Вы находитесь на странице: 1из 220

Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена»

На правах рукописи

Дудкин Олег Сергеевич

«Реализация категории эмотивности в тексте интервью (на материале английского и немецкого языков)»

Специальность: 10.02.04 – германские языки

Диссертация

на соискании ученой степени

кандидата филологических наук

Научный руководитель – доктор филологических наук, профессор Филимонова Ольга Евгеньевна

Санкт-Петербург

2014

ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

3

ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ИССЛЕДОВАНИЯ

10

1.1. Изучение интервью в лингвистике и журналистике

10

1.2. Понятие эмоции. Классификация эмоций

 

20

1.3. История

изучения

категории

эмотивности.

Основной

терминологический аппарат

 

28

1.4. Когнитивно-дискурсивный подход к исследованию текста и дикурс-

47

1.5. Языковая личность и язык социального статуса в эмоциональном

анализ. Текст vs дискурс

аспекте

63

ВЫВОДЫ по ГЛАВЕ 1

 

71

ГЛАВА

2.

РЕАЛИЗАЦИЯ

КАТЕГОРИИ

ЭМОТИВНОСТИ

В

АНГЛОЯЗЫЧНОМ ИНТЕРВЬЮ

 

72

2.1. Реализация категории эмотивности в речи интервьюера в англоязычном

 

интервью

72

2.2.

Репрезентация эмоции восхищения в англоязычном интервью

76

2.2.1. Номинация восхищения в английском интервью

76

2.2.2. Номинация восхищения в американском интервью

82

2.3.

Репрезентация эмоции интереса в англоязычном интервью

88

2.3.1. Номинация интереса в английском интервью

88

2.3.2. Номинация интереса в американском интервью

95

2.4.

Репрезентация эмоции удвления в англоязычном интервью

102

2.4.1. Номинация удивления в английском интервью

102

2.4.2. Номинация удивления в американском интервью

107

2.5.

Репрезентация эмоции отвращения в англоязычном интервью

111

2.5.1. Номинация отвращения в английском интервью

111

2.5.2. Номинация отвращения в американском интервью

119

1

2.6.

Лексика, интенсифицирующая эмотивы в англоязычном интервью

123

2.7.

Фразеологические

средства

репрезентации

эмоций

в

англоязычном

интервью

 

129

2.8.

Синтаксические

средства

реализации

категории

эмотивности

в

англоязычном интервью

 

139

ВЫВОДЫ по Главе 2

147

ГЛАВА

3.

РЕАЛИЗАЦИЯ

КАТЕГОРИИ

ЭМОТИВНОСТИ

В

НЕМЕЦКОЯЗЫЧНОМ ИНТЕРВЬЮ

 

149

3.1.

Реализация

категории

эмотивности

в

речи

интервьюера

в

немецкоязычном интервью

 

149

3.2.1. Номинация эмоции восхищения в немецкоязычном интервью

153

3.2.2. Номинация эмоции интереса в немецкоязычном интервью

157

3.2.3. Номинация эмоции удивления в немецкоязычном интервью

165

3.2.4. Номинация эмоции отвращения в немецкоязычном интервью

170

3.3.

Лексика, интенсифицирующая эмотивы в немецкоязычном интервью. 176

3.4.

Синтаксические

средства

реализации

категории

эмотивности

в

немецкоязычном интервью

 

178

ВЫВОДЫ по Главе 3

 

183

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

185

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 

188

ИСТОЧНИКИ ПРИМЕРОВ

 

