др.-в.-нем.
ед. ч. gast, gastes, gaste — мн. ч. gesti, gesteo, gestim. Отметим,
что противопоставление единственного и множественного числа
в этих основах само по себе уже является результатом общегерман­
ского аналогического развития единственного числа этих основ
по типу основ мужского рода на -о- (ед. ч. tag, tages, tage): зако­
номерная форма основ на -i- была бы в родительном и дательном
падежах мужского рода (как в женском роде) — *gesti, *gesti.
Основы на -о- по фонетическим условиям не имеют умлаута во мно­
жественном числе (taga, tago, tagum). В средневерхненемецком,
в результате общей редукции неударных гласных в безразличное е,
утрачивается различие между падежными окончаниями этих двух
типов слов: в обеих группах окончание -е становится признаком
множественного числа (ср. ед. ч. tag, gast — мн. ч. им., род.,
вин. п. tage, geste, дат. п. tagen, gesten). В связи с этим умлаут,
переставший быть ассимиляторным вариантом коренного гласного,
каким он был в древневерхненемецком, становится фонологи­
ческим чередованием и в качестве знаменательного признака
множественного числа распространяется по аналогии на обшир­
ную группу старых основ на -о-. Процесс этот начинается в средне­
верхненемецком и получает широчайшее развитие в новонемец­
ком. Ср. Baum — Baume (др.-в.-нем. мн. ч. bouma), Wolf — Wolfe
(др.-в.-нем. мн. ч. wolfa), Fuchs — Ftichse (др.-в.-нем. мн. ч. fuhsa),
Воске, Kopfe, Schatze и др. В дальнейшем этому процессу содей­
ствует в особенности отпадение в верхненемецких диалектах ко­
нечного -е, оставшегося единственным признаком множественного
числа в словах мужского рода. В результате этого отпадения един­
ственное и множественное мужского рода в таких диалектах должно
было совпасть (ед. ч. Tag — мн. ч. Tag') — явление граммати­
ческого омонимизма, представлявшее угрозу для взаимного по­
нимания. Вследствие этого в таких диалектах, в отличие от лите­
ратурного языка, почти все слова мужского рода с соответствую­
щим коренным гласным имеют умлаут во множественном числе:
45
ср. tag — tag, arm — arm, hund — hiind (hind) и др. По той же
причине значительное число двусложных слов, принадлежавших
к старым основам на -0-, имеют в новонемецком умлаут: ср. Na­
gel — Nagel, Mantel — Mantel, Vogel — Vogel и др. В других
до сих пор наблюдаются колебания: мн. ч. Wagen или Wagen,
Faden или Faden, Hammer или Hammer и др.; при этом форма с ум­
лаутом характерна для южной Германии, где конечное -е в тре­
тьем слоге (после сонорных) отпадает уже в средневерхненемецкую
пору.
В основах на -i- женского рода, сохранивших свое старое скло­
нение, умлаут в средневековом немецком языке был закономерно
представлен не только во множественном, но и в родительном и
дательном падежах единственного числа. Ср. др.-в.-нем. ед. ч.
stat, steti, steti, stat; мн. ч. steti, steteo, stetim, steti. Аналоги­
ческое вытеснение умлаута в родительном и дательном падежах
единственного числа начинается уже в средневерхненемецком
и завершается в новонемецком четким противопоставлением ед. ч.
Stadt — мн. ч. Stadte, с использованием умлаута как общего
грамматического признака множественного числа.
В словах среднего и женского рода в качестве признаков мно­
жественного числа аналогически обобщаются фонетически обезли­
ченные окончания -ег и -еп. Для среднего рода типично окончание
-ег (др.-в.-нем.- -£г), также с умлаутом (в случае соответствую­
щего корневого гласного): ср. Land — Lander, Feld — Felder.
По своему происхождению оно представляет основообразующий
суффикс старых основ на -es (тип. русск. небо — небеса). В древне­
немецком он наличествует лишь в небольшой группе слов сред­
него рода, преимущественно обозначающей детенышей животных.
Ср. др.-в.-нем. ед. ч. kalb, kalbes, kalbe — мн. ч. kelbir, kel-
biro, kelbirum cтеленок'. Противопоставление единственного мно­
жественному в словах этой группы (ед. ч. kalb — мн. ч. kelbir)
уже в древневерхненемецком является аналогическим новообра­
зованием с вытеснением старых закономерных форм родитель­
ного и дательного падежей единственного числа *kelbires, *kel-
bire, сохранившихся как архаизмы в древнейших памятни­
ках. 87
То же противопоставление развивается и в русском языке:
ед. ч. небо — мн. ч. небеса; ср. др.-русск. ед. ч. род. п. небесе,
дат. п. небеси и т. д. В наиболее многочисленной группе силь­
ного склонения среднего рода (основы на -о) именительный и ви­
нительный падежи множественного не имели окончания в резуль­
тате закономерной редукции конечного краткого -а (ср. др.-в.-
нем. ед. ч. им. п. wort — мн. ч. им. п. wort, род. п. worto, дат. п.
wortum). Уже в древневерхненемецком и еще больше в средневерх­
ненемецком окончание -ег выходит за пределы первоначальной
сферы своего употребления как отчетливый признак множествен­
ного числа, хотя господствующим типом множественного числа
среднего рода сильного склонения еще продолжает оставаться
46
в единственном числе das wort — во множественном diu wort.
В новонемецком -ег (с умлаутом) становится почти универсаль­
ным признаком множественного числа среднего рода. Немногочи­
сленные слова, оставшиеся в стороне от этого движения вслед­
ствие устойчивости грамматической нормы литературного язы­
ка, нередко имеют в диалектах аналогические -ег: например
Better, Hemder, от уменьшительных Schafcher или Schaferche(ra)
и др.
Господствующим типом окончания множественного числа в сло­
вах женского рода становится в новонемецком -еп (в школьных
грамматиках — так называемое смешанное склонение). Истори­
чески этот тип действительно возник на основе смешения и ана­
логической унификации старых основ на -а- («сильных») с осно­
вами на -п («слабыми»). В первых -еп было результатом редукции
падежных окончаний определенного типа (род., дат. п. мн. ч.),
во вторых — остатком основообразующего суффикса. Аналоги­
ческое сближение этих типов в отдельных падежах (им. п. ед. ч.,
род., дат. п. мн. ч.) начинается еще в древненемецкую пору и уси­
ливается в условиях общей редукции окончаний. Средневерхнене-
мецкий, однако, при частых смешениях в ряде слов, еще различает
два типа: ед. ч. им. п. сильн. sache — слаб, zunge; род., дат., вин.
п. sache — zungen, мн. ч. им., вин. п. sache — zungen, род., дат. п.
sachen — zungen. В новонемецком в единственном числе вытесня­
ются формы на -en (Zungen), во множественном — формы на -е
(Sache). В результате окончание -еп становится однозначным приз­
наком множественного числа.
Таким образом, в современном немецком языке новый грамма­
тический принцип четкого оформления категории числа при по­
мощи аналогии последовательно распространяется на большинство
склоняемых существительных (кроме некоторых двусложных
типа der Meister — die Meister и т. п.), создавая из обломков па­
дежной системы новые морфологические средства выражения грам­
матических отношений. В этом длительном процессе развертыва­
ния и совершенствования грамматических средств типическим
признаком множественного числа мужского рода становится окон­
чание -е (в случае возможности — с умлаутом), в среднем роде —
окончание -ег (также с умлаутом при соответствующих гласных
корня), в женском роде — окончание -еп; однако сохраняются
довольно значительные группы слабых существительных мужского
(в незначительных остатках и среднего) рода и сильных женского
рода (также с умлаутом) и ряд менее значительных отклонений,
вызванных преимущественно другими конкурировавшими и от­
тесненными аналогическими тенденциями: например, в мужском
роде множественного числа на -ег под влиянием среднего рода
(ср. Wald — Walder); в среднем роде множественного числа на -е
под влиянием мужского рода (ср. Schaf — Schafe). Эти противоре­
чия системы, связанные с многовековой традицией, закрепляются
нормой письменного языка.
47
4

Древнейший слой германской глагольной системы, объединяю­


щий ее с глагольной системой других индоевропейских языков,
представляют так называемые сильные глаголы, основные формы
которых различаются чередованием коренного гласного, так на­
зываемым аблаутом (steigen — stieg — gestiegen и т. п.). Младо­
грамматики считали аблаут, как и умлаут, явлением чисто фоне­
тическим: по словам Пауля, он является «механическим резуль­
татом перестановки ударения» в индоевропейском праязыке и
«первоначально не имел никакого отношения к различию функ­
ций отдельных форм».88 Однако если аблаут количественный и
связан с ударением (нулевая ступень корня при ударении на
суффиксе), то относительно качественных чередований гласных
типа е—о младограмматикам не удалось доказать этого поло­
жения.
С другой стороны, не только это качественное чередование, но
и само ударение (вместе с количественными изменениями, от него
зависящими) характеризует уже в индоевропейском языке-основе
определенные грамматические формы; следовательно, оно с са­
мого начала представляет собою явление морфологическое, сход­
ное в этом отношении с так называемой внутренней флексией се­
митических языков. 89 Образования типа springen — Sprung, wer-
fen —Wurf, fliehen — Flucht и т. п., как и соответственные формы
сильного глагола, характеризуются в грамматическом отношении
чередованием гласных по аблауту в такой же мере, как основооб­
разующими суффиксами и системой флексий.
Как это ясно видно на примере греческого глагола, основой
этой древней глагольной системы являлось противопоставление
видов: так называемого презенса (длительного) — перфекта (ре­
зультативного) и аориста (мгновенного), которые различались
огласовкой е — о — нуль; ср. греч. ХеГтгсо— Xe-XoiTi-oc— I-XITT-OV.
На эту систему наслаиваются в более позднее время разли­
чия времени, обозначаемые специальными суффиксами и префик­
сами.
В древнегерманских языках презенс употребляется в значе­
нии действия вневременного, постоянного, а также настоящего—
будущего времени; из аориста и перфекта путем смешения и ана­
логической унификации, в результате потери ими первоначаль­
ного видового значения, образуется сильная форма прошедшего
(претерит). Соответственно своему смешанному происхождению,
германский претерит надолго сохраняет двойственность огласовки
единственного и множественного (ступень о — нулевая ступень).
Ср. готск. наст. вр. steigen — прош. вр. ед. ч. staig — прош.
вр. мн. ч. stigum (др.-в.-нем. stigan — steig — stigum); наст. вр.
wafrpan — прош. вр. ед. ч. warp — прош. вр. мн. ч. waurpum
(ср.-в.-нем. werfen — warf — wurfen).
R западногерманских языках (в том числе и в немецком) 2-е
48
лицо единственного числа имеет нулевой вокализм аориста, как
и множественное число: ср. др.-в.-нем. ед. ч. 1-е л. steig, 2-е л.
stigi, 3-е л. steig, мн. ч. 1-е л. stigum, 2-е л. stigut, 3-е л. stiguh.
Именно это обстоятельство и позволило отождествить формы с ну­
левым вокализмом с аористом (ср. др.-в.-нем. stigi— греч. (I-Jcm^s^,
др.-в.-нем. bugi — греч. (1-)<х>иуес; и др.).90 Окончание -i вызывает
во 2-м лице единственного числа умлаут коренного гласного, если
последний может иметь умлаут: ср. др.-в.-нем. ед. ч. 1-е л. warf,
2-е л. wurfi (ср.-в.-нем. wiirfe), 3-е л. warf, мн. ч. 1-е л. wurfum
и т. д. Старое объяснение этой формы аналогическим воздействием
оптатива прошедшего с низшей ступенью аблаута (др.-в.-нем.
опт. ед. ч. 1-е л. stigi, 2-е л. stigis, 3-е л. stigi и т. д.) — типичный
пример механического применения принципа аналогии в работах
младограмматиков,91 без сколько-нибудь удовлетворительной
попытки семантического обоснования возможности такой случай­
ной «аналогии».
Формами атематического аориста с долгим коренным гласным
является, по-видимому, и множественное число прошедшего времени
IV—V рядов сильных глаголов с долгим ё (нем. а): ср. лат. veni —
готск. qemum (нем. kamen), лат. sedi — готск. setum (нем. sapen)
и др.92
Оптатив прошедшего (по своей первоначальной синтаксиче­
ской функции весьма близкий оптативу аориста в греческом язы­
ке) 93 в сильных глаголах совпадает, как уже было сказано, по
своему вокализму с аористом или множественным числом прошед­
шего (нулевая ступень) и имеет суффикс -i-, в дальнейшем вызы­
вающий умлаут, который становится характерным морфологи­
ческим признаком этой грамматической формы (nahm — nahme,
из др.-в.-нем. nami).
Причастие II имеет ту же низшую ступень аблаута (если оно
не образовалось позднее по аналогии настоящего времени, как
в немецких глаголах V—VII рядов). В западногерманских язы­
ках, когда эта низшая ступень представлена гласным и> прича­
стие, под влиянием последующего широкого гласного а, в резуль­
тате так называемого преломления (Brechung) имеет огласовку о:
ср. др.-в.-нем. мн. ч. прош. вр. wurfum, прич. II giworfan
и др.
Слабое (дентальное) прошедшее является новой, специфической
для германских языков формой претерита. Дентальный суффикс
(нем. t) развивается, по всей вероятности, из предикативного упот­
ребления старого причастия II на t, но оформляется при участии
суффигированного глагола действия (ср. готск. dedum, др.-в.-
нем. tatum — совр. taten). Эта грамматическая форма имела,
по-видимому, с самого начала чисто временное значение — пре­
терита. Она могла быть образована от любого глагола независимо
от характера его коренного гласного и потому прежде всего утверди­
лась в обширнейшей группе производных глаголов, не имевших
аблаута. В сильных глаголах первоначально вполне четкое че-
4 В. М- Жирмунские 49
редование коренного гласного (е — о — нуль) с течением времени
все более осложнялось — сперва под влиянием различных по­
казателей при коренном гласном (/, и, сонорные), потом под
ассимиляторным воздействием последующих гласных и со­
гласных.
Этому многообразию рядов сильных глаголов, в основном уже
непродуктивных в историческую пору развития германских языков,
слабое прошедшее противостояло как единообразная и однознач­
ная форма, живая и широко продуктивная. Отсюда аналогическое
вытеснение сильных форм слабыми на всем протяжении истории
немецкого языка (обратное явление встречается лишь в редких
случаях). Сильные формы с точки зрения современного немецкого
языка являются «исключениями» из закономерного типа образова­
ния прошедшего, но группа этих исключений (всего 170 корне­
вых глаголов, в значительной части относящихся к основному
словарному фонду языка) достаточно многочисленна и прочно
связана привычными в словообразовании типами чередования
гласных.
Внутри каждого ряда сильных глаголов могли чередоваться
гласные настоящего, единственного и множественного числа про­
шедшего (претерита) и в большинстве случаев причастия П. Наи­
более существенным фактом совершенствования этой системы
явилась аналогическая унификация единственного и множествен­
ного числа прошедшего времени. Этим завершился уже в новоне­
мецком языке процесс смешения, лежащий в основе образования
германского претерита. Уже глаголы VI ряда (с чередованием
а — о), представляющие более позднее новообразование герман­
ских языков, не знают этого различия (готск. faran— for — fo­
rum— farans, нем. fahren — fuhr—gefahren). В западногерманских
языках к ним присоединяются глаголы VII ряда, в которых чере­
дование гласных основано на стяжении старой редупликации в пер­
фекте (др.-в.-нем. Ьецап cheipen' — hia^ — hia^um — gihei^an
и др.; ср. готск. haitan — прош. hai-hait, англосаксонская полу-
стяженная форма heht). В обоих названных рядах вокализм при­
частия II следует за настоящим временем. Процесс аналогиче­
ской унификации прошедшего в остальных рядах частично за­
хватывает и эту форму, достаточно выделенную в морфологиче­
ском отношении своим окончанием и префиксом ge-.
Ранее всего (уже начиная с XIII в.) наблюдается тенденция
к унификации 2-го лица единственного числа; оно выпадало из
грамматической системы гласным корня, совпадающим с множе­
ственным, а в случае умлаута — с оптативом прошедшего, и, кроме
того, необычным окончанием (ср.-в.-нем. stige, wurfe и т. п.). Эти
архаические формы к концу XV в. вытесняются типом steigst,
warfst, с обычным вокализмом единственного числа и окончанием
2-го лица единственного числа -st, общим для всех прочих гла­
гольных форм. Противопоставление гласного единственного глас­
ному множественного (warf — wurfen) могло удержаться дольше
50
й быть использовано, как умлаут в существительных, в качестве
признака категории множественного числа. Фактически тип этот
еще господствует у Лютера и сохраняется довольно широко до се­
редины XVII в., а в местном употреблении изредка и в письмен­
ном языке более позднего времени. Однако именно в новонемец­
ком эта дифференциация становится по существу уже излишней,
поскольку категория множественного числа получает достаточно
отчетливое обозначение в именах существительных. К тому же
чередование гласных в прошедшем отсутствовало во всех слабых
глаголах, а также, как уже было сказано, в сильных глаголах
VI—VII рядов. Поэтому конечным результатом продолжительных
колебаний, характерных для письменного языка XVI—XVII вв.,
явилась окончательная унификация различия, по существу утра­
тившего функциональное значение.94
Процесс этот имеет, при более пристальном анализе, отнюдь
не «случайный» и «механический» характер. Направление анало­
гического развития подсказывается не механизмом пропорциональ­
ных «ассоциаций», а внутренней целесообразностью развития
грамматической системы.
Просмотрим с этой точки зрения все ряды средневерхненемец-
кого аблаута.
I. a) stigen — steic — stigen — gestigen,
6) lihen — lech — lihen — gelihen
(перед ft, r, w др.-в.-нем. ei > ё).
В новонемецком I дифтонгизируется в ai (орфогр. ei), старое ei
также переходит в ai (написание сохраняется). Таким образом,
формы настоящего времени ich steig(e) и прошедшего ich steig
находятся под угрозой совпадения (омонимизма). Поэтому в про­
шедшем побеждаает форма множественного числа stigen (новонем.
stiegen), поддержанная причастием (gestiegen). Соответственно
этому во второй группе (крайне немногочисленной) изолирован­
ная форма lech заменяется lieh (по множественному числу и при­
частию).
И. a) biegen — bouc — bugen — gebogen,
6) bieten — bot —buten — geboten
(перед ft и переднеязычными согласными др.-в.-нем.
ои > • б).

В группе П-б форма единственного числа bot вытесняет форму


множественного buten при поддержке причастия (в новонемецком
с удлинением гласного в открытом слоге geboten). Соответственно
этому и в группе П-а побеждает форма на -б- (bog — bogen вместо
bouc — bugen), также поддержанная причастием (gebogen).
III. a) finden — fand — funden — gefunden,
б) beginnen — begann — begunnen — begunnen,
в) werfen — warf — wurfen — geworfen;
51 4*
IV. nemen — nam — namen — genomen;
V. geben — gap — gaben — gegeben.
Гласным прошедшего в группах IV—V является а, с распро­
странением долготы (по крайней мере в литературном произно­
шении) на односложные формы единственного числа. Это укрепляет
позицию а как признака прошедшего ив III ряду (fanden, begannen,
warfen вместо funden, begunnen, wurfen). Warf — geworfen,
nahm — genommen, begann — begonnen (в новонемецком и > о
перед двойным носовым) отныне образует общий тип.
В некоторых диалектах в ряде Ш-а побеждает форма множе­
ственного числа на и, поддержанная причастием, по типу fund —
funden — gefunden. На основе этого типа гласный и побеждает и
в ряде HI: wurf — wurfen. В письменном языке до начала XVIII в.
конкурируют warf — wurf, warfen — wurfen, но побеждают окон­
чательно формы прошедшего на а.
Причастие на -о- открывает возможность дальнейшей унифика­
ции прошедшего с причастием по типу bot — geboten, bog — ge-
bogen. В некоторых глаголах HI—IV рядов новое прошедшее на
-о-, образованное по аналогии с причастием, вытесняет старые
формы на -а-: ср. schmolz, quoll, schor, drosch, flocht, focht и др. (по
причастию geschmolzen, geflochten и т. д.). Частично прошедшее
и причастие на -о- (вместо старого прошедшего а — причастия
е) проникает и в глаголы V ряда: wob — gewoben, wog — gewogen,
pflog — gepflogen и др., — а также в изолированные глаголы
VI ряда (на -jari): schwor — geschworen, hob — gehoben (вместо
старого прошедшего и — причастия а). Аналогия с рядами
III—IV поддерживается здесь настоящим временем на -е: (weben,
pflegen, leben как nehmen, schmelzen и др.). Следует отметить,
однако, что в этих новых рядах колебание между старыми и но­
выми формами способствует распространению конкурирующих
с ними слабых форм: например, pflegte, dreschte и т. п. (рядом
с pflog, drosch и т. д.).
В результате этого процесса огромное большинство сильных
глаголов имеет в настоящее время не только единую форму вока­
лизма прошедшего, но также совпадение гласного причастия II
либо с прошедшим, либо с настоящим. Немецкий глагольный аб-
лаут, за малыми исключениями, характеризуется противопоста­
влением настоящего и прошедшего.
Не менее показательны процессы унификации вокализма в оп­
тативе прошедшего времени. Как уже было сказано, категория
эта в составе форм сильного глагола отчетливо характеризуется
умлаутом, который воспринимается как основной ее признак.
Однако непосредственная связь умлаута в оптативе с основной
формой прошедшего индикатива может сохраниться лишь в том
случае, когда новая общая форма прошедшего закрепляет вока­
лизм множественного числа, с которым был связан оптатив (ряды
IV—V: nahm, gab — nahme, gabe). В прочих случаях существуют
52
две возможности: гласный оптатива либо отрывается от претерита,
либо меняется вместе с ним. Процесс этот также происходит не
случайно и механически, а в силу внутренней целесообразности
аналогического развития. При этом наблюдается уже отмеченная
выше тенденция — устранить угрозу возможного грамматиче­
ского омонимизма там, где он мог бы явиться препятствием для
взаимного понимания: тенденция, несомненно связанная с совер­
шенствованием языка как средства общения. Так, в группе Ш-Ь
сохраняются старые формы wurfe, hiilfe, оторвавшиеся от нового
прошедшего (warf, half), поскольку формы *warfe, *halfe, ориенти­
рованные на претерит, фонетически совпали бы с настоящим вре­
менем (werfe, helfe). Напротив, в группе Ш-а оптатив меняется,
следуя за претеритом (fande, sange вместо старых funde, siinge);
сохранению старой формы, по-видимому, препятствовала омони­
мия с настоящим на -i- (finde, singe), поскольку почти на всей
территории верхненемецких говоров в результате делабиализации
и > i.
То же относится к оптативу II ряда, имеющему в настоящее
время новую форму boge, bote вместо старой btige, biite. Послед­
няя в условиях той же делабиализации совпала бы с настоящим
biete, biege (ср.-в.-нем. ie > новонем. I). Оптатив на о, как и про­
шедшее на -о-, унифицированное с причастием, получил также
широкое распространение в глаголах III и V рядов (schmolze,
flochte, sponne, gewonne, также gewanne и др.). В глаголах на -е-
в настоящем форма на -о- устранила возможность совпадения
между оптативом и презенсом (ср. gelte — *galte, flechte —
*flachte и т. п.). Однако в диалектически окрашенном произно­
шении и формы на -о- в условиях делабиализации в этом смысле
находятся под ударом и широко вытесняются, как большинство
форм сильного оптатива, различными аналитическими модаль­
ными оборотами.
Фонетическое совпадение в слабых глаголах индикатива и оп­
татива прошедшего (ср. lebte — lebtest —lebten и т. д.) создает
предпосылку для широкого аналогического использования в ряде
диалектов суффикса слабого прошедшего -£-, как нового, более
отчетливого признака оптатива прошедшего сильных глаголов,
устраняющего двусмысленность старой формы. При этом в одних
диалектах сохраняется коренной гласный прошедшего (с умлаутом
или без умлаута), в других он вытесняется аналогически гласньш
настоящего. Ср. 1-е л. ед. ч. бав.-австр.: halfet (совр. halfe),
snnget (совр. sange), springet (совр. springe), sprecht (совр.
spreche); южн.-франк.: nahmt (совр. nahme), gabt (совр. gabe)
и др. 95
Таким образом, и здесь пути аналогической унификации весьма
разнообразны и внешне противоречивы, в зависимости от конкрет­
ных особенностей языкового материала, но всюду проявляется
внутренняя целесообразность развития системы в целом, устраняю­
щего различия форм, потерявшие семантическое значение (в про-
53
Шедшем, отчасти в причастии), и вводящего новую формальную
дифференциацию (умлаут и аблаут в оптативе) там, где это под­
держивается различием значений.

Объяснение явлений аналогии «механизмом ассоциаций» при­


вело младограмматиков к утверждению, будто небольшие группы
особо употребительных слов дольше других сопротивляются ана­
логическим воздействиям больших грамматических групп, не
только сохраняя свои неправильности («аномалии»), но оказывая
(по принципу Бругмана) аналогическое воздействие на другие,
более многочисленные группы. Поэтому «неправильные» формы
склонения и спряжения свойственны по преимуществу наиболее
употребительным словам в языке (глагол быть, атематические
глаголы на -mi, супплетивные формы личных местоимений, степе­
ней сравнения некоторых прилагательных, таких глаголов, как
fero — tuli — latum — ferre и др.).
Согласно Паулю, «те формы меньше всего подвергаются опас­
ности быть вытесненными новообразованиями, которые сильнее
всего запечатлелись в памяти. . . Поэтому самые обычные слова
лучше всего сохраняют свою архаическую флексию, даже когда
они изолированы от других. В самых разных языках наблюдается
явление, что среди так называемых anoraalia лишь в виде исключе­
ний попадаются редкие слова; напротив, к их числу относятся
наиболее необходимые элементы повседневной речи. И аномалия
их в том и заключается, что они не подчинились действию гос­
подствующей в остальных случаях тенденции к нивелировке
языка».96
С Паулем в этом вопросе вполне солидарен Крушевский, кото­
рый утверждает: « О ч е в и д н о , л у ч ш е б у д у т пом­
н и т ь с я те слова, которые весьма часто
у п о т р е б л я ю т с я . . . Поэтому всегда и во всех грамматиках
наиболее употребительные слова, как быть, иметь, ходить,
есть,. . . человек, уши, очи,. . . я, ты, он,. . . хороший, дурной. . .,
представляют наибольшее число уклонений, неправильностей,
их формы отличаются наибольшей древностью, весьма часто
разнясь значительно друг от друга и от других форм, родствен­
ных с ними по функции. Чем же это объясняется? Только тем, что,
часто употребляя и потому твердо помня подобные формы, мы почти
не прибегаем к их производству, а воспроизводим их по памяти,
нисколько не заботясь о том, что они давно перестали гармони­
ровать с прочими формами нашего языка. . . Поэтому же русские
формы глагола идти образуются от трех разных корней: ид,
шед, ход; ср. aller — je vais — j'irai; epx0^*1 — fyftw — sl|xi и пр. Дру­
гие примеры: Ijposa^ou — е£«>, хороший — лучше, a^aboc, — dpeivov ap-.a-
тос и т. п.».97
54
Со своей стороны и Вундт замечает (по поводу супплетивных
форм степеней сравнения), что употребление всегда дает старым
формам слов силу сопротивления, которая позволяет им не подчи­
няться выравнивающему воздействию ассоциации.98
Значительно позже Хирт в своей исторической грамматике
греческого языка в столь же категорической форме воспроизвел
это положение, ставшее за это время общим местом сравнительной
грамматики: «Чем чаще употребляется слово, тем больше уверен­
ности, что оно развивалось в соответствии с звуковыми законами,
так как оно было закреплено и передавалось по памяти (gedacht—
nisma(3ig uberliefert). Поскольку, однако, закономерные звуковые
формы почти всегда бывают „неправильными", то из этого яв­
ствует необходимость наличия таких „неправильностей" в наиболее
употребительных словах языка». В качестве примера приводится
глагол существования (быть), неправильно образуемый во всех
языках, и греческие «смешанные» (т. е. супплетивные) глаголы
типа Зрасо 'смотрю', оарёа) 'беру', eo^op.ai сиду', е^а) гимею\ cpspco
'несу' и др."
В новейшее время эту аксиому младограмматической теории
еще раз без всякой критики повторил Вандриес: «Наиболее упо­
требительные глаголы на всех языках принадлежат к сильным,
т. е. неправильным. . . Они могут сопротивляться аналогии бла­
годаря своему частому употреблению, которое помогает им всегда
присутствовать в уме и не позволяет их изменить. . . Самый не­
правильный из всех — глагол быть, потому что он употребляется
чаще других».100
Легко понять ошибочность этого рассуждения, в котором сме­
шаны два вопроса: происхождение «неправильностей» и условия
их сохранения. Возникновение «неправильностей» в тех или иных
грамматических формах объясняется не частотой их употребления,
а условиями происхождения. В частности, так называемые суппле­
тивные основы глаголов, степеней сравнения, личных местоимений
пережиточно отражают первоначальную дифференцированность
в более конкретном мышлении таких понятий, которые в резуль­
тате дальнейшей работы мышления подвергаются логическому
обобщению. Мы (коллектив) первоначально не мыслилось как
множественное число от я; хорошо и лучше, много и больше пред­
ставляли различия не количественные, а качественные (т. е. не
были еще « с т е п е н я м и сравнения»), «простые» (по видимости)
глаголы типа fero — tuli — latum — ferre c нести' обобщили ряд
более частных значений не только видового, но и лексического
характера (поднять — брать — нести — принестити т. п.). Гла­
гол существования, наиболее абстрактный из всех глаголов, дол­
жен был возникнуть таким же образом путем обобщения несколь­
ких глаголов с конкретным значением: таков, например, корень
*Ыш в русск. быть, лат. fui; ср. греч. фосо 'расти', др.-в.-нем.
buan (совр. Ьаиеп'жить', 'обрабатывать (землю)'. Фонетический
характер имеют неправильности спряжения (есть — суть), свя-
55
занные с расположением ударения в атематических глаголах на
-mi и с дальнейшими ассимиляторными процессами.
Эти неправильности, по обстоятельствам своего происхождения
первоначально весьма значительные, отнюдь не консервируются
в языке в результате «частоты употребления», но, напротив,
именно в процессе употребления постепенно устраняются обычным
путем аналогической унификации. Ср. лат. sum по аналогии
с sumus, польск. jestera по аналогии с jest, ср.-в.-нем. 1-е и 2-е л.
мн. ч. sin, sin вместо др.-в.-нем. birum, birut по аналогии оптатива
(si) и 3-го л. мн. ч. sint, в новонем. 1-е л. мн. ч. sint по аналогии
с 3-м лицом множественного числа и др. В германских языках
одна из супплетивных основ глагола существования имеет «пра­
вильные» сильные формы (ср.-в.-нем. wesen — was — waren —
gewesen), которые обслуживают все времена, кроме настоящего,
и в средневерхненемецком проникают и в оптатив настоящего
(wese) и в императив (wis — так же в некоторых диалектах).
В прошедшем этого глагола, несмотря на его «употребительность»,
в новонемецком происходит обычная унификация единственного
и множественного (war — waren).
Вообще в германских языках вся категория атематических
глаголов на -mi, с самого начала представленная гораздо меньшим
числом слов, чем в греческом или в славянских языках, распа­
дается и выравнивается процессами аналогизации по общему типу
сильных глаголов. В новонемецком gen и sten становятся дву­
сложными по этому типу, по крайней мере в орфографической
нормировке и литературном произношении (gehen, stehen). Един­
ственная форма, сохранившая в 1-м лице старое окончание -т (-п),
в современном немецком языке — bin.
Новонемецкий язык устранил супплетивность степеней срав­
нения в ряде «употребительных» прилагательных (iibel, mihhil,
liitzel), заменив их «правильными» образованиями (например,
wenig — weniger, schlecht — schlechter и т. п.). В средневерхне­
немецком встречаются дальнейшие аналогизации, не закрепив­
шиеся в литературном языке: например, guot — сравн. ст. guo-
ter — прев. ст. guotest, тег — прев. ст. merste (вместо meist);
во многих современных диалектах am merste (am meisten).
В диалектах супплетивное wir емы' широко вытесняется mir
по аналогии с косвенными падежами единственного числа mir,
mich при содействии фонетической ассимиляции в энклизе типа
glaubeii wir. Соответственно этому, но значительно реже, dir
вытесняет ihr с вы'.
Конечно, эти процессы, как и все прочие явления аналогиче­
ской унификации, совершаются медленно, без разрыва традиции
и революционных «взрывов», и там, где наличие больших непра­
вильностей в исходных формах создавало особенно значительные
объективные трудности, должно было сохраниться гораздо боль­
шее число'таких неправильностей.
Что касается широкой экспансии особо употребительных «не-

