Вы находитесь на странице: 1из 145

СВЕТЛА М АТХАУЗЕРОВА

ДРЕВНЕРУССКИЕ

ТЕОРИИ

ИСКУССТВА

U N IV ER ZITA

СЛОВА

K A R LO V A

. PRAHA 1976

© Univerzita Karlova, Praha 1976

&МД«И*е

*

ОГЛАВЛЕНИЕ

I Полярниц** ісгетических кетмию» т русской культур# 17-го века

Я. Теория п ер и о д а

'.

.

*

,

 

·

.

»

 

1.

1 Вольный перевод

 

.

*

·

3. Теория лерееода „от enow до слова1 4

 

.

.

.

.

4. Граниатическа* теория 5. Синтетическая теория переезда

 

,

Ш.

 

1.

Z

   

3.

4.

   

.

.

6.

 

7.

 

.

IV.

 

1.

   

Z

 

.

Реэюме

Resum*

Библиография

Слисок сокращений

Указатель иисн

Для заметок.

ВВЕДЕНИЕ

ревнерусская литература богата памятниками высокой художественной ценности. Способность древнерусской литературы активно откликаться на

события исторического и общественного значения, касающиеся общена­ родных интересов, а также прогрессивных интересов классовых, свидетельству­ ет об ее активности и высокой ответственности перед обществом. Здесь было свое эстетическое понятие прекрасного, связанное с понятиями добра, прогресса, героизма, патриотизма, гуманизма. Идейно-эстетическое содержание памятников определялось действительностью, развивающейся под влиянием закономерно­ стей общественного характера. Художественность древнерусских памятников связана с рано выработавшейся традицией литературного изображения, художественного языка, стилей, системы жанров, основного запаса образов. Уже для одного из первых древнерусских памятников, Слова о законе и благодати митрополита Илариона, характерна актуальность темы и стилистическое богатство. Насущность тем и стилистичес­ кая разновидность выразились в древнерусских исторических эпосах, в Слове о полку Игореве и в Задонщине. Каким образом передавались эстетические традиции? Усваивались они стихийно, непосредственно чтением художественных памятников, или сознательно, посред­ ством подобранных правил? Был художественный процесс простым использова­ нием уже выработанных средств, или сознательной творческой обработкой осознанных литературных теорий? Какими теориями располагала древнерусская литература и как они развивались? Эти вопросы появились у нас в процессе подготовки текстов для хрестоматии по древней русской литературе. Обзор древнерусского теоретического мышления представляется необходимым до­ полнением художественных текстов древнерусской литературы. Ведь интерес к теории засвидетельствован уже в самых ранних памятниках. Нас интересует, как развивались теории письменности на протяжении всей древнерусской лите­ ратуры. Что вообще можно назвать теорией? Теория — ,.форма достоверного научного знания о некоторой совокупности объектов, представляющая собой систему взаимосвязанных утверждений и доказательств и содержащая методы объясне­ ния и предсказания явлений данной предметной области. В этом смысле теория Теория отличается от других форм знания тем, что в ней возможен переход от одного >тверждения к другому без непосредственного обращения к чувственному опыту; в этом, в частности, коренится источник предсказательной силы теории.*4)

противопоставляется эмпирическому знанию

Д

В каком виде существовала теория письменности в древнерусской литературе?

Определенной формой теоретического обобщения можно считать то, что назы­ вается преемственностью литературы. В Слове о полку Игореве имеется созна­ ние теоретических обобщений творческого процесса предыдущей эпической традиции. Автор Слова о полку Игореве, размышляя о способе своего повество­

вания, приводит образную характеристику творческого метода вещего Бояна:

„Не лепо ли ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы трудныхъ повестий о пълку Игореве, Игоря Святославича? Начати же ся тъй песни по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню.1*2)

В подтексте образного стиля чувствуется знание специфической закономерности

поэтического изображения исторически важных событий из жизни народа. Автор Задонщины продолжает традицию Слова, автор Азовской поэтической повести также не может не использовать творческий опыт эпических произведений. До того сильно действовало обобщение, имеющее образный характер и метафори­ ческое оформление. Более того в самых ранних списках древнерусской редакции имеются уже при­ меры литературной Святослава 1073 г. имеются извлечения из теоретического произведения визан­ тийского писателя 9-го века Георгия Херобоска3) О образех4), где объясняются основные понятия иносказания (инословия) и метафоры (превода), т. е. симво­ лического значения слов. Изборник Святослава 1076 г. содержит кроме других поучений Слово некоего калугера о чьтьи книгъ.5) Оно призывает к чтению и дает также поучение о сим­ волическом значении написанного текста: „Красота воину оружие и кораблу Открый бо, рече, очи мои,да

ветрила, тако и праведнику почитание книжное

е Специфические теоретические произведения* излагающие систематически лите­ ратурные теории, не дошли до нашего времени. Однако сборники, в которых по­ мещались статьи поучительного и теоретического характера, были распростра­ ненным жанром в древней Руси. Имеющиеся в них теории оказывали свое влияние на подлинно сознательное преобразование художественной литературы. Нам кажется целесообразным ориентироваться как раз на эти сборники. Древнерусская литература формировалась в средневековье, когда в сознании е.

.фантасти­ ческое отражение в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над , “ .7) Но религия имеет, по словам В. И. Ленина,

ними в их повседневной жизни и свои „гносеологические корни, она не беспочвенна, она есть пустоцвет, бес­ спорно, но пустоцвет растущий на живом дереве живого, плодотворного, истин­

теории в самом узком значении этого слова. В Изборнике

. “ 6)

разумею чюдеса

отъ закона

тв

о

го

всех слоев общества безраздельно господствовала религия, т.

Г 3) Георгий Херобоскос является автором произведений О прозодии, Изложение к метрическому Гуд зи й в Хрестоматии

2) Η.

К.

у

д

зи

й

,

Хрестоматия по древней русской литературе, М. 1973, 63.

1073

года

по

изданию

Общ ества

напечатан

пособию Гефаистиона и О поэтических тропах. Отрывок приводит Н. К. по древней русской литературе, 33— 34.

4) Ср. Изборник Святослава

б 5) Ср. Изборник 1076 года, М, 1965, л. 1— 4. Отрывок стр. 34— 35.

СП

1880.

любителей древней

И.

в Хрестоматии

письменности,

К.

Гу/?зкя

на

6) С

.

Н.

К.

,

Хрестоматия,

34.

7)

.

К.

Ф.

,

Соч.,

2-ое изд.,

т.

20, 328.

ного, могучего, всесильного, объективного, абсолютного человеческого позна­

ния".8)

В догматических спорах часто отражается сам процесс человеческого познания, ведь в религиозную оболочку иногда облекался социальный протест и в борьбе религиозных идеологий нередко можно обнаружить классовую борьбу. Иногда религиозные представления использовались прогрессивными общественными силами для обоснования новых идеалов, что никак не снимает с них клеймо „превратного мировоззрения" (К. Маркс), но что дает возможность изучения в них социального и мыслительного развития общества. Теории, высказанные в догматических спорах, не были ограничены рамками религиозной литературы, наоборот, они были часто единственным местом, где могли быть высказаны мысли более широкого общественного значения. Связь литературы светской и не-светской была настолько тесной, что иногда трудным оказывается всякое их размежевание. Жанры агиографии и проповеди служили политическим и общественным целям (Житие Бориса и Глеба, Слово о законе и благодати Илариона), в другом случае воинская повесть послужила основой для создания агиографического произведения (Житие Александра Невского). Народные легенды проникали в церковные жанры,9) с другой стороны „влияние библейских книг на древнюю русскую литературу было очень значительно она использовала в большей мере и библейскую стилистику и образные сред­ “.10) Особенно популярной была Псалтырь, переведенная в последствии стихами и положенная на музыку. Тесное соотношение можно наблюдать и между церковно-славянским и древне­ русским языками. Церковно-славянский язык, будучи языком церковной книж­ ности, не мог не испытать ка себе влияния русского разговорного языка, с другой стороны, он не мог при господстве религиозной идеологии не отразиться на раз­ витии древнерусского литературного языка. То же самое можно сказать о теориях письменности в древнерусской литературе. Знание теорий распространялось посредством сборников, имеющих более или менее светский характер. Новые теории применялись к светским произведениям, но об их рецепции мы не имеем свидетельств, в светской литературе сохранилось мало литературно-критических отзывов. Столкновение теоретических обобще­ ний имело чаще всего свое место в догматических спорах, сопровождающих новые переводы книг, их канонизацию или исправление. Однако, споры рано стали принимать более широким общественный характер. По мере того, как развивался процесс обмирщения литературы и ее демократи­ зации, расширялась область теоретического обобщения, во внимание начали приниматься наука и образование и они стали факторами развития и усовершен­ ствования литературы. Исследование теорий и их развития в древнерусской литературе не стало еще до сих пор предметом специфического изучения. Попытаемся внести свою скром­ ную долю в решение этого вопроса, опираясь на теории, которые были выска­ заны в древнерусской письменности. Настоящая работа является не теорией древнерусской литературы, а обобщением теорий в древнерусской литературе.

β)

В.

И.

,

Соч., 4-ое

38, 361.

 

9)

Ср. Л.

А.

 

,

XIII— XVII

 

вв.,

 

.

1973.

 

10) Η.

К.

,

История древней русской литературы, М. 1945,

31.

Для заметок.

I.

ПОЛЯРИЗАЦИЯ ЭСТЕТИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ

КУЛЬТУРЕ 17-го ВЕКА

В РУССКОЙ

Для заметок.

ПОЛЯРИЗАЦИЯ

ЭСТЕТИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ

КУЛЬТУРЕ 17-го ВЕКА

В РУССКОЙ

. .ты , Плешкович, завещаешь молодым

х

писать

изображения

л

а

т

ь

. ‘и)

о

свя­

мрачными и некрасивыми и против

г

учишь

Тр актатов

искусстве.

живописцам

ты

древнего

Иосиф Владимиров,

нас

стреча протопопа Аввакума и Симеона Полоцкого 22-го и 24-го августа 1667 г. во время собора в Москве была одной из многочисленных попыток смягчить сопротивление старообрядцев в отношении новых исправленных книг. О встрече не написан протокол. кий прислан был к Аввакуму, чтобы еще раз попытаться убедить его в непра­ вильности и вредности взглядов, и что встреча не принесла желаемого результа­ та. О чем они говорили, останется навсегда тайной. Однако эту встречу можно символически рассматривать как конфронтацию двух художественных концепций, ведь оба спорящие были представителями разных культурных и эстетических убеждений. Напрашивается вопрос, насколь­ ко они вообще могли сойтись во взглядах. Не то, чтобы они не понимали друг друга совсем. Симеон Полоцкий, будучи секретарем собора 1666— 1667 гг.,

Мы знаем только одно, что Симеон Полоц­

В

знал челобитные старообрядцев, их идеалы и взгляды; Аввакум, со своей стороны, осознавал все тонкости логики, определявшей мышление Симеона Полоцкого. Но их взгляды настолько отличались, что они не могли найти общий язык. Даже одни и те же слова, которые они употребляли, имели разное значение. Во время их встречи спор шел о догматах, однако, прения имели безусловно также литературный аспект; ведь разговор касался таких литературных вопросов, как

отношение к тексту, анализ текста, толкование и перевод текста. Они не сошлись ни в чем, так что Аввакум, вспоминая об этой встрече, написал: „С философом чернецом зело было стязатися много, разошлися яко пьяни, не мог я поесть

после

которые всю „мудрость в себе заключенну м нят

Полоцкий иронически писал в своих стихах о тех, . “ .3)

В чем не совпадали точки зрения обеих знаменитых личностей 17-го века? Было

бы неправильно видеть в этой встрече только конфликт западной схоластической образованности, представителем которой был Симеон Полоцкий, и той части московского духовенства, которое опровергало образованность такого типа.

В таком контексте когда-то попытался объяснить вклад Симеона Полоцкого

в русскую культуру Иерофей Татарский, считавший выражением противопо­ ставленной ему необразованности следующую цитату одного из московских книжников 16-го века: „Еллинских же борзостей не текох, ни риторских астроном

“ 2) Симеон

к

р

и

к

у

, 2) Житие протопопа Аввакума, М. 1934, 42. ’) И о си ф В л
,
2) Житие протопопа Аввакума, М. 1934, 42.
’)
И
о
си
ф
В
л
а
д
и
м
и
р
о
в
Трактат об искусстве. История эстетики 1, М. 1962, 446.
3)
С
и
м
ео
н
П
о
л
о
ц
к
и
й
,
Избранные сочинения, М.-Л, 1953, 216.

не читах, ни с мудрыми фулософы в беседе не бывах, учуся книгам благодатного / \ 4)

закона В настоящее время, после многих новых работ о русской культуре 16-го и 17-го веков,5) не станет никто уже говорить о необразованности книжников 17-го века, хотя таких цитат, какие приводит И. Татарский, у Аввакума и других старо­ обрядцев можно найти сколько угодно. При встрече с такими взглядами не сле­

дует упускать из виду, что они выражают не программу, а только полемическую защиту особого типа образованности, то есть начитанности. Книжники не успели до раскола сформулировать начитанность как цельную все­ объемлющую культурную концепцию, эстетическую и литературную. Но нам кажестя, что им нельзя отказать в такой концепции вообще, хотя она выражена иногда условно и разбросана по полемическим статьям. Здесь непременно было свое четкое представление беззависной, отеческой науки,6) на которую москов­ ские книжники, а потом расколоучители, опирались и ссылались. Они раньше не нуждались в ее точном определении или анализе, видимо, настолько прочно она вкоренилась в сознании книжников. Только столкновение с критицизмом никоновской реформы и с влиятельной наукой Киево-могилянской академии заставило московских книжников попытаться сформулировать характер и смысл своего типа образованности. Это определение опять-таки не имело форму до конца разработанной теории, какой располагали ученые монахи, пришедшие из югозападной Руси. Московские книжники писали прежде всего похвалы и защи­ ты, иногда только намеками ссылаясь на своих авторитетных учителей. Но-все таки, мы попытаемся извлечь из этих фрагментов цельную и законченную эсте­ тическую концепцию, которую отстаивал протопоп Аввакум во время своей встречи с Симеоном Полоцким, в исторически интересном состязании двух равно­ ценных умственных сил. Эту эстетическую концепцию мы попытаемся сопо­ ставить с эстетикой югозападных монахов и книжников, представителем кото­ рых был Симеон Полоцкий.