207

ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ СЛОВАРИ

219

2

ВВЕДЕНИЕ В последние десятилетия в лингвистике появилось когнитивно- дискурсивное направление, в рамках которого исследовалась роль языка в познании, в концептуализации и категоризации окружающего мира. Поскольку человеческие эмоции являются крайне важной составляющей процесса познания, они также стали объектом исследования отдельного направления лингвистики, получившего название эмоциологии текста. Настоящая работа посвящена рассмотрению реализации категории эмотивности на материале английских, американских и немецких интервью. Исходным положением работы является гипотеза о специфике репрезентации категории эмотивности в интервью с представителями Англии, США и Германии, а также в интервью с представителями различных профессий. Актуальность данной диссертации обусловлена необходимостью изучения интервью с точки зрения эмоциологии текста (дисциплины, изучающей репрезентацию эмоций в тексте). Актуальными задачами являются изучение лексики, номинирующей различные эмоции, лексики, интенсифицирующей эмотивы, а также синтаксических и фразеологических средств реализации категории эмотивности в тексте интервью с представителями различных профессий. Данные направления исследования осуществлены в русле антропоцентрического и когнитивно-дискурсивного подходов к изучению языка и мышления, характерных для лингвистики последних 30 лет. Важной особенностью данных подходов является постановка проблем, связанных с «человеком чувствующим». К этим проблемам, в частности, относится проблема репрезентации эмоций в живой речи носителей различных лингвокультур. Актуальность изучения интервью в эмотивном аспекте также обусловлена продуктивностью данного текстотипа, проявляющейся в возрастании роли средств массовой информации в современном мире и их влиянии на массовое сознание.

3

Предметом исследования является категория эмотивности и средства её реализации. Объектом исследования в настоящей диссертации являются средства реализации категории эмотивности в текстах интервью с английскими, американскими и немецкими литераторами, музыкантами и политиками. Теоретическую базу настоящего исследования составили исследования в области лингвистики эмоций и когнитивной лингвистики В.И Шаховского, О.Е. Филимоновой, В.А. Масловой, З.Д. Поповой, И.А. Стернина, Н.А. Красавского, Н. Фриза (N. Fries), М. Шварц-Фризель (M. Schwarz- Friezel), работы по психологии эмоций К. Изарда (C. Izard), Е.П. Ильина и П. Экмана (P. Ekman), исследования по проблемам интервью Н.В. Кодолы, В.Л. Цвика и А. Клюга (A. Klug), исследования текста и дискурса Е.А. Гончаровой, И.А. Щировой, В.Е. Чернявской, М.Л. Макарова, В.Г. Борботько и Ю.Е. Прохорова, а также социолингвистические труды В.И. Карасика и В.В. Наумова. Цель диссертации заключается в выявлении и анализе способов репрезентации эмоций в тексте англоязычных и немецкоязычных интервью с представителями различных профессий (литераторов, музыкантов и политиков). Поставленная цель требует решения следующих исследовательских задач:

1. Изучить современные подходы к исследованию понятий «интервью», «эмотивность» и «языковая личность»; 2. Выявить способы репрезентации категории эмотивности в тексте интервью, характерные для речи интервьюера и интервьюируемого; 3. Выявить лексемы, служащие средством номинации эмоций, наиболее характерных для интервью английских, американских и немецких литераторов, музыкантов и политиков; 4. Описать интенсификаторы эмоций в тексте английских, американских и немецких интервью;

4

5. Выявить синтаксические средства реализации категории эмотивности в тексте интервью; 6. Выявить фразеологические средства реализации категории эмотивности в тексте интервью; 7. Выявить характеристики эмотивных ситуаций и особенности выражения эмоций в интервью с представителями различных профессий; 8. Сопоставить особенности репрезентации категории эмотивности, характерные для британского и американского вариантов английского языка, а также для немецкого языка. В исследовании проведён количественный подсчёт, в результате которого выявлены наиболее часто и редко употребляемые средства репрезентации категории эмотивности, характерные для англоязычных и немецкоязычных интервью с представителями различных и профессий. Помимо этого, в исследовании используются элементы метода проникающего изучения категории эмотивности в тексте, а также элементы дискурс-анализа с опорой на характеристики языковой личности. В исследовании также применяется дефиниционный анализ лексем, служащих средством репрезентации эмоций. При количественном подсчёте рассчитывалась частота употребления анализируемых эмотивов на одну условную страницу (она условная страница равна 1000 словоупотреблениям). Результаты количественного подсчёта определяли последовательность изложения материала; в конце разделов, посвящённых номинации эмоций (разделы 2.1, 2.2, 2.3, 2.4, 3.1, 3.2, 3.3, 3.4) после анализируемых эмотивов в скобках приводится частота употребления эмотива. Частота употребления данных эмотивов, приведённых в главе 2, рассчитывалась относительно шести корпусов (вместе взятые интервью английских литераторов, английских современных музыкантов и английских политиков, американских литераторов, американских современных музыкантов и американских политиков). Частота употребления эмотивов, приведённых в главе 3, рассчитывалась относительно трёх корпусов (взятые