правильных» форм, то она не подтверждается никакими приме­
рами, кроме указанного еще Бругманом распространения в не­
которых языках 1-го лица единственного числа настоящего вре­
мени -mi, по образцу небольшой группы атематических глаголов,
на глаголы тематические, имеющие окончание -о. «Под влиянием
четырех старославянских глаголов древнеболг. есмъ, вгьмъ, дамъ,
ямь в новословенском и новосербском глаголы всех классов имеют
в 1-м лице единственного числа настоящего времени окончание -т:
ср. слов, recem, delam, hvalim; сербск. pletem, pijem, djelam,
gorira. . . Итак — сотни форм по образцу четырех!» — восклицает
Бругман.101
Однако экспансия форм на -mi, засвидетельствованная неза­
висимо друг от друга во многих индоевропейских языках (в индо­
иранском — ср. санскр. bharami, в греческих диалектах, в армян­
ском, в древнеирландском, в некоторых, славянских и германских
языках), объясняется, по-видимому, не столько особой «употре­
бительностью» глаголов на -mi, сколько большей отчетливостью и
фонетической стойкостью этого окончания по сравнению с оконча­
нием -о, которое, не защищенное никакой согласной, легко может
подвергнуться редукции.102 В древневерхненемецком окончание
-о закрепляется во II и III группах настоящего времени слабых
глаголов, дифференцируя 1-е лицо единственного числа индикатива
от соответствующей формы оптатива: индик. salbom, habem —
опт. salbo, habe (по типу атематических глаголов индик. tuom,
stara — опт. tuo, sta). По той же причине оно распространяется
в других односложных стяженных глаголах: др.-в.-нем. gam —gem
(по аналогии stam — stem), ср.-в.-нем. Ian (из laz,en), han (из
haben), — дифференцируя др.-в.-нем. индик. gam, gem — опт.
ga, ge, ср.-в.-нем. индик. Ian — опт. la и др. В западнонемецких
диалектах окончание -еп, начиная с позднего древневерхненемец­
кого,103 постепенно становится общим признаком 1-го лица всех
глаголов, не только в настоящем, но в некоторых диалектах и
в прошедшем (ср.-франкск. ech stiehn, ech biden, ech woaren, ech
hatten, ech liefen и т. д.).104 Это такой же пример широкого анало­
гического использования характерного функционально дифферен­
цированного окончания немногочисленной грамматической группы,
как русское -ов в родительном падеже множественного числа или
немецкое -ег во множественном числе среднего рода. Немецкий
литературный язык пошел, однако, по другому пути, удержав
(вопреки фонетической редукции в верхненемецких диалектах)
незащищенное -е как признак 1-го лица единственного числа на­
стоящего времени (ich nehme, gebe, setze и т. д.) и распространив
его на глагольные основы со старым конечным -т (salbe, habe,
gehe, stehe и др.).
Наглядным примером широкого развития аналогических про­
цессов в первоначально обособленной и весьма употребительной
грамматической группе могут служить в немецком языке так назы­
ваемые претерито-презентные глаголы.
57
^Основной особенностью этой группы является образование
настоящего времени по типу старого сильного прошедшего с чере­
дованием гласного в единственном и множественном числе: ср.
ich weiP — wir wissen. Возникновение этой категории, предста­
вленной (частично одинаковыми словами) во всех индоевропей­
ских языках, объясняется первоначальным значением сильного
перфекта как результативного вида, обозначающего законченное
действие, результат которого наличествует в настоящем. Поэтому
из перфекта может развиться настоящее время — прежде всего
в глаголах со значением «душевного состояния» (verba sentiendi
в широком смысле), в которых результат законченного в прошлом
действия всегда непосредственно наличествует в настоящем:
я узнал — следовательно, я знаю (греч. оТоа — готск. wait), я запом­
нил— следовательно, я помню (лат. raemini) и т. п. Значительная
часть глаголов этой группы обозначает желание, необходимость,
возможность, т. е. имеет модальное (субъективное) значение.
В настоящем времени претерито-презентных глаголов вока­
лизм единственного и множественного числа различается по
видам аблаута, как в сильном прошедшем: ср. др.-в.-нем. wei^ —
wi^um (готск. wait — witum), kann — kunnum, seal — sculum
и др. Однако в некоторых глаголах уже в древневерхненемецком
это различие отсутствует, частично — закономерно (VI ряд muo^—
muo^um), частично — в результате унификации (V ряд mag —
magun или mugun). С потерей перфектом видового значения и
переходом его в настоящее время к этому настоящему (образо­
ванному от формы множественного числа) создается новое, ана­
логическое прошедшее при помощи универсального средства —
дентального суффикса со значением иретерита, чем кладется на­
чало подчинению этой изолированной группы общему морфоло­
гическому типу: ср. готск. kuntha, skulda. При этом возможны
различные формы ассимиляции: готск. wait — ирош. wissa
(tt >» ss), mag — mahta; в немецком языке обычно так называе­
мое преломление (переход и > о, i > e под влиянием последую­
щего широкого гласного а): ср. darf — durfum — dorfta; seal —
sculum — scolta (sollte); kann — kannum — konda; wei^ — wi/ r
£um — wessa. Рядом с формами wessa и muosa, утратившими харак­
теристику прошедшего (tt ]> ss), уже рано появляются аналоги­
ческие формы на -t- (w7esta, muosta), а также с унификацией глас­
ного по настоящему (wissa, wist а). Последнее слово, одно из самых
«употребительных», оказывается, таким образом, едва ли не ранее
других подверженным аналогии.
Инфинитив, который в германских языках всегда образуется
как глагольное имя от основы презенса, является также общегер­
манским аналогическим новообразованием с вокализмом множе­
ственного числа: др.-в.-нем. wi^an (готск. witan), kunnan, clurfan
и т. д. Это новообразование свидетельствует о дальнейшем подчи­
нении претерито-презентных глаголов господствующему грамма­
тическому типу.
58
Число глаголов этой группы, ввиду ее «аномального харак­
тера», непрерывно сокращается: в готском их 13, в древненемец­
ком 11, многие являются недостаточными или представлены от­
дельными формами. В новонемецком вышел из употребления рас­
пространенный глагол turren cdurfen' (англ. to dare); taugen и
gonnen унифицировались полностью по обычному типу слабых
глаголов без чередования вокализма, также и глагол sollen,
который сохранил от своего прошлого только форму единствен­
ного числа настоящего временп без обычного -t (soil), поддержан­
ную смысловой аналогией с wollen (will). В составе группы оста­
ется всего 6 глаголов.
Решающим в дальнейшем развитии этих глаголов явился их
модальный характер. Умлаут, как признак наиболее четко выра­
женной в немецком языке модальной категории (оптатива про­
шедшего со значением ирреального в сильных глаголах), присут­
ствовал в претерито-презентных глаголах в оптативе настоящего,
образованного по типу сильного прошедшего (diirfe, konne,
musse — из др.-в.-нем. durfi, kunni, muo^i). В оптативе прошед­
шего, оформленного по типу слабых (с дентальным суффиксом),
он появляется в средневерхненемецком (dorfte, kiinde, miieste >
новонем. diirfte, konnte, musste), одновременно проникая и в мно­
жественное настоящего индикатива и в созвучный с ним инфини­
тив (новонем. diirfen, konnen, miissen, mogen).
Наиболее показательным для развития всей этой модальной
группы в новонемецком является форма оптатива прошедшего
mochte, которая в настоящее время обособилась по значению от
глагола mogen и воспринимается как модально окрашенное на­
стоящее время: ich mochte с я хотел бы' в значении с я хочу'. Судьба
этой формы повторяет ход развития старого глагола желания ich
will (готск. wiljau, др.-в.-нем. willu), представляющего по своему
происхождению такую же форму желательного наклонения (оп­
татива прошедшего), которая употребляется в значении индика­
тива настоящего. Как модальный по своему значению, глагол
wollen (др.-в.-нем. wellen) развивается в новонемецком по тину
sollen; тем самым он и в формальном отношении присоединяется
к группе претерито-презентных глаголов.
Диалекты свидетельствуют о дальнейшем распространении
умлаута в единственном числе настоящего времени всех модаль­
ных глаголов: ср. ik mot (ich muss), ich darf, ich mog, ich soil
(sollen) и др.105
В связи с закреплением умлаута в инфинитиве п в настоящем
времени прошедшее этих глаголов (при сопоставлении с настоя­
щим) как бы получает характер так называемого обратного ум­
лаута (Ruckumlaut): ср. miissen — musste, konnen — konnte;
по этому образцу выравнивается и durfen — durfte (вместо ста­
рого dorfte с преломлением). Напротив, от mochte образуется но­
вый инфинитив mogen (вместо старых mugen или magen). Можно
полагать, что форма wu|5te (вместо старых wiste, weste) является
59
таким же обратным умлаутом от wissen, образованным по новому
общему типу в условиях обычной в верхненемецких диалектах
делабиализации u > i (ср. вместо miissen > missen, прош. mu|5te).
2-е лицо единственного числа всех глаголов этой группы,
которое в средневерхненемецком еще сохраняло старое перфектное
окончание -t (solt, darft и т. п.), выравнивается по общему типу
«правильного» немецкого спряжения и получает окончание -st
(sollst, darfst и т. д.).
Весь этот сложный процесс совершается в основном средствами
грамматической аналогии, несмотря на широкую употребительность
этой категории глагола. В итоге с утратой видового характера,
обусловившего их первоначальное своеобразие, так называемые пре-
терито-презентные глаголы постепенно включаются в общий тип
немецкого спряжения, сохраняя и вырабатывая вместе с тем и
некоторые специфические формальные признаки, объединяющие
в настоящее время эту маленькую группу как особую категорию
глаголов модальности.
* * *

Таким образом, так называемая грамматическая аналогия


представляет собою отнюдь не хаос случайных, разорванных язы­
ковых фактов, вступающих между собой в механические ассоциа­
тивные связи, и вместе с тем, разумеется, не результат намеренной
и сознательной индивидуальной инициативы. Это сложный и
противоречивый диалектический процесс в развитии грамматиче­
ского строя данного языка, совершающийся по внутренним за­
конам его развития.
Прогрессивный характер и внутренняя целесообразность
этого процесса определяются его ролью в улучшении граммати­
ческих правил и тем самым в развертывании и совершенствовании
грамматического строя данного языка как орудия общения людей.
1954 г.

О ПРИРОДЕ ЧАСТЕЙ РЕЧИ И ИХ КЛАССИФИКАЦИИ

1. Вопрос о частях речи как о классах или разрядах слов —


один из наиболее давних в языкознании; тем не менее он до сих
пор не может считаться решенным — ни в смысле их состава, ни
в отношении самих принципов классификации.
Об этом наглядно свидетельствует дискуссия о частях речи,
организованная в 1954 г. в Москве Институтом языкознания
АН СССР, на которой в качестве чемпионов двух борющихся
направлений — грамматического и лексико-грамматического —
выступали профессора А. Б. Шапиро и Н. С. Поспелов.1 О том же
говорит в особенности та скептическая оценка традиционной клас-
60
сификации, которая нашла отражение на этой сессии в докладе
проф. М. И. Стеблин-Каменского.2 Докладчик указал на логиче­
скую непоследовательность традиционной (так называемой «школь­
ной») классификации, на отсутствие в ней единого принципа деле
ния: например, имена существительные, прилагательные, глаголы
выделены по одному принципу, числительные и местоимения —
по другому.
В свое время, еще в 1920-х годах, сходные критические со­
ображения с неменыпей решительностью выдвигались в боевой
брошюре ученика В. Мейера-Любке, австрийского романиста
Т. Калепки.3 В русской дореволюционной науке значительно
раньше тот же вопрос был поставлен в лекциях и статьях акад.
Ф. Ф. Фортунатова и в работах его учеников. Как известно, Фор­
тунатов утверждал, что части речи в «школьной грамматике»
выделяются частично по формально-грамматическим признакам,
частично но признакам их значения, частично (предлоги, союзы,
неоформленные наречия) по синтаксической функции. «То деление
на части речи, которое принято в наших грамматиках (и перешло
к нам от древних языковедов), — учил Фортунатов, — предста­
вляет смешение грамматических классов слов с неграмматиче­
скими их классами и потому не может иметь значения».4
Между тем классификация объектов науки, существующих
в реальной действительности, в природе или в обществе, на самом
деле вовсе не требует той формально-логической последователь­
ности принципа деления, которая необходима для классификации
отвлеченных понятий. Она требует только правильного описания
системы признаков, определяющих в своей взаимосвязи данный
реально существующий тип явлений.
Возьмем в качестве примера классификацию биологических
типов, их классов и отрядов, видов и подвидов. В зоологии тип
позвоночных животных делится на классы млекопитающих, птиц,
пресмыкающихся, земноводных и рыб. В этой реальной класси­
фикации нет единого логического принципа деления, который
отличал бы один класс от другого; между тем она не требует за­
мены классификацией по строго выдержанному абстрактному
«дихотомическому» принципу, скажем: млекопитающие — не­
млекопитающие и т. п. В ботанике, напротив, первая научная
классификация растений, «система Линнея», была построена на
строго выдержанном признаке деления (по числу тычинок в цветке).
Однако, несмотря на свою формально-логическую последователь­
ность, система эта оказалась не соответствующей реальной дей­
ствительности, потому что объединяла в пределах одной класси­
фикационной группы растения, разнородные по системе своих
признаков и не связанные между собой генетически. В настоящее
время семейства растений — крестоцветные, розоцветные, пасле­
новые, норичниковые, сложноцветные и т. п. — определяются
не одним, а совокупностью морфологических признаков, частично
между собою перекрещивающихся, которые соответствуют реаль-
01
ным связям объективной действительности, хотя и не уклады­
ваются в отвлеченную логическую схему (типа сложноцветные —
несложноцветные).
То же относится и к явлениям общественным.
В классовой структуре капиталистического общества буржуа­
зия и пролетариат противопоставлены как классы антагонистиче­
ские; но дворянство и крестьянство входят в эту классификацию
по реальным социально-историческим основаниям, а не в порядке
единого для всех общественных классов логического признака
деления.
Такой характер имеют в литературоведении исторические
понятия больших сменяющих друг друга литературных направле­
ний и стилей: классицизм — романтизм — критический реализм—
модернизм — социалистический реализм. Типологическое деле­
ние всей мировой литературы на два антагонистических стиля
классицизма и романтизма («классицизм и романтизм, или завер­
шенность и бесконечность», как формулировал когда-то это про­
тивопоставление немецкий литературовед Ф. Штрих),5 или на
романтизм и реализм, или в настоящее время на модернизм и
социалистический реализм, справедливо вызывает, несмотря на
свой безукоризненный «логический» характер, скептическое от­
ношение более серьезных литературоведов и критиков.
Такой же реальной, а не логической классификацией является
выделение частей речи как действительно существующих в языке
классов слов, определяемых совокупностью (точнее — с и с т е-
м о й) признаков, частично между собою перекрещивающихся.
Поэтому есть полное основание считать, что классы слов, устано­
вленные традиционной (так называемой «школьной») классифика­
цией частей речи, в основном соответствуют реальной действи­
тельности (по крайней мере для языков типа европейских) и могут
служить достаточно твердой отправной точкой для дальнейшего
изучения этой проблемы.
2. Традиционная классификация, восходящая, с незначитель­
ными уточнениями и дополнениями, к античным грамматическим
теориям, различает, как известно, следующие части речи: 1) имя
существительное; 2) имя прилагательное; 3) местоимение;
4) числительное; 5) глагол; 6) наречие; 7) предлог; 8) союз;
9) междометие, к которым присоединяется 10) артикль (в тех язы­
ках, которые имеют таковой).
Из этих частей речи одни являются изменяемыми, другие —
неизменяемыми: признак деления, не одинаковый для разных
языков, следовательно — не присущий той или иной части речи
как таковой. Например, прилагательное и артикль в англий­
ском языке неизменяемы, в большинстве других европейских
языков изменяемы; в тюркских и ряде других неиндоевропейских
языков неизменяемость является как раз основным морфоло­
гическим признаком, которым прилагательные отличаются от
62
омонимических с ними существительных (ср. кок 'небо', скло­
няемое существительное — кок f синий', неизменяемое прилага­
тельное).
По другому признаку, если исключить междометия, занимаю­
щие особое положение как класс «эмоциональных сигналов» (вы­
ражение В. В. Виноградова),6 одни части речи являются знамена­
тельными, другие — служебными (как предлоги, союзы, артикли).
Различие между знаменательными и служебными словами имеет
принципиальное значение для теории слова. Служебные слова
в функциональном отношении приближаются к морфемам и те­
ряют некоторые признаки, присущие словам знаменательным: 7
они имеют по преимуществу грамматические функции, отличаются
отсутствием прямой предметной соотнесенности, ослабленным
вещественным значением, не употребляются самостоятельно (не­
смотря на лексико-морфологическую «выделяемость»), ослаблены
и в фонетическом отношении, прислоняясь к соседнему знамена­
тельному слову в акцентном и других отношениях. Однако служеб­
ными словами могут быть и вспомогательные или полувспомога­
тельные глаголы и некоторые местоимения и наречия, выступаю­
щие в синтаксической функции союзов.
Сложным является положение в этой классификации местоиме­
ний и числительных. Буслаев относит их к «служебным словам»,
означающим «отвлеченные понятия и отношения лица говорящего
к слушающему и к предмету речи», вместе с предлогами и сою­
зами.8 Против этого возражал Потебня, справедливо утверждая,
что «не всякая отвлеченность есть формальность». «Местоимения,
кроме некоторых случаев, означают не отношения и связи, а явле­
ния и восприятия, но обозначают их не посредством признака,
взятого из круга самих восприятий, а посредством отношения
к говорящему, т. е. указательно».9
Сходной является точка зрения на положение местоимений
в системе частей речи, недавно изложенная Е. Куриловичем:
он сохраняет в основном традиционную классификацию, включая
в части речи — «в более широком смысле» — «формы минималь­
ным образом свободные» (т. е. знаменательные слова) и «формы
связанные» (т. е. служебные слова); внутри первой категории он
противопоставляет словам с «символической функцией» («основные
части речи»: глагол, существительное, прилагательное, наречие)
слова с функцией «дейктической» (т. е. указательной — место­
имения).10
Со своей стороны я полагаю, что обстоятельство, отмеченное
Потебней, заставляет отнести местоимения и числительные (из
которых последние, как «счетные слова», можно рассматривать
как разновидность местоимений) к словам «полуформальным»:
например, я или ты, этот или тот соотнесены с предметом, но
обозначают его по отношению к говорящему, к субъекту речи.
Однако в результате грамматизации местоимения очень легко
превращаются в слова в собственном смысле формальные («слу-
63
жебные»), чему способствует отвлеченный характер их значения;
например, местоимение указательное тот и неопределенное чис­
лительное один — в артикли, определенный и неопределенный,
личное местоимение — в обязательный показатель лица при
глаголе, вопросительное — в относительный союз и т. п. При та­
кой «грамматизации» как бы усиливается присущий местоимению
формальный аспект.
По своей грамматической форме и предметной соотнесенности
местоимения могут быть существительными (я, ты), прилагатель­
ными (мой, этот), наречиями (там, тут, так). Иными словами,
признаки деления на имена и местоимения и на существительные,
прилагательные, наречия с логической точки зрения, как ука­
зывалось неоднократно, перекрещиваются. Однако это обстоя­
тельство не делает порочной реальную классификацию частей
речи как самостоятельных разрядов слов, существующих в
языке.
Это подтверждается и с морфологической точки зрения тем
обстоятельством, что местоимения и числительные — как в индо­
европейских языках, так и в ряде других — обнаруживают особые
самостоятельные типы словоизменения (а иногда и словообразова­
ния), обычно очень древние по своему происхождению и доста­
точно стойкие, что подтверждает правильность их выделения в осо­
бый класс слов не только по их значению, но и с точки зрения грам­
матической.
3. Состав частей речи в грамматических работах нового и но­
вейшего времени колеблется,*нередко пополняясь новыми, «нетра­
диционными». Остановимся кратко на некоторых из них.
1) Вряд ли есть основание выделять в особые части речи при­
частия, деепричастия и инфинитивы, несмотря на их смешанный,
глагольно-именной характер, о котором будет сказано ниже
(см. с. 76). Они включены в систему глагольного словоизменения
как особые (именные) формы глагола — глагольные прилагатель­
ные, наречия, существительные.
За последнее время русские грамматисты стали выделять в осо­
бые категории некоторые группы слов, не укладывающиеся, по
их мнению, в рамки старой классификации: частицы, модальные
слова, так называемую «категорию состояния».
2) «Частицы» (лат. particulae) были выделены уже древними
грамматистами и действительно представляют грамматическое
образование особого рода, занимающее промежуточное место
между служебными словами и морфемами как частями слова
(ср. русск. же, ли, бы и др.). С теми и другими они сближаются
отсутствием лексической самостоятельности и грамматической
функцией; но в отличие от морфемы как части слова они обычно
сохраняют известную подвижность и не имеют структурной связи
с определенным словом; в то же время, подобно морфемам, они
не обладают даже тем минимумом лексического содержания, ко-
64
торое имеют предлоги и союзы (в, на, и, или и др.) как слова,
хотя и служебные.11
3) Модальные слова были выделены В. В. Виноградовым как
особый «класс» или «структурно-семантический тип» слов.12 Сюда
отнесены частицы, слова и фразеологические группы с модальным
значением действительности или недействительности, возможности,
необходимости, долженствования, представляющим лексико-семан-
тический эквивалент модальным формам глагола (наклонениям).
В синтаксическом смысле они отличаются тем, что относятся не
к отдельному слову (как обычно наречия, с которыми они часто
совпадают по форме), а к предложению в целом. «Они стоят, —
пишет В. В. Виноградов, — вне связи с какими-нибудь определен­
ными частями речи. Они выражают модальность высказывания
в целом или отдельных его компонентов».13 Результатом такого
отсутствия связи является более или менее заметное синтаксиче­
ское обособление, ср.: Это просто были крестьянские ребята. . .
Я едва ли завтра уеду. . ; при более значительном обособлении
мы имеем «вводное слово» или даже «вводное предложение»:
Он начал, по-видимому, утомляться. . . Возраст, так сказать,
критический. . . Я, кажется, человек честный. . . Он, видите ли,
очень занят и др.
Большой материал, собранный В. В. Виноградовым, имеет
в морфологическом отношении очень пестрый характер. Сюда
отнесены модальные частицы: ведь, чай, мол, де (дескать); гла­
голы: кажется, разумеется, говорят, признаюсь, видишь; наречия
и сходные с ними краткие формы прилагательных среднего рода:
решительно, действительно, следовательно, конечно, возможно;
словосочетания, в разной степени превратившиеся в фразеологизм:
может быть, собственно (откровенно) говоря, так сказать, в са­
мом деле, в конце концов; другие, менее отчетливые по форме
группы и т. д.
Критику общей концепции В. В. Виноградова правильно дал
И. И. Мещанинов. «Далее из этого ограниченного числа примеров
видно, что в состав модальных слов попадают самые разнообраз­
ные представители речи и притом с самым разнообразным синтак­
сическим значением и построением. . .». Такие слова, как говорят
и т. п., «представляют собою не особую часть речи, а уже хорошо
известную и богато представленную в языке. В частности, говорят
есть глагол в 3-м лице множественного числа с неопределенно-
личною семантикою, ср. Мне говорят, что этот вывод имеет
свои основания. Таким он остается и в позиции вводного члена
предложения. Здесь (ср. Он, говорят, долго работал) глагол по­
лучает семантический оттенок общей характеристики всего выска­
зывания. Но этим своим оттенком он обязан не своему переходу
в
Другую часть речи, а синтаксическому положению в строе пред­
ложения. Он получает такой оттенок не потому, что обращается
в модальное слово, а потому, что выступает вводным членом
предложения».14
5 В. М. Жирмунский 65
То же относится и ко всем остальным группам «модальных
слов и частиц». Ведь и мол остаются частицами, кажется и видишь —
глаголами, собственно•_ говоря и в самом деле — словосочетаниями;
слова типа решительно, собственно, действительно должны рас­
сматриваться как модальные наречия, близкие к наречиям обстоя­
тельственным, но отличающиеся от них синтаксически — своим
отношением к предложению в целом, а не к отдельному слову.
Модальные слова представляют, согласно определению самого
В. В. Виноградова, «отдельный лексико-семантический» (а не лек-
сико-грамматический) «разряд слов».15 Никаких признаков мор-
фологизации этого разряда мы усмотреть не можем. Модальные
слова несомненно заслуживают внимания исследователя, но не
как особая часть речи, а как лексический эквивалент граммати­
ческих выражений модальности (наклонений, полувспомогатель­
ных модальных глаголов).
4) Вопрос о «категории состояния» как об особом разряде
слов в русском языке был впервые поставлен Л. В. Щербой,
очертившим круг относящихся сюда фактов, хотя, со свойствен­
ной ему научной осмотрительностью, он воздержался от каких-
либо категорических суждений.16 Гораздо более решительно выска­
зывался по этому вопросу В. В. Виноградов, признавший кате­
горию состояния в русском языке особой частью речи,17 и эта
категория в исчерпывающе подробном описании В. В. Виногра­
дова представляется с морфологической точки зрения очень пе­
строй. Речь идет в основном о кратких формах прилагательных
и причастий (рад, доволен, должен; взволнован, обязан), о наречиях
(завидно, печально, холодно, больно) и об «обеспредмеченных»
существительных (пора, время, недосуг), выступающих в роли
именных предикативов при глагольной связке, частью в безлич­
ных, частью в личных конструкциях, с общим значением «состоя­
ния» (в очень широком смысле).18 «Слова из категории состояния»,
согласно В. В. Виноградову, «по внешнему облику отличаются
от прилагательных и существительных отсутствием форм склоне­
ния и "наличием форм времени, от наречий — формами времени
и неспособностью качественно определять глагол или прилага­
тельное».19 Выделяемые в основном в одну группу по своей син­
таксической функции, эти именные и наречные предикативы
обнаруживают признаки вербализации («атрофия склонения»
у кратких прилагательных, превращение существительного в не­
склоняемое слово, приобретение форм глагольного управления —
способности иметь при себе дополнения и обстоятельства и со­
четаться с инфинитивом).
Очень интересные аналогии подобной вербализации именных
предикативов, преимущественно с модальным значением, были со­
браны проф. А. В. Исаченко в древнегреческом; латинском, ро­
манских и славянских языках.20 Ср. греч. (Ьра сущ. 'время года',
'час'—предик, 'пора'; сЬарст] сущ. 'необходимость'—предик, 'не­
обходимо'; %ру\ сущ. 'необходимость', 'потребность'—предик, 'не-
66
обходимо', 'нужно', откуда вербализованные формы: безл. глаг.
^рг| конъюнкт., ХР8^ о п т м ZP^va- ИНФ-»" л а т - pot is, ро1еприл. смогу-
чий', смощный' (от существительного — ср. др.-инд. patih Хо­
зяин', свластелин') — potis est сон может' (св состоянии'), откуда
с вербализацией potest (из potis est) наст. вр. 3-е л. ед. ч., possum
наст. вр. 1-е л. ед. ч., posse инф., potui перф.; итал. bisogna сущ.
с
дело\ сработа' — bisogna предик. fнеобходимо', отсюда с верба­
лизацией: bisognava имперф. Необходимо было', bisognara
буд. вр.снеобходимо будет', bisognare инф., безл. глаг.; сербск.
треба (от сущ. *treba) — с вербализацией требало ?надо было'
и др.
В таком языке как русский, где именной предикатив в настоя­
щем времени обычно употребляется без глагольной связи, он тем
самым несет на себе всю тяжесть предикативного значения, и
процесс вербализации выступает особенно очевидно, однако мор­
фологическая пестрота этой группы, смущавшая уже Л. В. Щербу,
и незаконченность процесса вербализации не позволяют утвер­
ждать, что «категория состояния» оформилась в особую часть речи,
хотя выделение этой группы слов (как и слов модальных) пред­
ставляет для исследователя языка бесспорный интерес.21
5) Некоторые исследователи алтайских и палеоазиатских язы­
ков склонны выделять как особую часть речи так называемые
«образные слова».22
Я остановлюсь на материалах В. 3. Панфилова по нивхскому
языку.Согласно В. 3. Панфилову, это неизменяемые слова, кото­
рые, «употребляясь в различных синтаксических функциях, всегда
сохраняют в предложении значительную долю самостоятельности
и предикативности». Часто они бывают удвоенными. Значительное
место среди них занимают звукоподражательные слова, в зави­
симости от фонетических средств данного языка являющиеся
«лишь приблизительными копиями соответствующих звуков дей­
ствительности». Будучи связанными со слуховыми образами, они
отражают «различного рода звуки, производимые теми или иными
предметами», например: гонг гонг fподражание гулкому низкому
и сочному звуку', кэво кэво 'подражание звуку пыхтения, тяжелого
дыхания при ходьбе', кэ% кэу^ сподражание визгу животного',
qKam'a q'am'a c подражание эвуку, издаваемому при стуке желез­
ных предметов друг о друга' и мн. др. Образные слова могут
быть также «связаны со зрительными образами»; тогда они отра­
жают «характер движения предметов», например: Уьопл Кокл * хро­
мая', haea haea cпопеременно то открывая, то закрывая рот',
п*ир п*ир с кружась, вертясь', п^лавлав п*лаелав Поблескивая'
и мн. др. Синтаксическое употребление иллюстрируют следующие
примеры, перевод которых дается В. 3. Панфиловым так: к'ыск-
нощ пСарк скошка — прыг'; иф ршъып'па $аф скогда он закры­
вал дверь, хлопнул' (букв. с хлоп'); п'сылм заба чаф, гСфытп заба
rCpux c когда в ладони ударила — хлоп, когда по переднику уда­
рила — шлеп'; иногда «в сочетании с вспомогательным глаголом
67 5*
hag', завершающим предложение»: hooqopom rC сонгр н' э% had'
е
потом по своей голове ударив, шлепнул' (букв. сшлеп так');
вапак к'лы spqmox мыд': q'adp q'adp had' 'его тесть слушает, что
снаружи: царап-царап, так' и др.
С точки зрения индоевропейских языков, в первую очередь
русского, образования этого типа представляют особую катего­
рию междометий, которую выделил Шахматов, обозначив ее тер­
мином «глагольные междометия». «Это такое название глаголь­
ного признака, которое в своей звуковой форме обнаруживает
стремление говорящего воспроизвести в нем хотя бы условно
звукоподражание, напоминающее или указывающее на быстроту,
резкость произведенного действия».23 В. В. Виноградов, рас­
сматривающий этот вопрос вслед за Шахматовым, называет междо­
метия такого рода «эквивалентами глагола».24 Такое название
оправдывается, с одной стороны, этимологическими связями
между этой категорией междометий и глаголами, с другой сто­
роны — той «значительной долей предикативности», о которой
говорит В. 3. Панфилов, связанной с значением мгновенного дей­
ствия. Академическая грамматика сообщает по этому вопросу
следующее: «Переходную группу между междометием и глаголом
составляют глагольные междометия, особые неизменяемые слова,
по своей форме совпадающие с звукоподражательными междоме­
тиями и употребляющиеся в предложении в роли глагольного
сказуемого в значении прошедшего времени: бах, бац, бух, бул­
тых, тиск, трах, хватъ, хлоп, шастъ, шварк, щелк и др. Обозна­
чая мгновенно совершившееся действие, глагольное междометие
своей формой условно воспроизводит звук, напоминающий
быстроту и резкость движения». Примеры: Тихохонько
медведя толк ногой, . . И вдруг бедняжку цап-царап
и др.25
Несомненно, нивхское кошка — прыг, если судить по перево­
дам, относится к той же грамматической категории, как русские
глагольные междометия типа И вдруг бедняжку цап-царап,
и, следовательно, не требует выделения в особую часть речи, если
только не считать это необходимым и для русского языка. Разли­
чие заключается только в том, что в русском языке такие формы
являются единичными, тогда как в нивхском или нанайском они
имеют массовый характер. Но это относится не к грамматическим
особенностям этого разряда слов, а к их употреблению, к стилю
речи, образной и экспрессивной, может быть — к особенностям
психологии языка, отраженным в речи, отличающейся чертами
подобной образности и экспрессивности на более ранних ступенях
культурного развития.
Таким образом, из перечисленных разрядов слов, относимых
некоторыми современными исследователями к особым «частям
речи», мы считаем оправданным только выделение категории
«частиц». Можно, как мне кажется, согласиться с тем, что во всех
разобранных случаях под новыми терминами действительно скры-
68
ваются существенные группы слов, недостаточно выделявшихся
в прежних грамматических описаниях, — иногда более существен­
ные для того или другого языка. Однако возведение этих явлений
в ранг особых частей речи отнюдь не обязательно для их правиль­
ного описания.
4. Русские грамматисты, примыкающие к школе акад. В. В. Ви­
ноградова, рассматривают части речи как лексико-грамматические
разряды слов.26 Это определение, которое будет обосновано ниже,
восходит ко взглядам ленинградской лингвистической школы
И. А. Бодуэна де Куртенэ и Л. В. Щербы.
Иначе подходила и подходит к этому вопросу московская
школа Ф. Ф. Фортунатова, которая рассматривала и рассматри­
вает части речи как категорию чисто грамматическую (точнее —
морфологическую). Фортунатов говорил о частях речи как о грам­
матических классах слов, выступая, как было сказано выше
(с. 61), против «ошибочного» смешения в традиционной («школь­
ной») классификации «грамматической» точки зрения с точкой
зрения «неграмматической». В обширном разделе курса сравни­
тельного языковедения, посвященном частям речи, Фортунатов
дает их классификацию с последовательно «грамматической или
формальной» точки зрения.27 Слова делятся на «изменяемые» и
«неизменяемые»; среди «изменяемых» различаются слова «спря­
гаемые» («глаголы в тесном смысле этого термина»), слова «скло­
няемые» («существительные») и слова склоняемые, «имеющие кроме
того и формы словоизменения в роде» (прилагательные); наре­
чия, также выделяемые Фортунатовым как особый класс слов,
будучи «неизменяемыми», имеют, однако, формы словообразо­
вания.
Внутренние противоречия «морфологизма» Фортунатова, обна­
руживающиеся в результате столкновения безупречной с «логи­
ческой» точки зрения классификации со сложностью и противо­
речивостью самой объективной действительности, особенно отчет­
ливо сказались в теоретических высказываниях ближайших
учеников Фортунатова — В. К. Поржёзинского, Д. Н. Ушакова,
М. Н. Петерсона. Так, в известном учебнике по введению в языко­
ведение Д. Н. Ушакова,28 содержащем «грамматическую или
формальную» классификацию частей речи в русском языке, в ка­
тегории слов «несклоняемых», рядом с предлогами, союзами и
междометиями, стоят такие несклоняемые существительные как
кенгуру. К словам «только с формами словообразования», наряду
с наречиями, оказались отнесенными сравнительная степень при­
лагательных, деепричастия, инфинитивы. К «словам с формами
изменения в роде, но без склонения» («родовым словам», по терми­
нологии М. Н. Петерсона)29 причисляются, рядом с краткими
прилагательными, формы прошедшего времени русских глаголов —
взял, взяла, взяло, — оторванные таким образом от общей системы
глагольного спряжения.
69
Таким образом, в логически безупречной грамматической клас­
сификации реально связанное в языковой действительности ока­
залось разъединенным, реально различное — объединенным по
чисто внешним признакам.
Существенно и то обстоятельство, что к другим типам языков,
отличных от русского, эта морфологическая классификация не­
применима. Она не подходит, например, для английского или
для тюркских языков, где, как уже было сказано, прилагатель­
ные являются словами неизменяемыми и не имеют ни склонения,
ни родовых признаков. Она может даже подсказать неправиль­
ную мысль (которая неоднократно высказывалась), будто в тюрк­
ских (или в монгольских) языках не существует вообще катего­
рии прилагательных ввиду отсутствия в них слов с морфологи­
ческими признаками этой категории, указанными в классификации
Фортунатова (см. ниже, с. 73 ел.).
Критика морфологизма фортунатовской школы в остроумной
и меткой форме дана в известном парадоксе Л. В. Щербы: «Впрочем
едва ли мы потому считаем стол, медведь за существительные,
что они склоняются: скорее потому мы их склоняем, что они суще­
ствительные».30 О правильности этого положения свидетельствует
тенденция к склонению заимствованных, первоначально нескло­
няемых существительных, например просторечные формы от слова
пальто, не имеющего форм склонения в русском литературном
языке: им., вин. п. мн. ч. пблъта, род. п. ед. ч. пальто, и т. п.;
фамилия известного профессора германиста Адмбни, также пред­
ставляющая несклоняемое существительное, в бытовом употребле­
нии получает падежные формы Адмония, Адмонию, потому что
это имя собственное является существительным, поскольку оно
обозначает предмет.
Таким образом, если в отличие от Фортунатова мы будем рас­
сматривать части речи как лексико-грамматические категории
(разряды) слов, необходимо будет учитывать в их определении как
значение слова, его лексико-семантическое содержание, так и его
грамматическую форму — морфологическую (формы словообра­
зования и словоизменения) и синтаксическую (связи и формы
управления в словосочетании и предложении). Сложная взаимо­
связь лексико-семантического и грамматического аспектов той
или иной категории в разных случаях может быть различной, и
доминировать могут те или другие из ее признаков. При этом в за­
висимости от грамматического строя данного языка оформление
части речи как грамматической категории будет представлять
существенные различия, с сохранением универсальности ее зна­
чения в аспекте лексико-семантическом.
Для русского языка до сих пор наиболее полная и всесторонняя
характеристика частей речи дана в «Синтаксисе» А. М. Пешков-
ского, несмотря на некоторые внешние черты наивно-психологи­
ческой терминологии, присутствующие в его изложении в духе
того времени.31