Э

с

те

ти

ч

е

ск

а

я

к а тего

р

и

я

п

р екр асн о

го

Аввакум высказал свои эстетические взгляды в беседе пятой О внешней мудрос­ ти.7) В ней он выразил отрицательное отношение к рационалистическому позна­ нию, к искусству, отражающему природу, действительность, к философии и дру­ гим внешним хитростям. Он опроверг античное искусство со всей его мифологией, Зевса назвал прелагатаем и любодеем, Гермеса пьяницей, Артемиду (видимо он имел в виду Афродиту) любодеицеи. Платона, Пифагора, Аристотеля, Диогена, Гиппократа, Галена, достигших „с сатаною разумом своим небесных твердей44 и „поразумевших" с помощью дьявола звездному течению, Аввакум уподобил самому дьяволу, желающему поставить свой престол на небе и быть равным вышнему. Они, по словам Аввакума, поднялись „выше облак“ и гордятся тем, что все знают: „мы разумеем небесная и земная, и кто нам подобен!“ За гордость

ий, О пы т исследования из истории просвещения и внутренней
ий,
О
пы
т
исследования
из истории
просвещения
и внутренней церковной жизни
во вторую половину
XVII века, М. 1886.
5)
Ср. напр. А.
М.
П
а
н
ч
е
н
к
о
,
Русская стихотворная культура XVII века, Л. 1973. —
А.
Н.
Р
о
­
б
и
н
со
н
,
Борьба идей в русской литературе XVII века, М.
1974.
6)
в
7) Ср. Житие протопопа Аввакума, М. 1960, 138— 140.
Термин
Ф
е
д
о
р
а
И
а
н
о
в
а
,
ср. Мат.
VI, М. 1881, 2.

и уподобление богу были все внешние мудрецы, альманашники и звездочетцы, Платон и Пифагор наказаны, память о них погибла вместе с их телом. Им всем противопоставил Аввакум тех, которые жили не внешней, а смиренной мудростью, в кротости, вере и любви нелицемерной, так как все они были награждены — не познанием лунного течения — , а восшествием на самое небо и вечной жизнью. Трактат О внешней мудрости во своей второй части выражает взгляды на иконо­ пись. Он содержит полемику Аввакума с новыми, уже реалистическими веяниями в иконописи 17-го века. Симон Ушаков в своих иконах уже отражал живые черты человеческой личности и Иосиф Владимиров даже выступал против отвлечен­ ности старых икон. Симон Ушаков в Слове к люботщателем иконного писания8)

призывал к наблюдению разновидной действительности и говорил об особой способности искусства отражать природу в изображении как в зеркале или в воде. Против таких иконописцев поднимал свой голос Аввакум, уподобляя их внешним мудрецам и отвергая их. Он плакал об их будущей судьбе, так как следование действительности и несоблюдение старой идеализации в иконе он связывал с дьявольским навождением. Аввакум ругал новых иконописцев за то, что они святых изображают толстыми и румяными, ,,яко же вы сами", и в своей известной материализации духовных понятий он восклицал: „Как в дверь небесную вмести­

ться хощешь! Узка болесть и тесен и прискорбен п у т ь

сновал Аввакум свой собственный эстетический идеал и свое понимание пре­ красного. Дальше он пишет: „Воззри на святые иконы и виждь угодившия богу, како добрыя изуграфы подобие их описуют: лице, и руце, и нозе, и вся чувства тончава и измождала от поста, и труда, и всякия им находящия скорби. А вы ныне подобие их переменили, пишите таковых же, яко же вы сами: толстобрюхих, толсторожих и ноги и руки яко стульцы. И у кажного святого, — спаси бог-су вас, — выправили вы у них морщины те, у бедных: сами оне в животе своем не догадалися так сделать, как вы их учинили!“9) В терминологии, имеющейся в трактате, можно обнаружить эстетическую тра­ дицию, лежащую в основе христианского искусства. Это прежде всего плато- новско-плотиновская идея совершенной красоты, непостижимой и неподда- ющейся восприятию чувствами (Аввакум добавляет: внешним разумом). Под­ ражание чувственным вещам, которые сами по себе являются тенью настоящих идей, делает миметическое искусство бесцельным, так как оно становится тенью теней. Таков эстетический смысл трактата Аввакума. В отрицании подража­ ющей природе иконописи есть много общего с тем, как низко ценил Платон жи­ вопись из-за ее подражания чувственным вещам и неспособности постичь абсо­ лютную красоту мира идей. Устремленность к идеальной красоте и отказ от всего чувственного как от эсте­ тического тормоза, мешающего постичь ее, можно отнести к Плотину, которым прекращается античная материалистическо-реалистическая концепция искусства как подражания природе. По взглядам Аввакума, икона, как и все искусство, должны стоять высоко над природой, излучая духовную, нетленную красоту. А если искусство пользуется образом, вязтым из мира чувственных вещей, то уже только в символическом значении. Изобразительная функция образа усту­

“ Таким аргументом обо­

·) Ср. История эстетики I, М. 1962, 441— 462.

взгляды и насыщены, Виноград Российский, И РЛИ, P. IV, 17, № 130, л. 30.

9) Ср. Житие протопопа Аввакума,

пишет, что новые образы святых „дебелы

139.

Продолжавший

яки

в

Аввакума

С

е

м

е

н

Д

е

н

и

некоем утучнены".

пире

с

о

в

Ср.

пила место его символической функции. Образы затмения солнца, тьма, луна, корабль, зной, лев, вол, козел, бразда, узда, дом и т. д. имеют символическое значение. В этом смысле также и румяность и бледность или толстота телесная символически загружены и ими нельзя в иконе пользоваться в качестве беспри- знаковых свойств.10) Здесь Аввакум находится уже совсем в плену средневековых эстетических воззрений, разработанных в патриотической литературе, в особен­ ности у византийских авторов Псевдо-Дионисия Ареопагита, Иоанна Дамаскина, Феодора Студита и др. В эстетических понятиях Аввакум следовал за постано­ влением Стоглавого собора 1551 г., предлагавшего писать иконы с древних образцов. Аввакум сам в своем втором эстетическом трактате 0 5 иконном писании11) опирается на авторитет Иоанна Златоуста и Иоанна Дамаскина. Один из самых

его любимых авторов, которого он часто цитировал или перефразировал, был Псевдо-Дионисий Ареолагит. Его понятие красоты лежит в основе эстетических взглядов, выраженных Аввакумом в его трактатах. Абсолютная красота опре­ делена Псевдо-Дионисием Ареопагитом в трактате О божественных именах:

„Прекрасное же, как прекрасное, есть вместе с тем сверхпрекрасное, не возник­ шее и не уничтожающее и не убывающее, и не в одной части прекрасное, а в дру­ гой безобразное, и не когда-либо прекрасное и когда-либо не прекрасное, и не прекрасное лишь в отношении одного, а в отношении другого нет; и не здесь такое, а там иное, и не изящное для одного и уродливое для другого. В самом себе и в согласии с самим собою оно всегда единообразно прекрасно, возвышенно излучая из себя глубинную красоту всего прекрасного.*42)

В понятии красоты как вершины религиозного чувства Аввакум был воспитан

всей патристической литературой, но больше всех на него, как на многих бого- любцев, повлияло понятие вечной лепоты Максима Грека, состоящей в непо­ средственном общении с идеей идей, богом: очищение познания и ума приводит

к познанию красоты, всей душой надо стремиться к первоначальной красоте подобной богу.13)

В этом опять платоновском толковании

Симеона Нового Богослова и Григория Паламы. Они описывают общение с бо­ гом в „умной4* молитве, в безмолвии, и последующее пребывание во сфере света, излучаемого божественной энергией, считают вершиной не только физио­ логического и духовного, но и эстетического переживания. Нет другого способа познания красоты, кроме как увидеть свет излучаемый энергией, говорит Симеон Новый Богослов.14) Метод безмолвной молитвы, в которой необходимо отлучить­ ся как от всяких вещественных представлений, так и от мышления вообще, ве­ дет к настоящему познанию абсолютной красоты. Это самый высокий акт чело­ веческой деятельности. Аввакум не был сторонником безмолвия. Но с традицией безмолвия его соединяет пренебрежение всяким внешним оформлением церковного искусства и его

можно видеть также взгляды

красоты

10)

В.

П.

- П

,

древней Руси, М.-Л.

^

см.

в 1947, 20— 135;

Л.

" )

Русская лексикография эпохи средневековья, М.-Л. 1963. Житие протопопа Аввакума, М. 1960,135— 138.

С.

,

 

12)

История эстетики 1, М. 1962,

334— 335; ср. также

M i g n e , Patrologia graeca

3, 701.

 

13)

Ср. J.

             

Symeon. le Nouveau

Theolog,

Orientalia

Christiana

/X,

2,

Roma

1927,

173.

14)

Ср.

 

,

Соч. Ш, 313.

 

.и шащий, не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русский при­ родный язык, виршами философскими не обык речи красить, нопеже не словес я

красных бог слушает, но дел наших х о щ е т pe4uu.“ ts) Так он начинает свое Житие,

извиняясь за свое пренебрегал украшениями не только в искусстве слова, но и в других видах искусства. Он осуждал новое согласное пение. Исполнителей нового согласного пения он называет плясавицами скоморошьими. На новых иконах его также раз­ дражает раскрашенность (уста червоные, власы кудрявые). Можно сказать, что Аввакум в своих эстетических взглядах отказывался

не только от внешней му­

и слы­

украшениями: „

аще что реченно просто, и вы, господа ради, чтущии

того

ради

красно-

о просторечие. Аввакум

не брегу

и

дрости, но и от

внешней красоты.

Понятие абсолютно прекрасного, независимого от внешнего и случайного, нашло свое воплощение не только в прямо высказываемых взглядах Аввакума, но и во всем его словесном творчестве. Оно повлияло на его образную систему, его метафоры, символы, эпитеты, на отношение к тексту и его толкование, на про- странственно-временные отношения его повестей, слов, видений и т. д. Мир абсолютных идей потребовал своего абсолютного времени, вечного, без начала Такое понятие выработалось в русской культуре 16— 17-го веков.

и без конца. Для него были выделены особые формы из системы глагольных форм. Пред­ ставление о вечном существовании сопровождалось представлением о мире как беспредельном пространстве, в котором действие не происходит и не движется, а как то длится. Понятие беспредельного пространства и безначального и бес­ конечного времени связано со всей образной системой. Такой мир (это мир плоти- новской настоящей идеальной красоты) заполнен идеальными константами,

неподвижными, неизменными и достигшими высшего предела: Мир Аввакума

в продолжателя Аввакума, Семена Денисова, в его Винограде Российском16)

заполнен

константами

миленький,

черненький,

чудненький,

бедненький;

мире

 

формы:

прсдивный,

пречюдный,

всепредобрый,

всепресладкий,

прежестокий,

прегорький,

препелынный,

всехрабрый,

преславный;

нет там ни превосходной, ни сравнительной степени. В этом мире нет ничему меры; ни времени, ни качеству; есть только абсолютная беспредельность без В только абсолютное существовать.с. Среди обрезов чаще всего встречаются алле­ горические символы, т. е. обра?ы, в которых создались другие значения раз навсегда. Эстетические взгляды и ілх реализация в творчестве Аввакума представляют единство. Все было взаимосвязано и отказаться от единственного эпитета или глагольной формы нельзя былэ без нарушения всей концепции. Каждым своим образом Аввакум отличался от своих „эстетических*1 противников, например,

начала н без конца, абсолютный качества.

этом

мире

нет

и движения, есть

от Симеона Полоцкого, и других, которые напрасно уговаривали его отказаться от своих взглядов, или по крайней мере сойтись с ними „небольшим чем**. Эстетические взгляды Симеона Полоцкого исходили из других источников. Они также были связаны с христианским мировоззрением, однако, прошедшим период схоластики и ренессанса. В их основе лежало открытие св. Августина, высказан­ ное в Исповеди, что не только в высшем, но „и б земных предметах есть свои

,$) Житие протопфа Аввакума, М. 1960, 53— 54.

’*)

С

ем

е

н

Д

е

н

и

с

о

в

,

Виноград Российский, ИРЛ И. P. IV, 17, N? 130.