5

вместе интервью немецких литераторов, немецких современных музыкантов и немецких политиков). Материалом исследования являются размещённые в сети Интернет тексты интервью, проведённые на английском и немецком языках. Корпус исследованных текстов создан лично автором исследования и охватывает 187 английских интервью (34 интервью английских литераторов, 83 интервью английских современных музыкантов и 70 интервью английских политиков), 396 американских интервью (90 интервью американских литераторов, 172 интервью американских современных музыкантов и 134 интервью американских политиков) и 287 немецких интервью (123 интервью немецких литераторов, 113 интервью немецких современных музыкантов и 51 интервью немецких политиков). Общее число проанализированных текстов составляет 870 интервью общим объёмом 3147 условных страниц (одна условная страница равна 1000 словоупотреблениям). Научная новизна заключается в эмотивной направленности исследования нового текстового материала – текстотипа интервью. Впервые выявляются основные средства реализации категории эмотивности в двух вариантах одного языка (британский и американский варианты английского) и в двух разных германских языках (английский и немецкий). Помимо этого, впервые выявляется частота употребления основных средств реализации категории эмотивности в текстах интервью английских, американских и немецких интервьюируемых представителей разных профессий: литераторов, музыкантов и политиков. Основные положения, выносимые на защиту 1. Особенностью текстотипа интервью является неравномерное представление эмоций в речи интервьюера и интервьюируемого: в речи интервьюируемого обнаруживается больше разноуровневых средств репрезентации категории эмотивности, а лексический арсенал, при помощи которого осуществляется номинация эмоций, является более богатым.

6

2. Категория эмотивности имеет специфику репрезентации в текстах интервью с представителями различных профессий: литераторов, музыкантов и политиков. В ответах литераторов проявляется наибольшее разнообразие лексического арсенала, служащего средством репрезентации категории эмотивности. В политическом интервью лексический арсенал номинации эмоций представлен наиболее однообразно; частота употребления лексем, номинирующих эмоции, в политическом интервью является наиболее низкой. В ответах литераторов встречается наибольшее разнообразие слов-интенсификаторов, употреблённых в сочетании с репрезентирующими эмоции лексемами. Немецкие интервьюируемые употребляют интенсификаторы реже английских и американских интервьюируемых. 3. В тексте интервью присутствуют фразеологические единицы, служащие средством репрезентации восхищения, интереса, удивления и отвращения. 4. Категория эмотивности реализована в тексте интервью на синтаксическом уровне. Реализация категории эмотивности в тексте интервью может осуществляться при помощи вкраплений, пояснений и авторской пунктуации. 5. Категория эмотивности реализована в тексте интервью на стилистическом уровне: в текстах англоязычных и немецкоязычных интервью присутствуют такие категории стилистически маркированной лексики, как вульгаризмы, инвективы, возвышенная лексика и метафора. 6. В эмотивных микротекстах немецкого интервью наличествует лексика, свидетельствующая о проникновении англицизмов в разговорную немецкую речь, что проявляется при репрезентации эмоций. Англицизмы используются как в речи литераторов и музыкантов, так и политиков. Теоретическая значимость настоящего исследования заключается в развитии когнитивно-дискурсивного подхода к изучению эмоций в языке, в выявлении специфики репрезентации категории эмотивности в тексте