5. Лексико-семантическое значение основных (знаменатель­
ных) частей речи издавна правильно определяется в традицион­
ных грамматиках (в качестве примеров берутся типичные случаи):
а) существительное обозначает предмет (стол);
б) прилагательное — свойство предмета (красный);
в) глагол — действие предмета (ходит);
г) наречие — признак признака, т. е. вторичный признак дей­
ствия или свойства (говорит красиво, необыкновенно кра­
сивый).
Разумеется, когда утверждают, что существительное обозна­
чает предмет, под этим подразумевают не только материальный
предмет (стол), но и более абстрактные явления физического и
духовного мира (свет, звук, гроза, ум, любовь) и отвлеченные
понятия (пространство, время, отношение, наука, право и т. п.),
которые мыслятся предметно, т. е. имеется в виду «предметность»
(субстанция) как философская (логическая) категория.
Точно так же прилагательные, кроме качества, свойства пред­
мета (красный), могут обозначать отношение в форме качества или
признака предмета. Например: постельное белье, настольная
книга — прилагательные относительные; отцовский дом, т. е.
с
дом, принадлежащий отцу' — прилагательные притяжательные,
выражающие отношение принадлежности. Характерно, что при
зыбкости границ между относительными и качественными при­
лагательными развитие значений, как отметил В. В. Виноградов,32
всегда идет в сторону качественных (т. е. большей адъективности).
Так в особенности в переносных значениях: золотое кольцо (сиз зо­
лота5) — золотые кудри, золотое время (нем. goldene Uhr — gol-
dene Zeit), медвежья лапа — медвежья услуга. Показателем раз­
вития качественного значения является возможность образования
сравнительной степени, отсутствующей у прилагательных от­
носительных. Можно сказать туманнее— в переносном смы­
сле (о мыслях, о слоге), ср. нем. goldener glanzte die Sonne
(Гёте).
Таким образом, основным для прилагательных как лексико-
грамматической категории является значение качества (или свой­
ства) предмета.
Глагол как лексико-грамматическая категория в языках типа
индоевропейских всегда означает действие, а отнюдь не «действие
или состояние», как писали в старых школьных учебниках. Я хожу,
я пишу — действия, но также он ленится, он веселится, он
умирает представляют состояния, которые мыслятся в форме
действия.
Мы говорим камень летит — как птица летит: в обоих слу­
чаях в языках типа индоевропейских действие мыслится как
порождаемое активным действующим лицом. Такие предложения,
как солнце восходит или заходит, предполагают в своей струк­
турной основе представление о солнце как о действующем лице:
в языках так называемого номинативного строя это единст-
71
венно возможная форма связи между грамматически активным
именем (подлежащим) и глаголом в личной форме (ска­
зуемым).
В наличии этого элемента действия заключается основная
разница между тождественными по своему предметному содержа­
нию именами белый, белизна и глаголом белеет. В поэти­
ческом образе Белеет парус одинокий качество мыслится как дей­
ствие.
Для глагола как обозначения действия чрезвычайно показа­
тельны встречающиеся в немецком и английском языках аналити­
ческие формы с глаголом сделать' (нем. tun, англ. to do) в качестве
вспомогательного. Глагол Сделать' выделяет в подобных пери­
фрастических образованиях грамматический элемент действия,
заключающийся в глаголе. В немецком языке такие формы,
обильно встречающиеся в XVI—XVII вв., в дальнейшем были
вытеснены из литературного употребления, но сохранились в на­
родном языке и в народной поэзии. Ср.: ег tut sich freuen сон ра­
дуется', ег tat ihr ein Brieflein schreiben сон написал ей письмо',
Tat ihn, wei(3 Gott, recht herzlich Heben 'видит бог, я искренне его лю­
била' у Гёте — в подражании народной балладе: Die Augen taten ihm
sinken cГлаза его закрылись'.33 В английском литературном языке
эти формы закрепились в вопросе и в отрицании; кроме того,
глагол to do может выступать в качестве заменителя названия
действия в ответе на вопрос. Ср.: Do you sleep? сСпите ли вы?' —
Yes, I doc Да, я сплю', букв. с Да, я (это) делаю'; Did he die yester­
day? сУмер ли он вчера?' — No, he did not 'Нет, он не умер',
букв. с Нет, он (этого) не сделал'.
Пешковский, говоря о положении школьной грамматики,
согласно которой глагол отвечает на вопрос «что делает?», писал
по этому поводу: «Нам смешна формула: „что сделал? — умер".
На самом деле она грамматически безупречна».34 Эту «безупреч­
ность» хорошо иллюстрируют приведенные выше английские
примеры.
Следует добавить, что вопросы, которыми школьная грамма­
тика определяет принадлежность слова к той или иной части
речи («кто?», «что?», с соответствующими косвенными падежами —
существительное, «какой?», «чей?» — прилагательное, «когда?»,
«где?», «как?» — наречие, «что делает?», «что делается?» — гла­
гол), не являются столь наивными и педантичными дидактическими
приемами, как принято думать. Вопрос выделяет в абстрактной
форме категориальную сущность слова, его общее понятийное
значение, его грамматическую форму и вместе с тем его функцию
в предложении и в этом смысле представляет полезное вспомога­
тельное подспорье для определения грамматической природы
слова.

6. Однако значение слова (его предметное содержание, соотне­


сенное с объективной действительностью) вне грамматического
72
оформления не определяет еще принадлежности слова к той или
иной части речи. Белый, белизна, белеет по своему предмет­
ному содержанию одинаково обозначают качество, но в различ­
ном грамматическом оформлении, присущем разным \ частям
речи.
Грамматические признаки частей речи могут быть морфологи­
ческие и синтаксические: к признакам морфологическим относятся
формы словообразования и способы словоизменения.
1) Словообразовательные суффиксы во многих языках разли­
чаются по частям речи и тем самым могут являться их граммати­
ческими признаками. Ср. в русском языке — суффиксы существи­
тельных: старик, мальчик (суфф. -ик, -чик, от прилаг. стар, мал),
коварство, упрямство (суфф. -ство, от прилаг. ковар-ный, упрям-ый);
суффиксы прилагательных: бородатый, хвостатый (суфф. -атый,
от сущ. борода, хвост), братский, актерский (суфф. -ский, от сущ.
брат, актер); суффиксы глагольные: стареть, синеть (суфф. -е-,
от прилаг. стар-ый, син-ий), тосковать, горевать (суфф. -ова-,
-ева-, от сущ. тоска, горе) и т. п.
Необходимо, однако, отметить, что суффиксы (в особенности
имен существительных), кроме общего значения словообразователь­
ных признаков частей речи как основных лексико-грамматических
разрядов слов, могут обозначать и более частные лексико-грам-
матические категории; например, отглагольные существительные
с значением названия действия: пение, молчание (от глаголов
петь, молчать); существительные от прилагательных с значением
абстрактного понятия качества: грубость, мерзость (от прилага­
тельных груб-ый, мерз-кий) и др. Грамматика до сих пор сделала
лишь очень мало для описания и семантической классифи­
кации этих более частных лексико-грамматических категорий
(в особенности различных типов так называемых «абстрактных
слов»).
Разумеется, словообразовательный признак в частях речи
может отсутствовать («нулевой» суффикс): русск. дом (существи­
тельное) — хром (прилагательное) не отличаются друг от друга
по словообразовательным признакам, как и нем. Mut c мужество' —
gut сдобрый' или англ. head сголова' — red c красный'.
2) В таких случаях вступает в силу второй признак: система
словоизменения.
В русском языке существительные склоняются (различия па­
дежа и числа); прилагательные склоняются (в полной форме) и,
кроме того, изменяются по родам, имеют степени сравнения (при
качественном значении); глаголы спрягаются (различаются по
лицу, числу, времени, наклонению, залогу, виду или по некото­
рой части этих категорий). Однако отсутствие тех или иных слово­
изменительных форм (например, склонения у кратких прилага­
тельных или степеней сравнения у относительных) само по себе
еще не дает основания для исключения этих типов из соответствую­
щей лексико-грамматической категории.
73
Различие в словоизменении определяется системой граммати­
ческих форм: например, склонение прилагательных в славянских,
балтийских и германских языках (но не в других индоевропейских)
отличается от склонения существительных специфическими па­
дежными окончаниями.
С другой стороны, части речи отличаются друг от друга с точки
зрения словоизменения различным «набором» грамматических
категорий: число — общая категория для имен и глаголов, хотя
выражается оно различными морфологическими признаками; вид
и время специфичны для глагола, степени сравнения — для при­
лагательного, уменьшительные формы — для существительных;
существительные различаются по грамматическому роду (м. р.
стол, ж. р. голова, ср. р. окно), прилагательные изменяются
по родам в порядке согласования с существительными (м. р. боль­
шой стол, ж. р. большая голова, ср. р. большое окно); поэтому
хотя волк — волчица, лев — львица и изменяются по родам, од­
нако они не являются прилагательными, поскольку это изме­
нение не связано с согласованием.
Сравнение с другими языками обнаруживает относительность
этих морфологических критериев, зависящих от особенностей
грамматического строя данного языка. Так, в английском языке:
а) существительные ограниченно склоняются (род. п. 's,
мн. ч. -s);
б) прилагательные неизменяемы: они не склоняются (в от­
личие от существительных), не изменяются шг родам, но могут
иметь степени сравнения;
в) глаголы спрягаются.
При ослаблении или недостаточной четкости морфологических
признаков частей речи их роль перенимают признаки синтакси­
ческие.
3) Под синтаксическими признаками частей речи подразуме­
ваются их специфические функции в составе словосочетания или
предложения.
а) Существительное управляет прилагательным и глаголом,
которые обозначают его свойства и действия.
б) Прилагательное согласуется с существительным, качество
которого оно обозначает, в роде, числе и падеже.
в) Глагол согласуется с существительным, действие которого
он обозначает, в лице и числе (а в русском языке в прошедшем
времени также в роде).
г) Существительное независимо в своей форме от других чле­
нов предложения, когда оно является подлежащим в именитель­
ном падеже как назывной форме (по определению Пешковского:
«самостоятельная или безотносительная предметность»). В кос­
венных падежах оно управляется глаголом, другим существи­
тельным или предлогами (согласно Пешковскому: «несамостоя­
тельная предметность, т. е. предметность, поставленная в какое-
ни^УДь отношение к чему-то другому в речи»).35
74
Синтаксические признаки частей речи в некоторых случая*
могут заменять морфологические даже в языках с развитой флек­
тивной системой, как русский. Так, существительные портной,
рабочий, мастерская по морфологическим признакам (формам
словоизменения и словообразования) совпадают с прилагатель­
ными, от которых они исторически произошли, но по значению
и синтаксическому управлению они являются существительными.
Например: рабочий идет на фабрику, я встретил рабочего, ма­
стерская закрыта. Несклоняемые слова кенгуру или какаду не
имеют морфологических признаков, но они являются существи­
тельными не только по значению, но и по синтаксическому управ­
лению: этот (это) кенгуру, у этого кенгуру, кенгуру прыгает,
дай кенгуру поесть.
Примеры из других языков показывают относительность и
этих синтаксических критериев. Английское прилагательное,
будучи словом неизменяемым, не может согласоваться с суще­
ствительным: как прилагательное оно определяется прежде всего
своим значением (с которым связана и возможность различных
степеней качества), а формально — неспособностью, в отличие
от существительного, принимать артикль и прежде всего поряд­
ком слов, т. е. тем местом, которое в качестве синтаксического
определения оно нормальным образом занимает перед примы­
кающим к нему определяемым словом; ср.: a large house cбольшой
дом'. Характерный для аналитического типа языков связанный
порядок слов, развивающийся в предложении по мере утраты
флективных различий, становится, таким образом, дополнитель­
ным формальным признаком для синтаксической характеристики
частей речи.
Тем не менее при отсутствии морфологических критериев
нередко возникают трудности разграничения, допускающие воз­
можность разных толкований в переходных случаях — между
качественным наречием как несклоняемым словом и прилагатель­
ным, тождественным с ним по форме (англ. redc красный' ис красно'),
между прилагательным и атрибутивным существительным, как
в классическом примере англ. stone wall c каменная стена'36 (нем.
steinerne Wand или Steinwand); ср. в тюркских языках узб.
тош-девор с аналогичным значением и др.
В отличие от этих особенностей грамматической формы, свя­
занных с структурой данного языка, в своей лексико-семантиче-
ской основе категории частей речи, по-видимому, имеют универ­
сальный характер. Это относится не только к «основным частям
речи» — существительным, прилагательным, глаголам и наре­
чиям, — т. е. к разрядам слов с прямой предметной соотнесен­
ностью, но и к полуформальным местоимениям (заменителям имен)
и числительным (счетным словам), к чисто формальным связочным
словам (типа предлогов и союзов) и к «эмоциональным сигналам»
(типа междометий). Мы можем назвать их «универсалиями»
в смысле Р. О. Якобсона.37 Различия между языками заключаются
75
в степени и в способах грамматического оформления этих кате­
горий. В этом своем формальном аспекте (как слово, согласно
известной формуле Л. В. Щербы)38 в разных языках они имеют
разные определения.

7. Вообще четкая дифференциация частей речи связана с их


морфологизацией, наиболее характерной для языков флективных.
На материале языков такого типа (греческий, латинский, санскрит)
и было создано древними самое учение о частях речи. Именно
наличие этой морфологизации позволяет нам различать слова
белый, белизна, белеет как разные части речи, хотя они и соотне­
сены по своему предметному значению с тем же объективным ка­
чеством белого предмета.
Соответственно этому мы можем мыслить:
1) свойство как предмет: сущ. белизна, красота, упрямство,
равенство (от прил. бел-ый, крас-ивый, упрям-ый, равн-ый);
2) свойство как действие: глаг. белеет, богатеет (от прил.
бел-ый, богат-ыи)\
3) действие как предмет (названия действия, отглагольные
существительные): сущ. хождение, искание, молчание (от глаг.
ход-ить, иск-атъ, молч-атъ); нем. die Sammlung с собирание',
с дальнейшим опредмечиванием — ссобрание'; отсюда — глаголь­
ная категория инфинитива, вошедшая в систему глагола;
4) действие как свойство — отглагольные прилагательные и
развившиеся из них путем включения в систему глагола прича­
стия — смешанная (гибридная) именная форма глагола, сохра­
няющая глагольные признаки времени, залога и вида, глагольное
управление именами и обстоятельственными определениями, но
склоняющаяся и согласующаяся с существительными как при­
лагательное: пишущий, писавший, написанный, убитый; нем.
gesprochen, verkauft. Вне системы глагола ср., например, нем.
прил. verwundbar сранимый', erreichbar cдостижимый' (с глаголь­
ным значением пассива и модальности-возможности: с могущий
быть достигнутым'); zerbrechlich cломкий' (смогущий быть сло­
манным'), unaussprechlich сневыразимый' (сне могущий быть
выраженным') и др.;
5) действие как признак другого действия — деепричастия
(отглагольные наречия, входящие в систему глагола с сохранением
тех же глагольных признаков, но употребляемые в обстоятель­
ственном значении): написав (письмо), глядя (на вас).

8. Наиболее сложным является вопрос о [взаимоотношении


частей речи и членов предложения. Между ними существует изве­
стное соответствие, хотя и неполное.
1) Глагол, как часть речи, обозначающая действие, всегда
является сказуемым (предикатом), когда употребляется в личной
76
форме (иначе именные формы глагола, обозначающие название
действия или действие как признак, — инфинитивы, причастия,
деепричастия).
2) Прилагательное как качественное слово в основном явля­
ется определением существительного (атрибутом).
3) Наречие является обстоятельственным словом, определяю­
щим глагол или прилагательное.
4) Наиболее многофункционально имя существительное, но,
как обозначение предмета, оно прежде всего является подлежа­
щим, дополнением или именным обстоятельством (т. е. обозначает
предмет, из которого исходит, на который переходит или с ко­
торым связано действие). Существительное как определение в ро­
дительном падеже не является атрибутом в точном смысле, как
прилагательное: оно обозначает принадлежность одного предмета
другому предмету — дом отца в отличие от отцовский дом; ср.
франц. la maison de mon рёге, англ. the house of my father.
Именное сказуемое (существительное или прилагательное в пре­
дикативной функции) требует глагольной связки в языках, где
глагол в личной форме является морфологизованным выраже­
нием сказуемого (как в индоевропейских). Ср.: Der Mensch ist
gut, Жучка есть собака (. . . ist ein Hund). Русское именное ска­
зуемое настоящего времени без связки представляет и в истории
славянских языков явление, по-видимому, более позднее: опусто­
шенный в своем значении в настоящем времени связочный глагол
опускается, т. е. заменяется интонацией (или новой связкой это:
Жучка это собака).39 Характерна, однако, общая тенденция
к оглаголиванию именных предикативов: «атрофия форм склоне­
ния» у русских прилагательных, отсутствие (утрата) согласования
по родам у кратких неизменяемых (предикативных) форм прила­
гательных и причастий в немецком языке. При отсутствии связки,
как в русском языке, это явление, как уже было указано выше
(с. 66), становится одним из источников образования так назы­
ваемой «категории состояния».
В соответствии с этим Курилович справедливо считает возмож­
ным говорить об основных, «первичных» (primary) синтаксических
функциях частей речи на основании «принципа максимального
различия» (maximal distinction). В предикативной группе по этому
принципу существительное в именительном падеже противопо­
ставляется как подлежащее глаголу в личной форме как сказуе­
мому; в атрибутивной группе прилагательное — существитель­
ному, с которым оно находится в отношении согласования. Дру­
гие синтаксические функции этих частей речи Курилович считает
«вторичными» (secondary).40

9. С историко-генетической точки зрения части речи являются


морфологизованными членами предложения. Согласно И. И. Ме­
щанинову, посвятившему этому вопросу специальное сравни­
тельно-типологическое исследование, «имя существительное выде-
77
ляется своим выступлением членом предложения предметного
значения (подлежащее и дополнение), прилагательное образуется
синтаксическим использованием слов в атрибутивном члене пред­
ложения (определения), наречия выступают в обстоятельственном
члене, глагол отделяется от других частей речи в результате своего
выступления сказуемым (членом предложения, выражающим про­
цесс). Здесь, в этом членении предложения, формируются лексиче­
ские группировки».41
Процесс образования морфологически оформленных лексиче­
ских разрядов слов (названия предмета, действия, свойства и
т. п.) на основе их синтаксической функции достаточно отчетливо
прослеживается сравнительно-исторической грамматикой индо­
европейских языков.
1) Образование наречий из падежей имен существительных и
прилагательных в обстоятельственной функции, позднее — из эк­
вивалентных им предложных конструкций, лежит в истории
индоевропейских языков на поверхности, совершаясь в основном
в период их раздельного существования вплоть до наших дней.
Поэтому наречие из всех частей речи представляет в морфологи­
ческом отношении наиболее пеструю категорию, отчетливо сохра­
нившую следы своего синтаксического происхождения из обстоя­
тельств и свою первичную обстоятельственную функцию. Ср. русск.
вечером, порой, кругом; сегодня, вдалеке, издавна, вверх, вплотную,
насмерть и т. д.; нем. anders, rings, eilends, keinesfalls, andererseits
(этимологически генетивные формы); seit kurzem, im allgemeinen,
bei weitem и мн. др.
Старые качественные наречия, как известно, являются застыв­
шими падежными формами прилагательных, морфологизованными
в обстоятельственном употреблении. Эти исходные падежи раз­
личны в разных индоевропейских языках: лат. нар. bono cхорошо'
от прил. bonus схороший', как и др.-в.-нем. нар. guoto от прил.
guot 'gut' с тем же значением, представляют индоевропейский
аблатив; русск. красно, пусто — старый винительный падеж
среднего рода.
2) Образование грамматически оформленной категории при­
лагательных, т. е. дифференциация древнего имени на существи­
тельные и прилагательные, может быть прослежено в индоевро­
пейских языках методами сравнительной грамматики, которая
приводит нас к древнейшему «протоиндоевропейскому» состоянию,
когда такой дифференциации еще не было.42 Как пишет по этому
вопросу А. А. Потебня, «в истории языков, различающих назва­
ние вещи и признака (а не все это делают), прилагательное, как
выделенное из связи признаков, как более отвлеченное, чем суще
ствительное, позднее существительного и образовалось из него».43
И дальше: «Различие между существительным и прилагательным
не исконно. Прилагательные возникли из существительных,
т. е. было время, оставившее в разных индоевропейских языках
более или менее явственные следы и данные, когда свойство мысли-
78
лось только конкретно, только как вещь».44 «Путь от существи­
тельного к прилагательному есть атрибутивное употребление
существительного».45
На древнюю недифференцированность существительного и при­
лагательного в индоевропейских языках указывают следующие
признаки. ь?1
а) Общность именных основ (основы на -о-/-е-, -i-, -и-, -а- и др.
к их расширенные согласными формы: -io-/-ie, -uo-/-ue, -по-/пе,
-lo-/-le, -ro-/-re, -ko-/-ke, -to-/-le и др.).
б) Общие формы именного склонения. Ср.: лат. им. п. ед. ч.
сущ. м. p. lupus с волк\ ж. p. rosa с роза\ ср. p. templum с храм' —
прил. bonus сдобрый', bona с добрая', Ъопит сдоброе': род. п. ед. ч.
м. p. lupl, ж. p. rosae, ср. p. tempi! —прил. boni, bonae, bonl
и т. д.; русск. дом, жена, окно — добр, добра, добро и т. п. Осо­
бые формы склонения прилагательных (местоименные) представ­
ляют новообразования, специфичные для германских, балтийских
и славянских языков; связанные с формированием прилагатель­
ных как особой грамматической категории, они в каждой из этих
групп образовались самостоятельно.
в) Отсутствие у прилагательных специфических для них
словообразовательных суффиксов общеиндоевропейского проис­
хождения (кроме суфф. -in-, с первоначальным значением при­
надлежности). Суффиксы, служащие в позднейшую эпоху спосо­
бом словопроизводства прилагательных как особой грамматиче­
ской категории, дифференцировались из суффиксов общеимен­
ных. Ср. суфф. -ig, -ag, -Ug, постепенно ставший в германских
языках универсальным и наиболее продуктивным средством образо­
вания относительных прилагательных: готск. сущ. maht-s смощь' -
прил. maht-eig-s смогучий' (нем. Macht — machtig), готск. сущ.
mop-s 'гнев', с смелость' — прил. mod-ag-s сгневный' (нем. Mut —
mutig). В славянских языках ему соответствует словообразова­
тельный суффикс -ak, -ik; ср. ст.-слав. сущ. юнакъ (юноша' от
прил. юнъ, русск. сущ. старик от прил. стар.
г) Степени сравнения в индоевропейских языках по своим
формам не представляют безусловного тождества. По-видимому,
мы имеем дело с процессом отбора формантов частью с усилитель­
ным, частью с противопоставительным значением и их специализа­
цией в функции суффиксов сравнительной и превосходной сте­
пени. Процесс этот представляется незаконченным в период
индоевропейской общности, особенно в отношении превосходной
степени, и завершается разными путями, вместе с дальнейшим
развитием грамматической категории прилагательных уже в пору
раздельного существования языковых групп.
д) С синтаксической точки зрения свидетельством амбивалент­
ности древнего имени является сохранение всеми индоевропейскими
языками более или менее широкой способности субстантивации
прилагательных в самостоятельном употреблении и адъективации
существительных в атрибутивной функции. Значительная группа
79
слов может функционировать в значении как существительного,
так и прилагательного. Ср. в германских языках: готск. сущ.
wairp-s сцена' — прил. wafrf) сценный' (др.-в.-нем. сущ. werd —
прил. werd), др.-в.-нем. сущ. sculd 'долг' — прил. sculd 'долж­
ный' и мн. др. В более позднюю эпоху, вместе с дальнейшим
развитием прилагательных как грамматической категории, форма
прилагательного маркируется суффиксом -ig: ср. др.-в.-нем. сущ.
sculd — прил. sculdig, сущ. werd(t) — прил. wirdig и др.
е) О дофлективной ступени древнего имени в протоиндоевро­
пейском, как полагал уже Хирт,46 свидетельствует, по-видимому,
словосложение — образование сложных имен, в которых первый
элемент, определяющий второй, имеет форму чистой основы.
(См. ниже, с. 211—212). Эта древняя модель атрибутивного слово­
сочетания сохранилась в небольшом числе примеров в древних
индоевропейских языках, ср.: лат. bos arator cбык-пахарь'; боль­
шое число случаев, относящихся к разным периодам церковно­
славянского и русского языков (в особенности из области фоль­
клора), приводит Потебня: меч-самосек, гусли-самогуды и мн. др. 47
Как архаическая по своему происхождению модель, они свиде­
тельствуют о том, что имя, поставленное перед другим именем,
имело значение, близкое к качественному.
ж) Особенно архаический характер имеет тип так называемых
бахуврихи (bahuvrihi — термин санскритской грамматики). Он
представлен большим числом примеров на ранних этапах развития
индоевропейских языков в качестве постоянных эпитетов в мифо­
логическом и героическом эпосе (древнеиндийском, греческом,
германском) (ср. ниже, с. 212 ел.).
По-видимому, общеиндоевропейским признаком прилагатель­
ных как грамматически оформленной категории является только
согласование с существительным и изменение по родам, однако
последнее — только в пределах основ на -о- в мужском и среднем,
основ на -а- в женском роде. Таким образом, и этот процесс просле­
живается в становлении: другие основы (на -i-, -и- и согласные)
первоначально не имели в индоевропейском формального противо­
поставления мужского и женского рода, как о том свидетельствуют
прилагательные с двумя (или с одним) окончаниями.
Поздний характер грамматической дифференциации имен на
существительные и прилагательные и в особенности выделения
наречий в особую от прилагательных грамматическую категорию
еще отчетливее выступает в некоторых других, неиндоевропейских
языках (например, в тюркских и монгольских), где прилагатель­
ное, будучи несклоняемым словом, не может иметь признаков
согласования с определяемым существительным. Здесь издавна
шли споры между теми, кто признает, и теми, кто отрицает само­
стоятельное существование данных грамматических категорий,
и немало бед натворило в школьных учебниках механическое
перенесение в исследование этих языков формально-грамматиче­
ских признаков, существующих в русском языке.
80
Не входя в подробности этих споров, 48 следует прежде всего
отметить, что в указанных языках существуют в качестве фор­
мально-грамматических примет особые суффиксы прилагательных
и в меньшей степени наречий. Ср. узб. туз 'соль'—тузли 'соле­
ный' прил., ёз 'лето' — ёзги 'летний' прил.; узбек 'узбек', 'узбек­
ский'— узбекча 'по-узбекски' нар.; узоц 'далекий' — узоцда 'вдали',
узоцдан 'издали' нар. и др. Число этих суффиксов увеличилось
в тюркских языках, между прочим, и в результате заимствований
(сперва арабских, в новейшее время русских). Однако наряду
с такими отчетливо оформленными качественными словами суще­
ствует ряд других, не обособившихся в морфологическом отноше­
нии от слов предметных. Сюда относятся в особенности многие
корневые слова, категориальная принадлежность которых опре­
деляется только значением и синтаксическим употреблением
в качестве самостоятельного или атрибутивного имени. Ср., на­
пример: узб. бот 'голова' и бот 'первый', сглавный' (бош вазир
'первый везир'), ёш 'молодой' прил., 'молодо' нар. и ёш 'возраст',
'год', ёшлар 'молодежь'; off 'белый' и оц 'белок (яйца)', 'седина'
и мн. др. Двойственное значение имеют в особенности слова,
обозначающие материал: узб. блтын 'золото' и 'золотой', тот
'камень' и 'каменный', ср. тот куприк 'каменный мост', тот
девор 'каменная стена', — случаи, вполне аналогичные с англ.
stone wall 'каменная стена' (см. выше, с. 75).
3) Морфологическая дифференциация имен и глаголов, разу­
меется, выступает в индоевропейском с полной четкостью в связи
с отмеченным выше (см. с. 72) вербальным характером индо­
европейского предложения, придающим категории глагола осо­
бенно важное значение. Однако обращает на себя внимание, что
тематические суффиксы индоевропейских глаголов, в том числе
непроизводных (первичных), в ряде случаев совпадают с именными
основами: ср. -е-/-о-, -ie-j-io-, -ne-j-uo: слабые глаголы на -а- (лат.
ama-ге) и существительные женского рода на -а (лат. rosa).
Однако то, что в индоевропейских языках может иметь только
характер глоттогонической гипотезы, выводящей за пределы
индоевропейского языка-основы, то в тюркских и монгольских
языках лежит на поверхности в связи с формальными особенно­
стями агглютинирующей структуры слова. Здесь глагольные
формы представляют сочетание глагольного имени (причастия или
деепричастия) с личными окончаниями, которые в 1-м и 2-м лице
единственного и множественного числа совпадают с соответствую­
щими личными местоимениями. Ср. узб. от корня ёз- 'писать'
наст.-буд. вр.: ед. ч. 1-е л. {мен) ёза-ман ' я пишу', 2-е л. (сен)
ёза-сан 'ты пишешь', мн. ч. 1-е л. (биз)ёза-миз 'мы пишем', 2-е л.
(сиз) ёза-сиз 'вы пишете' (ёза 'пиши' — деепричастие наст, вр.,
употребление личного местоимения факультативно); прош. перф.:
ед. ч. 1-е л. ёзган-ман, 2-е л. ёзган-сан и т. д. (ёзган 'писавший',
'написавший', прич. прош. вр.); прош. вр. повествоват.: ед. ч.
1-е л. ёзиб-ман, 2-е л. ёзиб-сан и т. д. (ёзиб'написав', деепричастие
6 В. М. Жирмунский 81
прош. вр.); буд. предполож. вр.: ед. ч. 1-е л. ёзар-ман, 2-е л.
ёзар-сан и т. д. (ёзар прич. буд. вр.). Личные окончания являются
предикативными суффиксами, которые могут употребляться (в зна­
чении настоящего времени) и с именами. Например: ед. ч. 1-е л.
(мен) ишчи-ман*я — рабочий5, 2-е л. (сен) ишчи-сан*ты — рабочий',
мн. ч. 1-е л. (биз) ишчи-миз (мы — рабочие5, 2-е л. (сиз) ишчи-сиз
с
вы — рабочие5; или 1-е л. (мен)ёш-ман f я молод5, (сен)ёш-сан
с
ты молод5 и т. д. В 3-м лице употребляется в качестве предиката
глагольное имя, которое иногда расширяется суффиксом -ди,
-дир (-дур), представляющим суффигированную форму вспомога­
тельного глагола (узб. турмоц сстоять5, снаходиться5, Существо­
вать5), т. е. с ослабленным связочным значением 'быть5. Ср. наст.-
буд. вр. ед. ч. 3-е л. (у)ёза-ди сон пишет5, прош. перф. ёзган е пи­
сал5, прош. повеств. вр. ёзиб-ди, буд. предпропт. вр. ёзар — кап(у)-
ишчи-ди сон — рабочий5, (у)ёш-ди сон — молод5.49
Аналогичную структуру можно было бы предположить и
в настоящем времени индоевропейского глагола, где личные
окончания, по-видимому также местоименного происхождения,
присоединяются к тематической основе настоящего времени
-е-1-о-. Ср. др.-инд. наст. вр. ед. ч. 1-е л. bhar-a-mi с ношу\ 2-е л.
bhar-a-si сносишь5, 3-е л. bhar-a-ti сносит5 и т. д.; готск. ед. ч.
1-е л. bair-a, 2-е л. bair-i-s, 3-е л. bair-i-p и т. д. Поскольку те­
матический глагол настоящего времени на -е- /-о- совпадает с тема­
тическими именными основами на -е-/-о-, есть основание думать,
что и в индоевропейских языках основой этой формы является
глагольное имя.60
Таким образом, типологическое сопоставление языков различ­
ного происхождения и структуры позволяет поставить вопрос
о генезисе частей речи как лексико-грамматических категорий и
о процессе грамматического оформления их лексико-семантиче-
ской основы.
1968 г.