наслаждения1*.17) Познание, ошущаемое в начале как грех, продолжало дальше развиваться. Прекрасное стало обнаруживаться в том, что „удачно сообразуется с чем-то другим*1. Учение о пропорциональности или соразмерности вещей сде­ лалось основой новой эстетики. В патристической литературе оно было понятием не новым. Больше всего согласованносЬ о как источником гармонии занимался Григорий Нисский. Но Августин развил понятие соразмерности, объединив его под термином ratio также с понятием разума и разумности. Разумное постижение соразмерности частей или познающей способности он сделал условием эстети­ ческого чутья; голое ошущение, лишенное акта разумного постижения, он вынес за рамки эстетического. Прекрасное потеряло платоновскую субстанциальность и абсолютный характер, оно зарождалось в процессе сопоставления вещей. Прибавлено было учение о контрастах, в более поздней схоластике учение о форме и содержании, при­ бавились аристотелевские категории. В период ренессанса к этой теории были добавлены некоторые гуманистические аспекты. Симеон Полоцкий вошел в русскую культуру как поэт разума, согласованности, и как поэт меры. Мере он посвящает несколько стихосложений в Вертограде многоцветном. В стихотворении Меряость он приводит отрезок для меры титлы Kpecfa и тела Христа. Пафос меры имеется в его силлабическом стихе, это стихи мерою, метром в них измеряется мир. Стихи построены на согласованности коли­ чества слогов и рифмы, в них имеется краесогласие. У Симеона Полоцкого все

измеряется: лета много, многовечный, многоцветный, скоротечный, мало, убыток, прибыток, расширить, множество, многие, паче всех, лучше, елико-толико, седмь светил, дванадесить знамени, четыре части мира, без меры, зело и т. д. Все примеры

противопоставлены методу Аввакума с его сплошными элятивными формами. У Симеона измеряется также время, глагольные формы имеют значение грамма­ тически измеряемых отрезков времени, обозримых с точки зрения наблюдающего. Симеон Полоцкий выдвинул против мира вечных непостижимых и неизмеряемых идей другую эстетическую концепцию, восходящую уже не к платоновским по­ нятиям пространства, а аристотелевским. Аристотель противопоставил движе­ ние и процесс статическим количествам, в его понятии пространство воспринима­ ется как иерархия мест. В физисе Аристотеля универсальный строй проявляется как иерархия мест. Э та соизмерность делает возможным движение и стремление к более высокому назначению. Поздравительные и триумфальные стихи, сложные конструкции книжиц, разве все это не иерархизация вещей? Орел российский в середине солнца, музы приносят по очереди свои поздравления, все члены царской семьи и все чины в определенном порядке приносят свои поздравления в честь царицы Марии Ильиничны, царя Алексея Михайловича. Превосходное чувство иерархии, способность создавать ощущение универсаль­ ного порядка, направленного куда-то выше, к пределам совершенства — это вторая после чувства меры важная черта творчества Симеона Полоцкого и его эстетических взглядов. С иерархией и мерой тесно связано понятие движения. Образы Симеона Полоцкого динамичны, это прежде всего метафора, в которой из двух соединяемых значений возникает значение третье, совсем новое. В мире

17) M ig n e , Patrologiae cursus completus, series latina 32, 679. Отрывок Исповеди I, 261.

тории эстети ки

напечатан

в Ис­

абсолютных идей Аввакума метафоре противопоставлен аллегорический сим­ вол, значение которого закрыто, оно раз навсегда дано и дальше не развивается:

корабль, солнце, луна и т. д.

Над всем этим в творчестве без которого не возможно ни познание, ни ощущение прекрасного. Разуму отво­ дится большая роль в становлении прекрасного. Только разуму присуща сила сопоставления, согласования, и следовательно, способность постигать соразмер­ ? Разум как эстетический фактор был только частью большого триумфаІразума как силы, хранился протокол одной интересной беседы, в которой Симеон Полоцкий, Епифаний Славенецкий и Паисий Лигарид проверяют способности логического мышления Николая Спафария, переводчика с греческого и молдавского языков, пришедшего из Молдавии.18) Симеон Полоцкий тербует от него решения одного из силлогизмов, касающихся догматических церковных вопросов. Силлогизм, его конструкция и решение, считались доказательством образованности, и без такого знания, видимо, трудно было поступить на службу. Беседа свидетельствует о том, какое значение придавалось логическому мышле­ нию во второй половине 17-го века. Наоборот, Максим Грек, описывая итальян­ ские училища, еще критически относился к факту, что там не считаются ни с какими догматами, если только эти догматы не доказываются силлогизмами.19) Перенесение церковных догм в область умственных конструкций и доказательств было большим вкладом Симеона Полоцкого в русскую культуру 17-го века. Новое отношение к вопросам трансцендентным только на первый взгляд может казаться делом чисто богословским. В сущности оно само является результатом общественного развития в 17-м веке, им было вызвано и обусловлено, и поэтому обратно могло оказывать влияние на последующий процесс, на науку, культуру и искусство. Разум был восстановлен во всех своих правах. Симеон Полоцкий определил эстетическую функцию разума в теоретических статьях и стихотворениях, содержащих взгляды на искусство. Такими являются его предисловия к Вертограду многоцветному, к Псалтыри рифмотворной (первое, второе, третье) и к Рифмологиону,20) его стихотворение Желание твор­ ца21) и др. Разум в них является необходимой предпосылкой восприятия прекрас­ ного. Уже в первом предложении первого предисловия говорится о вещах

Симеона Полоцкого высоко стоит разум — ratio,

ность вещей или сам процесс постижения.

охватившей к этому времени уже все области духовной культуры. С о ­

„светом разум а разум:

украшенных11. В стихотворениях много раз прославляется

Разум есть прешедшая добре рассуждати,

,22)

настоящая паки устрояти

Поэтизируются термины ум, ведение, вежество, разум в значений ratio (термин ра­

зум включает еще значение смысл, толк), философия.

Разум прославлен также

1е) О. Б е л о б р о в а , Беседа Симеона Попоцкого,
1е) О.
Б
е
л
о
б
р
о
в
а
,
Беседа Симеона Попоцкого, Епифания Спавинецкого,
Паисия
Лигарида
с
Нико­
лаем Спафарием в 1671 г., Древнерусская литература и культура XVII— X X
вв., Л .
1971,
298— 301.
,9) Ср. М аксим Г р е к , 20) С и м ео н
,9)
Ср.
М аксим
Г
р
е
к
,
20)
С
и
м
ео
н
П
о
л
о
ц
к
и
й
Соч. II, 217.
Избранные сочинения, М.-Л. 1953, 205— 223.
,
31) Там
же,
158— 159.
22) Там
же» 73.

19

в проектах новых училищ, в просветительской деятельности Симеона Полоцкого.

Симеон Полоцкий предстоит перед нами как автор ренессансного склада, про­ славляющий разум, меру, красоту, соразмерность, вносящий гуманистический аспект в духовный процесс своего времени. Однако, при всей секуляризации лите­ ратуры он остается в плену церковных взглядов. Поэтому творчество Симеона Полоцкого легко открывается некоторым иррациональным и дисгармонкзиру- ющим чертам, характерным для направления барокко, пришедшего на смену ренессансу. В качестве примера мы приведем его отношение к внешней красоте, которое роднит, в конечном счете, Симеона Полоцкого с Аввакумом. В стихотво­ рении Красота и Красоты краткость23) совсем в стиле барокко противопоста­ влены „красоте лиц чуждых" посмертные ,,гной, смрад, червие44.24) В другом месте говорится:

ко же цветов преходит лепота,

Я тако избранных отроков красота.25)

Однако,налет стиля барокко, церковные и иррациональные элементы не умаля­ ют значения Симеона Полоцкого как поэта рационалистического оптимизма и гуманизма.

П онятие

те

к

с

та

Отличающиеся друг от друга эстетические концепции 17-го века содержали

в себе различные отношения к тексту. Концепция прекрасного как свойства мира

настоящих идей была сзязана с субстанциальным понятием текста. Она ярче всего выразилась у старообрядцев, возражающих против нарушения текста древних книг. Суздальский поп Никита Добрынин и романоборисоглебск^й поп Лазарь напи­ сали челобитную царю Алексею Михайловичу, в которой они обосновали свои взгляды. Текст они понимают как нечто данное, как откровение, которое может существовать только в своей первоначальной, законченной и неизменной форме, Так Лазарь приводит ряд цитат из патриотической литературы о том, что „не подобает изменять ни мало что“ . Прсвда текста проверяется его повторяющиеся восприятием, а не сравнением с другим текстом, как утврежлал Никон. Никита жалуется, что исправленные книги произвольно и напрасно переменяют перво­ начальный текст, а нарушение одной буквы, по представлениям Никиты, нару­ шает весь текст в целом. Такое понятие можно назвать субстанциальным, слово само по себе в нем равняется обозначаемой субстанции, предмету. Слово бог и бог сам составлены из одной материи. Читать текст значат войти в сферу вли­

яния самой материи, разница между субъектом и объектом восприятия отменя- ется. Такое понимание имеет в истории эстетической мысли свою традицию. Оно имелось, нспример, в отождествлении изображения с предметом в иконо­ борчестве в Византии 8— 9-го веков. Иконоборцы уничтожали иконы, так как поклонение иконам идс-

отождествив в них образ и прообраз, они стали считать

23)

2Л) Там

же,

л. 239.

25) Там

же,

л. 240.

ц

к

и

й

,

Вертоград пногоцветный,

БАН, 31. 7. 3, л. 239— 241.

лопоклонством. Против такого понимания образа выступили противники ико­ Иоанн

ноборчества,

и его прообраз.

В понятии старообрядцев также часто отождествлялось изображение с предме­

том изображения, но без иконоборческих последствий. Наоборот, за текстом, т. е.

образом, закрепились свойства самого изображаемого предмета. Такое пред­ ставление выработалось в процессе протеста против правки книг и в сопут­ ствующих полемических спорах 16— 17-го веков. Лазарь приводит свидетель­ ства святых, „яко предания их не подобает изменяти**, или цитату из Иоанна

Дамаскина: „аще и мало что отметает от закона, весь отметает закон.4*26) Инте­ ресным примером субстанциального понятия текста является сравнение пере-

правщиков с мышами: „яко мыши огрызуют божественная писания

тихий’ конец отгры зли

дал рационалистическую концепцию текста как объекта критически воспринимаемо­ го субъектом. Он использовал полемику с раскольниками для того, чтобы при­ менить принцип критического отношения к тексту. В отдельных статьях своего трактата Жезл правления28) он изъясняет, что правда текста состоит не в его застывшем звучании, а в постоянной конфронтации с познавательными способ­ ностями читателя и с развивающимся уровнем его познания. Разница двух концепций понимания текста сказалась, например, в споре о том, можно ли бога называть тьмою. Никита в своей второй жалобе возражает, что в новых никоновских книгах имеется: „

и невидение, нежели свет.“29) Никита как представитель субстанциального понятия текста не признает возмож­ ности называть бога тьмою. Наоборот Симеон Полоцкий пользуется этим при­ мером не только для того, чтобы показать невежество Никиты, так как эта цитата заимствована из Дионисия Ареопагита, но также для объяснения того, что название субстанции, естества, может меняться в зависимости отточки зрения наблюдателя, причем перемена никак не касается сущности естества. Бог оста­ ется светом, потому что это доказано в словах Христа ,,азъ есмь свет*4 и Иоанна ,,бог свет есть** — говорит Симеон и продолжает: ,,но свет есть неприступный

невидимый тма очесах, а не по своем божественном естестве, в нем же свет е с т ь остается светлым, несмотря на то, что слепой или крот его не видят и солнце им кажется тьмою. Симеон Полоцкий заключает: ,,Но незаконный Никита яко невежда, сего рассудити не умея, яко не по естеству своему бог именуется тма* . “30) Симеон Полоцкий счи­ тается с критическим субъектом, который стоит между словом и обозначаемым объектом, невосприятие текста, по его концепции, является соотношением трех компонентов: слово — объект — субъект. Симеон Полоцкий даже считается с тем, что не все одинаково воспринимают и понимают текст. Оправдывая метафорическое выражение в новых, испра­

но по нашей немощи немогущей бога постигнути

и по сем убо

В субстанциального

Дамаскин

Феодор

и

Студит,

которые

разъединили

образ

’свете

у

свою

, “ 27)

ныне божие имя выкусили Симеон

понятия

текста

отличие

от

Полоцкий

л

у

ч

ш

е

имать

именовати

бога

тма

неприступству и невидении в наших глаголется быти

26>Ср.

27)

П 29) Там же, Обличение 2-е.

30) Там

в

М от.

И

л.

/V, М. 1878, 235. VI, М. 1881, 32— 33.

а

н

о

в

,

М

о

о

ло

ц

ки

й,

15.

Ф едор

Симеон

же,

т. Жезл правления, М. 1667.

солнце

же ствующим, лела же и блага: самому безумному Никите со единомышленники его соблазн и претыкание.**31) Итак, в спорах 17-го века мы можем найти следы дзух противоположных кон­ цепций текста — понятие субстанциальное и реляционистическое. Они отража­ ются не только в теории текста, но и в теории перевода.

вленных книгах, он говорит:

ум­

сия

„Все

места не суть безместна,

но

лепо

О

тн

о

ш

ен

и

е

к

некоторы м

грам м атическим

понятиям

Старомосковские книжники, в особенности старообрядцы, часто выражали отрицательное отношение к грамматике как средству углубленного понимания текста.32) Но такого рода изречения не надо понимать дословно. Кроме того, не все старообрядцы относились к грамматике отрицательно. Некоторые, например Авраамий, ссылались на грамматику, но не на недавно появившиеся грамматики западнорусского происхождения, а на трактат О восьми частях речи, так наз. осмичасное слово. Справщик Савватий прямо говорил, что никоновские справщики „книги портят” , потому что „свела и х сум а“ их „несовершенная грамматика".33) В этом был Савватий прав, так как новые грамматики не способны были постиг­ нуть все тонкости славянского книжного языка: семантические оттенки глаголь­ ных форм были сложнее тех категорий, которые учитывались в новых грамма­ тиках. Ни Донатус, переведенный с латинского языка Григорием Толмачем34) в 16-м веке, ни Грамматика Мелетия Смотрицкого35) не имеют философского определения времени. Они приносят только эмпирическо-прагматическое определение времени глагольных форм, что не может удовлетворить московских книжников. Наоборот, трактат О восьми частях речи, который принадлежал к канону славянской теоретической литературы и на который опирались старо- московские книжники, имел определение времени так наз. мосхопульское,36) которое является своего рода философским определением, так как здесь время считается субстанцией, созданной вместе с миром: „Время же есть спротязаемо мира съставления, в немже всяко мерится, движение ли звезд, ли живот, ли что таковых, отсюду и действа речи, и страсти речи, и посреднее действа и страсти речи в временех бываемыя времена глаголются.“ 37) Старомосковские книжники были правы, почувствовав, а в некоторых случаях даже осознав, что в новых грамматиках не хватает категорий, способных постичь тонкости книжного языка; их ориентация на „осмичасное слово*4с его философ­ ским определением времени была вполне обоснована. Есть своя доля правды

3’)

 

зг) Федор

а упражнялися." Ср. Материалы для истории раскола V, М. 1879, 54. 33) Материалы для истории раскола VII, М. 1885, 259— 331.