7

интервью с представителями различных профессий из Англии, США и Германии. Теоретическая значимость также состоит в сочетании семантических, социолингвистических и стилистических аспектов изучения категории эмотивности с представлением количественных данных относительно частоты употребления рассматриваемых лексем, при помощи которых осуществляется номинация эмоций, лексем-интенсификаторов, употребляемых в сочетании с данными лексемами, а также фразеологических единиц, служащих средством репрезентации категории эмотивности. Практическая значимость исследования и рекомендации по использованию результатов диссертационного исследования состоят в возможности применения его материалов в теоретических курсах лингвистики текста, стилистики, социолингвистики, страноведения, а также в рамках спецкурсов по эмотивной семантике и эмоциологии текста. Результаты дефиниционного анализа лексем, номинирующих эмоции, а также примеры употребления данных лексем в речи английских, американских и немецких литераторов, музыкантов и политиков могут быть использованы на практических занятиях по английскому и немецкому языкам и переводу на филологических факультетах и факультетах иностранных языков. Апробация материалов исследования. Результаты исследования докладывались на международных межвузовских научно-практических конференциях РГПУ им. Герцена в Санкт-Петербурге и на аспирантских семинарах (2011 г., 2012 г., 2013 г.). Результаты исследования также отражены в 7 публикациях. Объём и структура работы. Диссертация, выполненная на 219 страницах машинописного текста, состоит из введения, трёх глав, заключения, списка использованной литературы и списка использованных словарей. Во введении определяется объёкт исследования, обосновывается актуальность и научная новизна работы, формулируется цель и конкретные

8

задачи исследования, называются основные методы и излагаются положения, выносимые на защиту, определяется теоретическая значимость и указываются области практического применения полученных результатов, а также сведения об апробации основных положенной диссертации. Глава 1 («Теоретические предпосылки исследования») посвящена исследованию истории вопроса по проблемам интервью как типа текста и категории эмотивности, а также изложению терминологической базы, на которой строится исследование. Глава 2 Реализация категории эмотивности в англоязычном интервью») посвящена анализу эмотивных микротекстов английских и американских интервью, средств реализации категории эмотивности с опорой на лексические средства номинации эмоций. Глава 3 («Реализация категории эмотивности в немецкоязычном интервью») посвящена анализу эмотивных микротекстов немецкоязычных интервью и также имеет направленность на изучение средств реализации категории эмотивности с опорой на лексические средства номинации эмоций.

9

ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ИССЛЕДОВАНИЯ

1.1. Изучение интервью в лингвистике и журналистике

В общем смысле интервью можно определить как жанр публицистики, представляющий из себя разговор журналиста с политическим, общественным или иным деятелем по актуальным вопросам [156, с. 136]. Интервью занимает значительное место в различных средствах массовой информации, о чем, в частности, пишет М.В. Сёмина: «интервьюирование остаётся наиболее влиятельным методом, который мы используем для того, чтобы понять наших сограждан, соотечественников, людей, живущих с нами в одном мире» [125, с. 13]. Для интервью характерно использование публицистического функционального стиля. На тему типологии функциональных стилей и публицистического стиля в частности написано большое количество работ (работы по стилистике И.В. Арнольд, Н.А. Богатырёвой, Л.А. Ноздриной, И.Р. Гальперина, Л.Л. Нелюбина, Ю.М. Скребнева, М.П. Ивашкина, М.Н. Кожина, Л.Р. Дускаева, В.А. Салимовского, Н.Д. Десяева, С.А. Арефьева, Г.Я. Солганика и др.). Публицистический стиль служит для воздействия на людей через СМИ (газеты, журналы, телевидение, афиши, буклеты, интернет-сайты и интернет-блоги). С одной стороны, публицистический текст зачастую освещает какое-либо событие или явление, относящееся к узкоспециализированным отраслям знания и жизни, что может сказываться на языковых особенностях данного стиля: зачастую возникает необходимость включения специальной лексики, требующей пояснений. В публицистических текстах могут широко использоваться как нейтральная, так и высокая, торжественная лексика и фразеология, эмоционально окрашенные (коннотативные) слова. С другой стороны, ряд тем находится в центре общественного внимания, и, следовательно, лексика,