ОБ АНАЛИТИЧЕСКИХ КОНСТРУКЦИЯХ

I
Термин «аналитические конструкции» и понятие «аналитиче­
ского строя языка» были выдвинуты в лингвистике по отношению
к новым индоевропейским языкам такого типа, как английский,
датский, французский и др.
С точки зрения сравнительно-типологического изучения струк­
туры слова в языках разных систем возникает вопрос: применимо ли
это понятие, этот термин к языкам других лингвистических групп,
а главное других типов морфологической структуры — так на-
82
зываемых изолирующих, агглк^инирующйх, инкорпорирующих,—=•
и если «анализ» в этих языках существует, то каковы его типо­
логические особенности?
Являются ли, например, аналитическими конструкциями
в тюркских языках сложные формы прошедшего, образованные
из причастия или деепричастия, знаменательного глагола с слу­
жебным глаголом-связкой эдим: ср. узб. давнопрош. вр. ёзган
эдим сраньше писал', предпрош. ёзиб эдим столько что писал
(написал)' и др.; или сложные видовые формы, состоящие из
деепричастий знаменательного глагола с личными формами слу­
жебных глаголов с исходными значениями с брать', Сдавать', fста­
вить', вставлять', сприходить' и т. п.: ср. узб. ёза бермоц Продол­
жать писать', ёзиб цуймоц снаписать', ёзиб турмоц fпостоянно
(длительно) писать' и т. п.; или так называемое «настоящее кон­
кретное» с вспомогательными глаголами стоять, ходить, лежать
и деепричастием знаменательного глагола типа узб. ёзиб туриб-
ман (или юрибман, ётибман) с я пишу в настоящее время'. 1
Есть ли основания считать аналитической формой творитель­
ного падежа (с инструментальным или социативным значением)
сочетание существительного с послелогом билан (бирлан) с вместе
(с)', — ср. узб. циз билан сс девушкой', поезд билан fпоездом
(на поезде)'?2
Можно ли сопоставить с аналитическими конструкциями соеди­
нения знаменательного слова с некоторыми формальными пригла­
гольными частицами в китайском языке? и т. п.
Поскольку вопрос об аналитических конструкциях до сих
пор детально разрабатывался почти только на материале новых
европейских языков, наша задача должна заключаться в том,
чтобы дать возможно более широкий обзор того круга явлений,
которые разными исследователями рассматривались в этих языках
как аналитические формы, а также методологических проблем
и дискуссий, возникших в процессе их изучения.
Для осуществления этой задачи необходимо сопоставитель­
ное рассмотрение явлений анализа в разных современных европей­
ских языках, как германских, так и романских (в пределах,
ограниченных научной компетенцией автора).
Разумеется, формально сходные грамматические конструкции
в разных языках могут функционировать по-разному в зависи­
мости от особенностей общей системы данного языка.
Так, М. М. Гухман оценивает по-разному пассив с глаголом
с
быть' и страдательным залогом в английском и в ИРМР.ТТКПМ язы­
ках, поскольку в английском языке это единственная пассивная
глагольная конструкция (ср.: the letter is written списьмо напи­
сано'), тогда как в немецком рядом с пассивом с sein, более огра­
ниченным в своем употреблении, существует пассив с werden,
универсальный и более грамматизованный (ср.: der Brief wird
geschrieben c письмо пишется' — der Brief ist geschrieben c письмо
написано').3
83 6*^
Однако изолированное изучение разных европейских языков
фактически привело к тому, что совершенно тождественные явле­
ния, существующие в разных языках, нередко называются раз­
ными терминами и интерпретируются по-разному не потому,
что они объективно различны, но потому, что различны точки
зрения исследователей, и потому, что эти исследователи работают
без оглядки друг на друга (см. ниже, с. 105).
В советской лингвистической науке существуют две точки
зрения на явления анализа: одна толкует анализ более широко,
другая сужает его сферу, проводя резкую границу между обла­
стями грамматики и лексики, морфологии и синтаксиса. Первая
точка зрения господствовала в советском языкознании до 1950 г.,
вторая была обоснована в прошлом Ф. Ф. Фортунатовым, принята
его школой и получила значение главенствующей лингвистиче­
ской веры после дискуссии 1950 г.
Статическому «морфологизму» фортунатовской школы я считаю
своевременным противопоставить гхроцессуальное рассмотрение
явлений языка, которое позволяет говорить о большей или мень­
шей грамматизации тех или иных аналитических конструкций,
0 разных ступенях их трансформации из словосочетания в анали­
тическую форму слова.
Такая точка зрения позволяет расширить круг явлений анализа,
наличествующих в большинстве новоевропейских языков как
одна из тенденций их грамматического развития.
Предлагаемая мною точка зрения отнюдь не единственная и,
вероятно, не господствующая. Однако ее последовательное раз­
витие может оказаться предпосылкой для плодотворной методо­
логической дискуссии.
* * *

Аналитическими конструкциями принято называть сочетания


слов служебного и знаменатащого, в которых служебное слово,
самостоятельно или вместе с аффиксом знаменательного, выражает
грамматическое значение знаменательного слова и тем самым^всей
конструкции в целом. Например:
Сл у ч а и Н е с~0 м н е н н ы е — видовременные сложные
глагольные формы, образованные с помощью вспомогательных
глаголов.
Ср. прош. вр. нем. ich habe geschrieben с я написал', англ.
1 have written, франц. j'ai ecrit, ст.-слав. Мдсмъ писалъ; буд. вр.
нем. ich werde schreiben, буд. несоверш. русск. буду писать.
Случаи спорные:
1. Модальные конструкции.
Ср. англ. I should (would) write 'я написал бы', t^might write
с
я мог бы написать' (написал бы); нем. ich konnte schreiben с я мог
бы написать', ich mochte schreiben с я хотел бы написать'.
84
2. Предложные конструкций.
Ср. англ. the house of my father сдом моего отца', франц. la
maison de mon рёге; предл. п. русск. о столе; с значением мест­
ного: в городе, на даче; нем. in der Stadt, auf dem Lande (подроб­
нее см. ниже, разделы 4 и 6).
Служебные (формальные или полуформальные) слова, входя­
щие в состав аналитической конструкции, являются словами,
а не морфемами слов. Это ясно для таких раздельно оформленных
конструкций, как I have written с я написал', где формальные
слова I have самостоятельно спрягаются по обычной парадигме
глагола. Но это относится и к предложным конструкциям, если
считать их аналитическими: предлог, хотя отдельно от существи­
тельного не употребляется, всегда имеет минимум лексического
значения (в свнутри чего-нибудь', с свместе с чем-нибудь' и т. п.);
его выделяемость как минимум формальной самостоятельности
видна из примеров: в саду, в моем цветущем саду.4"
С этой точки зрения следует рассматривать и известный при­
мер Ж. Вандриеса je ne l'ai pas vu с я его не видел', усмотревшего
в этом предложении не «шесть отдельных слов», а «только одно
слово, но сложное, образованное из ряда морфем, переплетенных
одна с другой».5 На самом деле пример Вандриеса представляет
не единое слово, а сочетание слов, поскольку все его элементы
выделены и соответственно заменяемы как самостоятельные
слова.6
То же относится к редуцированным (разговорным) формам
английских вспомогательных глаголов shall, will (буд. вр.), is
(пассив, длительное настоящее), have (перф.), например: I'll write
с
я напишу', he's coming сон приходит', I've written с я написал'
и т. п. Как справедливо заметил Есперсен,7 эти редуцированные
формы для говорящего по-английски являются вариантами (или
эквивалентами) полных глагольных форм, употребляемых в дру­
гом стиле произношения (pronunciation soignee, согласно Пасси)
и в письменной речи: I shall (will) write, he is coming, I have writ­
ten и т. п. Ср. аналогичные примеры редукции формальных слов
в других языках: нем. (разговорное и диалектное) s' Kind cdas
Kind'; франц. tu Га vu, je t'ai vu (перед гласными) — je le vois,
je te vois (перед согласными).
Известно, правда, что акцентно ослабленные формы служеб­
ных слов в процессе исторического развития могут сливаться
с знаменательными в единое слово, становясь тем самым аффик­
сальной морфемой.
Ср.: франц. буд. вр. parlerai с скажу '<ст.-франц. parler+ai
(лат. parlare habeo); польск. прош. kochalUmy смы любили' < ко-
chali+jeimy; болг. селото (опред. форма ср. р.) < село-\-то
(постпозитивный артикль, из указательного местоимения) и мн. др.
В индоевропейских языках такое развитие встречается почти
исключительно в условиях постпозиции. Возможно, что одним
из факторов этого процесса являются особые условия акцентуа-
85
Ции в энклйзе по сравнению с проклизой (более сильное атониро-
вание); однако решающее значение имело общее воздействие
структуры слова в индоевропейских языках, где грамматические
аффиксы словоизменения стоят почти всегда в конце, а не в на­
чале слова.8
Несмотря на теснейшую грамматическую и смысловую связь
между элементами сложной аналитической формы, контактное
положение, неразрывность (морфологическая неделимость) вовсе
для этих элементов не обязательны. Вопрос этот регулируется
общими правилами порядка слов в данном языке. Для немецкого
языка, например, в аналитических глагольных формах обяза­
тельно дистантное расположение (так называемая «рамочная кон­
струкция»). Ср.: ich habe erst gestern dieses Buch gaLesen (ich
habe. . . gelesen) с я прочитал эту книгу только вчера'. Аналитиче­
ская конструкция следует при этом тем же общим правилам, как
сложное именное сказуемое со связочным глаголом или знаме­
нательный глагол с отделяемой приставкой. Ср.: ег ist seit langen
Jahren krank сон много лет болен'; ег ging aus seinem Zimmer fort
с
он ушел из своей комнаты' (глагол fortgehen с уходить'). Напро­
тив, в английском языке возможность подобного разрыва ограни­
чена лишь постановкой наречия между вспомогательными глаго­
лами сбыть' или симеть' и причастной формой глагола знамена­
тельного. Ср.: he has secretly written to her сон тайно написал ей',
he is already come гин""уже пришел'. В французском возможен
разрыв между личным местоимением и глаголом для определенной
группы неударных метоимений и служебных слов. Ср.: je le vois
с
я его вижу', je lui ai dit с я ему сказал'. Между вспомогательным
глаголом и причастием вставляется только отрицание. Ср.: je
ne l'ai pas vu с я его не видел'.
Артикль (если считать сочетания артикля с именем аналити­
ческой конструкцией) во всех европейских языках, как и пред­
логи, требует постановки прилагательных-определений между
служебным и знаменательным элементом. Ср.: нем. ein guter
Knabe схороший мальчик', англ. a good boy, франц. un bon gar-
50П и др.
Если, таким образом, служебное слово в аналитической кон­
струкции является не морфемой, а словом, хотя словом особого
рода, отличным от знаменательных, то вся конструкция в целом,
представляя сочетание слов, должна тем самым рассматриваться
как особый вид с л о в о с о ч е т а н и я .
Как уже было сказано в другом месте,9 нет необходимости
следовать в этом вопросе за получившей в советском языкознании
широкое распространение точкой зрения акад. Ф. Ф. Фортунатова,
поддержанной В. В. Виноградовым и академической «Граммати­
кой русского языка», согласно которой словосочетанием называ­
ется только сочетание полнозначных слов. Более правильной
представляется мне в этом вопросе позиция А. М. Пешковского,
признающего словосочетаниями не только мысль о побеге, но также
86
предложную группу о побеге, не только привести в исполнение,
но также в исполнение.™ Различать эти две группы как с л о в о-
с о ч е т а н и я и простые с о ч е т а н и я с л о в было бы
неоправданным терминологическим педантизмом. Мы называем
поэтому в дальнейшем словосочетанием в с я к у ю группу
слов, о б ъ е д и н е н н у ю в смысловом и грам­
м а т и ч е с к о м о т н о ш е н и и (если она не рассматривается
на уровне синтаксиса, т. е. с точки зрения предикации, как пред­
ложение или часть предложения).
Провести границы здесь тем менее возможно, что между слу­
жебными и знаменательным^ словами в языке существует мно­
жество переходных случаев, зависящих от большей или меньшей
грамматизаци^пслуисебпог-^. слова, т. е. потери им первоначаль­
ного предметного значения. Ср.: в городе — вокруг города — по-
среди города; для устранения — в целях устранения; среди лета —
посреди лета — в течение лета — на протяжении всего лета;
ich habe geschrieben — ich werde schreiben — ich konnte schrei-
ben — ich mochte geschrieben haben и т. п. В подобных случаях
было бы трудно установить в точности, где простое сочетание слов
переходит в словосочетание.
Будучи частью аналитической конструкции, служебное слово
по своей грамматической функции эквивалентно словоизмени­
тельной (формообразующей) морфеме (аффиксу). Тем самым ана­
литическая конструкция является ф о р м о й соответствующего
з н а м е н а т е л ь н о г о с л о в а , входя в систему его слово­
изменения (или формообразования) — в так называемую «пара­
дигму» слова. В. В. Виноградов с этой точки зрения справедливо
отнес «аналитические формы слова», образованные «посредством
сложения слов или форм слов», к способам образования ф о р м
с л о в (в ряде случаев можно было бы сказать — словоизменения)
наряду с аффиксацией, звуковыми чередованиями и положением
ударения внутри слова.11 Такое «аналитическое формообразова­
ние» он называет также «синтаксическим».12 Последний термин
требует оговорки: синтаксические отношения, лежащие в основе
образования аналитических форм, выступают в готовой аналити­
ческой конструкции в снятом, так сказать, нейтрализованном
виде.
Сходным образом высказался по этому вопросу и М. И. Стеб-
лин-Каменский: «Сочетание служебного слова со знаменательным,
хотя и „синтаксично" по форме, поскольку оно является сочета­
нием отдельных слов, а не частей слова, . . .может быть морфоло­
гично по значению. Такие „морфологические" словосочетания
естественно отнести к морфологии».13
«Словосочетание» как «форма слова» представляется на пер­
вый взгляд логическим противоречием. На это противоречие на­
ткнулся и М. И. Стеблин-Каменский в своем только что приве­
денном высказывании. «Только по недоразумению, — счел он
нужным оговорить тут же, — в школьных грамматиках некоторые
87
из таких сочетаний — например, сложные глагольные формы —
называются „формами слова". . .». Думается, не «по недоразуме­
нию», и не только «в школьных грамматиках». То, что с точки
зрения формальной логики представляется противоречием, на са­
мом деле является реальным фактом языковой действительности,
т. е. противоречием диалектическим. Если рассматривать си­
стему языка в движении, развитии, понятен будет и тот процесс,
в результате которого синтаксические конструкции морфологи-
зуются и становятся тем самым «формами слова», сохраняя KaiT\
явление «синтаксического формообразования» по видимости про­
тиворечивые признаки того и другого состояния.
Как неоднократно указывалось в советском языкознании,
словосочетания в результате семантической и грамматической
связи между входящими в их состав словами МОГУТ развиваться
в сторону^более или менее тесного лексического или грамматиче­
ского объединения, с новым зн&ЧбНйём целог<Г"(лексическим или
грамматическим), отличным от значения его частей.
Развитие в сторону лексикализации ведет к образованию более
или менее прочных фразовых единств, представляющих в смысло­
вом отношении фразовые эквиваленты отдельных слов.14 Развитие
в сторону грамматизации (морфологизации) ведет к превраще­
нию группы в новую грамматическую (аналитическую) форму
слова.
Грамматизация словосочетания связана с большим или мень­
шим ослаблением лексического (предметного) значения одного
из компонентов^сливисичитаШтя, с последовательным превраще­
нием его из лексически значимого (знаменательного) слова в полу­
служебное или служебное, в котором доминирует грамматическое
значение, а всей группы в целом — в аналитическую форму слова.
Ср.: нем. ich habe einen Brief geschrieben, англ. I have written
a letter, франц. l'ai ectit une lettre, первоначально <f значением^-
с
я имею письмо написанным' (ср.: лат. habeo litteras scriptas —
англ. I have a letter written, франц. j'ai une lettre ecrite), по­
том — с я написал' (прош. вр.).
Грамматизация представляет результат абстрагирования (ино­
гда более, иногда менее полного) от конкретногТГ^ПЖсического
(предметного) значдадя, которое первоначально имело служеб­
ное слово. Обычно грамматизации подвергаются слова, имевшие
сами по себе более широкое (общее) значение: глаголы «широкой
семантики»,15 например с значениями с иметь' ( с обладать 5 ^ 'НЕЬ
чинать' ^становиться'), глаголы покоя и движения типа сстоять'
Доставаться'), с ходить' ^двигаться') и т. п., которые становятся
по своей грамматической функции глаголами служебными или
связочными; глаголы модальные, конкурирующие с наклонениями;
личные местоимения, из которых развиваются показатели лица
при личных глагольных формах;местоимение указательное (стот')
и неопределенное числительное (содин') в грамматической функции
артиклей; наречия места и другие обстоятельственные слова,
. 88
которые становятся предлогами и в конечном счете показателями
абстрактных падежных значений.16
В целом аналитическое фАрмопбря.чгшятттю имеет характер
п р о ц е с с у а л ь н ы й , с переходными случаями большей или
меньшей граммагмуации, которые следует рассматривать не как
метафизически изолированные классификационные клеточки, а, го­
воря языком диалектики, как «узловые точки» в процессе разви­
тия, представляющие ряд последовательных ступеней граммати-
зации, сосуществующих одновременно в языке без непроницаемых
между ними перегородок.
Эту мысль можно наглядно иллюстрировать на примере ана­
литического будущего несовершенного вида, образуемого в рус­
ском языке при помощи глаголов служебных или полуслужебных:
буду, стану, начну.
В. В. Виноградов в книге «Русский язык» рассматривает все
три конструкции в параграфе, озаглавленном «Описательные
(«аналитические») формы будущего времени несовершенного вида».17
Однако такой формой он считает, по-видимому, только буду-\-ия-
финитив (буду учиться, буду вести себя хорошо). «Прямая про­
тивопоставленность этой формы будущего времени настоящему
очевидна. В русском языке не укрепилось и не развилось других
аналитических форм будущего времени. . . .буду не присоединяет
никаких дополнительных лексических значений к сочетающемуся
с ней инфинитиву, кроме значения будущего времени. Поэтому
в буду читать нельзя видеть свободного сочетания двух слов или
двух форм. Это одна сложная (аналитическая) форма будущего
времени глагола читать, это целостное грамматическое единство.
. . .Между тем в таких словосочетаниях, как начну говорить,
стану говорить, раздельность и относительная самостоятельность
составных элементов гораздо заметнее: оттенки приступа к дей­
ствию, начала его течения и перехода в осуществление, выражае­
мого формами начну или стану, потенциально отделяются от
обозначения самого действия в форме инфинитива». Следуют
примеры: Я не стану жаловаться,... Стану рассказывать...
(Тургенев); Завтра начну работать — как завтра начну ра­
боту.
Между тем стану и начну с инфинитивом тоже представляют
разные ступени грамматизации. В сочетании завтра начну рабо­
тать глагол начинать действительно сохраняет полноту своего
предметного значения, как в примере начну работу. Напротив,
стану в значении вспомогательного (точнее — полувспомогатель­
ного) глагола в форме аналитического будущего времени изоли­
ровано от всех прочих значений этого глагола (стать в значении
'сделаться', Становиться'). Словари Д. Н. Ушакова, С. И. Оже­
гова (в последних изданиях), Малый академический словарь вы­
деляют стать как «вспомогательный глагол с инфинитивом»,
Д. Н. Ушаков — в качестве отдельного (по счету 5-го) значения
этого глагола, С. И. Ожегов и Малый академический словарь —
89
в качестве его омонима.18 При этом не только стану с инфинити­
вом (стану жаловаться) изолировано но значению от обычного
стать большим, стать ученым (? сделаться'), но и прошедшее
с инфинитивом стал жаловаться имеет значение сначал жало­
ваться' (что словарями не отмечается). Отсюда следует особый
характер стану с инфинитивом в значении сбуду' (будущего вре­
мени), наиболее ярко выступающий в некоторых примерах, при­
водимых всеми словарями, где эта форма употребляется парал­
лельно с другими формами будущего несовершенного или совер­
шенного вида: Стану сказывать я сказки, песенку спою (Лермон­
тов, «Казачья колыбельная песня»); Не стану есть, не буду слу­
шать, умру среди твоих садов (Пушкин, «Руслан и Людмила»),
Л. А. Булаховский, который в своем «Курсе» упоминает «буду­
щее несовершенного вида» в числе «аналитических форм спряже­
ния», отмечает наличие в ряде случаев особой стилистической
окраски: «реже» (чем буду), «(вносит) некоторый колорит народной
речи или оттенок эмоциональности»: Стану думать, что скучаешь
ты в чужом краю (Лермонтов, там же).19
Таким образом, глагол стану с инфинитивом более грамматизо-
ван, чем начну.
С другой стороны, глагол буду в составе формы будущего не­
совершенного вида в сущности не отличается по своему значению
от буду как связочного глагола в именном сказуемом. Ср. буду
взрослым, буду профессором — как буду писать (значение целого
равно значению частей, как в примерах В. В. Виноградова начну
работать — начну работу). Различие между буду — стану, и
в особенности начну, заключается лишь в большей абстрактности
(«грамматизованности») значения вспомогательного глагола, пол­
ностью утратившего всякое предметное значение, тогда как стану,
хотя и изолированное по своему значению в качестве полувспомо­
гательного глагола, занимает в этом отношении промежуточное
положение.
Раздельность значения элементов отличает русскую форму
аналитического будущего я буду писать от франц. je vais ecrire
с
я напишу (в ближайшее время»', 'собираюсь писать', которое
в целом отнюдь не обозначает, в соответствии с исходным значе­
нием вспомогательного глагола, с я пойду писать'; или от англ.
I shall write с я напишу', которое утратило исходное значение
с
я должен писать'; тем более от форм аналитического прошедшего
типа нем. ich habe geschrieben с я написал', франц. j'ai ecrit и т. п.
В этих последних случаях, в отличие от будущего времени буду
писать, мы можем констатировать большую степень объединения
элементов аналитической глагольной конструкции, поскольку
значение целого как грамматического единства здесь действительно
отличается от суммы значения его частей.
Таким образом, критерии большей или меньшей степени грам-
матизации могут оказаться различными и для разных языков,
и в разных аналитических формах.
90
II

Аналитические формы слова, характерные для новоевропей­


ских языков, не сразу попали в сферу изучения грамматической
науки. ~
Грамматическая теория сложилась у европейских народов под
влиянием изучения и преподавания так называемых «классиче­
ских языков», латинского и греческого, в особенности первого, —
языков флективного типа, выражающих грамматические отноше­
ния главным образом (хотя и не исключительно)20 с помощью
аффиксов на конце слова. По образцу латинских грамматик были
составлены и первые грамматики новоевропейских языков.
Возникновение в начале XIX в. сравнительно-исторического
языкознания прибавило к этим языкам еще третий «классиче­
ский» — санскрит, тоже язык в высокой степени флективный.
Романтическое языкознание времен Гриммов, из которого вышла
сравнительная грамматика, рассматривало, как известно, богат­
ство флективных форм древних индоевропейских языков как
признак их формального совершенства, а распад флексий и ре­
дукцию грамматических форм —- как деградацию, лишь частично
возмещаемую «внешними» (т. е. аналитическими) средствами.
Этой точки зрения еще в середине XIX в. придерживался А. Шлей-
хер. «Доказано, — писал он, — что в историческую пору языки
регрессируют. . . .Утрата падежей и замена их предлогами сви­
детельствует об обеднении и деградации».21
Лингвистический позитивизм младограмматиков положил в тео­
рии конец этой идеализации флексии как единственного средства
выражения грамматических отношений. Рядом с аффиксацией
в качестве таких средств получают признание звуковые чередова-
ния («внутренняя флексия»), ударение и интонация, порядок слов
и служебные слова. Однако на практике, Поскольку основной
задачей диахронической лингвистики у младограмматиков явля­
лась реконструкция праязыковых архетипов, фонетических и
морфологических, и их дальнейшего закономерного развития
в историческую пору существования языков, историческая и
сравнительная морфология индоевропейских языков ограничи­
валась в основном историей флексий и словообразовательных
суффиксов (т. е. приемов аффиксации).
Положение это меняется в XX в. В это время намечается пере­
ход к тому, что может быть названо «лингвистическим модерниз­
мом»,22 т. е. к научному изучению грамматики современных евро­
пейских языков^ Но грамматическая система этих языков, с харак­
терным для н^е широким развитием аналитических форм, не укла­
дывалась в традиционные категории и термины грамматики клас­
сической (в основном латинской). Возникла новая задача — науч­
ного описания и систематизации всей сложной совокупности
грамматических средств новоевропейских языков. Узкий «морфо-
91
логизм» классической грамматики стал восприниматься как пре­
пятствие для анализа реальных грамматических отношений.
Вместо многочисленных в начале XX в. высказываний на эту
тему специалистов по современному французскому, немецкому и
в особенности английскому языку мы приведем только два, до­
статочно показательных.
Первое принадлежит историку французского языка Ферди­
нанду Брюно: «Научная задача, стоящая перед преподаванием "
языка на более высоком уровне, заключается в том, чтобы пред­
ставить наш язык так, как он существует на самом деле, со всеми
его оттенками, непоследовательностями, постоянным смешением
элементов, таким же сложным, как все в природе, а не редуциро­
ванным, упрощенным, выстроенным по линейке, как в лженауке.
. . . Я не буду сцорить о том, насколько план грамматики, приня­
той для греческого языка, подходит во всех отношениях для этого
последнего. . . Во всяком случае, в применении к такому аналити­
ческому языку, как наш [французский], он потерял почти всякое
значение и является только архаизмом. . . Востоковеды также
говорили мне. . . , что в приложении к языкам других семейств
он часто стесняет их исследования; наши он парализует, как
я постараюсь показать ниже».23
Сходным образом высказывается немецкий филолог Макс
Дейчбейн, автор «Системы новоанглийского синтаксиса» (System
der neuenglischen Syntax, 1917), на частном примере аналитиче­
ских форм английского глагола: «Одним из крупных препятствий
для исследования синтаксиса новоанглийского языка, оказавшимся
роковым, является то обстоятельство, что богатое, чрезвычайно
обильное развитие видов в современном английском языке не
признают и даже не хотят признавать. Причина лежит в том,
что наше языковое чувство, воспитанное на классических языках,
склонно находить вид и наклонение только там, где они выражены
синтетическим путем, как это по большей части имеет место в язы­
ках классических. Если же новоанглийский выражает наклоне­
ние и вид (и времена) аналитическим путем, то существование
наклонения и вида в новоанглийском просто отрицается».24
Дейчбейн, как и Брюно, в своих новых методах грамматического
анализа идет от грамматических значений к различным формам
их выражения, исходя по существу из абстрактных логико-
психологических категорий языка, «понятийных категорий» (ra­
tional categories), согласно термину, впервые выдвинутому О. Ес­
персеном.25 Соответственно этому Дейчбейн устанавливает в ан­
глийском глаголе 8 видов (итератив, фреквентатив, инкоатив,
интенсив, континуатив, перфектив, имперфектив и каузатив)
и 4 наклонения, с дальнейшими подразделениями (когитатив,
оптатив, волунтатив, экспектатив).26 Среди средств выражения
этих видовых и модальных значений в одном ряду с флексиями
указываются в различной степени грамматизованные, во многих
случаях вовсе не грамматические сочетания инфинитива с гла-
92
голами служебными, связочными или просто знаменательными,
имеющими видовое или модальное лексическое значение (типа
'начинать', 'кончать', 'желать' и т. п.), глаголы с префиксами и
постфиксами (to look — to look up), парные глаголы разного
корня, близкие по своему предметному значению, но различаю­
щиеся по видовой направленности (to know сзнать' — to learn
'узнать'), наречия, характеризующие действие с временной (ви­
довой) или модальной точки зрения (ср. 'постоянно', 'часто',
'охотно' и т. п.). Например, «инкоатив»: you are getting old 'вы
стареете' ('становитесь старым'), he turned pale 'он побледнел'
('сделался бледным'); «итератив»: he goes to Germany once a year
'он ездит в Германию раз в год'; «фреквентатив»: he would sit for
hours doing nothing 'он мог сидеть часами, ничего не делая' и т. п.
По тому же принципу построены соответствующие разделы в «Ан­
глийской грамматике» Дж. Керма: рядом с грамматическими и
полуграмматическими средствами выражения видовых и модаль­
ных отношений глагола стоят, без какой-либо дифференциации,
синтаксические (словосочетания с неграмматизованными знаме­
нательными глаголами), словообразовательные и чисто лексиче­
ские.27
Таким образом, статья проф. С. Д. Кацнельсона «О граммати­
ческой категории» (1948),28 которая в годы, последовавшие за
лингвистической дискуссией 1950 г., сделалась предметом
ожесточенных, часто совершенно несправедливых нападок, как
крайнее проявление «марризма» в теории языкознания, с припи­
сываемой ему «переоценкой семантики» и «порочным смешением»
морфологии и синтаксиса, грамматики и лексикологии, в сущности
выражала идеи, имевшие широкое хождение в языкознании первой
половины XX в., как зарубежном, так и советском (как будет
показано ниже). Здоровой и творческой мыслью, лежащей в основе
этой статьи, является протест против «фетишизма флективной
формы» («формы отдельного слова») и понятие «нефлективной
морфологии»,29 которая рассматривается автором прежде всего
в формах «синтаксической морфологии» (если воспользоваться
термином В. В. Виноградова). При этом, однако, С. Д. Кацнель-
сон (как и некоторые его предшественники на Западе, отнюдь
не бывшие «марристами») допустил в своей фактической экземпли-
фикации чрезмерно расширительное толкование грамматики,
включив в нее также ряд бесспорно лексических явлений, ли­
шенных какого бы то ни было признака грамматизации: например,
такие, по его терминологии, «видовые слова», как наречия уже,
вдруг, неожиданно, мгновенно или «залоговые» служебные гла­
голы вроде заставить, побудить, заниматься и т. п.30
Критика узко флективного подхода к «грамматическому уче­
нию о слове» характерна и для вышедшей около того же времени
книги В. В. Виноградова «Русский язык» (1947).
«Морфологические формы, — утверждает автор, — это отстояв­
шиеся синтаксические формы. Нет ничего в морфологии, чего
93
нет или прежде не было в синтаксисе и лексике. История морфоло­
гических элементов и категорий — это история смещения синтак­
сических границ, история превращения синтаксических пород
в морфологические. Это смещение непрерывно. Морфологические
категории неразрывно связаны с синтаксическими. В морфологи­
ческих категориях происходят постоянные изменения соотношений,
и импульсы, толчок к этим преобразованиям идет от синтаксиса.
Синтаксис — организационный центр грамматики. Грамматика,
имманентная живому языку, всегда конструктивна и не терпит
механических делений и рассечений, так как грамматические
формы и значения слов находятся в тесном взаимодействии с лек­
сическими».31
С этих позиций В. В. Виноградов в первом издании этой книги
(1938), давая обзор русских грамматических теорий дореволю­
ционного времени, выступил с развернутой методологической
критикой морфологизма акад. Ф. Ф. Фортунатова и его
школы:
«Морфология в русском языке все более скрещивается с син­
таксисом и семантикой, и функционально-синтаксический способ
формирования поздних или вновь возникающих грамматических
категорий становится преобладающим. Фортунатов стремился
механически и прямолинейно отсечь не только морфологию от
синтаксиса, но и грамматику в целом от лексикологии и семантики.
Здесь коренились причины его борьбы против «ошибочного сме­
шения грамматических классов отдельных ли слов, или сочетаний
слов с классами того, что обозначается или выражается отдель­
ными словами или сочетаниями слов».32 Грамматическая форма
в фортунатовской концепции открыто противополагалась семан­
тической структуре слов и искусственно абстрагировалась от
нее».33
В книгеJB, В. Виноградова «Русский язык» большое внимание
уделяется «аналитическим формам» слова, т. е. выражению раз­
личных грамматических категорий с помощью аналитических
конструкций, в разной степени грамматизованных. Сюда отно­
сятся: «Описательные, аналитические формы степеней сравнения»
(с. 243—245); «Виды аналитического выражения категорий лица»
(с. 468—471); «Описательная («аналитическая») форма будущего
несовершенного вида» (с. 569—570); «Мысли об аналитических
и синтетических формах русских наклонений в русских граммати­
ках второй половины XIX в.» (с. 583—584); «Совмещение элементов
аналитического , синтетического и агглютинативного строя в рус­
ской глагольной системе» (с. 651—662); «Развитие аналитического
строя и изменение функции предлогов» (с. 695—700),34
Широта и содержательность трактовки категорий вида, за­
лога и в особенности наклонения в этой книге создается привле­
чением обширного круга в разной степени грамматизованных
средств, служащих в русском языке для выражения этих катего­
рий.
U4
В связи с проблемой нефлективной морфологии следует отме­
тить цитируемую в «Русском языке» В. В. Виноградова (с. 660,
прим. 272) интересную и вместо с тем чрезвычайно показатель­
ную работу конца 1930-х годов — краткое изложение кандидат­
ской диссертации В. П. Сухотина, защищенной в 1938 г. в Мос­
ковском университете: «Синтаксическая роль инфинитива в сов­
ременном русском языке».35
В. П. Сухотин рассматривает аналитические конструкции с ин­
финитивом очень широко и недифференцированно, в известном
смысле приближаясь в этом отношении к ранее цитированным
зарубежным синтаксистам. Здесь среди видовых конструкций
приводятся «инкоативные» (начинательные) с глаголами стать,
начать, броситься, кинуться («возникновение явления»); «резуль­
тативные» с глаголами кончать, бросить, перестать и др. («пре­
кращение явления»); среди модальных — сочетания инфинитива
с глаголами хотеть, желать, намереваться, пытаться, собираться,
готовиться, предполагать, думать, стараться («желание, наме­
рение, стремление произвести какое-нибудь действие»); с безлич­
ными глаголами приходится, остается, следует, стоит, пред­
стоит, суждено, случается («необходимость какого-нибудь явле­
ния»); соединения с предикативными связками типа нельзя, можно,
нужно, должно, необходимо, жаль, пора; «с помощью было и бу­
дет конструкция эта получает возможность выражать и вре­
менные значения» (нужно было читать, нужно будет читать) -
и т. д.
Вывод автора гласит: «Инфинитив вошел в систему глагола,
потому, что морфологических средств (форм глагола) оказалось
недостаточно для того, чтобы выражать богатство и разнообразие
модальных, видовых и временных значений. Это восполнилось
в русском языке средствами синтаксическими с помощью инфи­
нитива. . . Таким образом в языке совершается как бы возмеще­
ние недостающих ему морфологических средств синтаксическими
или аналитическими средствами. Неоспоримый факт утраты ве­
щественного значения, с которым соединяется инфинитив („поблед-
нение глагола"), заставляет нас поставить следующий вопрос:
не находимся ли мы у истоков образований новых морфологиче­
ских категорий, новых слов, основой которых будет инфинитив,
а формальной принадлежностью — глагол, превратившийся
в связку»,36 — иными словами, аналитических конструкций.
Было уже сказано выше, что В. П. Сухотин в этой статье под­
ходит к своему материалу недифференцированно, не различая
степень «утраты вещественного значения» («побледнения») глаго­
лов, обозначающих вид или наклонение своим прямым лексиче­
ским содержанием. Однако необходимо признать, что подобного
рода поиски в области инфинитивных конструкций с глаголами
широкой семантики, имеющими лексическое значение видовости
или модальности, могут быть весьма полезны для выяснения
тенденций развития языка и прежде всего широкого круга
95
Словосочетаний, из которых путем большей или меньшей грам-
матизации могут развиться аналитические формы указанного
типа.
Позднее в своей известной статье «Проблема словосочетаний
в современном русском языке»,37 построенной в части материала
на тех же инфинитивных конструкциях, В. П. Сухотин основа­
тельно пересмотрел этот материал с точки зрения более строгого
отбора «побледневших» (т. е. грамматизованных) глаголов. Харак­
терно, однако, что в этом сборнике, составленном, так сказать,
на переломе двух эпох в истории советского языкознания (конец
1950 г.), он полностью сохраняет прежние теоретические выводы,
представляющиеся в данном контексте особенно важными.
«Наряду с этими лексикализованными единствами (т. е.
с фразеологизмами разного рода) русский язык располагает
большим числом „морфологизованных единств", т. е. таких
синтаксических построений, которые аналитически, описатель­
ным путем передают те или иные грамматические понятия.
Это — аналитические формы времени, вида и наклонения (буду
писать; стану писать] начал, кончил говорить; собираюсь,
пытаюсь, намереваюсь, хочу заниматься), степеней сравнения
(более — менее, самый добрый) и многие другие „грамматические
идиоматизмы" и „аналитические словосочетания", о которых
упоминает акад. В. В. Виноградов в книге „Современный русский
язык". Если прибавить эти аналитические и лексикализованные
единства, то факт взаимодействия и взаимопроникновения слово­
сочетания и слова как синтаксического и лексического начал
станет еще более убедительным и непреложным».38
Характерны и общие теоретические позиции автора, который
выступает, вслед за В. В. Виноградовым, против «механического
толкования связи элементов языка и сознания в концепции Фор­
тунатова» — против отрыва «грамматического» от «неграммати­
ческого».39
Если мы обратимся теперь от «Русского языка» В. В. Вино­
градова (1947) к вышедшей под его общей редакцией после 1950 г.
академической «Грамматике русского языка» (1953—1954), то кон­
траст будет совершенно разительным. Вся проблематика «нефлек­
тивной морфологии», определившая творческое своеобразие пер­
вой книги, здесь совершенно отсутствует. Термин «аналитическая
форма» или «конструкция» вообще не встречается (можно сказать,
«табуирован»). Изложение грамматических фактов потускнело,
стало традиционным и школьным. В книге торжествует фортуна­
товский морфологизм, получивший неожиданную поддержку в так
называемом «сталинском учении о языке». Следует учесть, что
в определениях И. В. Сталина границы между лексикой и грам­
матикой, морфологией и синтаксисом о ч е р ч е н ы г в о з д е м .
Под влиянием взглядов И. В. Сталина морфологизм становится
«марксистским учением о языке».
96
m
Новое направление вскоре сказалось не только на трудах но
русской грамматике, но и на изучении аналитических конструкций
в современных западноевропейских языках, в особенности в не­
мецком и английском.
Показательна в этом отношении прежде всего интересная
и содержательная статья проф. М. М. Гухман об аналитических
глагольных конструкциях, построенная на материале немецкого
языка, но имеющая общее методологическое значение.40
Статья направлена против «смешения морфологических и син­
таксических явлений»,41 типичного, по мнению автора, не только
для акад. Н. Я. Марра и его школы, но также для многих предста­
вителей современной зарубежной лингвистики.
В основе этого смешения лежит «недооценка слова, этого
строительного материала языка, непонимание того, что слово
со всей совокупностью своих форм выступает как целостная
лексико-грамматическая система, не исчезающая и не растворяю­
щаяся в предложении. . . .Принципиальное и общее разграниче­
ние объектов изучения важнейших разделов грамматики, морфо­
логии и синтаксиса является неоспоримым достижением советс­
кого языкознания».42
Автор цитирует по этому вопросу классически четкие опреде­
ления академической «Грамматики русского языка» (изд. 1952 г.,
т. I, с. 15 и 13): «Предметом морфологии в строгом смысле слова
является изучение правил изменения слов, иначе говоря, выясне­
ние способов образования разных форм одного и того же слова».
«Способы организации слов в словосочетание и в предложение,
а также типы предложений, их значения и условия употребления
составляют предмет другого отдела грамматики — синтаксиса».43
Это восстановление флективной морфологии увенчивается
ссылкой на Ф. Ф. Фортунатова, резко контрастирующей по своей
оценке с недавними высказываниями В. В. Виноградова: «В оте­
чественном языкознании конца XIX и начала XX в. попытки
найти критерии для определения специфики морфологии и син­
таксиса связаны преимущественно с работами Ф. Ф. Фортунатова
и его школы».44
Поискам этих «критериев» для аналитических глагольных
конструкций и посвящена в основной своей части данная статья.
Аналитические конструкции определяются М. М. Гухман как
«устойчивые неразложимые сочетания частичного и полного
слова»4* (термин «частичное» слово в значении служебного при­
надлежит Ф. Ф. Фортунатову и его школе). Неразложимость эта
выступает в двух планах: в чркдич^ком и грамматическом.
Лексическая сторона этой «иди имя топкости» общеизвестна (ср.
habe geschrieben c написал'). Существенно новым и правильным
является указание автора на грамматическую неразложимость
аналитических сочетаний: в конструкции ich habe geschrieben
7 В. М. Жирмунский 97
я написал5 значение прошедшего времени не заключено в вспо- J
могательном глаголе habe (форма настоящего времени), оно |
определяется срдетадием с причастием II geschrieben, которое,/
со своей стороны, теряет в^том объединении значение страдатель-/
ного залога (снаписан'), присущее ему в самостоятельном упот-У
реблении.
Признаком неразложимых фразеологических единиц идио­
матического характера является их единичность и неповторимость,
ограниченная специфической лексической сочетаемостью их ком­
понентов. Напротив, "грамматические стандарты (мы сказали бы
теперь «модели»), обладающие всеми признаками грамматической
абстракции, отвлекаются от лексической конкретности, становясь
более или менее универсальными., «Возможность образования
подобных сочетаний стандартного типа с обобщенным граммати­
ческим значением от больших групп глаголов, независимо от
конкретного лексического значения отдельных глагольных еди­
ниц, является в свою очередь одним из признаков аналитической
конструкции, что выдвигает ее как соотносительный элемент
ряда словоизменительных форм глагола».46
В результате детального рассмотрения аналитических конст­
рукций немецкого глагола в историческом прошлом (предшествую­
щем их грамматизации) и в современном языке М. М. Гухман
выдвигает следующие четыре «крще^ия» Д л я этих конструкций
в их качественном своеобразии:ЛТ))особую взаимосвязанность
компонентов, создающую их реальную неразложимость; 2) «идио-
матичность» (в указанном выше смысле) как основу этой нераз­
ложимости; 3) охват всей лексической системы глаголов в
данном языке; 4) включенность в систему соотносительных
форм любого глагола в качестве элементов парадигматического
ряда.47
К этим четырем признакам можно было бы добавить пятый,
отмечаемый многими другими авторами:48 подчинение JJojuiO-
слабого ударения служебного слова более сильному знаменатель­
ного, боЛги или метой значительное атонирование, нередко со­
провождаемое редукцией, в особенности в энклитическом поло­
жении (там, где такое положение возможно). В таких случаях,
как уже было сказано выше (с. 85), служебное слово легко
превращается в флективный аффикс и аналитическая конструкция
в целом — в морфологическую форму слова.\
В результате приложения своих четырех критериев к сложным
формам немецкого глагола М. М. Гухман признает аналитиче­
скими только следующие конструкции:
1. форма сложного прошедшего с вспомогательными глаголами
haben и sein: iclrteTbe geschrieben ' я написал', ich hatte geschrie-
ben с я писал (прежде)'; ich bin gelaufen с я бежал'; ich war gelaufen
я бежал (прежде)' и т. п.;
2. будущеевремя^с—вспомогательным глаголом werden: ich
werde schreitJeiP^ напишу';
98
3. пассив с глаголом werden: die Tiir wird geschlossen 'дверь
запирается (кем-тоН
Не упомянута (без особой мотивировки) форма сослагатель­
ного наклонения (Konditionalis) с конъюнктивом глагола werden:
ich wurde schreiben с я написал бы' — форма бесспорно аналити­
ческая. Так называемый «пассив состояния» (Zustandspassiv)
с глаголом sein сбыть' (die Tiir ist geschlossen cдверь заперта')
признается простым предикативным словосочетанием, а не гла­
гольной формой, поскольку данная конструкция не является
неразложимой (см. ниже, с. 112—114).
По той же причине не имеют характера аналитических конст­
рукций сочетания модальных глаголов с инфинитивом знамена­
тельного глагола: ich will schreiben с я хочу писать', ich konnte
schreiben с я мог бы писать' — ich mochte schreiben с я хотел бы
писать' и др.
«Значение данного сочетания равно сумме значений его ком­
понентов и, следовательно, не идиоматично».^
«Модальный глагол, сохраняя в этих сочетаниях номинатив­
ную функцию, не обладает основным признаком частичного слова»
(см. ниже, с. 105—109).
Отчетливо и несомненно правильно (см. ниже, с. ИЗ и ел.)
проводится граница между аналитическими конструкциями и имен­
ными сказуемыми со связочными глаголами: der Knabe ist mun-
ter — blieb munter — wird munter c мальчик есть (оставался,
становится) таким-то' .49
О сочетаниях имени существительного с артиклем и предло­
гом автор говорит довольно неопределенно: «В других типах
сочетаний форм частичного и полного слова, например в предло­
жных конструкциях, в сочетании имени с артиклем возможны
иные структурно-семантические признаки».50 Однако, если мы
имеем и в этих случаях сочетания «частичного» и полного слова,
не являются ли эти сочетания, по вышеприведенному определению
автора, а н а л и т и ч е с к и м и к о н с т р у к ц и я м и с в о ­
его р о д а ?
О личных местоимениях как показателях лица цри глаголе
не упоминается вовсе (может быть, потому, что личное место­
имение — не «частичное» слово?).
Тем не менее, несмотря на такую строгость отбора, сама
М. М. Гухман вынуждена признать, что формальные критерии
являются всего лишь «сопутствующими признаками внутреннего
изменения конструкции» (мы бы сказали — процесса граммати-
зацип и связанных с ним изменений значения). «Но эти внешне-
структурные сдвиги не имели решающего значения, а были лишь
сопутствующими признаками. . . Наиболее существенным в раз­
витии аналитических конструкций пз различного типа сочетаний
являются, следовательно, внутренние признаки».51
«9 7*
Это важное положение о вторичном («сопутствующем») харак­
тере формальных критериев по сравнению с критериями «внутрен­
ними» мы можем иллюстрировать на следующем примере.
В сочетаниях глаголов haben и sein с причастием II, из кото­
рых развились формы сложного прошедшего в немецком языке,
причастие в древненемецком (как и в других древнегерманских
языках) первоначально могло согласоваться в роде, числе и па­
деже в первом случае с объектом, во втором — с субъектом пред­
ложения. Ср.: phigboum habeta sum man gipflanzotan 'дерево
имел. . . посаженным', arstorbana sint thie cумершие суть те. . .'.
Позднее с_пгюв:ращением свободного синтаксического сочетания
в грамматизованную аналитическую конструкцию согласование
устраняется, причастие употребляется в несклоняемой форме:
Ср.: hatte gepflanzt спосадил (раньше)', sind gestorben 'умерли'. 52
Сходным образом обстоит дело в новоанглийском языке, где,
однако, причастия (как и прилагательные) вообще не изменяются.
Ср.: I Jhave written с я написал', I am fallen с я упал'. В сканди­
навских языках в сложных формах прошедшего с глаголом hava
употребляется соответственно так называемый «супин», пред­
ставляющий по своему происхождению несклоняемую форму
причастия с окончанием именительного (винительного) падежа
среднего рода сильного склонения. Ср. швед, jag har skrivit
с
я написал' (прич. II scrivinn).
Однако в языках итальянском и французском до сих пор в раз­
личной степени сохранилось согласование причастий, входящих
в состав аналитических конструкций этого типа. Ср. итал.: i ra-
gazzi furono lodati fмальчиков похвалили', le donne sono uscite
c
женщины вышли', Lucia aveva avute due buoni ragioni сЛючия
имела два убедительных основания', una delle molte cose che
aveva studiate содин из многих предметов, которые он изучил'
и т. п.53 Было бы неправильно на основании наличия такого
согласования переводить эти аналитические конструкции италь­
янского языка по образцу приведенных выше древненемецких
(букв. сдамы были вошедшие', 'предметы, которые он имел вы­
ученными' и т. д.).
То же относится и к французскому литературному языку, где
закрепилась довольно сложная система правил «согласования
причастий» (accord des participes), притом не только в орфографии,
но и в литературном произношении. Ср.: une petite fille est venue
c
девочка пришла', les lettres qu'il m'a remises cписьма, которые
он мне передал' и т. п.54
Как мы видим, наличие такого согласования не превращает
причастия в предикативные прилагательные и соответственно
всю конструкцию в свободное сочетание глагола сказуемого
с именным предикатом или объектом.
Пример этот показывает, что «критерии» грамматизации
в сущности представляют лишь вехи, намечающие конечные точки
в процессе развития. В разных языках и в конструкциях разного
too
типа они могут частью присутствовать, частью отсутствовать
в результате большего или меньшего продвижения в направлении
превращения словосочетания в аналитическую форму слова.
В. Н. Ярцева неоднократно выступала со статьями как методо­
логического, так и специального характера, посвященными слово­
сочетаниям в английском языке и их развитию в фразеологические
единства и аналитические конструкции.65 Итоги своим много­
летним исследованиям она подвела в книгах, посвященных исто-
рической морфологии и историческому синтаксису английского
языка.56
В сборнике «Против вульгаризации и извращения марксизма
в языкознании» (ч. II, М., 1952) В. Н. Ярцева выступила со ста­
тьей, направленной против «смешения лексики с грамматикой
в теории Н. Я. Марра» (с. 351—365). Соответственно этому в своих
последующих работах она также стремится строго отграничить
аналитические конструкции, с одной стороны, от лежащих в их
основе сложных сказуемых со связочными глаголами, с другой
стороны — от связанных фразеологических сочетаний различного
типа, широко представленных в современном английском языке.
В. Н. Ярцева признает существование аналитических конст­
рукций только в системе английского глагола. Предлоги при
существительных и тттпттлр тугрг.тотщрния при глаголах сознательно
тт1'Кт1тиЦ1Л1^^?Гкругя ЯНЯЛТИТШТР^ИТ ф о р м (см. НИЖв, С. 119 И
121—123J, об артиклях вТтой связи вообще не упоминается.
Из аналитических глагольных форм в систему глагольного
спряжения («парадигму» глагола) включены:
1. «"^nppMPF^Tft ФПсГМТ>Т ™>гфв«™ ™ длит 0 ""!)™ р
™,ча f^™**.
nuous): I have written я написал', I am writing я пишу' (сна­
с