:

„Н

философов,

Рассуждения

южнославянской и русской старины о церковно-славянском языке, С П б

35) Грамматика Мелетия

36) Мануил Мосхопулос, византийский грамматик 13— 14-го веков, автор Эротимат, грамматики

34) Д онатус в переводе Дмитрия Толмача и других; перепечатал

Я 1896, 812 и сл. в 1619 г., в Москве в 1648 г.

И.

В.

г

и

ч

,

Смотрицкого была

издана

в Евю

 

и ответах.

Ср. Crammaticae artis Graecae methodus Manuele Moschopulo authore, Basilej

1540.

в списку митр. Даниила начала 16-го века).

по

К

а

л

а

й

д

о

37) Цитируется

изданию К.

и

ч

а

,

Иоанн Ексарх Болгарский, М. 1824, 171

(т.

е.

по

в том, что новые грамматики „мелкие*4и „несовершенные", хотя бы в отношении времени, как утверждали книжники. Здесь можно напомнить, что ни философы, ни физики, занимающиеся вопросом времени, не считают полезным что-либо объяснять грамматическими категория­ ми времени, извлеченными из эмпирико-прагматических наблюдений и относя­ щимися еще к Дионисию Фракийскому.38) Его понятие грамматического времени никакого философского объяснения времени не дает. Если большинство грамма­ тик до сих пор прагматически подходит к этому вопросу, то современное литера­ туроведение нуждается в своем особом, более философском понятии временных отношении. Нам кажется, что в споре о правке книг на Руси 17-го века проявился как раз литературный аспект понимания времени. Книжники отстаивали в этом споре субстанциальное представление о времени, различая вечное время, которое длится, и мимошедшее время, движущееся и ухо­ дящее в прошлое. Действие они приурочивали или к вечному, или мимошедшему времени и требовали закрепления за ними или одних, или других глагольных форм; аорист, перфект, настоящее и будущее время имели свое точно определен­ ное отношение ко границе во времени. Произвольное пользование глагольными формами, характерное в 17-м веке не только для светских стилей, но встреча­ ющееся и в новых переводах богослужебных книг, было одной из причин высту­ пления старообрядцев против исправленных книг. Симеон Полоцкий и вместе с ним все те, которых старообрядцы снисходительно называли „грамматиками", не нуждались в таком строгом разделении времени на вечное и человеческое, ни в зависимой от этого семантике глагольных форм. Их вполне удовлетворяли новые грамматические произведения, в которых зна­ чение глагольных форм связывалось с аспектом глагольного вида. Иногда ка­ жется, что между глагольными формами прошедшего времени уже не чувство­ валась семантическая разница. Симеон Полоцкий только чередует разные формы прошедшего времени, чтобы сделать разнообразной рифму: любяще/нарицаше; сотворися/умножися; сохранил есть/сотворил есть; но точного разновидного зна­ чения он за ними не признает. Поляризация эстетических взглядов, сказавшаяся в споре об иконописи и правке книг в 17-м веке, заставляет нас искать теоретические воззрения в более древней литературе. Наши исследования касаются прежде всего теории перевода, теории стиха, теории пространственного и временного отношений в литературном произведении и в литературной теории.

ів) Дионисиос Фракийский, греческий грамматик 2— 1-го века до н. э., автор самого древнего грамматического пособия — техне грамматике.

ТЕОРИЯ

ПЕРЕВОДА

ВСТУПЛЕНИЕ

еория перевода была одним из наиболее обсуждаемых теоретических во­ просов в древнерусской культуре. Она сопровождала богатую переводчес­

Т кую деятельность с самого начала по 17-й век и была разработана до тон­ костей, характерных для средневекового чуткого отношения к слову. Споры во­ круг новых переводов литургических книг переходили часто в культурно-поли­ тическую борьбу, в которой находили свое выражение различные культурные направления, и, в особенности в 17-м веке, даже классовые интересы разных об­ щественных слоев. Теория перевода в древнерусской культуре и ее связь с литературой до сих пор не стали предметом систематического изучения. Сведения о ней пока разбросаны в работах по переводу отдельных памятников, по лексикографии и другим линг­ вистическим вопросам.1) Знания по теории перевода не объединены пока в си­ стематическое изложение, а наоборот, иногда еще высказываются взгляды, как будто реконструкция такой системы не возможна, так как теория перевода в древнерусской литературе не существовала. Так например А. В. Федоров в вве­ дении к своей работе Основы общей теории перевода говорит, что в более древ­ нем периоде особая теория перевода не выработалась: „

.переводы Киевского и Московского периодов для нас, конечно, глубокая древность. Достоинства их могут быть оценены сейчас только специалистами по древнерусской литературе и языку. Каких-либс высказываний о принципах перевода от тех времен не сохранилось.**2) О московском периоде14— 17-го веков Федоров был того мнения, что здесь „не было и р еч и тельно сравнить два языка4*.3) А. В. Федоров, конечно, древнерусской литерату­ рой не занимается, и если он в своей общей теории перевода должен был выска­ зать такой взгляд, то виноваты мы, специалисты по древнерусской литературе, так как мы пока не представили обзорных работ и вообще мало внимания обра­ щали на этот вопрос.

о какой-либо теории, которая позволяла бы созна­

’) На значение перевода в древнерусской литературе показал Д. С.

русской литературы X XVI/ веков, Л . 1973, 28— 34. Филологическим аспектом переводов отдель­

Л

и

х

а

ч

е

в

е

войны** Иосифа

Июдейской переводной письменности

работе Развитие

й

Киевского

периода, Уч. зап. Карело-финского Пед. инст. I, вып. 1, Петрозаводск 1956; О синтаксисе древних славянорусских переводных произведений, Теория и критика перевода, Л . 1962, 83— 104; Проблемы

Флавия

в древнерусском

ных

памятников занимался М.-Л.

Н.

А.

М

е

щ

1958;

К

е

р

с

к

и

; вопросу об изучении

„История

переводе,

.

переводной литературы XI— XV вв.,

Руси,

.

,

XV,

О М.-Л. 1958, 54— 72. Интересный лексикографический

X X

, Л . 1964,180— 231 И скус­

Л в работе Русская лексикография эпохи средневековья, М.-Л. 1963.

3)

А.

В.

,

Основы общей теории перевода, М. 1968, 53.

э)

А.

В.

,

Введение в теорию перевода, М. 1953, 28.

Современный научный аспект подчеркнул важность истории и теории перевода» так как сама переводческая деятельность стала считаться составной частью вся­ кой национальной культуры; она является выражением активности данной культуры, а не ее пассивности, она вполне отражает данное положение культуры

и сама непременно входит в историю всякой национальной культуры.

Вопреки некоторым утверждениям, что в древнерусской литературе не хватает высказываний по теории перевода, я хочу предложить читателям противопо­ ложное мнение. В русской истории культуры имеются доказательства того, что переводчики знали и соблюдали определенный канон переводческих правил и что они осознавали связь этих правил с более основательными вопросами, ка­ сающимися уже самой теории перевода. В многочисленных списках русской ре­ дакции сохранились размышления о вопросах перевода еще древнеславянского периода. На русской почве эти теории дальше развивались, модифицировались

и под влиянием общественного развития поляризировались в противоположные решения, о чем говорят споры в 16-м веке по поводу перевода Максимом Греком Толковой псалтыри, или споры в 17-м веке вокруг повторных переводов литурги­ ческих книг, вызвавшие раскол и его широкие общественные последствия. Общественную мотивировку и тесную связь с национальной культурой имела как новая переводческая ориентация Московской Руси 15-го века,4) связанная с так наз. вторым южнославянским влиянием, так и новый подход к переводу в 17-м веке,5) открывший путь к обнародованию некоторых литургических произве­ дений (Рифмотворная псалтырь) и к широкой переводческой деятельности, свя­ занной с демократизацией литературы. Теоретические вопросы переводческой практики развивались на русской почве в зависимости от общественных обстоятельств, и они в них отразились, несмотря на то, что обсуждаемые вопросы имели вид проблем чисто литературных, какими являются, например, мера точности воспроизведения подлинника,6) мера нару­ шения текста при первом и повторном переводах, взаимоотношение первого, уже зафиксированного, и второго, исправленного перевода и т. д. Общественная мотивация теории перевода была первичной даже и в тех случаях, когда каза­ лось, что противоположные теории сменяют друг друга чисто имманентно. Попытаемся реконструировать взгляды на перевод, учитываемые в древнерус­ ской культуре, сделать их обзор и задуматься над их историческим развитием.

*)

*) Но две противоположные тенденции теории

А.

И.

С

о

б

о

л

е

в

с

к

и

й

,

Переводная литература Московской Руси XIV— XVII веков, С П б 1903.

перевода 17-го

века я указала в статье S. M a t h a u s e r
века
я указала
в статье
S.
M a t h a u s e r o v a , Simeon Polockij a jeho pojetf textu, £eskoslovenska rusistika 1, 1968, 22— 26.
*)
P.
Б.
Т
а
р
к
о
в
с
к
и
й
,
О
системе пословного переводе в России
XVII века,
ТО
Д
РЛ
X X IX , 243— 245.

1. ТЕО РИ Я

О ТКРЫ ТАЯ

П ЕРЕВО Д А

„Да никакоже, братья, не зазирайте, аще

къде обрящете неистый гг.аголъ, небонъ

разумъ ему есть положенъ тожде-

мощьнъ

Иоанн Экзарх, Пролог1)

По своему распространению, древности и авторитету на первом месте в древне­ русской культуре стоит теория перевода, сформулированная Иоанном Экзархом Болгарским в Прологе к его переводу Богословия Иоанна Дамаскина. Иоанн Экзарх, прямой преемственник культурного наследия Константина и Мефодия, почитался во всей области древнеславянской культуры,2) и в древней Руси его произведения часто переписывались. Самый древний список 12-го века сохра­ нился в Московской Синодальной библиотеке.3) Позже Пролог переписывался не только в качестве предисловия к Богословию, но и как самостоятельный трак­ тат, включаемый в многочисленные азбуковники.4) Видимо, на протяжении всей истории древнерусской литературы он был авторитетным пособием, очень важным для переводчиков и книжников вообще.5) Все свидетельствует о том, что трактат Иоанна Экзарха Болгарского, благодаря своей последовательности и обобщающему характеру, достиг на русской почве самого большого авторитета и распространения. Пролог состоит из двух частей. Первая часть, предисловие к трактату Иоанна Экзарха, является в сущности переводом греческого рассуждения Дионисия Ареопагита о трудностях перевода и о том, что прежде всего необходимо переводить смысл, г. е. силу и разум.6) Вторая часть трактата содержит обобщение трудностей, встречающихся при переводе с греческого на славянский язык. Так как Иоанн Экзарх был перевод­ чиком с греческого языка, можно было бы приведенный переводческий анализ і. ч ,тать обобщением его собственной практики. Но в древнесловянской теоретической литературе имеется еще так наз. маке­ донский листок (makedonsky cyrilsky list), отрывок неизвестного кирилловского памятника, который по своему содержанию был тоже трактатом о переводе, имеющие, некоторые тождественные черты с трактатом Иоанна Экзарха Бол-

д *) Грамматик Феодор, переписасшкй в 1263 г. в Хигандаре другой значительный труд Иоанна,

ПК стоднев, свидетельствует о том, в кагои уважении были труды этого знаменитого книжника,

Ср

К.

К

а

л

а

й

о

в

и

ч

,

Иоанн Экзарх Болгарский,

М. 1824, 131.

К. Калайдович

15.

) Рукопись хранится

108 и впервые

К. Калайдович в приведенной книге на

стр. 129— 132. К. Калайдович привел восемь других рукописей, написанных „своеручно“ митро- побитом Даниилом, связываемых с Иоанном Экзархом.

Этот трактат хранится

Т. } Бипьшим уважением

Н

367 373. Это рождению, который перевел

а

п.

№ 107,

в Румянцевском

С.

Д

е

м

к

о

в

в статье

рассуждение Дионисия

и

например в сборниках №

музее под шифром Иоанн

Г ПБ 950 и т. д.

под шифром

Q.

XVI.

2, в БАН

под шифром

пользовался

Иоанн Экзарх

другие

старообрядцев, как

среди Болгарский в сочинениях Аввакума, ТО Д РЛ

Экзарх

перевел

произведения

в

14-м

веке

Дионисия.

О

н

приведены

его переводы

у

Я

г

и

ч

а

,

об X IX , М.-Л. 1963,

этом

пишет

по

его

Codex Sloveni-

Ареопагита

афонский

инок Исаия, серб стремился

В.