хожусь в состоянии писания')


г
и др.;
2. будущее ^р^мя */тда ттт,ными глаголами дЪя|] и will: I
shall write с я напишу', you will write свы напишете' и т. п.;
3. условное наклонение с прошедшим (сослагат.) тех же гла­
голов 8поийНг"топНг(1^1оиИ write, I would write с я написал бы')
и т. д.
Все остальные «новообразования такого порядка выходят за
рамки собственно морфологии и должны изучаться в разделе
синтаксиса».57 «Сама „предистория" аналитических глагольных
форм, т. е. тот период, когда они еще являлись словосочетаниями»,
также, по мнению автора, «лежит за пределами морфологии и яв­
ляется объектом изучения для синтаксиса».68 Соответственно этому,
включив в свою «Историческую морфологию» специальную главу
«Развитие аналитических форм» (с. 118—163), В. Н. Ярцева
в «Историческом синтаксисе» нашла место для других, неаналити­
ческих глагольных сочетаний в не менее обширной параллельной
главе, посвященной сложным сказуемым различного типа
(«Структура сказуемого», с. 64—133).
Критерии превращения словосочетания в аналитическую кон­
струкцию, выдвигаемые В. Н. Ярцевой, сходны с теми, которые
^ 101
пыталась наметить М. М. Гухман, хотя они формулированы
на другом материале и в других терминах. Основными из них
являются стабильность, универсализация, включение в систему

(«парадигму^"-"" ~~ "
* «Это показывает вся история развития сложных глагольных
времен, вышедших из глагольных словосочетаний, от которых
они отличаются только устойчивостью грамматической структуры,
унификацией связочного глагола (ставшего вспомогательным)
и грамматико-семантической неделимостью».59! «Важным моментом
здесь является то, что данный вспомогательный глагол употреб­
ляется в определенном сочетании для выражения одной определен­
ной грамматической категории (например, показывает только
пассивность, или только перфективность, или только будущее
время), а также то, что его употребление вполне единообразно
и формы сложного глагольного времени, образованного с ним,
составляют определенную систему. . . Иногда критерием такого
перехода может служить возможность употребления данного
связочного глагола в смысле, противоположном его первоначаль­
ному лексическому значению».60
Не отрицая важности этих критериев грамматизации, следует
учесть процессуальный характер этого развития, иногда полного,
иногда только частичного.
Гораздо более широкий и гибкий подход к проблеме аналити­
ческих конструкций в скандинавских языках обнаруживают
С. С. Маслова-Лашанская и М. И. Стеблин-Каменский.
Выше было уже сказано (с. 87), что М. И. Стеблин-Камен­
ский рассматривает сочетание всякого служебного слова с знаме­
нательным как «морфологическое словосочетание» и относит его
к морфологии.61
К аналитическим формам будущего I он причисляет не только
инфинитивные конструкции с модальными по своему исходному
значению глаголами ville, skulle, но также с «вспомогательным»
глаголом komme til 'случаться'. Ср. fabrikken koramer til a koste
sju millione krone fфабрика будет стоить 7 миллионов крон'.
«Элементы морфологического сочетания, каковым является
будущее I в норвежском языке, обладают значительно большей
смысловой самостоятельностью, чем элементы норвежского пер­
фекта» (пример последнего: har kastet fбросил' от глаг. kaste
с
бросать'). «В ряде случаев сочетания wil, skal или kommer til
с инфинитивом I имеют модальное значение, обусловленное зна­
чением входящего в его состав модального глагола — желания
(vil), долженствования (skal), случайности или необходимости
(komme til). В этих случаях они являются не глагольной формой,
а модальным оборотом».62 (Мы сказали бы: они менее грамматизо-
ваны).
Тем не менее автор включает эти обороты как аналитические
в морфологию. Так же поступает и С. С. Лашанская с будущим I,
образованным в шведском языке с глаголами skola+инфинитии
102
и к о т ma+инфинитив с att, несмотря на то, что перйая Конструк­
ция «часто выражает /дополнительные оттенки долженствования,
обещания».63
В число аналитических форм будущего II и будущего в про­
шедшем II автор «Грамматики норвежского языка» включает
не только обороты с настоящим и прошедшим тех же глаголов
ville и skulle и инфинитивом II знаменательного глагола (ср. vil
ha kastet, ville ha kastet), но также эквивалентные им по значе­
нию сочетания настоящего и прошедшего вспомогательного гла­
гола fa (исходное значение с начинать', ср. нем. an-fangen) с при­
частием II знаменательного глагола (ср. far kastet, fikk kastet).
При этом формы с ville и skulle могут быть в известных случаях
«модальными оборотами», выражающими желание и долженство­
вание, а также «формой сослагательного наклонения».64
Страдательный залог может выражаться в скандинавских
языках, кроме флективной формы на s (из суффигированного
возвратного местоимения sek с себя', ср. русск. -ся), также ана­
литическими формами с «вспомогательным» (по своему происхож­
дению связочным) глаголом ЬП (с исходным значением Оста­
ваться', ср. нем. bleiben) или с глаголом быть (voere) и прича­
стием II знаменательного глагола. Ср.: blir kastet с брошен',
Ые kastet сбыл брошен' (или er kastet, var kastet) и др.65
С. С. Лашанская в особом добавлении упоминает также зало­
говые обороты с побудительным значением, образованные глаго­
лами lata * заставлять' (ср. нем. lassen Оставлять') или komma
с
приходить' (ср. нем. kommen cприходить') и инфинитивом. На­
пример: ordforende lat upplasa protokollet Председатель распоря­
дился прочесть протокол' (нем. lie|i vorlesen), ett haftigt bul-
ler. . . komm ha att lysna c звуки громких голосов заставили его
прислушаться' (последний оборот употребляется, когда источни­
ком действия служит не лицо, а явление).66
Аналитическими формами сослагательного наклонения
М. И. Стеблин-Каменский считает сочетания презенса и претерита
вспомогательного глагола skulle, а также претерита глагола ville
(модальных глаголов) с инфинитивом I и II знаменательных гла­
голов. Ср. skal lese, skulle lese, skulle (ha) lest; ville lese, ville
(ha) lest c прочитал бы'. «От аналитической формы сослагательного
наклонения, — уточняет он п здесь, — следует отличать совпа­
дающие с ними модальные обороты, от которых оно отличается
тем, что входящий в его состав модальный глагол полностью
утратил свое лексическое значение»67 (т. е. подвергся полной
грамматизации).
«Модальные обороты» (т. е. словосочетания менее граммати-
зованные) рассматриваются тем же автором в синтаксисе в раз­
деле модальных конструкций с инфинитивом. При этом правильно
отмечаются не только особенности форм как таковые, но и т е н ­
д е н ц и и их развития.
103
«Глагол в модальном обороте выражает не действие, а отно­
шение к действию. В силу этого все сочетание в целом имеет зна­
чение не действия по отношению к другому действию, а просто
отношение к действию, т. е. его необходимость, желательность,
возможность и т. д. О б ы ч н о м о д а л ь н ы й глагол
в н е м о д а л ь н о г о о б о р о т а не у п о т р е б л я е т с я
и л и не и м е е т т о г о з н а ч е н и я , к о т о р о е он
имеет в модальном о б о р о т е . Это способствует
тесному объединению элементов сочетания. И н ф и н и т и в н а я
частица в модальном обороте, как правило,
о п у с к а е т с я . Это обеспечивает более тесное примыкание
инфинитива к глаголу и является внешним проявлением смысло­
вого объединения элементов сочетания».68 Однако напомним, что
после «вспомогательного» глагола komme в будущем I упот­
ребляется инфинитивная частица a (komme a kosta f будет
стоить').
«Эта тенденция модального оборота к сближению с морфоло­
гическим словосочетанием, т. е. к грамматизации, заставляет
некоторых грамматистов относить его рассмотрение в морфологию,
а именно в тот ее раздел, в котором рассматриваются наклонения,
— глагольная категория, близкая по своему значению к модаль­
ному обороту. Однако в той мере, в какой модальный глагол
все же сохраняет, хотя в некоторых случаях не полностью, свое
лексическое значение, т. е. является глаголом з н а м е н а ­
т е л ь н ы м (или в некоторых случаях «полузнаменательным»),
теоретически правильнее рассматривать модальный оборот в син­
таксисе, а не в морфологии. Тенденция знаменательного слова
к грамматизации не есть грамматизованность в собственном смы­
сле слова».69
Добавим, что предложные словосочетания оба автора рас­
сматривают в отделе синтаксиса.
Вряд ли можно думать, что столь разительное различие
в трактовке аналитических глагольных конструкций у советских
англистов и германистов, с одной стороны, и у скандинавистов,
с другой, объясняется специфическими различиями языкового
материала. Различным здесь является метод — более узкое или
более широкое понимание явлений «грамматизации», их «процес­
суального» характера.
Подтверждением этого положения может служить небольшая
датская грамматика И. Г. Васильевой, изданная Московским
университетом.70 Здесь в таблице глагольного спряжения (с. 8),
как и в самом тексте, из перечисленных выше аналитических
глагольных конструкций скандинавских языков нашли себе место
только будущее время с глаголами vil и skal и страдательный
залог с глаголами blive (voere). Отсутствие синтаксического
раздела не позволяет судить о трактовке автором других конст­
рукций с инфинитивом.
104
IV

Мы не имеем возможности за недостатком места дать полный


обзор аналитических и «полуаналитических» форм в современных
германских и романских языках. Поэтому мы остановимся лишь
на нескольких наиболее спорных переходных случаях в глаголь­
ном и именном словоизменении, обсуждение которых может
представить методологический интерес. Сопоставление аналогич­
ных явлений в разных языках будет служить свидетельством
закономерности процессов грамматизации и в то же время нали­
чия существенных различий в этих процессах, связанных с свое­
образием грамматической системы данного языка.
1. Дискуссионный характер имеет вопрос об аналитическом
характере к о н с т р у к ц и й с модальными гла-
г о л а м и + и н ф и н и т и в типа нем. ich will (wollte) schrei- /*
ben, ich soil (sollte) schreiben, ich kann (konnte) schreiben, ich/^gr
muP (mupte) schreiben, ich mochte schreiben.
Специалисты по немецкому языку склонны отрицать принад­
лежность этих словосочетаний к числу аналитических.
Так, М. М. Гухман считает, что «подобные словосочетания не
являются аналитическими конструкциями», потому что «значение
данного сочетания равно сумме его компонентов и следовательно
не идиоматично. . . .Сочетание модальный глагол+инфинитив
рассматривается поэтому нами как особый тип составного (гла­
гольного) сказуемого, оба компонента которого являются пол­
ными словами».71
К этой точке зрения присоединяются Л. Р. Зиндер и Т. В. Стро­
ева: «В функции сказуемого широко распространены словосочета­
ния с модальными глаголами, выражающими отношение носителя
действия к действию: его способность, желание или необходимость
для него совершить действие. Таким образом, такое словосочета­
ние аналогично по своей функции одному из наклонений. . .
Необходимо подчеркнуть, однако, что в данном случае нельзя
говорить о какой-нибудь сложной форме глагола, поскольку
модальные глаголы сохраняют в этих словосочетаниях свое
лексическое значение».72
Между тем модальные глаголы существенно отличаются от
обычных знаменательных целым рядом особенностей своего зна­
чения, грамматической структуры и употребления.
1) По своей функции они эквивалентны наклонениям, хотя
и имеют более конкретное (частное) значение; в процессе истори­
ческого развития они вытесняют и заменяют наклонения, диф­
ференцируя их значение.
2) По своему значению в сочетании с знаменательными глаго­
лами они не самостоятельны, а служат для обозначения модаль­
ного оттенка действия того глагола, к которому они относятся;
вообще они крайне редко употребляются без инфинитива (почти
105
только как заместители предложения. Ср.: Willst du mit mir ge-
hen? — Ja, ich will).
3) По своей грамматической форме немецкие модальные гла­
голы образуют особую группу, со своим типом спряжения; исто­
рически эта группа восходит к категории претеритопрезентных
глаголов, но в процессе исторического развития она -подверглась
целому ряду формальных преобразований (в немецком языке,
например, умлаут как признак модальности в инфинитиве и мно­
жественном числе настоящего времени). К этому морфологическому
типу примкнул сходный по функции модальный глагол wolleu
(ср.: wollen — wollte, как sollen — sollte; так же англ. прогтт.
вр. would, could как should); с другой стороны, из него выделился,
унифицировавшись по общему типу слабого спряжения, ряд гла­
голов, не имевших значения модальных (taugen, gonnen и др.).
Инфинитив и причастие II от этих глаголов хотя и существуют,
но малоупотребительны, как и образованные от них сложные
глагольные формы (невозможно, например: ich habe gesollt,
ich hatte gesollt, ich werde sollen). Инфинитив знаменательного
глагола примыкает к модальным глаголам без инфинитивной
частицы zu (ich will schreiben, ich mu(5 schreiben), что указывает
на более тесную, чем обычно, связь элементов этой конструкции
как целого.
К этому необходимо добавить, что отсутствие так называемой
идиоматичности, смысловая раздельность элементов (ich will —
schreiben) сама по себе не может служить показанием против ана­
литического характера словосочетания, как это уже указывалось
на примере русского будущего несовершенного: я буду читать
(см. выше, с. 89).
Впрочем, хотя немецкие модальные глаголы и сохраняют
в большинстве сочетаний свое прямое (словарное) модальное
значение, однако для общей их тенденции к грамматизации харак­
терны не менее многочисленные случаи, когда их значения сме­
щаются или сближаются между собою и с флективньш сослага­
тельным наклонением. В тщательной работе Е. А. Крашенин­
никова собрала ряд показательных в этом отношении примеров.73
Ср. капп в смысле возможности: das капп nett werden; в смысле
предположения (в оптативе): ег konnte (или ег durfte) hiervgewesen
sein; mag в смысле возможности: wer mag (или капп) das sein?;
soil как выражение чужого мнения: ег soil sehr gescheit sein. . .;
sollte как предположение с оттенком сомнения: sollte (konnte)
es moglich sein?; mu|5 как выражение вероятного предположения:
Das mu|3 komisch ausgesehen haben; в подчиненном предложении
с различными оттенками желания: ich wiinsche, da|3 ег kame,
daP ег komme, da|3 ег kommen moge, . . . mochte, . . . sollte, . . .
durfte. Такое сближение разных глаголов в переносном употреб­
лении свидетельствует о развитии более абстрактных модальных
значедий.
Ю6
В этой связи следует наполнить, что в ходе исторического
развития немецкие модальные глаголы к новонемецкому периоду
целиком изменили свое первоначальное значение, которое имело
в средневековом языке гораздо более конкретный характер. На­
пример: darf означало с я нуждаюсь' (ich bedarf), kann с я знаю',
mag с я могу' (симею силу'), skall (нем. soil) с я должен' (в конкрет­
ном смысле 'имею долг'), пшо? (нем. mu(3) симею случай, возмож­
ность' (ср. готск. — motja.n встречать', спопадаться навстречу',
англ. to meet). Развитие аналитических форм модальности сдела­
лось возможным исторически лишь в результате развития «грам-
матизованных» модальных значений.
Различие между служебным модальным глаголом и знамена­
тельным глаголом с модальным лексическим значением наглядно
иллюстрируют такие пары, как нем. wollen и wunschen, англ.
to wish и will. Глаголы нем. wunschen, англ. to wish сохрапяют
всю полноту своего предметного значения и не обладают теми
свойствами служебных глаголов модальности, которые были
перечислены выше; в частности, оба глагола в инфинитивных кон­
струкциях употребляются с частицей нем. zu (англ. to).
Англисты более «либеральны» в смысле причисления модаль­
ных глаголов к типу вспомогательных, однако этот «либерализм»
имеет свои оттенки и ступени.
Так, J3. Н. Ярцева признает аналитический характер модаль­
ных конструкций с глаголами should would. «В связи с исчезно­
вением старой флективной формы сослагательного наклонения
в английском языке из сложноглагольных форм с should и would
(прошедшее время от sculan и willan) образуется новая аналити­
ческая форма, функционирующая в роли условного наклоне­
ния».74 Ср. I should write, he would write с я (он) напи­
сал бы'.
В. Н. Жигадло, И. П. Иванова, Л. Л. Иофик в своем теоретиА
ческом курсе английской грамматики расширяют группу глаго­
лов, входящих в аналитические модальные конструкции, вклю­
чая в нее, кроме should и would (прош. вр.), также may
и might.
«К аналитическим формам сослагательного наклонения отно­
сятся сочетания should, would, may и might с инфинитивом дру­
гого глагола п р и п о л н о й у т р а т е модальным и
г л а г 6 д а мГй с а м о х Т ^ ^ а л ^ ь н о_г_п РРЯЧРНИЯ
О том, что эти глаголы могут участвовать в образовании аналити­
ческих форм спряжения, свидетельствует, помимо отсутствия
у них в этом случае самостоятельного значения, их постоянное,
закрепленное длительным употреблением использование в опре­
деленных типах предложений и непосредственная историческая
преемственность по отношению к синтетическим формам при
употреблении тех и других в одних и тех же конструкциях с од­
ним и тем же значением».75 Авторы дают даже таблицу парадигмы
«аналитических форм сослагательного наклонения»: I should
107
give (have given), he would give (have given); t may give; t might
give.76
Крайнюю позицию в этом вопросе занимает большинство зару­
бежных англистов, например голландец Крайсинга, который
в главе о вспомогательных глаголах с модальным значением назы­
вает shall и should, will и would, may и might, также can и could,
must, ought to (he ought to know сон должен знать'), to dare (dared
to speak cосмелился говорить'), to need (he needed no invitation
'он не нуждался в приглашении'), to let (let us go cдавайте, пой­
дем').77
Разумеется, мы и здесь имеем дело с процессом грамматизации,
при котором глаголы, поставленные последними в этом ряду,
имеют гораздо более узкое и конкретное значение и тем самым
более ограниченную в лексическом отношении форму употребле­
ния.
Есперяан на примере глагола will пытался дать общую грам­
матическую характеристику этого и некоторых других сходных
с ним вспомогательных глаголов английского языка (auxiliaries),
которое он называет «пустыми словами» (empty words) в отличие
от полнозначных глаголов "("full verbs):
1) они не имеют ни инфинитива, ни причастий, поэтому не
могут соединяться с вспомогательным глаголом to do и не обра­
зуют сложных форм перфекта и плюсквамперфекта;
2) они сочетаются с инфинитивом без частицы to (ср. I will
write, но I wish to write);
3) они часто стоят в слабом положении и потому выработали
«слабые» (т. е. редуцированные) формы (I'll, he'll, I'd, he'd);
4) содержание их более неопределенно, чем содержание соот­
ветствующего полного глагола, как это видно из их широкого
употребления в значениях, которые в других языках выражаются
флективными модальными формами основного глагола.78
Эти признаки в основном совпадают с теми, которые указаны
были выше для немецкого языка. По-видимому, однако, в немец­
ком языке аналитические конструкции с модальными глаголами
менее грамматизованы, чем в английском, вследствие сохранения
в первом флективных форм конъюнктива, отсутствующих в анг­
лийском. Тем не менее и в немецком языке эти конструкции
имеют аналитический характер, выступая как более конкретные
и дифференцированные выражения модальных отношений
глагола.
Об аналитических формах русских наклонений говорит
В. В. Виноградов в книге «Русский язык»: «Новые оттенки модаль­
ности предложения все чаще выражаются аналитически — соче­
танием слов. Формы наклонения глагола притягивают к себе
группы «модальных» слов и частиц, которые обращаются в источ­
ник грамматических выразителей модальности предложений.
Изучение всего многообразия этих л е к -
сико-синтаксических выражений модаль-
108
ноет и — о с н о в н а я з а д а ч а с и н т а к с и с а пред­
л о ж е н и я . Но, кроме того, расширяются и морфологические
возможности переносного употребления самих глагольных на­
клонений. На помощь разным формам глагольных наклонений
привлекается инфинитив».79
Тем не менее по сравнению с английским и даже с немецким
языком русские конструкции с модальным глаголом+инфинитив
при отсутствии особой грамматической категории модальных
глаголов обнаруживают наименьшую степень грамматизации
(ср. я хочу, я могу, я должен писать и т. п.).
2. Более ограниченной сочетаемостью обладает служебный
глагол нем. lassen 'оставлять', англ. let в глагольных конструк-
циях с побудительным (каузативном) 'зтТЯЧ'ё'нием. Ср.: нем. fallen"
f
падать' — fallen lassen суронить' (сдать упасть'), англ. to fall —
to let fall. Конструкции эти заменили старые германские флек­
тивные каузативы, сохранившиеся в настоящее время лишь
в виде лексически изолированных и переосмысленных реликтов
(тип готск. windan свертеться' — кауз. wandjan с поворачиваться',
нем. winden — wenden, англ. to wind — to wend с измененным
значением).80
Глагол нем. tun c делать', англ. to do как выражение абст­
рактного значения действия получил в XVI—XVII вв. в обоих
языках широкое распространение в перифрастических конструк­
циях типа нем. ich tu schreiben, прош. вр. ich tat (tate) schreiben,
англ. I do write, I did write, придававших единообразную, регу­
лярную аналитическую структуру всем формам знаменательного
глагола, включая и настоящее время, без существенного измене­
ния значения этого глагола. В литературном языке, как немецком,
так и английском, форма эта, в результате сознательных усилий
грамматиков-пуристов, в XVIII в. выходит из употребления
как излишняя, но в английском сохраняется в ограниченном круге
грамматических конструкций — вопросительных и отрицатель­
ных; ср.: Do you write? сПишешь ли ты?' — Pjo^-J- don^t (do not)
write с Нет, я не пишу' (с ослабленной формой); или: Yes, I do
с
Да, я пишу' (букв. с я делаю' как заместитель предложения);
при усилении: Do write me, pleasel f Непременно напиши мне,
поЯгалуйчла'Ч81 В немецком языке такая перифрастическая форма
сохраняется только в диалекте и в народном разговорном языке
и соответственно этому в поэтических стилизациях вроде:
Die Augen taten ihm sinken (Гёте, баллада «Der Konig in
Thule»).82
3. Вокруг основных аналитических глагольных форм, которые
даже при разных степенях грамматизации легко могли бы быть
включены в широко построенную парадигму глагольного слово­
изменения (как это сделано для аналитических модальных форм
в теоретическом курсе английской грамматики), во всех европей­
ских языках имеется достаточно большое число аналитических
словосочетаний более частного характера, служащих для выра-
109
жения видовых, модальных, залоговых оттенков значений
ог.ноттпго глагол в рамках, фразеологически Тюлёе ограни­
ченных.
СрТТнапример, в немецком языке: ег pflegt zu sagen, er pflegt
zu fragen и т. п. сон имеет обыкновение говорить, спрашивать'
Сделает это обычно, постоянно'). Или: ег kommt gegangen, gelau-
fen, gesprungen (с глаголами движения) сон приближается (шагом,
бегом)' и т. п. Формы эти изолированы и не образуют широко­
употребительных моделей.
Особенно велико число подобных словосочетаний полуграм-
матизованного характера в современном английском языке.
В. Н. Ярцева отмечает в нем «тенденцию (правда, еще не оформив­
шуюся) выдвинуть еще ряд связочных глаголов на роль вспомога­
тельных (например, to get — для перфекта, to keep —для дли­
тельных времен)».83 Ср.: he^got tireii сон устал', 'he keeps
fon) working сон продолжает работать' (сдлительно работает')
иТ т ^
Есперсен отмечает употребление в качестве пассива того же
глагола to get и глагола to become («passive of becoming» — «пас­
сив становления»). Ср.: they got acquainted, they became associa­
ted; Оскар Уайльд: «We have been engaged for the last three months,
but how did we become engaged?» сМы были обручены в течение
последних трех месяцев, но каким образом мы стали обрученными
(обручились)?'. В этом же значении употребляется глагол to
grow 'расти' (сстановиться'): he grew accustomed; в лексически
ограниченном круге значений так же глагол to stand (с стоять' —
перед лицом обвинителя): I stand rebuked, I stand reproved.84
В книгах зарубежных англистов, где описание глагольных
конструкций исходит из значения (с перечислением различных
средств выражения этих значений), можно найти большое
число подобных примеров, выражающих видовые, модальные, за­
логовые оттенки подобными лексически ограниченными сред­
ствами.
С точки зрения грамматической, эти примеры состоят из слу­
жебного (полувспомогательного) глагола и предикативного при­
частия и, будучи в разной степени грамматизованными, граничат
с группой предикативных причастий со связочными глаголами,
из которых они исторически развились (см. ниже, с. 113 и ел.).
Для нас они представляют интерес как указание на процессуаль­
ный характер анализа как грамматического явления и на различ­
ные ступени грамматического обобщения, наличиствующие в этом
иr\х процессе.
\ //~" 1Ы Глаголы «полувспомогательные»^дными словами — не пол-
t ностыо грамматйзованные аналитические конструкции, отмечены
в большом числе и в романских языках.
Классическая учебная грамматика современного французского
языка выделяет эту группу как особую грамматическую категорию
(verbes semiauxiliaires): «Вспомогательные глаголы (les auxiliai-
ПО
res) avoir и etre представляют грамматические средства, полностью
утратившие собственное значение как глаголы. Другие глаголы
могут в некоторых случаях в большей или меньшей степени терять
свой нормальный смысл и в сочетании с инфинитивом и причастием
играть роль, частью аналогичную настоящим вспомогательным.
Они прибавляют к основному глаголу дополнительное значение
(une idee accessoire), временное или модальное, с оттенками,
которые не всегда легко объяснить». Такие конструкции иногда
называются также «глагольными перифразами» (periphrases verba-
les).85
Автор грамматики относит к этой группе конструкции с мо­
дальными глаголами devoir, pouvoir, vouloir+инфинитив, анало­
гичные приведенным выше немецким и английским, понудитель­
ные формы с глаголами faire Сделать' и laisser с оставлять'+инфи-
нитив, но также заслуживающие более специального внимания
грамматические сочетания с глаголами движения aller и venir
'ходить' (сприходить').
1) Будущее время («весьма близкое», нередко с модальным от­
тенком): настоящее время глагола aller+инфинитив. Ср.: je
vais c'crire с я буду (собираюсь) писать'.
2) Недавнее прошедшее с настоящим временем глагола venir
+инфинитив с предлогом de. Ср.: Je viens d'ecrire с я только что
написал'.
В итальянском и испанском языках 86 грамматизованы глаго­
лы stare с стоять' и andare f ходить'+герундий (причастие I) с ви­
довым значением длительного действия. Авторы советского учеб­
ника итальянского языка называют эти конструкции «грамматизи-
рованными устойчивыми глагольными сочетаниями».87 Если бы не
препятствовала традиция, они могли бы называться аналити­
ческими глагольными формами с видовым значением и были бы
включены в парадигму спряжения глаголов. Ср. в особенности
итал. stare facendo (qualche cosa)c находиться в состоянии делания
(чего-нибудь)' (длительный вид), например: sto (stava) scrivendo,
dicendo и т. п. Менее грамматизовано andare facendo (qualche
cosa), нередко с частичным сохранением лексического содержания,
например: andava predicando c(ходил и) проповедовал'; но также
с полной грамматизацией: Che andate pensando? f O чем вы думае­
те?' (длительно, в настоящее время). Ср. еще в том же смысле:
viene (veniva) discendo.88
Французские параллели этим конструкциям можно найти
в известной книге Гугенхейма о глагольных перифразах в фран­
цузском языке. 89 Книга эта содержит огромный исторический
материал по сложным глагольным формам — без какого-либо
грамматического анализа с точки зрения большей или меньшей
их грамматизации, но она интересна по широте показа конкури­
рующих и в значительной части вымирающих («абортивных»)
грамматизованных и полуграмматизованных глагольных кон­
струкций.
Ж
Примеры конструкции глагола а11ег+герундий (причастие I)
встречаются как в старофранцузском, так и в поэзии нового вре­
мени вплоть до XVII в. Ср.:
Chere beaute que mon ame ravie
Comme son pole va regardant.