перевести

буквально. Оригинал греческого тр актата

и

гарского. Необходимо поставить вопрос, в каком взаимоотношении были оба

трактата о переводе. Македонский листок, т. е. отрывок, состоящий из единственного листа, относят к 11— 13-му векам. Его первый издатель, И. И. Срезневский, который издал его в 1863 г., толковал его как часть Пролога Иоанна Экзарха7), содержащую его суть. Взгляды на перевод в обоих трактатах похожи друг на друга, примеры греческих слов и их славянских эквивалентов почти одни и те же. Это предо­ ставило возможность реконструкции Македонского листка по Прологу Иоанна Экзарха. Реконструкцию сделал французский славист Андре Ваян.®) На основе своей реконструкции он заключил, что Македонский листок является вероятно торсом трактата о переводе, написанного Константином по случаю его перево­ да Евангелия на славянский язык, который был первым переводом на националь­ ный язык на западе. Константин вероятно хотел оправдать свой перевод. Он имел в виду переводы Евангелия на восточные языки, в особенности сирийский перевод, которым пользовались несторианы; его существованием, может быть, он хотел обосновать свой перевод на славянский язык и защитить его таким об­ разом от возражений, вызванных представлением, что только три языка пред­ назначены для литургических текстов, еврейский, греческий и латинский. Из реконструированного Ваяном текста Македонского листка можно извлечь целесообразное изложение о способе перевода, который был при переводе Еван­ гелия использован и который его переводчик считал самым подходящим. В трак­ тате требуется перевод по возможности точный, но в то же время перечисляются все опасности точного перевода с одного языка на другой. Автор исходит из предположения, что понятие и слово (разум и глагол) в каждом языке находятся в условном отношении (арбитрарном), и что два тождественные слова из двух

разных языков могут не совпадать по своему значению (,,не б о

разума

языке женьско

и из двух разных языков сводится к тезису, Ваяном следующим образом реконструи­

рованному: „не бо равь (не ся) может присно полагати елиньскь язык во инь пре

о ревод, так как дословному переводу предпочитается перевод правильный по содержанию, который мог бы понимать всякий читающий: „(под)визахьмься, дс

да ся кде обряштет приложено (неч)ти, то да разумеет чт§.“ Если что-либо прибавле­ но в переводе, то это прибавлено целью сделать перевод более понятным для читающего. Содержание трактата из Македонского листка вполне соответствует перевод­ ческой практике Константина, как она известна по критическим сравнениям славянского и греческого текстов.9) Константин переводил свободно, иногда он

быхьмь исто(вое) положили еванг *лии, бояште ся приложити

пе­

(лагаемь).**

то

. “), так и стилистические окраски слов („иномь языке красьнь,

глагола, нъ

(„то

. “),

род

могут не совпадать как их грамматический

в дроуз

что

в друземь гърдъ, то в ь

иже

В Македонском листке заявляется

вь

иномь

“). Познание о несовпадении слов

праве

на более свободный

аште

и худе

7)

Отрывок

Второе

издание

неизвестного

J.

языка

V a j s ,

Македонского

памятника

1,

С

П

б

листка

1906, 7— 8.

подготовил

л

письменности

И

ь

его перепечатал

Г.

А.

н

с

и

ХІ-ХІІІ

М.

и

к

:

Македонский

й

листок старо Texty ke stud η

Konstant//

возник

кирилловской

О ттуд а

вв., W e i n g a r t ,

Памятники

славянского

jazyka a pisemnictvi staroslovSnskeho, Praha 1938, 480— 82.

a) A. V a i I I a n t , La priface de I’Evangeliaire vieux-slave, Revue des etudes slaves 24,1948, 5— 20.

9) Cp.

и новения первого литературного языка славян. Переводческая техника Кирилла и Мефодия, М. 1971

und Method,

Kriticke studie

$taroslov6nskeho textu biblickeho ,

Wiesbaden 1960, 196— 207.

E.

М.

Praha 1935;

В

е

р

е

щ

а

г

F.

н

,

G r i v e c , Из

истории

Lehrer der Sloven,

текст перефразировал. Авторство Константина кажется в случае Македонского пистка вполне вероятным. А. Ваян реконструировал Македонский листок по Прологу Иоанна Экзарха. Но а то же время он убедительно показал, связаны с примерами, имеющимися в Македонском листке, что они там более вероятны, в то время как примеры, имеющиеся в Прологе Иоанна Экзарха, не связаны с текстом Богословия, а заимствованы как раз из трактата, имеющегося &Македонском листке. В обоих трактатах как пример трудности перевода с од­

ного языка на другой приведен тот же пример греческого существительного, ποταμός, которое в греческом языке является существительным мужского рода, но которому в славянских языках соответствует существительное река, относя­ щееся к женскому роду. В Прологе Иоанна Экзарха этот пример случайный, так как он не имеет никакого отношения к последующему тексту переведенного Иоанном Богословия, логически с ним не связан. Не объясняется, почему вредно, что река в славянском языке существительное женского рода, а в греческом языке гіужского рода. Наоборот, в Македонском листке оба примера, ποταμός и αστηρ (река и звезда), связаны с последующим переводом Евангелия и с деятельностью Константина, которому Ваян приписывает этот трактат о переводе. А. Ваян приводит убеди­ тельные цитаты из Евангелия, Вчкоторых находятся приведенные слова и в ко­ торых несовпадение рода искажает в данном образе также его аллегорическое жачение. Одно из мест из Евангелия: „и придр реки и въззеящ^ ветры и нападр

на грамину тр“ (Мат. Ѵ11,

изложении обозначают демонов, необходимо было учесть, что при переводе на славянский язык, в котором река является существительным женского рода, аллегорическое значение теряется. Такой же случай имеется и в другом переводе из Евангелия: „и се звезда, юже видеш^ на вьстоце, идеаше пред ними** (Мат. II, 9); юезда здесь обозначает ангела и лучше было бы перевести это слово существи­ тельным не женского, а мужского рода. Кок уже было сказано, пример, имеющийся у Иоанна Экзарха, не так логически связан с текстом; слово ποταμός не имеет ничего общего с собственным пере­ водом Иоанна Экзарха, следующим за трактатом. А. Ваян заключает, что Иоанн Экзарх имел в руках Евангелие, переведенное Константином, вместе с его пред­ полагаемым трактатом о переводе, когда он писал свой Пролог. Приведенные доказательства настолько убедительны, что мы будем считать первичным трактат о переводе, имеющийся в Македонском листке, и будем им пользоваться в реконструкции, сделанной А. Ваяном.

что взгляды на перевод более логически

25/(27). Так

как сбразы реки и ветры в аллегорическом

Взгляды

на

перевод

в

М акедонском

л

и

стк е

Звеном, соединяющим взгляды, имеющиеся в Македонском листке, со всей по­ следующей традицией и с теорией перевода в древней Руси вообще, является Выдвижение разума, т. е. значения и даже внутреннего смысла переводимого текста. Стремлением постичь разум обосновано право на изменения переводимого текста по отношению к подлиннику; в трактате объясняется необходимость дан­ ного права: В тех случаях, когда совпадает разум греческих и славянских слов, Текст переводится тождественными словами, говорит автор трактата; но там, где получилось бы слово ,,погуби разум4*, там ,,разума cq не отпуштаоште, инемь

глагольмь положихьмь е“ . Переводчик подбирает другое слово, если слова

бы жено главное значение. Переводчик ни в коем случае не хочет отказаться от

решается он допускает нарушение текста

ние44.

Что такое разум? Несомненно значение этого слова связано со словом разумети, как это доказывает сам трактат: „да разумеет чьт^.44 Но кроме того ,.разум4*

противопоставлен ,,глаголу“ : „не б о

в трактате Иоанна Экзарха звучит так: „не бо есть льзе вьсьде съмотрити Елиньска глагола, нъ разума нуждя блюсти.4410) Это в сущности использование цитаты из апостола Павла, по которой мысль важнее слова, и цитаты Дионисия Ареопагита о том, что вредно было бы предпочитать слово значению.11) Разум имеет значение содержания, которое противопоставлено выражению и стоит выше него. Еще больше это доказывает цитата, в которой говорится, что пере­ водчик должен иногда отказаться от точного перевода слова и предпочесть более точный перевод значения: „да мы и дроугоици оставльше истовое слово, разумъ истовый тождемогущь положихомъ: небонъ разоума ради прелагаемъ кънигы . 4‘12) Из цитаты вытекает, что средневековые теоретики славянского перевода осозна­ вали двойственный характер языкового знака и что они различали вытекающее из этого „двойное познание**. Этот термин Оккама и современной семиотики здесь совсем уместен, каким бы это ни казалось анахронизмом. Известно, что семиотика,13) учение о знаках, имеет прямое отношение к анализу слов и пред­ ложений, развернутому в антике (философия стоиков и позднеантичный стоицизм, где данный анализ лежит в основе логики), и в средневековой схоластике. Стоики понимали логику не как науку о разуме в смысле Платона, не как науку о суж дениях в смысле Аристотеля, а как науку о словесном выражении. Отсюда стой ческая диалектика делится на учение об „обозначающем** (aistheon), т. е. под дающемся восприятию, и на учение об „обозначаемом*1 (noeton), т. е. пэддо ющемся пониманию. Это учение стало основой средневековой философии языка Св. Августин переводчт греческие термины semaion, semainomenon на латински* термины: Signum (знак) состоит ш дъух компонентов, signans (обозначающее к signatum (обозначаемое). Отсюда — лишь шаг к новому учению о языке основанному Ф. Соссюоом, я котором языковой знак понимается как неделимое единство дзух составных частей, signifiant и signifie, и даже к учению о зно ках, основанному Ч. С. Пирсон. Поздне-античная и средневековая наука о словс до тонкости когда-то разработанная, но позже отвергнутая и почти забытая реконструировалась в новом, хотя часто к том же идеалистическом виде,13) Итак, „глагол*1 и „разум4*, которые по сбоим славянским трактатам, Максдон скому листку и Пролог/ Исанна Экзарха* представляют две стороны слов*, и текста, можно считать параллелью к таким оппозиционным понятиям, какимі являются semainon — semainomenon, signans — signatum, signifiant — signifie Оба термина в данных трактатах использованы для теории перевода и мы долж ны поставить вопрос, как в этой теории решаются взаимоотношения обеих стс

сия, а не тъчью глаголь истовыихъ радьма

разума. Лучше он

обоих языков не полностью совпадают

и если

таким

переводом было иска­

то,

что

сьме*

„прилагати

и

что

или уимати слово44, несмотря „дързость

его будут

упрекать за

на

и

глагола, нь разума ради.44 То же место

10)Ср. К.

” ) А. 12) К.

V

К

а

а

Π

л

а

I a

й

n t , La и

д

в

о

ч

13) Ср. Фипософская

131.

preface

11.

131— 132

ънцикпопедия IV. М.

1967,

577— 578.

рон знака. Здесь нам приходится высказать удивление над свободомыслием первых славянских переводчиков, их независимостью от культовых Требований и церковной догматики. Мысль, повторяющаяся в Македонском листке и в Про­ логе Иоанна Экзарха, такова: если устремление к точному переводу слова иска­ жает смысл данного текста, то следует пользоваться не точным, дословным пе­ реводом, а наоборот, тождественному выражению предпочесть тождественный смысл. Собственное содержание текста предпочитается его оформлению, со­ блюдение смысла в переведенном тексте стоит выше дословности перевода. Такая теория перевода свидетельствует о широких культурных интересах своих создателей, и о том, что они считали переводимые тексты не узкокультовыми,

а произведениями общекультурного значения.14) Если бы они к данным текстам подходили как к узкокультовым, какой считалась, например, еврейская тора, то

они бы вообше не посмели их коснуться. Тора считалась непереводимой, так как в ней имели свое значение не только содержания слов, но также длина и поря­ док слов, коіТичё£твенное отношение существительных мужского и женского рода и т. д., и поэтому переводить тору было строго запрещено. Для перевода библейских и литургических текстов были также строго назначены только языки еврейский, греческий и латинский. Если Константин и последующие славянские переводчики решились перевести эти тексты на славянский язык, то они решились на их обнародование. Их переводческий труд сам по себе был делом прогрессив­ ным, имеющим большое культурное и политическое значение. Передовой харак­ тер имеет и соответствующая теория перевода. Слово „разум", конечно, имело в данной теории перевода еще одно значение,

а именно тот образный смысл, который относится к какой-то другой действи­ тельности и который скрыт в словах как явлениях более низкого, плотского характера. В таком случае слово разум обогащается еще определениями вышний, вдушный, позже внутренний (ему противопоставлено понятие внешний). Это значе­ ние иносказательное, аллегорическое, которое Иоанн Экзарх объясняет следу­ ющим образом: „Елико убо о Бозе плътски глаголется, прикладом есть глаголано имать же инъ вышний разум".15) В определении приклада, которое дает Изборник Святослава 1073 г.,16) значение слова „разум" объясняется еще более четко:

в себе К рассуждениям об иносказательном значении переводимого текста приводит

нас также цитата из Начальной русской летописи Нестора, в которой говорится о том, как славяне потребовали из Византии учителей, способных знакомить их

с литургией на славянском языке. В летописи Нестора это требование выражено

так: „Послете ны учителя, иже ны могут сказати книжная словеса и разум их."17) Видно, и заказчики, и переводчики на славянский язык считались с аллегоричес­ ким значением некоторых образов. Они знали, что соединение значения с выра­ жением лексикально загруженным является условным. Кажется, что под словом „разум" они понимали именно ту условность, которую надо изучать вместе

„Приклад же есть слово тьмьно,

разум."

съкровьнъ имы

с письмом. В обоих переводческих трактатах высказано требование соблюдать

при переводе и эту функцию текста. Славяне знакомились не только с письмен­

е

и критика перевода, Л . 1962,

с ,й) Там же, 11,1411. 17) Повесть временных лет, 6406 год.

%ь) И.

14} Ср.

Н. А.

И.

С

р

е

М

з

н

е

е

щ

в

к

р

и

с

к

й

и

,

й

,

О

синтаксисе древних славяно-русских переводных произведений, Теория

83— 103.

Материапы для словаря древнерусского языка III, С П б

1903, 55.

ным оформлением вещей уже знакомых, но также с идеологической действи­ тельностью нового характера, которая сама по себе имела условные названия. Это были выражения известные из быта, но вторично загруженные значением из жизни духовной. Слова имели еще вторичное, аллегорическое значение.18) В данной теории перевода была затронута вытекающая из этого двойная кон­ венция, условность графических знаков и лексикальных значений, то ссть кон­ венция соединения морфем с лексемами, а лекссм с семантемами. С ней должны были считаться те, кто переводили на славянский язык, и те, кто на основе пе­ реведенных текстов знакомились с новой духовной культурой. Она передава­ лась при помощи „плотьских44, т. е. понятных „глаголов*4, но труднее понятных в них скрытых значений, т. е. „внушеного разума". Оба трактата о переводе свидетельствуют о том, что первые теоретики славян­ ского перевода не ставили на первое место аллегорическое значение, разум вышний, вдушный, внушеный. Ни в коем случае они не настаивали на соблюдении во что бы то ни стало грамматического рода, соответствующего аллегоричес­ кому значению образа. В переводе Константином Евангелия остался образ реки

и ветры, несмотря

плане он обозначал демонов,

и греческое слово мужского рода αστηρ было переведено славянским существи­

тельным звезда женского рода, несмотря на то, что под ним подразумевался ангел. А в Прологе Иоанна Экзарха даже говорится, что если место, где имеете^

несовпадение рода греческого и славянского слова, перевелось бы таким грам­ матическим родом, „яко же лежить грчьекы, на велику исказу приидеть прело-

женье44.1*)

Художественный образ, а не его аллегорическое значение, остался самым важ­ ным и основным в теории и практике перевода. Видимо, отношение слова звезда к его аллегорическому значению (ангел) не было настолько мотивировано, выразить. Главным осталось „плотьское44 знечение

чтоб необходимо было его слов река и звезда и их связь с вещественной сетью образов. В теории перевода учитывалось отношение слов к определенной лексикальной группе, о чем говорит один из следующих примеров: „яко несть подоба четвьрьному чисмени

дъважьды дъвое вещатися, или другое чьто, еже многами частьми словеси тоже являющемъ.4420) Значит, слово четыре не может быть переведено словами два на два, несмотря на их тождественное значение, так как следует соблюдать

на

то,

что в аллегорическом

и принадлежность слова к определенной лексикальной структуре.

В Македонском листке имеется теория перевода, соответствующая уровню переводов Константина и Мефодия. Три значения слова разум, разум-ра/умети, обнаруживают

о тексте, культивированное отношение к слову и языку вообще.

разум-глагол,

внушеный

разум-внешний

разум,

глубокое

знание

Теория перевода в П р ол о ге И оанна Э к за р х
Теория
перевода
в
П
р
ол
о
ге
И оанна
Э
к
за
р
х
а
Вторая часть Пролога
Иоанна Экзарха в своих главных
чертах совпадает с Ма­
кедонским листком. В Прологе повторяются три значения слова „разум44 и их
сопоставление,
разум выдвинут
на
первое место
по сравнению с „глаголом44,
1в)
Л.
С
.
К
о
в
т
у
н
,
Русская лексикография эпохи средневековья, М.-Л. 1963.
19)
К.
К
а
л
а
й
д
о
в
и
ч
131.
* )
Там
же, 129.

34

почти одинаковыми словами высказано требование более свободного перевода, обоснованного неодинаковым объемом слов (если в одном языке под одним выражением понимаются два предмета,

оборот), их не одинаковой стилистической окраской (если глагол в одном языке красен, страшен и честен, то в другом языке он некрасен, нестрашен и нечестен), отличием грамматического рода (река и жаба существительные женского рода, в то время как в греческом языке мужского рода).

В первой части трактата высказано уважение к переводам Константина и Мефо-

дия. Иоанн Экзарх заимствовал у первых славянских переводчиков их общекуль­ турное и просветительское понимание перевода. Переведенные книги счита­ ются не закрытым и мертвым наследием, а началом, стимулирующим продолже­

ние; перевод является не культовой сферой, а человеческой деятельностью боль­ шого общественного значения. Он нуждается в своем продолжении. Ссылкой на Константина и Мефодия Иоанн Экзарх оправдывает свои собственные переводы, которые иначе могли бы восприниматься как грешное нарушение канонического текста. Но Иоанн напоминает о том, что Константин и Мефодий, будучи людьми, также посмели переводить канонизованные книги. Потом Иоанн приводит еще одночоправдание своей переводческой деятельности: он боится впасть в обрат­ ный грех-грех лени, если бы он не продолжал переводческую работу перво­ учителей. Описывая все свои рассуждения, Иоанн заканчивает их условной ссыл­ кой на инока Дукса, который проскл его переводить, напоминая о том, что перевод входит в обязанности учителя, и на это дело его всячески побуждал. Концепция переводческой деятельности как определенной традиции, имеющей широкое культурное назначение, выражена здесь ясно. Видно, что труд пер­ вых переводчиков, теоретиков перевода, воспринимался не только в плане ли­ тургии, а как общекультурная и просветительская деятельность.

В Прологе Иоанна Экзарха развернута мысль, имеющаяся уже в Македонском

листке. В смысле цитаты из св. Павла и Дионисия Ареопагита предпочитается значение слова его выражению. В этом сказывается опять характерное для сред­ невековья двойное значение слова — глагол-разум, signangs— signatum, которое ны объяснили выше. Судя по настойчивости, с какой отрицается аспект выра­ жения и предпочитается аспект значения, теоретики славянского перевода осоз­ навали две возможности отношения содержания и выражения слова. В наше время эту мысль развивают теоретики знака. Это отношение понимается как естественное, мотивированное, или оно устанавливается арбитрарно, в процессе ^названия, как совсем условное.21) Из обеих возможностей Иоанн Экзарх пркзнает вторую возможность, так же как и первые теоретики перевода. Они подчеркивали ^мотивированность отношения между значением и звуком, когда они рекомен­ довали переводить прежде всего разум, опасаясь его подчинения выражению:

|,и се несть свое, еже божественная хотять разумети, нъ иже гласы нагы вънима- и нехотящемъ ведети, что сь глаголъ назн а менуеть*4.22) Дальше автор трак­

тата о переводе с недовольством обращается к „прилежащемъ же къ стухиямъ ¥ къ письмемьмъ неразумъныимъ и съкладомъ и глаголомъ неведомымъ неминую­ щемъ вънушеный разумъ, нъ въне о оустьнахъ и о слусехъ им шумящемъ*4.23)

то в другом языке это может быть на­

V) Вопрос решался уже в диалоге Кратылос Платона; в новое время этот вопрос вновь поставил

Ь Гумбольдт и современная лингвистика интересуется им интенсивно.

ч >J) В русском списке 16-го века: „невнимающим добре внутрений разум".

**)

К

К

а

л

а

й

д

о

в

и

131.

35

Из перевода трактата Дионисия Ареопагита видно, что Иоанн Экзарх соблюдал еще одну противоположность в слове-знаке. Не только оппозицию разум — глагол, но еще и оппозицию глагол-глас, что соответствует греческим терминам

λεξις — ηχος, чем еще больше усложняется теория языка и соответствующая ей теория перевода. Последняя оппозиция не всегда выдержана в позднейших

русских редакциях трактата, так как в них, с целью приблизить текст современ­ ным понятиям, слово глагол заменено словом глас, чем первоначальная противо­ положность их слов оказалась размытой. Но в древнем списке Пролога Иоанна Экзарха (Синодальный список 12-го века) эта иерархия была еще вполне понят­ на: „гласы нагыи44, „стухии и письмена неразумъныи, съклады и глаголы неве­ домые44— все это по отношению к содержанию имеет только внешнее, условное значение, что при переводе не требует особого внимания. В более поздних русских редакциях трактата еще более усилилось пренебрежительное отношение к зву­ кам и графическим знакам, подчеркивалась их условность, немотивированность и вследствие того незначительность, они назывались „тщетными44.24) По данной теории перевода слово имеет свою внешнюю оболочку (гласы нагыи), которая касается лишь ушей и рта, но уделять ей внимание при переводе не следует, так

как это затуманило бы „вдушный разум44.

Мысль о немотивированности и условности выражения по отношению к содер­ жанию была высказана еще в одном двернеславянском трактате, в Сказании о писменехъ чръноризца Храбра, который в определенном смысле можно счи­ тать дополнением обоих трактатов о переводе. Трактат о письменах принадле* жал к числу немногих, но авторитетных научных статей, которые переписыва­ лись в древнерусских азбуковниках и других сборниках. Храбр оправдывает

славянскую азбуку и большее количество ее букв по сравнению с греческим алфавитом (38:24) против тех, кто возражали: „почто 38 писменъ створилъ, а можеть ся и меншимь того писати, яко же и гръци 24 пишють.4425) Храбр отве чает и на следующие сомнения, касающиеся славянской письменности: „чесо

ни то аггели, m

суть иждеконии, яко жидовскы и римскы и еллинскы.44 Оправдывая возникновение славянской азбуки, не одинаковое количество бук; и сам перевод церковных книг на славян по себе никакого значения, что они лишь условные знаки, отношение которых к содер

не имеюг

N

муже суть словенскы книгы; ни того бо есть богъ створиль,

по сравнению с греческим алфавитом

ский язык, черноризец Храбр

повторяет мысль, что буквы сами

жанию построено не на основе естественного или обязательного признаке», а чт< их взаимоотношение совсем свободное. Храбр не исключает возникновение иѵ

новых азбук, ни новых переводов, а наоборот: „яко все по ряду бы ваю ть Храбр дополняет оба трактата о переводе своей похвалой славянским буквам Он касается фонетического характера языка, в то время как Иоанн Экзар; занимался больше вопросами семиологическими и лексикальными. В подчеркивании немотивированного отношения между выражением

и жанием, в предпочтении внешнему оформлению внутреннего смысла мы видим одну из причин того, что стихи при переводе на древнерусский язык не всегд< имеют стихотворный характер. Признаки стиха, связанные с ритмической оргс

Л 2S) Мы пользуемся текстом, напечатанным еения древнейшей славянской письменности,

2*) Ср.

ГПБ

Q .

XVI. 2,

.

8.

П. А.

Л

Л 1930, 162— 164.

а

в

р

о

в

ы

м

содер

в Материалах по истории возникно

.

низацией речи, были как раз те, которые можно считать „нагими", „неведомыми"

и „тщетными".26)

Предпочтение смысла выражению не имеет ничего общего с тенденцией средне­ вековья к свободному переводу, к перефразированию, каким пользовались пе­ реводчики светских произведений. Требование перевода по смыслу в обоих трактатах точно определено, его ни в коем случае нельзя понимать как произ­ вольный перевод. Граница „перевода по смыслу" определена требованием не нарушать ни образную (река, звезда), ни лексикальную структуру подлинника (четыре — два на два). Э то теория точно разработанная и внутренне связанная. В ней учитывается неповторимость оригинала и его художественная ценность, перевод требуется по возможности точный, но не рабский. Мы эту теорию услов­ но назвали открытой.

2.

ВО

Л

ЬН

Ы

Й

П ЕРЕВО Д

Характерным для светской литературы был вольный перевод. Так была переве­ дена, например, История июдейской войны Иосифа Флавия.1) В средние века отсутствовало понятие литературной собственности, отношение автора к созда­ нию не считалось монопольным, переводчик относился к произведению совер­ шенно свободно. Результатом является анонимность большинства древнерусских памятников и переводов. Переводчик приспособлял текст своим требованиям, он его сокращал или удли­ нял, не чувствуя себя обязанным передавать точно подлинник. Он хотел пере­ дать только исторические события.2) Переводчик в средние века относился к тексту без переводческих правил. Он был более редактором, чем переводчи­ ком. Перевод Июдейской войны Иосифа Флавия сделан вольно, с пропусками

и добавлениями. Переводчик свободно обрабатывал текст, выполняя при этом

эпределенные идеологические задачи. Событие является для него единствен­ ным предметом передачи, авторское опосредование предмета он не принимает во внимание. Редкими явлгдется замечания по поводу писательского труда, напр., переводчик

говорит про Иосифа Флавия как про автора „многого в словеси и пространней­ шего в разуме*4.3) Но в большинстве случаев переводчики не задумываются над стилистическими особенностями текста, начиная переводить.4) Мора отклонения от подлинника в вольном переводе была неодинаковая. Н. А. Мешерский говорит о двух типах переводных произведений. Перевод Истории июдейской войны Иосифа Флавия принадлежит к первому, к типу более свободно обрабатываемых переводов, в то время как Хроника Георгия Амарто- па. Хроника Иоанна Малалы, Александрия, Повесть об Акире премудром, Девге-

’*) Более подробно мы этим вопросом занимаемся

во главе Теория стиха. '? Ср. Н. А. М е щ е р с к
во
главе
Теория
стиха.
'? Ср.
Н.
А.
М
е
щ
е
р
с
к
и
й
,
„ История
июдейской
войны“
Иосифа Флавия в древнерусском
переводе,
П. 1958.
*і Ср.
А.
С.
О
р
л
о
в
,
Переводные
повести
феодальной
Руси
и Московского государства XII — XVII
веков, Л. 1934, 6— 7.
*« Там
же.
Ср.
В.
Д.
К
у
з
ь
м
и
н
а
,
Рыцарский роман на Руси,
М. 1964,
275
и
сл.

37

ниево деяния и др. в несколько меньшей степени отклоняются от оригинала, хотя и они переведены не буквально.5) Теоретических высказываний об этом способе перевода в древнерусской куль­ туре нет. Сам способ перевода развивался стихийно и определяющую роль играло здесь стремление передать новое содержание, будь это с целью обуче­ ния, развлечения или поучения.

Однако, светская литература не всегда была связана с вольным переводом. В светской литературе иногда отражались следы отдельных теорий перевода весьма ярко. Р. Б. Тарковский показал, что в 17-м веке переводчики светской литературы пользовались пословным переводом, теория которого была раз­

работана еще в 15-м веке.6) То, что перевод стал

строгим грамматическим и эстетическим критериям, сказалось в свою очередь и на переводах светского характера данной эпохи.

подвергаться с 16-го века более

3. ТЕО Р И Я П ЕР ЕВ О Д А „ О Т С
3.
ТЕО
Р
И
Я
П
ЕР ЕВ
О
Д
А
О
Т
С
Л
О
В
А
Д
О
С
Л
О
В
А
"
по
неж е
невъниманиемь
прелагають

и мы невънетиемь разорихомь

многыих и от естества их изведохомъ.