Или (с согласованием в числе):


Ainsi tes honneurs florissants
De jour en jour aillent croissants.

Однако Малерб вел борьбу против этой формы, и уже в XVIII в.


она считается устаревшей, сохраняясь по преимуществу в слу­
чаях лексически полнозначных, как например: un ruisseau va
serpantant c. . . идет (т. е. протекает), змеясь1.90
Романская форма представляет известную аналогию с англий­
ским длительным разрядом (I am writing. . .). Однако, как спра­
ведливо указала Н. Д. Арутюнова, английская форма при извест­
ных условиях обязательна, тогда как романская альтернативна,
что указывает на меньшую степень ее грамматичности.91
5. К числу оспариваемых случаев аналитических глагольных
конструкций немецкого языка относится уже_удомяпутый шассив_
состояния» (Zustandspassiv), образованный сочетанием глагола
seTTr^&haA^-с пассивным причастием. Ср. die Tiir ist geschlossen
'дверь заперта' в отличие от пассива действия с глаголом wer-
den — die Тйг wird geschlossen cдверь запирается', — который
представляет «нормальную» грамматическую форму страдатель­
ного залога. М. М. Гухман считает, что пассивное причастие с гла­
голом sein сохранило в немецком языке характер сложного ска­
зуемого с глагольной связкой, в отличие от английского языка,
где оно является единственной вполне грамматической формой
страдательного залога.92 По мнению О. И. Москальской, эти со­
четания «лишь с большой оговоркой могут рассматриваться как
особые формы пассива, а значительно чаще являются одним из ви­
дов именного сказуемого».93 Сходным образом рассуждают
Л. Р. Зиндер и Т. В. Строева, которые определяют эту форму как
«именное сказуемое с причастием в качестве предикатива».94
Решающим при этом является, по-видимому, все то же соображе­
ние, что конструкция эта не представляет единого целого, имею­
щего «идиоматическое» значение (в смысле определения М. М. Гух­
ман): глагол сбыть' остается в ней связкой, к которой присоеди­
няется пердикативное причастие в своем обычном значении, как
в сложных сказуемых типа: die Tur ist weip.
Однако с этих ПОЗИЦИЙ И В других языках, где, в отличие от не­
мецкого, сложные формы с глаголом сбыть' и причастием страда­
тельного залога являются единственной формой пассива, «идио-
матичность» конструкции в указанном смысле отсутствует и вспо­
могательный глагол может рассматриваться как связка, В осо-

бенности это относится к романским языкам. Ср.: франц. la porte
est fermee (ж. р.) как la porte est grande; les places sont prises
как les places sont vides (мн. ч.); итал. la donna ё amata (ж. р.)
как la donna ё bellissima.
To же и в английском языке, где согласование отсутствует
как в том, так и в другом случае. Ср.: the door is opened — the
door is open. В известной мере эта особенность распространяется
и на видо-временные глагольные формы с вспомогательным гла­
голом с быть\ Ср.: франц. les jeunes filles sont assises (мн. ч.)
sont belles; la donna ё partita (ж. p.) — ё bella. Можно напомнить
и приведенный ранее русский пример: я буду писать и я буду
профессор (профессором).
Тем не менее глагольный характер причастного сказуемого,
т. е. присущие ему в отличие от обычного именного сказуемого
признаки вида, времени, залога, придают конструкции в целом
глагольный характер, превращая связку в вспомогательный гла­
гол как элемент аналитической конструкции.
В немецком языке к этому присоединяются специфические
особенности «пассива состояния», которые противопоставляют его
в системе глагола «пассиву действия» как две разные видовые
формы. Ср. die Tur ist geschlossen (geoffnet) 'дверь заперта (от­
крыта)' — die Tur wird geschlossen (geoffnet) cдверь запирается
(открывается)'; das Haus ist verkauft сдом продан' — das Haus
wird verkauft сдом продается' и т. п.
Это видовое противопоставление, имеющее место в немецком
языке для всех глаголов перфективного (терминативного) значе­
ния, дает полное основание для включения пассива состояния
как особой аналитической формы в парадигму глагольного спря­
жения. Что касается пассивных причастий нетерминативных
(имперфективных) глаголов, то они в этой форме малоупотреби­
тельны, поскольку совпадают по значению с пассивом, образован­
ным при помощи глагола werden: ich bin geliebt как ich werde
geliebt с я любим'.
6. С вопросом о немецком «пассиве состояния» связана более
общая проблема разграничения аналитических глагольных форм
и предикативных сочетаний связочного глагола с Т™ТРТТРМ И т е м ? / •
самым-гяаТолов вспомогательных разного типа и глагольных
свя~// I/)
зок.
Подобно вспомогательным глаголам, глаголы связочные пред­
ставляют результат грамматизации (более или менее последова­
тельной) глаголов знаменательных. В чистом виде значение связки
выступает в глаголах, обозначающих различные формы существо­
вания именного предиката, — быть, становиться, оставаться.
Ср. нем. sein — werden — bleiben, англ. to be — to become —
to remain. Ср. примеры, которые приводит М. М. Гухман: der
Knabe ist munter, der Knabe blieb munter, der Knabe wird mun-
ter. 95 Вокруг них группируется большое число связочных глаголов,
§ В. М. Жирмунский ИЗ
менее грамматизованных, с более ограниченной сочетаемостью
и с фразеологической связанностью значений.
Показательно, однако, что, с точки зрения сравнительно-исто­
рической, даже наиболее грамматизованные связочные глаголы
были в прошлом лексически полнозначными. Ср.: герм, werdan
(нем. werden) * остановиться' — лат. vertere — слав, врътЪти
'вертеть' — др.-инд. vrt 'вращаться' (произв. ср.-в.-нем. Wirtel,
ст.-слав, врътено 'веретено'), с переходом значения 'вращаться' >
'становиться'; др.-в.-нем. biliban 'оставаться' (готск. bileiban,
нем. bleiben) — ст.-слав, лъпнати, лит. lipti 'липнуть' (греч.
XiizsrjOQ 'жирный', 'kiTzoc, 'жир'), с переходом 'липнуть' > 'оста­
ваться'; ст.-слав, быти 'быть' (откуда был, буду), лит. buti 'быть',
лат. fui 'был', futurus 'будущий' (и.-е. bhu) — греч. f6co 'расту'
(произв.: срир-а 'растение', cpuaic 'природа'), др.-в.-нем. Ьйап 'жить'
(готск. Ьайап, нем. Ъаиеп 'обрабатывать землю'), переход: 'расти'>
'жить' > ' б ы т ь ' ; герм, супплетивное прошедшее: was 'был' (нем.
war, инф. wesan 'быть') —др.-инд. vasati 'обитает', 'пребывает',
'ночует', переход значения: 'обитать' ]> 'пребывать' > ' б ы т ь ' .
Только настоящее время глагола существования и.-е. es- (герм,
ist, лат. est, греч. lui, др.-инд. dsti, слав, есть) не имеет этимо­
логии такого рода, потому что представляло, по-видимому, уже
в индоевропейском связку в собственном смысле.
М. М. Гухман называет глагол быть «идеальной связкой».96
Сходным ^образом высказывался об этом Л. В. Щерба в статье
«О частях речи в русском языке»: «Строго говоря, существует
только одна связка быть, выражающая логическое отношение
между подлежащим и сказуемым. Все остальные связки являются
более или менее знаменательными, т. е. представляют из себя
контаминацию г л а г о л а и с в я з к и , где глагольность
может быть более или менее ярко выражена».97 «Связка быть
не глагол, хотя и имеет глагольные формы, и это потому, что она
не имеет значения д е й с т в и я . И действительно, единственная
функция связки — выражать логические (в подлинном смысле
слова) отношения между подлежащим и сказуемым: во фразе
Мой отец был солдат в был нельзя открыть никаких элементов
действия, никаких элементов воли субъекта. Другое дело, когда
быть является существительным глаголом: мой отец был вчера
в театре. Тут был=находился, сидел, одним словом проявлял как-
то свое «я» тем, что был. Это следует твердо помнить и не считать
связку за глагол и функцию связки — за глагольную. В так
называемых связках мы наблюдаем контаминацию двух функции-
связки и большей или меньшей глагольности (наподобие конта­
минации двух функций у причастий)».98 Мы сказали бы предпочти­
тельно не о «контаминации» двух функций, а о неполной грамма-
тизации.
Это высказывание Л. В. Щербы подхватил и развил В. В. Ви­
ноградов: «В особую категорию частиц должны быть выделены
связки, выражающие логическое отношение между подлежащим
Ш
• # •
й сказуемым. Но в русском языке, как тонко заметил акад.
Л. В. Щерба, существует лишь одна связка — в строгом смысле
слова — это быть, имеющая форму лица (а следовательно и числа,
в прошедшем времени — также рода), времени и наклонения.
Связка быть — не глагол, хотя и имеет глагольные формы.
Ей чуждо значение действия (быть в значении глагола существо­
вания — лишь омоним связки). Она мыслится вне категории
вида и залога. Все остальные связки русского языка (стать,
становиться, делаться и т. п.) представляют гибридный тип
слов, совмещающих функции глагола и связки».99 (Предпочти­
тельнее было бы и здесь говорить не о «гибриде», а о меньшей
степени грамматизации).
Между тем на самом деле, вопреки парадоксу акад.
Л. В. Щербы, подхваченному В. В. Виноградовым, быть явля­
ется глаголом, потому что может принимать формы лица, вре­
мени (был — буду), наклонения (был бы) и даже вида (быть —
бывать). Менее всего существенно отсутствие в этом глаголе зна­
чения действия, на которое указывал Л. В. Щерба, поскольку
значение это отсутствует и в таких глаголах, как случается,
кажется или смеркается, снится и т. п.
Чистой связкой в смысле Л. В. Щербы глагол быть является
только в презенсе, притом в случаях его вневременного значения,
широко представленного в так называемом «настоящем времени»
во всех индоевропейских языках, когда он выступает как пока­
затель логического отношения подведения отдельного под общее:
Жучка есть собака (нем. . . . ist ein Hund), отдельное есть общее
(согласно примеру В. И. Ленина).100 В таких случаях в русском
языке, как известно, есть может отсутствовать (предикативная
связь выражается интонацией) или оно заменяется новой связ­
кой это, развившейся в результате грамматизации указательного
местоимения, также утратившего свои местоименные черты: 101
Жучка — это собака. Распад спряжения глагола быть в настоя­
щем времени, характерный для русского языка, явился результа­
том того, что именно в таких конструкциях глагол быть как «чис­
тая связка» утратил характер глагола.
Напротив, в прошедшем или будущем времени в немецком
или английском, в особенности в относительных временах вроде
предпрошедшего (нем. er war gewesen, англ. he had been), в рус­
ских модальных и видовых формах типа был бы, бывает, бывал
и т. п. указание на время, временную последовательность, дли­
тельность или модальный характер действия укрепляет лекси­
ческое значение глагола: ср. нем. das Blut ist rot скровь красна'
и sein Gesicht war rot еего лицо было,красно', ег war ein guter Stu­
dent gewesen спрежде он был хорошим студентом', ег ware ein
guter Student gewesen сон был бы хорошим студентом' и т. п.
Это существенное различие отметил акад. А. А. Шахматов
в своем «Русском синтаксисе» (§ 30): «Перешли в связку (в рус­
ском языке) только формы настоящего времени глагола быть;
115 8*
&То привело к окончательной утрате их, причем утрата их в значе­
нии связки привела и к утрате настоящего времени глагола быть
в реальном его значении существовать, находиться. Что до про­
шедшего времени был, буд. буду, то категория времени предохра­
нила от перехода их в простые связки. . .».102 В другом месте
(§ 191) А. А. Шахматов разъясняет, что в «индоевропейском пра­
языке», как и ряде древних индоевропейских языков, искони
существовали и бессвязочные предложения «для соединений,
не обусловленных во времени», как в латинском omnia praeclara
гага свсе прекрасное редко' 103 (ср. нем. Traume — Schaume
с
сны (это) пена', viele Kopfe — viele Sinne fмного голов — много
умов' и др.).104
Таким образом, разные ступени грамматизации наблюдаются
даже в пределах «идеальной связки» — глагола быть.
Учитывая это обстоятельство, мы можем включить в широкий
круг связочных глаголов, в разной степени грамматизованных,
и целый ряд других глаголов, употребляемых с именными сказуе­
мыми, даже в тех многочисленных случаях, когда глагол лишь
в лексически ограниченном круге употребления «бледнеет», теряя
в большей или меньшей степени свое первоначальное предметное
значение.
Ср. в немецком языке связочное употребление таких глаголов
широкой семантики с значением движения и покоя, как liegen
с
лежать', stehen cстоять', gehen с ходить'; например: der Weg stand
frei спуть свободен' (букв. сстоял свободен'), die Sache liegt klar
с
дело очевидно' (букв. слежит очевидно'), das Glas ging in Stucke
с
стакан разбился' (букв. спошел на куски') и др. Некоторые гла­
голы обнаруживают при этом относительно широкую сочетае­
мость по определенным моделям. Например, глагол nehmen
с
брать': Rache nehmen смстить', Flucht nehmen c бежать', Bezug
nehmen cссылаться', Kenntnis nehmen Осведомиться', Ал1а|3
nehmen cбрать повод' и др.; или глагол bringen cприносить':
in Verlegenheit bringen ссмутить', in Ordnung bringen спривести
в порядок', zu Stande bringen fосуществить' и т. п. В других
случаях те же или другие подобные глаголы образуют по своему
значению фразеологические идиоматизмы: Abschied nehmen Про­
ститься', zur Last fallen сбыть в тягость' и т. п. В таких случаях
грамматическое объединение сложного сказуемого сопровождается
его фразеологическим (лексическим) сращением.
В английском языке Керм насчитал около 60 связочных гла­
голов.105 Глаголы эти (cupulas~er-iinlang verbs), список которых
он дает в специальном разделе своей грамматики, согласно его
объяснению, «находятся на разных ступенях развития в направле­
нии к состоянию связктг(copula state), сохраняя при ахумц? боль-
шей или меньшей степени свое первоначальное конкретное зна­
чение, так что, хотя1?~яТП1яяеБХвязками, они в то же время по сво­
ему значению более или менее отличаются друг от друга и от
связки сбыть' (to be). Значительная их часть употребляется не
V 116
Только в качестве связок, но ?ак>кё в качестве полнознаЧнМЗс
глаголов (full verbs), сохраняя в определенныхс итуациях всю пол­
ноту своего конкретного значения».106
Вслед за Кермом и В. Н. Ярцева признает существование
в современном английском языке «свыше 60-ти глаголов, могущих
функционировать как связочные глаголы в составном сказуемом».107
М. М. Гухман считает эту цифру «сомнительной» вследствие огра­
ниченной сочетаемости некоторых из этих глаголов, приближаю­
щей их скорее к «фразеологическим единствам», чем к именным
сказуемым.108 Однако, как уже было сказано, нет основания счи­
тать, что эти понятия исключают друг друга. Будучи в разной
степени семантически «опустошенными» (т. е. грамматизованными),
глаголы эти в то же время могут быть в разной степени лекси­
чески (фразеологически) связанными в своем употреблении. Как
в немецком языке, некоторые из них имеют более широкое, другие
более ограниченное употребление, некоторые следуют типическим
моделям, другие узко идиоматичны. К числу наиболее распростра­
ненных относятся: togoJxoflHTb', to come с приходить', to. fall
с
падать', to keep с держать^-ся)', to grow 'увеличиваться' (срасти'),
to turn c поворачиваться', to get^no^y4aTb' (c достигать') и др.
Например: to fall ill, silent, dumb, asleep, dead; to go cold, hot,
mad, white и т. д.; to keep alive, cool, still, quiet, yllenl M т.д.;
to grow old, fat, nervous и т. д.109 В других примерах сочетаемость
такого пилусвязочного глагола ограничена идиоматически. На­
пример: the door blew open, the dog broke loose, to catch fire (cold),
to take place, to pay attention и др.
Весьма показательны случаи, когда с тем же предикативом
в одинаковом значении могут употребляться различные глаголы,
что прямым образом указывает на утрату ими исходного предмет­
ного значения. Ср.: to keep (continue, remain, stay) silent Мол­
чать', to bide (keep, stay) awake cбодрствовать' и др.
Для современного английского языка с его широким употреб­
лением аналитических глагольных форм характерна общая тен­
денция к замене црлнозначных глаголов словосочетаниями
глагола связочного или ПОЛУСВЯЗОЧНОГО с предикативными от-
глагольными существительными соответствующего значения. Ср.:
вместо to sinuke ? куршь : —• to have k sriloke. вместо to drink
с
пить' — to have a drink, вместо to ride сездить верхом' —^ss have
a ride, вместо то notice Замечать' — tojjlce notice, вместо to con-
Т^Г^признаваться' — to make a confession^ т. п.110
To же явление (Verhauptwortung) отмечают и в современном
немецком языке, но преимущественно как влияние канцелярского
стиля. В качестве связочных глаголов выступают в таких кон­
струкциях в особенности kommen, gelangen, bringen, stellen, Zie­
hen, tun и др. Ср.: вместо erwagen — in Erwagung ziehen, вместо
verzichten — Verzicht leisten, вместо ausdriicken — zum Ausdruck
bringen, вместо ordnen — in Ordnung bringen и т. п.111

117
Ё некоторых случаях связочный глагол, в зависимости от сво­
его значения, может придавать предикативной конструкции в це­
лом видовой оттенок. Например: to keep silent (silence), to keep
quiet означает првбБгеаниев даннбм состоянии, как to_ keep, (on)
working^ (длительно^действи^^- «дуратов»); to get (grow) old
(blind), to fall ill означает начало действия или состояния, как
to get aquainted («инкоатив») и т. п. Лексическая видовость гла­
гола в фразеологическом сочетании приближается в таких слу­
чаях к видовости грамматической, сложное сказуемое с именным
предикатом — к аналитической глагольной форме.
В. Н. Ярцева разграничивает оба типа, указывая, вслед за
А. А. Потебней, что грамматизации в качестве аналитических
глагольн]их_фодм могут подвергаться только сложные сказуемые
с причастиями (т. е. глагольными именами) в отличие от преди­
кативных Сочетаний «иного состава» (с существительными, прила­
гательными или наречиями).112
А. А. Потебня пишет по этому поводу следующее: «В состав­
ное сказуемое могут входить как причастие, так и существитель­
ное и прилагательное»; в описательное время (т. е. в аналитичес­
кую конструкцию) — «только причастные формы, занимающие
середину между глаголом и именем». «Всякое из описательных
времен возникает из составного сказуемого».113 Причастия, не­
смотря на свое различие, вносят в такие сочетания один общий
оттенок, сходный с тем, который сообщают составному сказу­
емому имена существительные, сохранившие свой признак, и при­
лагательные, причем разумеется само собою, что это сходства
не простирается до тождества. Когда для объяснения сочетаний
с причастиями ставим на место сих последних существительные,
то этим увеличиваем расстояние сочетаний с причастием от про­
стого глагола, т. е., утрируя особенность этих сочетаний, делаем
ее более осязательною. Собственно говоря, выражение „ с у т ь
д а н ь д а ю щ е 4 4 вовсе не то, что „ о н и д а н н и к и"».114
Однако в некоторых случаях причастие по своему значению
имеет качественный характер, приближаясь в этом отношении
к прилагательному. Например: tired 'уставший' ('усталый'),
drunk 'выпивший' ('пьяный'), faded 'завядший' ('завядый'),
rusted 'заржавевший' ('ржавый') и т. п. Это создает и здесь воз­
можность переходных случаев, в которых различие аналитичес­
кой конструкции с полуслужебным глаголом и предикативного
сочетания с глаголом полусвязочным, в особенности при наличии
у последнего указанных видовых оттенков, не выступает с полной
отчетливостью. Ср. to be accustomed — to be tired (drunk) —
to be blind, to grow accustomed — to grow tired — to grow blind;
he is growing (getting) accustomed, he is growing (getting) tired —
he is growing blind; или: the knife if rusty 'нож ржавый' — the
knife is rusted 'нож заржавел', the knife is getting rusty 'нож
становится ржавым' — the knife is getting rusted 'нож ржавеет'
и т. п.
118
Было уже сказано выше, что развитие именных сказуемых
с полусвязочными глаголами типа he fell ill, he is getting blind,
в особенности же таких фразеологических сочетаний, как to have
a drink (вместо to drink), to have a chat (вместо to chat), харак­
терно для языков с широким развитием аналитических и полу­
аналитических конструкций, как английский. Оба явления вы­
ражают одинаковую тенденцию к замене простого слова сложным
словосочетанием, в одном случае грамматического, в другом —
фразеологического порядка, и должны рассматриваться в взаимо­
связи как признаки «аналитической структуры» языка в широком
смысле. Однако в принципе они не тождественны, и предикатив­
ное сочетание типа I fall ill, he is getting blind не является слож­
ной глагольной формой и не относится к аналитическим глаголь­
ным конструкциям в собственном смысле.

За последнее время среди советских западников получила


распространение своего рода научная мода: исключать предлож­
ные конструкции из числа аналитических.
Между тем предложные конструкции:
1. по своей синтаксической функции, как и по значению, яв­
ляются эквивалентами ТТЯПРЖРЙ;.
2. в процессе исторического развития языков конкурируют
с падежами и частично или полностью (в особенности в так назы­
ваемых «аналитических языках») заменяют их; ,
3. предлоги теряют при этом свое исходное предметное значе­
ние, превращаясь в формальное выражение абстрактной синтак­
сической связи (типа грамматических падежей). ~"
Так, англ. of и to представляют эквиваленты родительного
и дательного падежей^ В английском языке существуют флектив-
ные формы родительного^ и^ дательного падежа: старый «саксон­
ский» родительный на -s (myTather's house сдом моего отца')
и дательный с нулевым суффиксом существительного, определяе­
мый порядком слов — положением перед винительным прямого
дополнений (I gave my brother the book с я дал моему брату книгу')
или особыми формами, для личных местоимений — him, her, them
(I gave him the book с я дал ему книгу'). Рядом с нимЕГсуществуКгг-
их предложные эквиваленты: the house of my father, I gave the
book To hitil. Айглииские грамматисты, говоря о генитиве на 's
и о простом дативе, с одной стороны, и о предложном генитиве
с of и предложном дативе с to, с другой стороны, обычно подчер­
кивают тождество их грамматической функгцщ («. . . always have
the same grammatical iunction», «exactly the same grammatical
relation»).115 Напротив, советские авторы склонны подчеркивать
различие в значении флективной и аналитической формы.116
На самом деле речь идет всего только о дифференциации в удотреб-
W
лении, в основном — характера^трн^ик^-гтияигтич^кщ^ Роди^
тельный н а 's упптробттгтотгтт TTQ тур^мутргтиу ]то__отно1пению
к лицам. Ср. примеры, которые приводит Керм: a bo^sJLeg25>
the leg of a table^ а не the table's leg.117 С точки зрения степени
грамматизации 1этих предложных конструкций существенно, что
aofji to в таких сочетаниях утратили всякое^пдедметное, простран­
ственное значение (of с от\ с из'; to с к') исделалиТгъ постоянными
показателями абтгГрактных синтаксических отношений, тождест­
венных с падежными.
Составители теоретического курса английской грамматики
признают это обстоятельство. «В данном случае, — пишут они, —
когда употребление предлога связано только с выражением опре­
деленных синтаксических отношений, предлог имеет наиболее
отвлеченное^ грамматическое значение и служит для выражения
постоЙЕбого синтаксического отношения между членами предло­
жения».118 Однако, несмотря на одинаковость синтаксических
функций, авторы считают нужным подчеркнуть «принципиальное»
различие предлогов и падежных флексий, поскольку флексия
«является морфологической частью слова, изменяющей форму
существительного», тогда как предлог «не принадлежит к морфо­
логическому составу»: 119 обстоятельство, не требующее специаль­
ного упоминания, поскольку именно в этом и заключается разли­
чие между флективными и аналитическими формами слова (если
только признавать существование этих последних).
В. Н. Ярцева также возражает против отождествления пред­
логов с падежными окончаниями. Она^указывает, что предлог
всегда «выражает отношению можду двумя членами словТОРчета-
зывает два члена словосочетания между собой. . . и принадлежит
им обоим. . . Таким образом, двусторонность отношения самого
предлога является его характерной чертой».121 Думается, однако,
что то же самое относится и к косвенным падежам (конечно,
с синтаксической, а не с морфологической точки зрения!): на­
пример, окончание родительного или дательного падежа хотя
и входит с морфологической точки зрения в состав слова, однако
в такой же мере, как и соответствующий предлог, имеет «дву­
стороннюю связь» и в синтаксическом отношении «принадлежит
к обоим элементам словосочетания», — управляющему, от кото­
рого оно зависит, и управляемому, часть которого оно состав­
ляет. Ср.: ножка стола и the leg of the table; дать отцу и give
to the father.
Поэтому нет никаких оснований отказываться от термина
«предложное склонение» по отношению к предложным конструк-
^дяъГ^^^гическото характера, включенным в падежную систему
и заменившим флективные падежи как их аналитические экви­
валенты. Мы следуем в этом словоупотреблении за английскими
грамматистами, говорящими, как Керм, о «предложном генитиве»
или «предложном дативе» (prepositional Dative, of-Genitive).122
120
Разумеется, слово «склонение» употребляется при этом в более
широком, функционально-синтаксическом значении: если под
склонением понимать изменение конца слова, т. е. явление флек­
тивной морфологии, то с этой точки зрения «предложного склоне­
ния» не существует.
Французский язык отличается от английского тем, что флек­
тивные падежные формы полностью вытеснены в нем предлогами
(родительный — предлогом de, дательный — предлогом а). Хотя
эти предлоги в данном синтаксическом употреблении также пол­
ностью утратили свое первоначальное предметное значение, однако
при таком положении отсутствует характерное для английского
языка соотнесение этих предлогов с падежами, и потому мы не
имеем никаких поводов, кроме отдаленно исторических и сравни­
тельных, чтобы, исходя из системы современного языка, ставить
вопрос о существовании в нем склонения в какой бы то ни было
форме.
Об аналитическом характере некоторых русских предложных
конструкций писал В. В. Виноградов. В разделе его книги, по­
священной «Развитию аналитического строя и изменению функ- .
ции предлогов»,123 об этом сказано следующее: «Все ярче обнару­
живается внутреннее расслоение в семантической системе пред­
логов. В то время как одни предлоги: для, до, перед, при, под,
кроме, сквозь, через, между, а тем более предлоги наречного типа
близ, среди, мимо и т. п. — почти целиком сохраняют свои реаль­
ные лексические значения, другие предлоги: о, за, из, в, на, отчасти
над, от, про, с, у — в отдельных сферах своего употребления,
иные в меньшей степени, иные вплоть до полного превращения
в падежные префиксы, ослабляют свои лексические значения,
а иногда почти совсем теряют их».124
Мы могли бы иллюстрировать это общее положение на примере,
который до сих пор, по-видимому, специально не обсуждался
в русской грамматике.
Предлог в в сочетаниях {книги находятся) в столе, в ящике
сохранил конкретное локальное значение св чем-нибудь (внутри
чего-нибудь)'. Иначе в сочетаниях (я живу) в городе, в деревне,
где он имеет абстрактное значение (где?). Так же различаются:
(я кладу книгу) в стол, в ящик (во что?) и (я еду) в город, в деревню
(куда?). В последней паре каждого примера в может быть названо
аналитическим признаком падежа, в первом случае — местного
(где?), во втором — направительного (куда?).
Различие это отчетливо выступает в языках типа тюркских,
которые четко разграничивают употребление местных падежей
с абстрактным и послелогов с конкретным локальным значением."
Так, в узбекском языке в первом случае употребляются падежные
формы: шахарда св городе' (местн. п.), шахарга св город' (напра­
вит, п.); во втором — конструкции с послелогами: столнинг ичида
с
внутри стола', столнинг ичига свнутрь стола' и т. п.125
121
В русском языке с аналитическими значениями предлога в
конкурирует в тех же значениях предлог на. Ср. в городе — на
даче, в Крыму — на Кавказе, на Волге, в магазине — на заводе
и т. п., и соответственно: в город — на дачу, в Крым — на Кавказ,
и т. д. В основе этого различия лежат в прошлом различные ло­
кальные представления конкретного характера. Но в современном
языке они утрачены, осталось только фразеологическая связан­
ность словоупотребления, которую можно было бы сопоставить
с различнми флективными формами для одного и того же падежа
в различных типах склонения (ср.: нем. Tag — род. п. Tages,
Негг — род. п. Неггеп и т. п.).
Аналогичные различия мы находим и в немецком языке. Ср.:
in dem Kasten св ящике', in den Kasten св ящик' — in der Stadt
с
в городе', in die Stadt c в город'. Соответственно этому в абстрактно-
локальном («аналитическом») употреблении могут конкури­
ровать разные предлоги, утратившие свое первоначальное пред­
метное значение. Ср.: in der Stadt ?в городе' — auf dem Lande
с
на даче'; in die Stadt св город' — auf das Land сна дачу' и т. п.
Примеры эти иллюстрируют развитие аналитических функций
некоторых предлогов, заменивших древние падежные отношения,
давно исчезнувшие в языке, однако в отличие от английского или
французского языка без изменения общей системы синтаксиса
падежей и предлогов.
В качестве аналитического падежа, вошедшего в систему па­
дежей флективных, в русском языке обычно называют предлож­
ный падеж. Н. В. Крушевский рассматривал такую форму, как
о волке, в качестве примера формы, переходной «от настоящих
синтетических (ср. старинное Kbieei) к аналитическим».126
По мнению В. В. Виноградова, «в системе имен развитие анали­
тических форм ведет к осложнению грамматических форм слова
предлогами — префиксами. Например, о подвигах или о доблестях
в современном языке является не сочетанием двух слов, а одной
аналитической префиксованной формой слов подвиг и доблесть.
На этом фоне самая система склонения выступает в .ином свете,
« « 1 9 7 ^