Константин Грамматик, О письменехъ1)

С 14-го века перевод славянских литургических произведений стал стремиться

к дословному воспроизведению текста. Э то т процесс проходил параллельно

с развитием греческого текста: „В равной мере, в какой можно в истории гре ческого текста в области царьградского патриархата наблюдать развитие пс направлению к установлению так наз. официальной редакции, можно тот процес наблюдать и в истории славянских переводов.4'2) Процесс уподобления греческому тексту оказал влияние на языковую и стили стическую сторону славянских переводных текстов. Новые взгляды на перевод имеющие свое начало в стремлении согласовать славянский текст с авторитет ным греческим текстом, сопровождались усилием кодифицировать славянские язык. Известная языковая реформа, связываемая с именемтырновского патриархп Евфимия3) и под видом „второго южнославянского влияния" оставившая сво < след в русских редакциях 15— 16-го веков, была мотивирована тем же стремлс нием. Книжная реформа Евфимия кодифицировала значение отдельных букв и слов, избавляла их от случайностей по отношению к значению. Теоретических рабо

г

5)

Ср.

Н.

А.

й , О синтаксисе древних славяно-русских переводных произведений, Теори

критика перевода, Л . 1962, 83— 103.

Т 1975, 243— 257.

6) Ср.

Р.

Б.

,

О системе пословного перевода в России XVII века,

X X IX ,

М.-Г

1) Книга Константина Философа и Грамматика О письменех, Ср. V. Jag ic,

Codex Slovenicus,

183-

184.

2) Ср.

К.

H o r a l e k

, Evangeliare a ctveroevangelia, Praha 1954, 37. О

поздних r o v s k y ,

реформы Some problems of the second south slavic influence in Russia, Munchen 1973,174.

3) Некоторые сомнения

славянских Institutiones linguae slavicae

dialecti veteris, Viden 1822, 667— 668.

см.

уже J.

боле D o Ь

I. T a le *

Евфимий не оставил, как об этом говорит ученик его ученика Андроника, извест­ ный Константин Костенческий. Евфимий лишь издавал „изъявления", которые были настолько авторитетны, что они повлияли в 14— 15-м веках на практику богларских, сербских и русских книжников. Последовательная реформа, охватившая славянские области, имела свои поло­ жительные и отрицательные стороны. К последним принадлежит то, что язык литургических книг стал развиваться к изысканности, аристократизму и прене­ брежению коммуникативной функцией. Философские источники данной реформы пока еще не совсем ясны. Однако можно предположить, что определенную роль здесь сыграли идеологические течения Византии 14-го века, в особенности по­ бедившая идеология исихазма.4) Бесспорно новое отношение к языку по сравне­ нию с имевшим место в предыдущих славянских теориях. В первую очередь строгая, функционально обоснованная делимитация языка культа и языка комму­ никации, стремление к максимальной кодификации графических знаков и лекси- кального состава языка. Константин Грамматик, преданный продолжатель ре­ формы патриарха Евфимия, критикует в своем „обличении** способ, каким переписывались и переводились книги. Он отмечает, что отсутствие единого принципа графических знаков может способствовать расколу:„ни две книги от всех обретаются едино, яко же подобает, но развращения и хулы.**5) Константин предлагал, что он напишет грамматическое пособие, которое кодифицировало бы — по образцу греческих эротимат — славянский книжный язык. По предложению Константина, книжным делом должны заниматься только избранные, для такого дела предназначенные люди, ознакомленные со всеми правилами языка. Переписка и перевод книг лишались, таким образом, того широкого просветительского характера, которым отличались первые переводы Константина Философа и соответствующие теории перевода, имеющиеся в Ма­ кедонском листке и в Прологе Иоанна Экзарха. Константин Грамматик предпо­ читал точность и дословность перевода, тождество выражения, а не содержания, рекомендовав лучше пропустить один лист, чем допустить одну ошибочную букву: „лучше есть совсем лист погрешити, нежели в письменех едину хулу со- стовити.** Такой же крайний взгляд выражен в следующих словах: „полезнейше есть ни един глагол проглаголати к кому, нежели множество благих, единем же , “ 6) Иное отношение Константина к тексту, по сравнению с первыми славянскими теоретиками, видно из того, что весь его трактат посвящается одним только бук­ вам.7) Они — по его представлениям — поднимают нас вверх, но если лестница хоть на одном месте сломана, то мы никуда не поднимемся. Для всей книжной реформы 14— 15-го веков характерно антропоморфическое осмысление букв. Буквы — это мужчины и женщины, господствующие и покори- тсльные, т. е. согласные и гласные, причем титлы — это головные уборы, носить которые прилично женщинам.

злословием погубити в се х

е

л

и

ка

суть разнства, толика

С мудрого, М.-Л. 1962, 51.

Ί V. J ag і с , Codex Slovsnicus,

6і Там же. ί Сочинение оказалось не озаглавленным. В. Ягич предполагает, что в рукописи утрачен пер­

вый

Ч Так

Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Пре­

полагает Д.

.

Л

и

х

а

ч

е

в

85.

в работе

лист

названием.

с

Ср. Codex Slovenicus, 80.

Константин Грамматик — представитель субстанциального отношения к буквам. Буквы это на самом деле сущности, имеющие ценность сами по себе, и так как они выражают божественное» они сами заслуживают почтения, какое принад­ лежит возвышенному, они достойны обожествления. Константин был огорчен состоянием славянских букв, в особенности в сербских книгах 15-го века, т. е. недостаточным уважением к буквам: из первоначальных 38 букв славянской азбуки „3 совсем погибоша а 12 не ведятся где кое писати“ .8) Поэтому Константин требует точного определения отдельных букв и их дублет по отношению к сло­ вам разного характера. Уважение к букве и ее выдвижение на первое место он рекомендует и в перевод­ ческой практике. Константин советует переводить буквально, причем он требует перевода даже этимологических значений слова. В своей рабской этимологизации

он иногда допускает и ложную этимологию. Слово πατήρ он этимологически /

разлагает на παντα τηρετην никак не соответствует простой лексикальный перевод слова, т. е. отец.

В другом месге, в переводе одной из эротимат, он вместо настоящего перевода

/

и переводит как „вьсе съблюдателю нашь“ ,чему

/

делает этимологический анализ греческого слова προσα)δια, так что получается

совсем непонятное выражение: „приложение свыше одеяние пении".9) Констан­

с синонимами. Этимологически объясняет он значение собственных имен Феофил, Сион, Яков итп. В отличие от первых славянских теоретиков перевода, Константина в 9-ом

в отношение знаков (буквы или гласного) к значению слова не условным, а вполне естественным и мотивированым. В основе такого понимания букв имеется пред­ ставление, что буквы даны людям свыше и что их отношение к содержанию

закономерно. Трактат Константина о буквах был в древней

и он дошел до нас в многих списках.10) В сущности он сопровождал новую теорию перевода „от слова до слова", которая стала оказывать влияние на русские переводы, начиная с 15-го века. Свое начало эта теория имеет ещ .» в патриотической литературе, в которой часто встречалось требование воспроизводить текст дословно, не переменяя в нем „ни мало что'*.11) Перевод также 0лжен был подвергаться этому общему закону. Такое требование, кроме чистс ' итургических, имело также другие основы:

веке и Иоанна Экзарха в 10-м веке, Константин

тин

уточняет также значение слов 0ево и девица, сопоставляя

их

греческими

15-м

Грамматик

веке считал

Руси распространен

оно опиралось на теорию языка согласно которой между содержанием слова и его внешним оформлением имеется прямая и непосредственная связь, так что нарушение внешнего оформления влечет за собой нарушение содержания, ^наличии такого отношения к слову можно судить по записи русского (так наз. Киприанова) Служебника, который является списком с экземпляра, принадлежав­

8) V.

J a g і с , Codex Slovenicus,

85.

9) V.

Я nicus на стр. 266— 293. 11) Константин

10) А.

же, 80, 224, 228.

В.

пишет о русских списках статей Константина Грамматика в сборнике Codex Slove

„не V. ja g ic , Codex Slovenicus, 180.

чръту“ ,

Грамматик нарушить ,,тьнкоты“ языка. Ср.

шего митрополиту Киприану: „

некое слово Теория перевода „от слова до слова4* не была разработана в точные правила Она развивалась в 14— 15-м ве­ ках в связи с общим критическим пафосом по отношению к древним переводам. Но впоследствии она легла как вполне осознанная в основу новых и повторных переводов и мотивировала поиски древних и авторитетных источников. Она была крайним решением общих в Европе усилий добиться правильного и точ­

ного перевода. Своего распространения она достигла особенно в связи с боль­ шим переводческим оживлением у южных и восточных славян в 14— 15-м веках, когда раньше переведенные книги стали подвергаться пересмотру, исправля­ лись по греческим подлинникам или переводились заново. К этому времени усилился обмен новыми книжными переводами между русскими

и южнославянскими книжниками в Константинополе. На Русь впоследствии при­ шли южнославянские выходцы Киприан, Григорий Цамблак и Пахомий Серб. Их деятельность на Руси была связана с заменой более или менее неисправных книг, бывших в обиходе, книгами исправными, перенесенными от южных сла­ вян.13) Современники охотно делали списки с книг, принадлежавших Киприану,

и хвалили его за „исправление книжное4*. А. И. Соболевский очень осторожно

оценивает значение этих привнесенных книг, отказавшись от права уменьшать их значение.14) Книжное исправление следует понимать как исторический факт, продолжавший свое влияние до середины 16-го века, коіда, в связи с новыми переводческими требованиями, „исправные*4 книги начинают чувствоваться как привнесенные, непонятные русскому читателю, чуждые, о чем будет речь дальше. Теория перевода „от слова до слова4* в своем крайнем виде дошла до нас в стать­ ях 17-го века, когда эта теория проявилась у некоторых книжников в их изложе­ ниях, в четких теоретических формулировках. Теоретическое обоснование

дословного перевода и его страстную защиту мы находим в Чудовском мона­ стыре, специфическом центре русского образования 17-го века. Евфимий Чудов- ский, ученик Епифания Славинецкого, пишет несколько статей, оправдывающих практику и теорию дословного перевода. Евфимий много переводил, или по крайней мере сам многими переводами руко­ водил. В своей практике, также как и его учитель Епифаний Славинецкий,15) он является последователем дословного перевода, что делает его переводы труд­ ными и непонятными. То же самое касается и переводов Епифания Славинецкого. А. И. Соболевский обращает на это внимание, объясняя, почему их переводы не переиздавались. В большинстве случаев они не были напечатаны, а остались только в автографах. Книга переводов Епифания Славинецкого, изданная в Мо­ скве в 1665 году, осталась первым и последним изданием. Переиздавались более древние переводы тех же авторов, не настолько буквальные. Значит, уже современники чувствовали трудность и непонятность языка данных

ни в каких програмных статьях или учебниках.

отряй не приложити или отложити едино ниже пременити слогню некоторую.*42)

см

,г) Цитируется по описаниям рукописей А. Η. к Г о р с к о г
,г)
Цитируется по описаниям рукописей А. Η.
к
Г
о
р
с
к
о
г
о
и
К.
И.
Н
е
в
о
с
т
р
у
е
в
а
,
III, 11.
1>)
Ср. А.
И.
С
о
б
о
л
е
в
с
и
й
,
Переводная литература Московской
, 8-—12.
Там же,
п ) Епифаний
12.
Славинецкий
переводил
Григория
Назианского,
Василия
наскина, Афанасия Александрийского; Евфимий перевел Григория
Иоанна
Назианского; ср. А.
Великого,
Да»
И.
С
о
­

переводов. Федор Поликарпов в 1723 году также стоит в недоумении над книгой Епифания Славинецкого, говоря о ней, что она „переведена необыкновенною славянщизною, паче же рещи еллинизмом и за тем о ней мнози недоумевают и отбегают**.16) К. Калайдович, сравнивая в начале прошлого века переводы

Епифания Славинецкого с переводами Иоанна Экзарха, пришел к заключению, что „Епифаний по излишней буквальности иногда темен", в то время как „пере­ вод Иоаннов, несмотря на глубокую древность, чист и ясен". 17)А. И. Соболевский говорит, что перевод Епифания Славинецкого „крайне буквальный".16) Такой же взгляд по поводу пословных переводов высказал и А. В. Горский и К. И. Не-

воструев.19)

Но Евфимий был другого мнения о переводах своего учителя. Он высоко оцени­ вал его способность точного перевода, называя его „опасным претолковником

и восхвалял его за то, что Епифаний Славинецкий нашел погрешности в древних славянских переводити

переводах Писания, за что ему царь Алексей Михайлович библию всю вново, Ветхий и Новый за в е т"

Евфимий в предисловии к переводу Нового завета восхваляет своего учителя как переводчика: „Уподобишася " Сам образ уже характеризует теорию перевода, развивающуюся в Чудозском монастыре. В этом центре грекофильской ориентации обучались греческому языку более при помощи переводов и пословной интерпретации текста, чем по грамматике. Этим отличался чудовский центр от Заиконоспасского училища, где поэтика, грамматика и риторика входили в учебные программы и где и богосло­ вие было уже построено на схоластике. Теорию перевода „от слова до слова" объяснил Евфимий в полемической статье, имеющейся в сборнике ГИМ 287.20) Статья называется Святого Афанасия Вели­ кого Александрийского к Маркелину из послания и она, видимо, направлена

толковници святого писания опасным и прилежным

елл инекого, латинского, славянского и польского диалектов",

против Симеона Полоцкого, в особенности против его стихотворного переводе Рифмотворной Псалтыри. Цитируя Афанасия Александрийского, Евфимий подчеркивает, что „хранити по добает, да не кто псалмы мирскими красоглаголания словесы упещряет, поку "

речения оставлше, и от

сится речения пременяти,

инуду словеса красовитая ловят", достойны „всякия казни" (л. 66). Евфимий тре

(л. 66). И те,

„который

сия

бует дословного перевода, ,,яко подобает истинно преводити слова и
бует дословного перевода, ,,яко подобает истинно преводити
слова и ничто разума и речений многотрудно умышленных святыми отцы пре
меняя". Евфимий настаивает на том, что необходимо перевести „разум" и „ре
от
слова
дс
1‘ ) Там
К.
же, 289.
К
а
л
а
й
д
о
в
и
ч
,
1в)
Ср.
А.
И.
С
о
б
о
л
е
в
Иоанн Ексарх Болгарский, М. 1824, 37.
й
с
к
и
,
Переводная
Р уси
пословного перевода в России XVII в.,
литература Московской
.
.
291.
Т
243— 256. Р. Б. Тарковский подверг сомнению отрицательные суждения А. В. Горского и К. И. Не
19)
Ср.
Р.
Б.
а
р
к
о
в
с
к
и
й
,
О системе
Т
О
Д
Р
Л
X X IX ,
Л
.
1974

воструева о дословном переводе. Он обратил внимание на то, что дословный перевод

может уделяті корреспондирующим лексикальным и стилистическим единицам. Пословная передача подлин ника, по автору статьи, обостряла внимание к контекстуальной обусловленности словоупотреб ления оригинала и его перевода.