чем она рисуется традиционной грамматикой»/4'


«Предложный падеж» развился в русском языке из старого
местного, переставшего употребляться без предлогов. Ср. пример
Н. Крушевского: Kbieei — совр. в Киеве. Однако в предложном
падеже с тем же флективным окончанием старого местного падежа
могут употребляться различные предлоги. Ср.: на столе, в столе,
о столе, при столе {по окончании спосле окончания'), — и эти
предложные сочетания в разной степени сохраняют полноту
исходного вещественного значения предлогов и различия между
ними. Поэтому, будучи аналитическим по форме, предложный
падеж по содержанию существенным образом отличается от ана­
литических конструкций: «пустой» в синтаксическом отношении
в нем является форма имени, а не предлог, как в английском ро-
122
дительном падеже с предлогами типа the house of my father или
в* французском la maison de mon pere.
В том же направлении развиваются и предложные конструк­
ции с другими падежами: падежная флексия в них ослабляется
в своем исходном значении, смысловая дифференциация перехо­
дит в основном на предлог. Ср.: над лесами, за лесами, по лесам,
про леса и т. п. Различие по сравнению с предложным падежом
заключается лишь в том, что падеж сохранился и в самостоятель­
ном употреблении (без предлога). В немецком языке к русскому
предложному ближе всего дательный падеж вследствие своей
полифункциональности и обилия разных по значению предложных
конструкций. Однако и дательный падеж сохранил в самостоятель­
ном употреблении свою исходную функцию (косвенного дополне­
ния, с направительным значением: ср. wem с кому').
К аналитическим конструкциям мы причисляем также глаголь-i
ные формы с обязательным личным местоимением как показЗтеЛ
лем лица (при наличии широкой тенденции к омонимизму тлзн
тольных окончаний или отсутствию таковых). Ср.: нем. ich schrieW
с
я писал' — ег schrieb сон писал', англ. JL wrote — he wrote,
франц. j'ecrivi(s) — il ecrivi(t). В постпозитивной положении
личные окончания имеют тенденцию суффигироваться. Ср. в не­
мецких диалектах: gesta < gehst+du сты идешь', sagemr < sa-
gen+wir смы говорим'. Результатом подобного суффигирования,
как установил еще Ф. Бопп, явились личные окончания индо­
европейского глагола. В тюркских языках процесс этот более
очевиден, так как агглютинирующие прилепы менее подвержены
фонетической редукции. Ср. узб. мен бера-ман с я даю', сен бера-сан
г
ты даешь' и т. д.
Аналитический характер имеют конструкции артикль+су-'
гг^ествительноет в которых артикль как служебное слТ)вицбизна-|
чает грамматическую категор1ш^опред елейности илинеоггредёйен-
ности имЩЩ, а в нониторых языках, при частичной или полней:
утрате флексии, перенимает также оЬознЗЧШто- грамматических^
категорий рсЩат-чиЕдат-падежа. 6р.: кем del1 Mann м. p., die F n u
ж. рГГ7Га£~1СТТШ ср. p., dem Mann дат. п. ед. ч.; der Loffel — die
Loffel мн. ч.; франц. le gargon м. р. — la fille ж. р. — les gargons
мн. ч. Для образования служебного слова из знаменательного
(артикля из местоимения или местоименного числительного)
характерно акцентное ослабление, происходящее в процессе
грамматизации, например: лат. Ше > франц. 1е, итал. il, lo;
лат. ilia > франц., итал. 1а. В дальнейшем возможна редукция
гласного элемента и прислонение к соседнему знаменательному
слову. Ср.: франц. Г перед гласным (l'enfant), нем. 's вместо es
в диалектах и народно-разговорном языке (s'Kind) и др. 128
В. Г. Адмони, в отличие от В. Н. Ярцевой, признает существо­
вание именных конструкций с артиклями и предлогами, делает,
однако, различие между аналитическими конструкциями морфо-
Ш
логическими — в группе глагола и синтаксическими — в группе
имени (morphologisch-analytisch и syntaktisch-analytisch).129 Для
настоящей темы различие это существенного значения не имеет.
VI
Из всего сказанного следует, что всякое грамматическое описа­
ние языка, синхронное или диахронное, будет ОДНОСТОРОННИМ
1Г~шШолным не только если оно ограничат ЛР^СТ следуя классиче­
скому латинскому образцу, формами Флективными, как" это было
в старину, но даже и в том случае, если оно дополнит их, как это
обычно делается сейчас, «парадигматическими» (т. е. традиционно
включаемыми_в парадигмы]Г аналитическими формами^ Только
полный и широкий учет всех целиком или лишь частично грамма-
тизованных сложных форм, существующих в языке, рассматривае­
мом в его р а з в и т и и, может дать правильное и исчерпываю­
щее понятие о системВ^ягаыка как о явлении по природе своей
динамическом.
Не менее существенное значение имеет такая установка с точки
зрения практической. Преподавание языка в его грамматическом
аспекте не может ограничиваться лпя^яицт^^-мтя^ гцпп^^^^^чгря-
жения, ф л вшивными или аналитическими; оно требует усвоения
теёх~моделей грамматических или полуграмматических конструк-
ций, существующих ТГязьттет~так же как оно предполагает, одно-
временно с знанием лексики, освоение фразеологии, более связан­
ной или более свободной.
Развитие аналитических конструкций в языке представляет
живой и сложный процесс, который требует п р о ц е с с у а л ь ­
н о г о рассмотрения как в аспекте истории языка, так и при опи­
сании его современного состояния. С точки зрения лингвистиче­
ской теории, это означает отказ от разрыву междусинхроддей
и диахронией, рассмотрение любого состояния языка ^как с и-
с т е м ы, Ш о р щ е й с я в д в и ж е н и и в ц е л~о"м
и в" о т д 6 л"1Гн ы х (TBTJ и х—частях^ ~~~~~
Процессуальный' иидхид устанавливает в аналитических кон­
струкциях различные с т у п е н и г р а м м а т и з а ц и и . Он
предполагает особое внимание к с л у ч а я м п е р е х о д н ы м ,
отражающим в современном состоянии языка динамику его раз­
вития.
Напомним известное высказывание Л. В. Щербы: «Здесь,
как и везде в языке (в фонетике, в «грамматике» и в словаре),
надо помнить, что ясны лишь крайние случаи. Промежуточные же
в самом первоисточнике — в сознании говорящего — оказываются
колеблющимися, неопределенными. Однако это-то неясное и ко­
леблющееся и должно больше всего привлекатьв нимание линг­
виста, так как здесь именно подготовляются те факты, которые
потом фигурируют в исторических грамматиках, иначе говоря —
так как здесь мы присутствуем при эволюции языка»,130
124
В более общей форме положение это представляет основу мате­
риалистической диалектики. Энгельс писал об этом в «Диалектике
природы»: «Hard and fast lines [абсолютно резкие разграничитель­
ные линии] несовместимы с теорией развития. Даже разграничи­
тельная линия между позвоночными и беспозвоночными уже более
не безусловна, точно так же между рыбами и амфибиями; а гра­
ница между птицами и пресмыкающимися с каждым днем все более
и более исчезает... „Или — или" становится все более и более не­
достаточным. . . . Для такой стадии развития естествознания,
где все различия сливаются в промежуточных ступенях, все про­
тивоположности переходят друг в друга через посредство проме­
жуточных членов, уже недостаточно старого метафизического
метода мышления. Диалектика, которая точно так же не знает
hard and fast lines и безусловного, пригодного повсюду „или—или",
которая переводит друг в друга неподвижные метафизические
различия, признает в надлежащих случаях наряду с „или—или"
также „как то, так и другое" и опосредствует противополож­
ности, — является единственным, в высшей инстанции, методом
мышления, соответствующим теперешней стадии развития есте­
ствознания. Разумеется, для повседневного обихода, для научной
мелкой торговли, метафизические категории сохраняют свое
значение».131
Эти положения Энгельса всецело относятся и к лингвисти­
ческой науке.
1963 г.

О ГРАНИЦАХ СЛОВА

Вопрос о границах слова тесно связан с вопросом о природе


слова. Слово — это основная единица языка. Между тем определе­
ние слова и установление его границ представляет большие труд­
ности, которые вряд ли могут быть преодолены индивидуальными
усилиями автора настоящего доклада. Мне хотелось бы только
поставить этот важный и сложный вопрос, с учетом его много­
образных аспектов, без которых невозможно наметить пути к его
разрешению.
«Вообще удовлетворительного определения слова нет, да и
едва ли можно его дать, — пишет проф. М. Н. Петерсон в своем
пособии для преподавателей русского языка. — Слово — такое
простое понятие, которому нельзя дать логического определения,
а поэтому приходится удовольствоваться простым указанием
ИЛИ описанием»,1
125
Такой эмпирический агностицизм вряд ли может удовлетво­
рить советского исследователя. Гораздо более правильным пред­
ставляется мне оптимистическое заявление Л. В. Щербы в его
докторской диссертации: «Я не разделяю скептицизма по отноше­
нию к „слову". Конечно, есть переходные случаи между словом
и морфемой, с одной стороны, и между словом и сочетанием слов,
с другой стороны. Но в природе нет нигде абсолютных границ;
в большинстве же случаев понятие слова очень ясно для сознания
говорящих. . .».2
Позднее трудности общего определения слова Л. В. Щерба
справедливо связывал с конкретными различиями языков. «В са­
мом деле, что такое „слово"? — спрашивает акад. Л. В. Щерба. —
Мне думается, что в разных языках это будет по-разному. Из этого
собственно следует, что понятия „слово вообще" не существует».3
Примем это указание как предостережение, ограничивающее
значимость тех определений, которые мы вынуждены дать прови-
зорно на материале известных нам языков (в настоящем случае —
индоевропейских и тюркских). Для более углубленного решения
этого вопроса необходимо широкое сравнительно-типологическое
изучение проблемы слова в языках разных систем — задача,
которая стоит перед нашим совещанием и перед планируемой
нами коллективной работой о грамматической структуре слова
в языках различных типов.
В качестве определения провизорного, имеющего характер
рабочей гипотезы, я хотел бк предложить следующее: с л о в о
есть кратчайшая единица языка, самостоя­
т е л ь н а я по с в о е м у з н а ч е н и ю и ф о р м е .
Семантическое единство слова (т. е. его смысловая цельность
и самостоятельность) обязательно для всякого слова и представ­
ляется основой цельности и самостоятельности формальной;
однако взятое само по себе, оно еще недостаточно. Поэтому не­
правильным, вернее недостаточным, нужно признать то определе­
ние слова, которое дает Толковый словарь русского языка под ре­
дакцией Д. Н. Ушакова: слово — единица речи, представляющая
собою звуковое выражение отдельного предмета мысли.4 Как изве­
стно, железная дорога, Красная Армия — не слова, а стойкие
словосочетания, хотя они и обозначают «отдельные предметы
мысли». К семантическому единству должны прибавиться признаки
формальные — фонетические (например, ударение, особые явле­
ния начала и конца слова)— «пограничные сигналы» в смысле
Н. С. Трубецкого 5 и др.) или грамматические (морфологические
и синтаксические), которые, однако, отнюдь не ограничиваются,
как мы увидим дальше, так называемой «цельнооформленностью»
слова, о которой писал проф. А. И. Смирницкий.6
Эти формальные признаки могут по-разному взаимодейство­
вать друг с другом, и вместе с тем они не имеют универсального
характера. Они различны в разных языках в зависимости от осо­
бенностей их фонетико-грамматического строя. Именно наличие
J 36
таких типологических различий формальной структуры, связан­
ных со всей фономорфологической системой данного языка/подра-
зумевал, по-видимому, Л. В. Щерба, когда говорил, что «понятия
„слова вообще" не существует» и что «в разных языках_это будет
цо-р арному». „
Но различия возможны и в пределах одного языка между раз-(
ными категориями слов, в особенности между словами знаменатель­
ными и служебными. Последние в фонетическом, как и в семанти­
ческом отношении менее самостоятельны и могут даже быть совсем
несамостоятельными. Например, односложные предлоги не имеют
самостоятельного ударения, которое в русском языке является
фонетическим признаком знаменательного слова; иногда они со­
стоят из одного согласного, который полностью прислоняется
к последующему слову (в, к, с и др.); они допускают ассимиляцию
по звонкости (нат-селом, ф-сене), не свойственную по законам
русской фонетики конечным согласным знаменательных слов.
К ним неприменим и критерий морфологической цельнооформлен-
ности, поскольку такие слова, как предлоги в (ф-столе) или
к (к-станку) или союзы а, и, вообще не обладают морфологической
оформленностью, характерной для большинства знаменательных
слов.
Минимум формальной самостоятельности слова дает в самых
разных языках (независимо от характерных различий их фоне-
тико-морфологического строя) критерий потенциальной выделяе-
мости, т. е. отдельности и цельности слова. В семантическом отно­
шении служебное слово, например предлог в, хотя оно и не упо­
требляется самостоятельно, без имени, обладает тем не менее
помимо своей грамматической функции известным минимумом
лексического значения, присущего и служебным словам в отличие
от морфем: оно обозначаетсвнутри чего-нибудь' в отличие, скажем,
от с, означающегосвместе с чем-нибудь или кем-нибудь'. Напротив,
морфемы, например падежные окончания -ы, -ам или глаголь­
ные -у, -am, не имеют никакого значения вне того слова, часть
которого они составляют. С точки зрения формальной, предлог
обладает, в противоположность морфеме, в ы д е л я е м о с т ь ю ,
представляющей м и н и м у м формальной самостоятельности
слова. Мы можем сказать: в саду, в твоем саду, в твоем цветущем
саду и т. п.
Критерий выделяемости слова следует применить и к хорошо
известному примеру Ж. Вандриеса, который неоднократно обсуж­
дался и в советском языкознании. «Во французской фразе je ne l'ai
pas vu с я его не видел' школьная грамматика насчитывает шесть
отдельных слов. В действительности, — по мнению Вандриеса, —
налицо только одно слово, но сложное, образованное из ряда
м
орфем, переплетенных одна с другой».7 Мнение Вандриеса разде­
ляет и акад. И. И. Мещанинов, усматривающий в совершенно
аналогичном французском примере je te quitte f я тебя покидаю'
явление, родственное инкорпорации субъекта или объекта, вклю-
127
ченных в глагольную форму.8 Вслед за акад. И. И. Мещаниновым
и проф. П. С. Кузнецов находит в другом таком же примере je-
te-le-donne с я тебе это даю' черты, характерные для полисинтети­
ческого строя (т. е. для той же «инкорпорации»): «Во французском
языке местоименные показатели, обозначающие объект (прямой
или косвенный), по существу вклиниваются в состав глагольной
формы».9
Конечно, в принципе, с точки зрения теоретической, нельзя
отрицать возможность существования такого, в европейских
языках необычного, слова «инкорпорирующего» типа — или,
точнее, такой глагольной формы, которая включала бы в свой
состав отрицание (как это обычно в тюркских языках) и место­
именные дополнения (как это возможно в языках семитических).
Но предложение Вандриеса je ne l'ai pas vu не представляет
собою единого слова, потому что все его элементы выделимы
и соответственно заменимы как самостоятельные слова. Можно
сказать: je ne l'ai pas vu и je l'ai yu, je t'ai vu и je ne t'ai pas vu;
или: je l'ai vu, tu l'as vu, je l'avais vu, je ne l'ai jamais vu и т. п.
Раздельное написание является здесь выражением того факта,
что сами говорящие сознают эти элементы фразы как отдельные
слова, которые могут быть соотнесены с другими словами, в том
числе и с полнозначными, ср. Alfred ne Га pas vu.
По мнению Вандриеса, je, me, te, tu, le — это «простые мор­
фемы, лишенные самостоятельности», потому что «они не употреб­
ляются отдельно». «Je существует только в сочетании с глаголом
je parle с я говорю', je cours с я бегу', так же как и me: tu me dis
Чы говоришь мне', tu me frappescTbi ударяешь меня*'».10На самом
деле указанные формы входят в состав соотносительных парадигм
склонения личных местоимений 1-го л. je—me, moi; 2-го л. tu—te,
toi; 3-го л. il—le, lui (возврати, se—soi); при этом je—me, tu—te,
il—le (возврати, se) представляют слабые (неударные) формы име­
нительного и косвенного (винительного и дательного) падежей,
чередующиеся с сильными формами moi, toi, lui (возврати, soi),
которые употребляются под ударением. В самостоятельном (т. е.
в ударном) положении могут стоять только сильные формы.
Ср. qui est la? скто там?' — c'est moi, c'est toi, c'est lui ?это я',
'это ты', сэто он', но не je, tu, il с я \ с ты\ с он'. Со своей стороны
je с я' отличается от остальных личных местоимений только тем,
что оно лексически изолировано, представляя супплетивную
форму, обычную для индоевропейских языков в именительном
падеже 1-го лица; однако такая изолированность не делает эту
форму слова морфемой в отличие от tu с ты' или il с он', с которыми
оно взаимозаменимо в парадигме спряжения, как и с другими
подлежащими, выраженными полнозначными словами (Alfred).
Отдельность слова предполагает также его цельность: в состав
одного слова не может вклиниваться другое слово, тогда как мор­
фемы могут вставляться между другими морфемами. Ср. русск.
соверш. заманить — несоверш. заманивать, нем. уменып. Kind-
128
chen — мн. ч. Kinderchen; в диалектах: Bemche fBaumchen' —
ми. ч. Bemerche. Морфемы могут вклиниваться и в состав корня
как инфиксы, ср. носовой инфикс в презенсе некоторых индоевро­
пейских глаголов (лат. vinco—vicT; готск. standan—stoj), англ.
stand—stood). Нарушение цельности слова, разрыв слова другими
словами приводятся русскими грамматистами только как редкое
исключение. См. примеры В. В.. Виноградова на употребление
отрицательных местоимений с предлогами: никто, но ни к кому;
некому, но не у кого.11 Ср. также ни о ком, ни о чем, ни с которым,
не для кого, не с кем.12 Однако эти примеры являются лишь иллю­
страцией исторической зыбкости границ между сложными сло­
вами, с одной стороны, и устойчивыми словосочетаниями, с другой,
о чем дальше будет сказано более подробно. Устойчивое словосо­
четание ни о ком является формой слова никто, так же как ана­
литические формы типа буду писать, je vais ecrire, ich werde schrei-
ben являются формами глагола писать (ecrire, schreiben).
«Разрыва» слова при этом не происходит.
[ Более массовый, принципиально существенный для граммати­
ческого строя характер явление это имеет в немецком языке
в категории так называемых «отделяемых приставай». Ср., на­
пример, инфинитив aufstehen 'вставать', причастие II aufgestan-
clen с вставший' (слитно в именных формах глагола) — ich stehe auf
с
я встаю', ich stand auf с я встал' (раздельно в личных формах).
При этом в связи с обычной в немецком синтаксисе «рамочной
конструкцией» для глагола и отделяемой приставки характерен
дистантный порядок слов: все приглагольные дополнения и обстоя­
тельственные слова располагаются между глаголом и «отделяемой
приставкой»: ich stehe heute friih auf с я встану сегодня рано',
ich stand heute ausnahmsweise besonders frtih auf с я встал сегодня
особенно рано' и т. п. По тому же типу строятся сложные глаголы
с отделяемым первым элементом, в основе которых лежат слово­
сочетания типа сложного сказуемого. Ср. инфинитив feststellen
' устанавливать', причастие II festgestellt (слитно) — наст. вр.
1-е*л. ед. ч. ich stelle . . . fest (раздельно); инфинитив teilnehmen
'принимать участие', причастие II teilgenommen (слитно) —
прош. вр. 1-е л. ед. ч. ich nahm an diesem Spiele teil (дистантная
позиция); инфинитив kennenlernen c узнать', причастие II kennen-
gelernt (слитно) — прош. вр. 1-е л. ед. ч. ich lernte ihn erstgestern
kennen (дистантная позиция).
Ц ^.К. А. Левковская оспаривает законность традиционных терми­
нов «глаголы с отделяемыми приставками» (trennbare Prafixe)
или «разъединимые сложные слова» (trennbare Zusammensetzungen,
unfeste Komposita и т. п.), принятых в немецких грамматиках
для образования этого типа.13 По мнению этого автора, приставки
(префиксы) как словообразовательные морфемы по самой природе
своей не могут «отделяться» от основы. «Префиксы, — пишет
К. А. Левковская, — это словообразовательные форманты, вклю­
ченные в основу слова и в с е г д а занимающие (в разных осно-
9 В. М. Жирмунский 129
ьах) начальное положение».14 Поэтому она рассматривает «отде­
ляемые, приставки» как наречия, а образования типа aufstehen
и feststellen не как сложные слова, а как стойкие фразеологические
словосочетания. Между тем на самом деле сложные слова и слово­
сочетания различаются в немецком языке достаточно четким
фономорфологическим признаком: в сложных словах ударение
лежит на первом элементе (при более слабом ударении на втором
элементе), — ср. feststellen и Feststellung, — тогда как в слово­
сочетаниях более сильное ударение лежит на втором элементе —
feste Stelle. Ср. еще Rotbart (сложное слово) и Rot Front (слово­
сочетание). Слитная орфография глаголов этого типа в именных
формах является в этом случае наглядным выражением непосред­
ственного языкового восприятия говорящих.
Источником этого заблуждения К. А. Левковской является
теория, выдвинутая проф. А. И. Смирницким для английского
и скандинавских языков. А. И. Смирницкий рассматривает так
называемые глагольные послелоги этих языков (ср. англ. to
stand up, I stand up, he stood up) как приглагольные наречия,
а сложные глаголы этого типа — как «глагольно-адвербиальные
фразеологические единицы».15 Не входя в рассмотрение этого
спорного вопроса, поскольку он не имеет прямого отношения
к языку немецкому, следует напомнить, что в английском и в скан­
динавских языках в отличие от немецкого не существует слитных
именных форм глагола наряду с раздельными личными формами,
т. е. отсутствует та самая проблема, которая нас здесь занимает.
Если мы не хотим отрицать реальных языковых фактов во имя
метафизических определений и основанных, на них теорий, мы
должны и здесь, как в. приведенных раньше русских примерах,
признать возможность существования стойких словосочетаний
рядом со слитными (сложными) словесными единицами как форм
одного и того же слова, что и находит отражение в традиционном
термине «отделяемые приставки». Противоречие это (существующее
в такой же мере и для аналитических форм слова) имеет диалекти­
ческий характер и отпадает как мнимое, если рассматривать дан­
ное явление, как всякое явление языка, в его историческом раз­
витии. Немецкий литературный язык зафиксировал и консерви­
ровал на определенной ступени процесс превращения приглаголь­
ных наречий в предлоги, происходивший в разное время и в разной
форме во всех индоевропейских языках. Необходимо учитывать
этот «процессуальный» характер данного явления, чтобы пра­
вильно понять его место в синхронной системе языка.
Следует, разумеется, иметь в виду, что степень цельности
и спаянности морфологических элементов слова (как и отдельных
слов в составе синтаксической группы — словосочетания) может
быть различной в языках разного типа в зависимости от их морфо­
логической структуры. Наибольшей степени эта связанность до­
стигает в языках флективного строя. В языках агглютинирующих,
таких как тюркские, однозначные морфологические элементы —
130
«прилепы» — способны в зависимости от наличия или отсутствия
других «прилеп» механически отодвигаться к концу слова или при­
двигаться к его основе. Ср. узб. ота 'отец', ота-га сотцу', ота-м-га
0
моему отцу', ота-лар сотцы', ота-лар-га сотцам', ота-лар-ым-га
'моим отцам' и т. п. Возможно даже употребление в конце грамма­
тически однородной синтаксической группы общих формантов,
относящихся ко всем членам группы в целом. Ср. узб. ота, она ва
дуст-лардан салом*от отцов, матерей и друзей привет' {-лар-дан —
суффиксы мн. ч. и исходи, п.); турецк. yarin gelir, alir-im cзавтра
я приду (и) возьму' (=суффикс 1-го л. ед. ч.); ne yiyor, ne igiyor,
ne de soyluyor-du с(он) не ел, не пил, не говорил' (=суффикс
прош. вр. 3-го л. ед. ч.).16
Все это свидетельствует о значительно большей независимости
морфем в языках этого типа, прежде всего в тюркских.17 Можно
сказать, что морфологические показатели в таких языках гораздо
«синтаксичнее»,ччем в языках флективных типа индоевропейских,
и менее прочно связаны с основой. С другой стороны, эта основа
может выступать без всяких показателей как исходная, так назы­
ваемая «абсолютная» форма слова, ср. в именах ота с отец', тош
е
камень' и т. п. Поэтому словоформы вроде ота-лар-га с отцам',
ота-лар-им-га 'моим отцам' в парадигме именного склонения
или бора-ман с я иду', бора-сан ?ты идешь', борган-ман *я шел',
борип-сан * ты шел' в парадигме глагола (где основы бора-, борган-,
борип- являются глагольными именами, которые могут употреб­
ляться и самостоятельно) отличаются гораздо меньшей внутренней
спаянностью как формы одного слова, чем падежные и глагольные
формы русского или латинского языка, где морфема лексически
связана со словами определенного типа (ср. дат. п. ед. ч. сын-у,
жен-е, тен-и и т. п.).
Характерно, что единство слова поддерживается во многих
агглютинирующих языках специфическим для них морфологиче­
ским признаком — так называемым сингармонизмом гласных,
объединяющим основу со всей цепочкой аффиксов в рамках «отдель­
ности» слова, границу которого он тем самым намечает. Поэтому
формальный показатель имени, находящийся за пределами син­
гармонической связи, остается послелогом (т. е. служебным сло­
вом) даже в тех случаях, когда по своему абстрактно-грамматиче­
скому значению он приближается к тому, что в других языках
было бы падежной формой (например, послелог бирлэн, блан V ,
вместе с' — с инструментальным или комитативным значением).18

Границы слова, если рассматривать слово как систему грамма­


тических форм (согласно терминологий акад. В. В. Виноградова),19
определяются границей между словообразованием й словоизме­
нением (формообразованием). Как известно, с исторической точки
131 о*
зрения границы эти весьма зыбкие в результате процессов редук­
ции окончаний и морфологического переразложения. Так, в совре­
менном немецком языке признаками множественного числа
являются окончания -е, -ег, -(е)п, например: Tag — мн. ч. Tage,
Kind — мн. ч. Kinder, Sache — мн. ч. Sachen. Исторически,
однако, все эти окончания являются по своему происхождению
основообразующими суффиксами индоевропейских основ на -о-
(герм. -а-), на -es- (герм. -ir-), на -enl-on- (герм, -inl-an-). Ср. для
двух последних русск. небо—небеса, племя—племена и т. п.
Но зыбкими являются границы между словоизменением и
словообразованием (формообразованием) и при синхронном рас­
смотрении. Вопрос этот имеет не только классификационно-терми­
нологическое значение: от его решения зависит установление
грамматической границы слова, т. е. того, какие грамматические
категории следует рассматривать в качестве форм одного слова
(словоизменение или формообразование), а какие — в качестве само­
стоятельных СЛОВА V ' ^ '.'-;
Как известно, акад. Ф. Ф. Фортунатов и его школа относили
к словоизменению только синтаксически обусловленные формы
слова: 20 у существительных — только склонение по падежам,
у прилагательных — изменение по родам и падежам, у глаголов —
лицо, время и наклонение. Категория числа исключалась из слово­
изменения и относилась к словообразованию {окно и окна с этой
точки зрения представляют два разных слова); степени сравнения
прилагательных и уменьшительные относились к словообразова­
нию {красный и краснее, дом и домик представляют разные слова);
точно так же категория вида в глаголе; инфинитивы, причастия
и деепричастия вообще исключались из системы глагола как слова
спрягаемого и рассматривались как самостоятельные части речи,
не имеющие морфологического признака словоизменения по лицам,
характерного для глагола.
Однако, как справедливо указал А. М. Пешковский, «катего­
рии времени и наклонения глагола тоже не выражают зависимости
составляющих их форм от окружающих форм: одинаково можно
сказать и он стучит, и он стучал, и он стучал бы»,21 Следовательно
(по крайней мере для русского языка, при отсутствии обязатель­
ной грамматической последовательности времен и наклонений),
они также не являются синтаксическими категориями и, при после­
довательном проведении точки зрения Фортунатова, не относятся
к словоизменению глахЬла.
И. А. Бодуэн де Куртенэ и его ученики не разделяли этих
взглядов фортунатовской школы, как и других проявлений ее
крайнего морфологизма. Л . В. Щерба высказался по этому во­
просу в своей известной статье «О частях речи в русском языке»
(1928), правда — скорее с позиций лингвистического здравого
смысла (на ряде убедительных частных примеров), чем в строгих
грамматических понятиях.

132
«Под формами слова, — писал Л. В. Щерба, — в языковедении
обыкновенно понимают материально разные слова, обозначающие
или разные оттенки одного и того же понятия, или одно и то же
понятие в разных его функциях. . . Такие слова, как писать
и писатель, не являются формами одного слова, так как одно
означает действие, а другое — человека, обладающего определен­
ными признаками. Даже такие слова, как худой, худоба, не счи­
таются нами за одно и то же слово. Зато такие слова, как худой
и худо, мы очень склонны считать формами одного слова, и только
одинаковость функций слов типа худо со словами вроде вкось,
наизусть и отсутствие параллельных этим последним прилага­
тельных создают особую категорию наречий и до некоторой степени
отделяют худо от худой. Конечно, как всегда в языке, есть случаи
неясные, колеблющиеся. Так, будет ли столик формой слова
стол! Это не так уж ясно, хотя в языковедении обыкновенно го­
ворят об уменьшительных формах существительных. Предобрый,
конечно, будет формой слова добрый, сделать будет формой слова
делать, но добежать едва ли будет формой слова бежать, так как
самое действие как будто представляется различным в этих слу­
чаях».22
Академическая грамматика русского языка не прибавила ни­
чего нового к этому зыбкому и по существу эмпирическому (хотя
и справедливому в основном) определению, а только выразила
его несколько иными словами.23 «Формами слова называются
все те видоизменения одного и того же слова, которые, обозначая
одно и то же основное понятие, прибавляют к нему то или другое
дополнительное понятие, либо выражают то или другое отноше­
ние данного предмета мысли к другим предметам мысли того же
предложения».
Акад. В. В. Виноградов, следуя в основном за Л. В. Щербой,
понимает формообразование чрезвычайно широко. Для этого
он вводит понятие «формообразующих» суффиксов, в отличие
от суффиксов «словообразующих».24 К формообразованию суще­
ствительных В. В. Виноградов относит не только уменьшительные
в узком смысле, но всю группу «суффиксов субъективной оценки»
(уменьшительные, увеличительные, ласкательные, уничижитель­
ные и т. п.), например дом—домик—домишко—домище—домина
и т. п. К формообразованию прилагательных он относит не только
обычные степени сравнения добрый—добрее—добрейший, их ана­
литические эквиваленты — более добрый, самый добрый, но и уси­
лительные типа предобрый (т. е. f очень добрый', свесьма добрый'),
прескверный, формы субъективной оценки качества: желтоватый,
желтенький и т. п. К формообразованию глагола относятся,
кроме форм времени и наклонения, инфинитивов, причастий и
деепричастий, такие видовые и залоговые формы, имеющие соотно­
сительный характер, как хорошеть—похорошеть, слабеть—осла­
беть, надеть—надевать; или изучать—изучаться, брить-
бриться и др.
133
Спросим себя, однако, что означает термин и понятие «формо­
образующие суффиксы»? Не означают ли они введения между
флексией (словоизменением в узком смысле) и словообразованием
некоей промежуточной или переходной категории, которая как бы
призвана примирить точку зрения школы Фортунатова и точку
зрения Щербы (иными словами, лингвистический формализм
и лингвистический «здравый смысл»)? Так, по-видимому, понимает
дело академическая грамматика русского языка, в которой дается
разъяснение, что «морфемы, образующие ф о р м ы слов,
называются обыкновенно о к о н ч а н и я м и (или ф л е к ­
с и я м и ) , если эти морфемы выражают синтаксические отноше­
ния, например: светл-ый, светл-ая, светл-ое, светл-ого, светл-ой. . .
стол, стол-а, стол-у» 25 (принцип Фортунатова: множественное
число соответственно этому не приводится в числе примеров,
но с характерным умолчанием относительно этого особо дискус­
сионного вопроса). «Однако и морфемы, образующие ф о р м ы
с л о в (и иногда не стоящие на конце слова), называются тоже
суффиксами, подобно словообразующим морфемам, например
суффиксы -ейш, -айш — в формах превосходной степени имен
прилагательных: чистейший (от чистый), глубочайший (от глубо­
кий) и т. п. В отличие от словообразующих суффиксов, Суффиксы,
образующие формы слов, называются формообразую-
j щ и м и».26
( Итак, с точки зрения академической грамматики, существуют)
три группы морфем: флексии, формообразующие суффиксы и ело-'*
вообразующие суффиксы. Но нас интересует не название, а прин­
ципиальный вопрос: где же проходит в языке граница между
словоизменением и словообразованием, тождественно ли понятие
«формообразование» с понятием «словоизменение» в широком
смысле слова, т. е. следует ли считать, что дом—домишко—до­
мище—домина одно слово (т. е. разные формы одного слова),
как и добрый—предобрый, желтый—желтоватый и др.? Входят ли
они в «парадигму» изменения имени и образуют ли такую же. си­
стему словоизменения, как глагольные формы петь — пою —
я пел — я пел бы — я буду петь — я спою — я спел бы — пою­
щий — певший — спевший — спевши и т. п., о которых акад.
В. В. Виноградов говорит, также взывая к здравому смыслу
и национальному языковому чутью: «Никто из русских людей
не усомнится», что они «являются грамматическими формами
одного и того же глагола. Все эти формы соотносительны».27
Вопрос этот остается открытым. Можно думать, что под «фор­
мообразованием» понимается категория, переходная между слово­
изменением и словообразованием, очертания которой представляют
существенные различия в языках разного типа.
Но и в пределах системы словоизменения («парадигмы» в узком
смысле) дискуссионным остается вопрос, является ли каждая
форма слова самостоятельным словом, как утверждал, например,
А, А, Потебня,28 или слово, понимаемое как «лексема», есть «си-
134
стема сосуществующих, обусловливающих друг друга и функцио­
нально объединенных форм», как учит акад. В. В. Виноградов.29
Если же вместе с большинством советских грамматистов признать
правильным это последнее положение, то следует ли из него,
что формы эти представляют лишь комплекс «сосуществующих»
и «соотносительных», вполне равноправных «словоформ» (термин
проф. А. И. Смирницкого и его школы, подчеркивающий прин­
ципиальное равноправие всех форм слова, входящих в систему
словоизменения)? 30
Последняя точка зрения опирается на авторитет И. А. Бо-
дуэна'де Куртенэ, который писал по этому поводу так: «Нельзя
говорить, что известная форма данного слова служит первоисточ­
ником для всех остальных и в них „переходит". Разные формы
известного слова не образуются вовсе одна от другой, а просто
сосуществуют. Конечно, между ними устанавливается взаимная
психическая связь и они друг друга обусловливают и путем ассо­
циации одна другую вызывают. Но с одинаковым правом мы мо­
жем говорить, что форма вода „переходит" в форму воду, как и на­
оборот, форма воду — в форму вода».31
Акад. В. В. Виноградов цитирует это положение И. А. Во­
ду эна де Куртенэ, по-видимому, сочувственно, хотя и не высказы­
вает прямо своего отношения к нему.32 Академическая грамматика
прямолинейно усвоила эту точку зрения и подносит ее от своего
имени: «Не надо думать, что именительный падеж единственного
числ*а является собственно словом, а все остальные формы лишь
его видоизменениями. Именительный падеж — такая" же форма,
как и все остальные, и только его назывная функция (то есть назна­
чение служить названием предмета) делает его у д о б н ы м
п р е д с т а в и т е л е м всей группы слов, которые в целом
образуют единое слово» 33 (разрядка наша, — В. Ж.).
Вряд ли, однако, можно признать это положение правильным.
Вопрос не следует, разумеется, ставить в наивно генетическом
плане, против чего и полемизирует И. А. Бодуэн де Куртенэ:
какая форма в какую «переходит» или из какой «образуется».
Но вместе с тем речь идет не только об «удобстве» (удобство для
кого? для составителей школьных грамматик?), а о чем-то гораздо
более принципиальном: о функционально соотносительной струк­
туре системы словоизменения и тем самым «лексемы» как системы
«словоформ».
Вода, как правильно указывает академическая грамматика,
это назывная форма, т. е. представляет название предмета. В ка­
честве такового она существует в языке самостоятельно: вот
это —- вода. Назывная форма слова не обусловлена связью с дру­
гими словами. Напротив, «словоформы» воды, воде самостоятельно
в языке не существуют — они употребляются только в контексте
высказывания, в синтаксической обусловленности другими сло­
вами и в зависимости от них. Поэтому в семантическом отношении
135
они могут быть названы «производными» от основного, независи­
мого («абсолютного») значения слова вода.
Точно так же категория множественного числа «производна»
от единственного, а не равноправна с ним. Дом, петух означают,
как известно, не только единичный предмет, но и родовое понятие,
категорию предметов (как и вода в единственном числе — название
этого вещества вообще). Дома, петухи — это несколько единич­
ных предметов (домов, петухов). Сходным образом обстоит дело
в случаях так называемого «формообразования». Дом и домик
не равноправны: домик, домище, домина означают смаленький
дом' или сбольшой дом', т. е., говоря словами Л. В. Щербы,
они представляют «оттенки» понятия дом, «производные» от этого
основного понятия; с этой точки зрения и формы сравнительной
и превосходной степени добрее, добрейший должны рассматри­
ваться в семантическом отношении как «производные» от положи­
тельной степени добрый.
Но смысловому (семантическому) соотношению может соответ­
ствовать до известной степени и морфологическое. Для флектив­
ных индоевропейских языков характерна общая тенденция,
осуществляемая с различной последовательностью, к освобожде­
нию именительного падежа (падежа субъекта действия) от специ­
фического падежйого признака, который был ему присущ в древ­
ности и делал его в морфологическом отношении равноправным
с другими падежами. По словам А. Мейе, «основной чертой индо­
европейской системы является то, что в ней слово никогда не су­
ществуем без особой грамматической характеристики. Во француз­
ском языке есть слово maison сдом'; в индоевропейском была форма
им. п. ед. ч. греч. Ъброс, сдом', санскр. damah; форма вин. п. ед. ч.
греч. 86[AOU, санскр. daman; форма вин. п. мн. ч. греч. OOJAODC,
санскр. daman; и т. д.; не было ничего, что означало бы сдом'
без грамматической характеристики».34 В новых индоевропейских
языках во многих группах имен окончание, характеризовавшее
в индоевропейском именительный падеж, подверглось редукции.
В результате этого русское слово дом в отличие от греч. Ъброс,
не имеет в именительном падеже единственного числа показателя
падежа и по форме совпадает с чистой основой (или корнем) слова.
Мы привыкли в подобных случаях, вслед за Ф. Ф. Фортунато­
вым, говорить о нулевом (или отрицательном) окончании (мор­
феме О) именительного падежа и ставить его в один ряд с други­
ми окончаниями, выраженными соответствующими флексиями.
Однако такая терминология не разъясняет, а скорее затемняет
существо явления. Следует признать термин «нулевое окончание»
правильным в таких случаях, как род. п. мн. ч. роз рядом с им. п.
мн. ч. розы и дат. п. мн. ч. розам, но для именительного падежа
единственного числа термин этот не соответствует специфике
явления. Мы имеем здесь не одну «словоформу», равноправную
с другими «словоформами», а исходную форму слова — исходную
уже не только в семантическом отношении в качестве назывной
136
формы, но и в отношении морфологическом, поскольку она совпа­
дает с чистой основой (или корнем) слова без каких-либо морфоло­
гических показателей; ср. дом — дома, дому и т. д. Формы косвен­
ных падежей и множественного числа могут рассматриваться
как производные уже не только в семантическом, но и в морфоло­
гическом отношении. Ср. также нем. Tag, Kind, Maus, Herr, Frau
и мн. др.
Нередко и падеж прямого дополнения (винительный) подвер­
гался такой же редукции окончания и совпадает тогда с имени­
тельным (так во всех названных примерах, немецких и русских,
кроме нем. Негг — вин. п. Неггеп). При этом унификация имени­
тельного и винительного падежа достигается в ряде случаев
не просто фонетической редукцией, а грамматической аналогиза-
цией в пользу того или другого из этих падежей. Аналогия,
как всегда в таких случаях, не механический ассоциативный
процесс, как полагали младограмматики: она раскрывает тенден­
цию внутреннего развития системы.35 Исходная форма без показа­
теля закрепляется в падежах субъекта и объекта, в которых пред­
мет выступает как таковой (в своей назывной форме). Остальные
падежи обозначают отношения предмета (понятия) к другим пред­
метам (понятиям).
Крайнюю точку этого процесса представляет английский язык,
ср. ед. ч. day, мн. ч. days, house — houses, где общая форма един­
ственного числа, тождественная с назывной формой, превратилась
(как и в тюркских языках) в абсолютную форму слова.
Сложнее обстоит дело с системой словоизменения глагола,
где между формами парадигмы наличествуют, по-видимому, менее
тесная связь и более равноправные отношения. Конечно, и здесь
инфинитив представляет «назывную форму» глагола — «название
действия» или «глагольный номинатив», по удачному выражению
А. А. Шахматова. А. М. Пешковский писал в развитие этой мысли:
«Как именительный падеж (по большей части притом е д и н ­
с т в е н н о г о числа) принимается нами за п р о с т о е , г о ­
л о е название предмета, без тех осложнений в процессе мысли,
которые вносятся формами косвенных падежей, так неопределен­
ная форма благодаря своей отвлеченности представляется нам
п р о с т ы м , г о л ы м выражением идеи действия, без тех ослож­
нений, которые вносятся в нее всеми другими глагольными ка­
тегориями».36
Однако название действия не является в семантическом отно­
шении «исходным» для личных форм глагола. Поэтому наряду
с инфинитивом, который в данном случае действительно является
лишь «удобным представителем» системы, в качестве такого пред­
ставителя выступает 1-е лицо единственного числа индикатива
настоящего времени (лат. lego, греч. Хеусо), как в грамматиках
и словарях классических языков, или императив, как в некоторых
грамматиках тюркских языков, поскольку в этих языках импера­
тив совпадает с чистой основой глагола (как, впрочем, и в языках
137
индоевропейских), отличаясь, однако, от основы своей синтакси­
ческой направленностью на собеседника: (2-е лицо!) и связанной
с ней интонацией повеления.
С точки зрения морфологической, ни писать, ни schreiben,
ни ecrire также не являются исходной формой для глагольного
спряжения. От них отличается, однако, англ. write (в инфинитиве,
с аналитическим показателем to write). Лишенное флективных
показателей, оно совпадает по своей форме с чистой основой
(корнем) слова и является тем самым морфологически исходной
формой для системы глагольного спряжения.
s С этим связано явление, получившее в научных грамматиках
современного английского языка название «конверсии>Г(англ. con­
version, букв. 'обращение'), т. е. переход одной части речи в дру­
гую. Ср. англ. love 'любовь' (сущ.) — (to) love 'любить' (глаг.);
, warm 'теплый' (прил.), степло' (нар.) — (to) warm 'отеплять'
(глаг.); round 'круглый' (прил.), 'кругло' (нар.) — round 'круг'
(сущ.) — (to) round 'округлять' (глаг.); light ссвет' (сущ.) — light
с
светлый5 (прил.), 'светло' (нар.) — (to) light 'зажигать' (глаг.)
и т. п.
Возможность такого «обращения» одной части речи в другую
обусловлена наличием в языке одинаковых исходных (абсолют­
ных) форм слова существительного и глагола, лишенных формаль­
ных признаков, с которыми может совпадать и неизменяемое
по своей форме прилагательное (и наречие).
Иное понимание конверсии выдвинуто было проф. А. И. Смир-
ницким.37 «Конверсией» А. И. Смирницкий называет словообразо­
вание без аффиксации, «только при помощи парадигмы». Слова
love 'любовь' и love 'любить' являются, по его мнению, омонимами
с разными нулевыми суффиксами (общего падежа существитель­
ного и глагольного инфинитива), входящими в состав разных
парадигм. С точки зрения определения конверсии, которое дал
А. И. Смирницкий, «конверсия в древнеанглийском в п р и н ­
ц и п е (выделено мной, — В. Ж.) не отличалась от конверсии
в современном английском языке». Др.-англ. lufu 'любовь' и
lufian 'любить' (или faru 'поездка' и faran 'ездить') представляет
в принципе такую же конверсию, как love 'любовь' и to love 'лю­
бить'. 38 Следуя за А. И. Смирницким, К. А. Левковская приводит
такие же немецкие примеры конверсии как способа словообразо­
вания с помощью парадигмы, без словообразовательных аффиксов;
ср. Bild 'образ' — bilden'образовать', laufen 'бежать' — Lauf'бег'
и даже Schnitt 'разрез' (который содержит вариант основы,
представленный в формах претерита и причастия II) от глагола
schneiden — schnitt — geschnitten.39
Мы могли бы со своей стороны добавить и русские аналогии
подобной конверсии: зеленый — зелень, лаять (лаю) — лай, цвести
(цвету) — цвет, звать (зову) — зов и т. п. Сам А. И. Смирницкий
назвал в качестве специфичных для грамматического строя рус-
138
ского языка примеров: внук, внука (внучка), супруг — супруга
(женат), Александр — Александра и пр.40
•( Проблема словообразования без словообразовательных суф­
фиксов представляет несомненно большой интересуй мысль о воз­
можности словообразовательной роли парадигмы представляет
заслуживающую внимания, хотя и спорную гипотезу (несклоняе­
мые прилагательные английского языка не имеют парадигмы,
поэтому А. И. Смирницкий предпочитает аргументировать на при­
мерах конверсии существительного — глагола).
Однако вряд ли целесообразно употреблять установившийся
в науке термин для совершенно другого, более широкого явления,
стирая тем самым специфическую разницу между явлениями,
обусловленную принципиальными различиями в грамматическом
строе языка. Явление, традиционно называемое «конверсией»
(т. е. «обращением», переходом одной части речи в другую), ха­
рактерно для языков с определенной структурой слова, отличной
от русского, древнеанглийского и новонемецкого. Решающим
является, как уже было сказано, наличие в этих языках абсолют­
ной формы слова — глагола и существительного, лишенных
формальных показателей, и несклоняемого прилагательного (на­
речия), совпадающего с ними по форме. Скорее, чем с древне­
английским или с немецким, здесь возможно типологическое
сопоставление с языками агглютинирующими, вроде тюркских.
Нецелесообразным представляется и рассмотрение этих форм
как омонимов, которое ставит различие между love слюбовь'
и love с любить' в одну плоскость с лексическими омонимами
слова love слюбовь' — с возлюбленный' — ? амур' 41 или с русским
примером, который приводит сам А. И. Смирницкий: лай —
существительное и лай — повелительное наклонение глагола.42
, Я прб)щочел бы говорить о п о л и м о р ф и з м е слова, прису­
щем языкам о п р е д е л е н н о г о т и п а . О так называемых
«нулевых аффиксах» я уже сказал раньше: с моей точки зрения,
•исходная (абсолютная) форма слова не имеет вообще нулевого
аффикса — ни одного, ни, тем менее, нескольких.

Говоря о границах слова, необходимо коснуться еще одного


дискуссионного вопроса — о границах слова и словосочетания,
в частности словосочетания и сложного слова, или, подходя
к этому вопросу с исторической точки зрения, о процессах раз­
вития словосочетания в сложное слово и о критериях, позволяю­
щих говорить о завершении этих процессов.
Словосочетания были за последние годы предметом особого
внимания советских языковедов: в области русского языка —
акад. В. В. Виноградова и его школы, в области языков герман­
ских и романских — А. И. Смирницкого и О. С. Ахмановой и их
139
учеников, проф. В. Н. Ярцевой и некоторых других. Не вда­
ваясь в детали обсуждения этого вопроса, скажу, что под слово­
сочетанием в широком смысле я понимаю всякую группу слов,
объединенную в смысловом или грамматическом отношении, если
она не образует предложения (или, может быть, точнее — если
она не рассматривается как предложение). Ограничение слово­
сочетаний только словами знаменательными, принятое Ф. Ф. Фор­
тунатовым и вслед за ним В. В. Виноградовым43 и большинством
советских исследователей, не представляется мне ни плодотвор­
ным, ни правильным по существу. Если служебные слова рас­
сматриваются как слова, а не как морфемы, то сочетание служеб­
ного слова со знаменательным-логично рассматривать как слово­
сочетание, т. е. как сочетание слов — будь это сочетание с пред­
логом, со вспомогательным или служебным глаголом и т. п.
(например: на столе, посреди стола, самый смелый, буду писать
и т. п.). Различать с л о в о с о ч е т а н и я и простые с о ч е ­
т а н и я с л о в представляется мне ничем не оправданным тер­
минологическим педантизмом. Выдвигаемая здесь точка зрения
тем более необходима, что между служебными и знаменательными
словами существует множество переходных оттенков, связанных с
большей или меньшей степенью грамматизации служебного слова,
т. е. с потерей им первоначального вещественного значения.
Ср. на столе — поверх стола, посреди стола; среди дня — в те­
чение дня, на протяжении дня] буду писать — начну писать)
самый смелый — очень смелый, весьма смелый и т. п. Трудно
указать с точностью, когда именно в этих примерах сочетание
слов становится словосочетанием.
Словосочетание в узком смысле, в большей или меньшей сте­
пени «связанное», возникает в результате более тесного грам­
матического или лексического объединения группы слов с раз­
витием нового значения целого (грамматического или лексиче­
ского), отличного от значения суммы его частей. Здесь возможны
два направления развития:
1) в сторону грамматизации (морфологизации) словосочета­
ния, т. е. превращения группы слов в своеобразную новую ана­
литическую форму слова;
2) в сторону лексикализации словосочетания, т. е. превра­
щения группы слов в более или менее прочное фразеологическое
единство, представляющее в смысловом отношении фразеологи­
ческий эквивалент слова.
И в том и в другом случае конечным результатом процесса
может, хотя и не обязательно, явиться объединение словосоче­
тания в единое (сложное) слово.
Грамматизация словосочетания связана с большим или мень­
шим ослаблением лексического значения одного из его компонен­
тов, с последовательным его превращением из лексически значи­
мого (знаменательного) слова в полуслужебное или служебное,
а всей группы слов как целого — в грамматическую форму слова.
140
Ср. нем. ich habe einen Brief geschrieben, первоначально: 'я
имею письмо написанным' > ich habe geschrieben с я написал';
так же англ. I have written a letter, франц. j'ai ecrit une lettre
и т. п.
Грамматизация представляет результат абстрагирования
(иногда более, иногда менее полного) от конкретного лексиче­
ского значения, которое первоначально имело служебное слово;
при этом обычно грамматизации подвергаются слова, имеющие
сами по себе более широкое (общее) значение: глаголы с широкой
семантикой, например со значениями симеть' ('владеть'), сна-
чинать' (сстановиться'), глаголы покоя и движения типа стоять
(оставаться), ходить и т. п., которые становятся служебными
или связочными по своей грамматической функции; глаголы мо­
дальные, конкурирующие с наклонениями; личные местоимения,
из которых развиваются показатели лица; наречия места или дру­
гие обстоятельственные слова широкого значения, которые ста­
новятся предлогами; местоимения указательные и неопределен­
ные в функции артиклей; указательные, относительные и вопро­
сительные — в роли подчинительных союзов и др.
Развитие так называемых аналитических форм слова и кри­
терии их грамматизации подробно рассмотрены М. М. Гухман
на примере аналитических глагольных конструкций в немецком
языке.44 Автор правильно проводит границу между аналитиче­
скими конструкциями и вспомогательными глаголами, сложными
сказуемыми с глаголами связочными и словосочетаниями с мо­
дальными глаголами типа нем. ich will schreiben с я хочу писать'.
И все же не менее важны, чем эти различия (сами по себе не вы­
зывающие сомнения), общие особенности аналитического формо­
образования, которое имеет характер п р о ц е с с а с п е р е ­
х о д н ы м и с л у ч а я м и большей или меньшей граммати­
зации. Такой «процессуальный» характер имеет, например, грам­
матизация русского «аналитического будущего» несовершенного
вида в формах я буду писать, я стану писать, я начну писать,
как оно описано В. В. Виноградовым.45 Последнее словосочета­
ние наименее грамматизовано, и начинательный глагол сохра­
няет в нем всю полноту лексического значения. Академическая
«Грамматика русского языка», относящаяся с гораздо большей
бдительностью к так называемому «порочному смешению грамма­
тики и лексики», исключила две последние формы из граммати­
ческой категории «сложного будущего».46
Спорным является вопрос об аналитической природе предлож­
ных конструкций, например во французском или в английском
языках. При всем различии, существующем между глагольными
и предложными конструкциями, последние нередко выступают
рядом с падежами как их аналитические эквиваленты. Вопреки
распространенной в советской англистике точке зрения,47 я по­
лагаю, что форма с предлогом of (the house of my father сдом
моего отца'), полностью утратившим в таких сочетаниях лекси-
141
ческое содержание, является аналитической формой родитель­
ного падежа (как и аналогичная французская конструкция
la maison de mon рёге). По своему грамматическому значению
конструкция эта эквивалентна так называемому «саксонскому»
родительному падежу с флективным элементом 's (my father's
house с7кж моего отца'), от которой она отличается лишь неко­
торыми особенностями употребления, преимущественно стили­
стического характера. В процессе исторического развития языка
аналитические предложные конструкции конкурируют с паде­
жами, как конструкции с модальными глаголами конкурируют
с наклонениями, частично заменяя и вытесняя их вследствие
большой дифференцированности своих значений. Поэтому история
падежей, по крайней мере на синтаксическом уровне, не может
рассматриваться в отрыве от истории предложных конструкций.
Существенное теоретическое значение могло бы иметь приме­
нение понятия аналитической формы слова к языкам другой мор­
фологической структуры, чем индоевропейские. Так, в пара­
дигме тюркского глагола мы встречаем аналитические формы,
ничем не отличающиеся от известных нам английских или фран­
цузских. Таковы, например, формы аналитического прошедшего,
состоящие из глагольного имени (причастия или деепричастия)
со вспомогательным (связочным) глаголом э-моц с быть\ Ср. давно­
прошедшее: узб. ёзеан эдим ' я раньше (сначала) написал', англ.
I had written, франц. j'avais ecrit; предпрошедшее: узб. ёзиб эдим
' я (только что, недавно) написал'; неопределенный имперфект:
ёзар эдим с я писал (обычно)' и др.
С другой стороны, в тюркских языках чрезвычайно широкое
распространение имеют сложные глагольные формы несколько
иного типа, передающие различные видовые и модальные оттенки
действия. Они образованы из сочетания деепричастия основного
глагола с личной формой различных гюлувспомогательных (слу­
жебных) глаголов, утративших свое конкретное лексическое зна­
чение. Число таких глаголов, например в узбекском языке, очень
велико (более пятнадцати). К ним относятся: булмац 'быть' (наи­
более близкое по исходному значению к обычным вспомогательным
глаголам), олмоц 'брать', с получать', бермоц Сдавать', цолмоц 'ос­
тавлять', куймоц 'ставить', 'класть', бормоц 'идти', юрмоц 'ходить',
келмоц 'приходить', кетмоц 'уходить', чикмоц 'выходить', турмоц
'стоять', утирмоц 'садиться', ётмоц 'лежать' и некоторые дру­
гие. 4 8 Ср., например: ёза бермоц 'продолжать писать', ёзиб цуймоц
^написать', ёзиб булмоц 'кончить писать', ёзиб олмоц 'записать
для себя' и т. п. Степень грамматизации и обобщенности приме­
нения того или другого глагола может быть различной. Харак­
терно, однако, что некоторые из этихк онструкций настолько грам-
матизованы, что вводятся авторами грамматик в качестве сложных
форм в состав парадигм глагольного спряжения. Ср., например,
так называемое «настоящее конкретное», которое образуется с по­
мощью деепричастия на -(и)б и вспомогательных глаголов турмоц
142
'стоять', упшрмоц 'сидеть', юрмоц гходить\ ётмоц 'лежать', утра­
тивших свое лексическое значение. Ср. узб. ёзиб турибман (или
утирман, или юрибман, или ётибмап) гя пишу (в настоящее
время)'.49
Изучение степени и характера грамматизации в подобных
аналитических глагольных формах, получивших самое широкое
распространение, могло бы существенным образом расширить
привычное для индоевропеистов понимание аналитических форм
слова.
В связи со специальной темой данной статьи особого внимания
заслуживает развитие аналитических форм слова во флективные
образования вторичного происхождения.
Мы рассматриваем аналитические формы слова типа ich-
habe-geschrieben как словосочетания, поскольку ich (habe) ge-
schrieben представляют отдельные слова, а не морфемы. Однако
словосочетание это грамматизовано (морфологизовано), пред­
ставляя особую (аналитическую) форму глагола schreiben. В про­
цессе грамматизации элементы словосочетания приобретают
новое качество, делающее их выражением грамматических от­
ношений.
В языках, где показатели словоизменения являются постфик­
сами, а не префиксами, такие грамматизованные (аналитические)
словосочетания имеют тенденцию к срастанию в единое слово,
сперва сложное, потом простое, в котором первоначально само­
стоятельное служебное слово становится аффиксом, — однако
лишь в тех случаях, когда служебное слово следовало за зна­
менательным. Возможно, что одним из факторов этого процесса
являются особые условия акцентуации в энклизе по сравнению
с проклизой (более сильное атонирование). Однако более вероят­
ным представляется общее воздействие грамматической системы,
то есть характера структуры слова в языках индоевропейских,
как и в некоторых других, где словоизменительные аффиксы
стоят почти всегда в конце, а не в начале слова (ср. с. 86).
Случаи такого развития в индоевропейских языках чрезвы­
чайно многочисленны. Ср., например, будущее время в романских
языках типа франц. finirai < finir + ai < л а т . finire habeo c кон­
чить имею, т. е. кончу'; русск. возвр.-страд, -ся <^себя\ др.-исл.
kalla-s сбыть названным', сназываться', от kalla c звать'; энкли­
тические формы артикля в болгарском и в скандинавских язы­
ках; латинские образования от основы перфекта типа laudaveram,
laudav-ero, laudav-erim, laudav-issem или более древний по сво­
ему происхождению имперфект lauda-bam (из и.-е. *Ышат);
германское слабое прошедшее с суффиксом -d, ср. готск.
hausi-dedum cуслышали', salbo-dedum cпомазали' (-dsdum cсде­
лали') и др.
Сходные примеры встречаются и в тюркских языках в слож­
ных временах, которые приводились выше. Ср. узб. ёзаётирман,
г
я пишу в настоящее время' (настоящее конкретное) из ёзаётир-
143
ман, букв. с я «пиша» лежу', с суффигированпой архаической
формой настоящего — будущего служебного глагола бежать" (ёт-
моц)\ слитный характер имеют разговорные формы: в Ташкенте —
ёзвотман из ёза-ётиб-ман с я «пиша» лежал'; в Фергане — ёзяпман
из ёза-ятип-ман. 50
С теоретической точки зрения более существенно то обстоя­
тельство, что в тюркских языках, сохранивших, благодаря своим
структурным особенностям, относительную самостоятельность «при­
леп» (морфем), можно отчетливо проследить образование личных
окончаний глагола из суффигированных личных местоимений,
присоединившихся к глагольным именам. Ср. узб. наст. вр.
ед. ч. — 1-е л. мен ёза-ман, 2-е л. сен ёза-сан, мн. ч. — 1-е л.
биз ёза-миз, 2-е л. сиз ёза-сиз; прош. вр. причастн. мен ёзган-ман. . .
й т. д.; прош. вр. повеств. мен ёзиб-ман. . . и т. д. По своей син­
таксической функции эти местоименные окончания восходят
к предикативным аффиксам, которые могут присоединяться
ко всякому предикативному имени. Ср. мен студент-ман с я сту­
дент', сен студент-сан сты студент' и т. д. 51
На основе этой типологической аналогии личные окончания
индоевропейского глагола (-mi, -ti, -si) могут также с значитель­
ной вероятностью рассматриваться, в соответствии со старой
теорией Боппа, как суффигированные формы древних личных
местоимений.
Возвращаясь еще раз в свете этих фактов к примеру Вандриеса
je ne l'ai pas vu, можно добавить к сказанному, что это слово­
сочетание, состоящее из ряда служебных и полуслужебных слов,
не стало единым сложным словом с «переплетенными» морфемами
уже потому, что служебные слова, стоящие в препозиции, не имеют
в индоевропейских языках тенденции превращаться в морфемы
слова. По сравнению со случаями суффигирования формальных
элементов в древних индоевропейских языках флективного типа
мы имеем здесь более поздний тип аналитической структуры слова,
лежащий в основе глагольной парадигмы во многих индоевро­
пейских языках.

Всякое сложное слово либо представляло в прошлом слово­


сочетание, либо было построено по модели словосочетания прош­
лого времени. Это ясно на примере сложных слов недавного про­
исхождения, которые в немецких грамматиках обозначаются
термином Zusammenruckung или Juxtaposition (можно перевести
«синтаксические сдвиги»). Ср. русск. высокообразованный, здра­
вомыслящий; полчаса, послезавтра; вглубь, вширь и т. п.; нем.
keineswegs cникоим образом', kurzerhand fкороче говоря', heut-
zutage 'на сегодняшний день', uberdem f кроме того', wahrenddes-
,sen св это время', zugrunde св основе' и др.
144
Но такими же синтаксическими «сдвигами» были когда-то
немецкие слова типа Jungfrau с девушка' — из ср.-в.-нем. die
jung frouwe cмолодая женщина', с атрибутивным прилагатель­
ным в несклоняемой форме, в соответствии с древним оформле­
нием таких атрибутивных словосочетаний; или типа нем. Konigs-
sohn с королевич' — из ср.-в.-нем. der kiineges sun, с родительным
принадлежности без артикля, предшествующим определяемому
существительному, также в соответствии с более древней син­
таксической нормой. Синтаксические сдвиги подобного рода
образовали продуктивную модель для дальнейшего словопроиз­
водства по этому типу.
Но особенно продуктивным в современных германских языках
оказался словообразовательный тип Waldweg, Dampfschiff и т. п.,
с существительным, определяющим другое, следующее за ним
существительное. Так называемые «полносложные» соединения
этого ряда (eigentliche Zusammensetzungen) восходят, как из­
вестно, к словообразовательной модели типа готск. fotubaurd
Tupbrett' (ножная скамейка), т. е. к древнейшей модели слово­
сочетания, восстанавливаемой в протоиндоевропейском в период,
который предшествовал дифференциации имен на существитель­
ные и прилагательные, когда имя в форме чистой основы
(по Хирту, casus indefinitus), поставленное перед другим именем,
имело синтаксическую функцию определения (по типу русск.
жар-птица, царь-девица и т. п.). 52 Редукция гласного основы
(сохранившегося в русском языке как так называемый соеди­
нительный гласный) и использование акцентуации как морфоло­
гического признака единства сложного слова (сильное ударение
на первом элементе, слабое на втором, ср. Fensterrahmen) сде­
лало эту модель в новонемецком языке необычайно продуктивной.
Она широко используется, с одной стороны, в области термино-
творчества, с другой стороны, в нестойких соединениях, экви­
валентных по своей синтаксической функции атрибутивному сло­
восочетанию «прилагательное+существительное» и стоящих бла­
годаря этому на грани морфологии и синтаксиса (ср. Waldweg
f
лесная дорога5, Waldquelle cлесной родник', Waldvogel cлесная
птица' и т. д.). Возможность образования соединений этого вто­
рого типа ограничивается в современном немецком языке только
лексической сочетаемостью слов (понятий), не отличаясь прин­
ципиально от возможности соединения прилагательного с су­
ществительным. Поэтому сложные слова такого рода немецкими
словарями не регистрируются.
В процессе создания структурных моделей сложных слов
во всех указанных выше случаях (Jungfrau, Konigssohn), при
обязательном наличии основного факта — семантического един­
ства группы как целого, решающую роль в морфологическом от­
ношении играет явление, которое Герман Пауль обозначил тер­
мином «обособление» («изоляция»): 53 выпадение словообразова­
тельной модели сложного слова из фонетико-грамматических
JQ В. М. Жирмунский J45
норм синтаксически свободных словосочетаний, превращающее
словосочетание определенного типа в сложное слово.
Малоубедительными представляются мне те возражения, с ко­
торыми выступили против этой будто бы устаревшей «младограм­
матической» теории одновременно К. А. Левковская54 и М. Д. Сте­
панова.65 Помимо приведенных выше древних моделей, процесс
«обособления» наблюдается и в синтаксических сдвигах недав­
него времени и служит важным критерием при различении слово­
сочетаний и сложных слов. Ср., например, акцентные и морфо­
логические особенности таких сдвигов, как доверху, донизу, до­
красна, дочиста; насмерть, навеки, сегодня и мн. др. Там, где
такие бесспорные морфологические признаки отсутствуют, на­
личие единства выступает недостаточно отчетливо, о чем свиде­
тельствуют колебания в написании (раздельно, с дефисом, слитно),
отражающие процессы его становления. Мы пишем, например,
по орфографическому справочнику Академии наук СССР56 пол­
метра, полчаса, полкомнаты (!) слитно, но пол-оборота с дефисом;
Чехословакия слитно, но Австро-Венгрия с дефисом; мы писали
еще недавно прилагательное индо-европейский с дефисом, теперь
пишем его слитно. Академическая «Грамматика русского языка»
в своем первом издании писала чернобурый и бледнорозовый
в одно слово; орфографический справочник АН СССР, вышедший
спустя два года, предлагает писать эти слова с дефисом и т. д.

Ряд аналогичных вопросов был поставлен Э. В. Севортяном


относительно написания сложных слов (словосочетаний) в тюрк­
ских языках. Разброд выступает особенно устрашающе на при­
мерах современного терминотворчества.57
Вопрос о критериях различения сложного слова и словосо­
четания пытался разрешить в общей форме проф. А. И. Смирни-
цкий в статье «К вопросу о слове (проблема „отдельности слова")»,
которая была уже упомянута выше (см. с. 126). Сопоставляя фра­
зеологические единства (словосочетания) терминологического ха­
рактера типа железная дорога, дом отдыха л т. п., неразложимые
по своему значению, со сложными словами вроде железнодорож­
ный, прямоугольник и т. п., А. И. Смирницкий поставил под сом­
нение значение смыслового объединения (по его терминологии,
«идиоматизма») в качестве признака отдельности слова, поскольку
и железная дорога и железнодорожный одинаково представляют
такое семантическое («идиоматическое») единство, а между тем
первое является словосочетанием, второе же — сложным словом.
Это соответствует общей точке зрения А. И. Смирницкого на проб­
лему слова: «Выделение слова по логико-семантическому признаку
как таковому. . . не может быть признано правильным и не может
дать удовлетворительных результатов».58 Сомневался А. И. Смир­
ницкий и в применимости фонетических признаков, поскольку
«в определенных случаях они могут не использоваться или быть
вообще неприменимыми, и в целом их никак нельзя рассматривать
146
в качестве основных, определяющих моментов выделимости
слова».59
Железная дорога и железнодорожный различаются, согласно
проф. А. И. Смирницкому, прежде всего по морфологическому
признаку — своей р а з д е л ь н о о ф о