быть той технологической основой, на которой

може1

переводчик больше внимания

20) Сборник ГИМ 287 приписывают А. В. Горский Статья называется Святого Афанасия

Ср.

и Великого Александрийского к Маркелину из послания

И. Невоструев Евфимию Чудовскому

К.

Син.

б.

195 (571). л.

62— 65, л.

79— 80.

Ср. Син.

б.

396.

чение44 переводимого текста, подчеркивая при этом дословный перевод речения* Он одобряет переводы Епифания Славинецкого, прославляет его за то, что он во всех своих переводах „прелагаше речения еллинская опасно на словенская неизменяя многотщеныя мысли44, в особенности его хвалит за то, что он перево­ дил „истинно44, от есть „от слова до слова44. Евфимий считает дословность идеалом перевода. Он оправдывает таким обра­ зом переводческую работу всей группы, которая окружала Епифания Славинец­ кого. Все они придерживались греческого оригинала и старались перевести не только смысл, но и букву. Они этимологизировали греческие слова, стараясь перевести их точно, например, они переводили укрествовати вместо принятого они суббота, предлагали оставить слова Ром, ромский вместо Рим, римский, и т. п. Евфимий хвалит Епифания Славинецкого за то, что он идет по пути древних переводчиков, „хранящих истинно разум и речения непременяющих44. Евфимий терминологически сходится со своим противником Симеоном Полоц­ ким. Последний также — как об этом будет речь дальше — при переводе отли­

чает в тексте „разум44 и „речение44, однако отказывается от пословного перевода. В отличие от Симеона Полоцкого, который под речением понимает целый ком­ плекс отношений, Евфимий считает речение только единицей лексикальной; из всех отношений слова на первое место он ставит этимологические отношения

в

иное место Внимание к этимологическому аспекту перевода выразил Евфимий лучше всего в другой статье сборника ГИМ 287, О еже Песни ткати (л. 66). В ней он выдвинул перевод Епифанием канона Иоанна Дамаскина за то, что переводчик соблюдал первоначальное значение слова ирмос, т е. „плетеница44 или „вязань44, и оставил родственные им выражения „плетение словес4* и „ткание44, не заменив их словом „слагати44. Требование пословного перевода здесь оправдано тем, что статья касается перевода.;текста ритмически организованного, который „узолствован44

который жеством41, является крайним случаем в литературной переводческой деятель­ ности и он требует особого внимания. Но несмотря на крайность таких случаев,

в данных требованиях пословности заключена сущность теории пословного перевода. Евфимий не признает художественной компенсации, замены одного словесного орнамента, имеющегося в ирмосе, другим орнаментом, а требует точного перевода данного словосочетания. Слово в таком случае сводится к строительному материалу (так как плетение словес Евфимий считает „извитием44 или „преношением речений из места в место'4); поэтому не только этимология, но и ложная этимология и каламбур со своей игрой букв одерживают победу над семантическим аспектом. Еспи при буквапьном переводе удается точно вос­ произвести словесный орнамент, „многотрудно умышленное речение44, тогда правильно переведенным окажется и ,,разум витийственного художества спо- всг“. Так понимает Евфимий требование „истинно преводити и разум и речение44. Перевод речения при этом стоит на первом месте. В третьей из статей сборника ГИМ № 287, О тропаре поемом на пасху, Евфимий распространяет свои требования пословного перевода на все произведение. Он говорит, что греческие книги являются источником и их следует переводить от слова до слова: „ничто разума и речений пременяя, и той есть преводитепь верный, иже и разум и речение преводит не лживо, ничто оставляя или пременяя44

в Перевод

распяти,

востание. вместо

воскресение,

оставляли

слово саввата вместо

(ср.

ирмос-ткати)

поставляти).

(хранити

словах

и местоположение

по до бает

всячески

орнамент.

ирмоса,

„узолствован

витийственным худо­

'п

73 об.-74). Требование

на словах

почти сходится с таким же требованием

Симеона Полоцкого, но толкование понятий диаметрально отличается, как об этом будет речь дальше. Евфимий Чудовский представляется нам в своих статьях как яркий теоретик пословного перевода, а также как теоретик текста вообще. Его взгляды на дословный перевод органически входят в его грекофильскую концепцию значе­ ния греческого языка для славянского языка и славянской культуры. Преиму­ щество пословного перевода Евфимий доказывает еще в одной статье, авторство которой ему приписывается.21) В этой статье подчеркивается тождественность

с

э/

славянского сый и греческого осоѵ и из этого вытекающее значение этого слова, не переводимое в точности ни на польский, ни на латинский языки. Евфимий предстоит перед нами как образованный и даровитый книжник, кон­ цепция которого была разработана как в своей теоретической, так и практичес­ кой части. Его теория была крайним решением вопроса, и в этом смысле она была статической. Она не могла удовлетворять динамические требования вре­ мени, не могла держать шаг с развитием общества, в котором менялись не только социальные структуры, но также и структуры жанровые, стилистические, языко­ вые, иконописные и другие. Культура, создававшая новые художественные системы, не могла принять теорию языка, которая не считалась с независимостью языковых систем, напри­ мер с независимостью славянской языковой системы от греческой или других систем. Если бы культура приняла мысль о максимальном тождестве языковых элементов, то это значило бы ограничение роста новых стилей художественных произведений, ограничился бы богатый переводческий процесс, невозможным стал бы также процесс проникновения разговорного языка в язык литературный, процесс интеграции народного творчества в искусственные художественные произведения, процесс секуляризации в некоторых литургических произведениях (срав., например, стихотворный перевод Псалтыри) и т. д. Ограничить этот бурный процесс было не в силах чудовского монаха, несмотря на то, что его концепция перевода и языка была продуманной и внутренне последовательной. Жизнь и ее социальные закономерности одержали победу в борьбе за прогресс. Навстречу новым общественным тенденциям выходила теория перевода С и ­ меона Полоцкого, теоретические взгляды которого непосредственно содейство­ вали развитию общественному и культурному. Но еще до того, как синтетическая теория перевода одержала в 17-м веке окон­ чательную победу, теоретическая мысль должна была пройти длинный и слож­ ный путь.

учитися Евфимию Чудовскому. Э то напечетана

м

21) Статья

Рассуждение

ли

нам

полезнее

грамматики,

риторики,

приписывается

похвала славянскому языку по сравнению с латинским

языками. О на

М.

С

е

н

ц

о

в

с

к

и

м

в книге

Братья Лихуды, СП б

1899, VI-XXVI.

и польским

4. ГРАММ АТИЧЕСКАЯ ТЕОРИ Я ПЕРЕВОДА ,, а щ е кто не доволне и
4.
ГРАММ АТИЧЕСКАЯ ТЕОРИ Я
ПЕРЕВОДА
,,
а
щ
е
кто
не
доволне
и
совершение
научился
будет,
яже
грамматики и
и
пиитикии
и риторикии
и философии, не
может прямо и совершено ни же разу мети
писуемая,
ни
же
преложити
я
на
ин
язы к
.

Максим Грек1)

Новый этап в развитии взглядов на перевод начался в русской культуре в 16-м веке, когда переводческая деятельность в Москве усилилась.2) Приглашенный с Афона в Москву ученый монах Максим Грек заново перевел Толковую псалтырь и тем самым началась новая традиция в истории и теории древнерусских пере­ водов. Приглашение Максима Грека было не случайным, а наоборот, он, как беспри­ страстный и образованный человек, должен был решить спор вокруг библейских переводов, тянувшийся в Московской Руси уже с 15-го века. Новгороский архиепи­ скоп Геннадий жаловался, что в обиходе имеются „искаженные" тексты Писа­ ния, что „нынешние жидовствующие еретическое предание держат" и что они перепортили псалмы по еретическим переводам Аквилы и Симмаха и удалили их таким образом от первоначального их перевода семидесятью мудрецами.3) Перевод Толковой псалтыри Максимом Греком был заказан как оружие против ересей и сам переводчик свой труд так понимал. Опираясь на греческий перевод семидесяти переводчиков, он не упускал из виду и другие источники. Он хотел осуществить лексикально и грамматически правильный перевод, то, что назы­ вается критическим переводом. Максим Грек был способен на такой труд, это был человек обор|азрванный, усвоивший лучшие стороны богословского учения как Востока (на Афоне), так Запада (во Флоренции, где он, между прочим, стал поклонником Савонароллы), он владел языком греческим и латинским и был вооружен для критической ревизии переводных книг. Максим Грек работал вместе со своими помощниками, Дмитрием Герасимовым, Власием и Нилом Курлятевым больше тридцати лет над переводом и правкой книг. Весь этот период вошел в историю русской культуры, так как в нем проходи­ ла яркая отработка литературных норм русского языка. Несмотря на то, что Максим Грек был впоследствии лишен своего чина и его переводы подверглись сомнениям, он стал для последующего 17-го века признанным переводческим авто­ ритетом. На его произведения, в особенности Псалтырь, ссылались даже такие страстные хранители правильных славянских книг, какими были старообрядцы. Благодаря введению к Толковой псалтыри и благодаря тому, что вокруг пере-

’ ) Максим

Ί Ср. А. И. С о б о л е в с к и й , Переводная литература Московской Руси X IV —XVII веков, СП б 1903,

3—51. В Москве к этому времени работали переводчики посольского приказа, ученые монахи, вызванные правительством Москвы, случайные переводчики, бывшие в распоряжении прави- пьства, и переводчики-любители. Они переводили книги разного характера, географические, • торические, медицинские, книги по геометрии, книги практического содержания, художест­ венные произведения, но, конечно, и книги литургического и богословского характера.

Г

р

е

к

,

Соч. III., 60.

>В. С.

И

к

о

н

н

и

к

о

в

,

Максим Грек и его время,

Киев 1915, 26.

водсв Максима Грека развернулась полемика, которая сохранилась в судных списках и оправданиях Максима Грека, мы можем реконструировать теорию перевода выдающегося переводчика 16-го века. Из сравнения более раннего, конца 15-го века, перевода Псалтыри, глоссирован­ ного Максимом Греком, и нового перевода, сделанного под руководством Макси­ ма Грека в 1519— 1522 гг.,4) мы извлекли некоторые заключения об использован­ ном им переводческом методе. Данные выводы можно будет подкрепить также высказываниями Максима Грека и его ученикоз, относящимися к теории пере­ вода. Исправления, сделанные в старом славянском переводе Псалтыри, свидетель­ ствуют о том, что переводчики новой редакции Псалтыри руководствовались стремлением избавить славянский текст от иностранных влияний, исправить текст так, чтобы он соответствовал данной языковой норме, чтобы граммати­ ческие формы соответствовали не только нормам греческого, но и древнерус­ ского языка. Было высказано мнение, что Максим Грек своими переводами со­ действовал созданию литературного языка нового времени. Его правки книг, его оказались из числа тех, которые были освоены национальным русским литературным языком. Почти все они сохра­

переводы и „замены в тексте и гло ссы

нились в нем до нашего времени"

Чего касались замены в тексте, сделанные Максимом Греком? Формы асриста

разори, призва мя, услыша мя, сотвори, избави, новеде, положи из Псалтыри 15-го века

(ГБЛ, Троицк., 315) заменил он на формы перфекта. Максим Г рек собственноручно

сделал следующие глоссы: разорил ecu, призвал мя ecu, услышал мл ecu, сотворил

ecu, избавил ecu,

касалась

. 5)

помогл

ми ecu,

навел ecu,

положил ecu. В начале замена

только второго лица, ко в переводах более поздних эта замена распространилась

и на глаголы третьего лица ед. числа (насади-насадила, насыти-насытил, положи-

-положил и т. д.). Интересно, что в переводе Псалтыри 1552 года (вместе с Нилом Курлятевым) эти правки не только не исчезли* но наоборот, их оказалось еще

больше; прибавлена была еще замена аориста на перфект в формах без глагола- связки. Несмотря на то, что в 1525 и в 1531 годах именно эта замена была причи­ ной обвинения Максима Грека и содействовала его осуждению, этот способ правки не только не прекратился, но еще укрепился. Следует согласиться со взглядом, что Максим Грек „должен был ощущать какую-то литературную норму и своим выбором содействовал ее утверждению. Его предпочтения не были слу-

чайными44

Для развития русской переводческой мысли являются важными четыре новых аспекта переводческой теории Максима Грека.

1. Максим Г рек подчеркнул грамматический аспект перевода. Его положительное отношение к грамматике имеется во многих его высказываниях и во взглядах

его учеников. А. И. Соболевский говорит, что „со второй половины 16-го века, вероятно, благодаря Максиму Г реку и его ученикам, в некоторых училищах стала проходиться книга философская, или общая грамматика (будто бы) Иоанна Да-

маскина

. 6)

.4’7) Защитником

грамматики считали

Максима

Грека также

его

по­

н Грек и славянская Псалтырь»в сб. Восточнославянские языки. Источники для их изучения, М. 1973, 99— 127. Мы пользуемся результатами их анализа.

*) Сравнение было сделано

в

статье

Л

.

С.

К

о

в

т