10

относящаяся к этим темам, приобретает публицистическую окраску. Среди таких тем следует выделить политику, экономику, образование, здравоохранение, криминалистику, темы, относящиеся к науке и технике, военные темы, культуру и искусство. Можно сказать, что прообраз интервью (от англ. interview – беседа) как публицистического жанра относится по меньшей мере к V-IV вв. до нашей эры. В античности Сократ вёл со своими учениками диалоги, записанные и обнародованные одним из его наиболее преданных учеников – Платоном. Диалоги представляли собой беседы, местами содержавшие постановку вопроса и закреплённый за конкретным автором ответ на него. Н.В. Кодола также относит к прообразам интервью распространённые в XVIII веке «разговоры» и «беседы». Однако автор замечает, что они не предполагали обмена мнениями между беседующими персонажами, а были обращены к читателю [81, с. 8]. Формы интервью могут быть различными: беседы, диалоги, полилоги, анкеты, блиц-опросы, пресс-конференции. Но все это многообразие, как указывает С.Г. Корконосенко, в сущности своей подчиняется двум важнейшим задачам: выявить точку зрения собеседника по обсуждаемому вопросу (вопросам) и рассказать о собеседнике, создать его психологический портрет [84, с. 163]. Важнейшим жанрообразующим признаком интервью при этом является субъективизация повествования. В основе текста лежит высказывание собеседника — его живая речь, отражающая особенности мышления говорящего [84, там же]. Высказывание интервьюируемого может быть зафиксировано как оперативный отклик на только что случившееся событие (экспресс- интервью, микроинтервью). Также высказывание может представлять собой развернутый монолог – ответ на заранее сформулированный и переданный собеседнику вопрос. Интервью также может представлять собой беседу- диалог, в которой обе стороны выступают равноправными участниками, обсуждая волнующие их события [84, с. 145].

11

Интервью также может быть классифицировано по принципу цели, которую ставит перед собой журналист и способам, при помощи которых он её достигает; А.А. Князев предлагает различать следующие типы интервью:1) Протокольное интервью, которое проводится для получения официальных разъяснений по тем или иным вопросам политики государства. Интервьюируемый, как правило, является официальным лицом высокого ранга. Распространёнными являются случаи, когда на то или иное действие президента страны разъяснения даются его помощником или пресс- секретарем. Вопросы в протокольном типе интервью зачастую заранее согласованы, переспрашивать или уточнять что-либо чаще всего не принято. Собственное мнение журналиста в этой ситуации исключено. Функция журналиста при данном типе интервью – обеспечение тиражирования официальной точки зрения; 2) Информационное интервью, которое имеет целью получение определенных сведений или мнений. В этом случае собеседник лицо не всегда официальное, поэтому стилистика разговора может быть близкой к обычной, повседневной, может быть эмоционально окрашена, что, как утверждает А.А. Князев, всегда способствует лучшему восприятию информации. Нередко журналист знает о предмете разговора не меньше (а иногда и больше) собеседника. Но важно, чтобы определенная информация прозвучала именно из его уст. В информационных программах в готовом материале очень редко используется вопрос корреспондента, важен ответ. Вопрос имеет значение в той ситуации, когда ответы носят однозначный характер и для сути материала важно: на какой вопрос интервьюируемый ответил утвердительно, а на какой – отрицательно; 3) Интервью-портрет – разновидность интервью, целью которого является всестороннее по возможности раскрытие личности собеседника. Преимущественное значение зачастую приобретают социально- психологические эмоциональные характеристики, выявление системы ценностей интервьюируемого. Чаще всего, как утверждает А.А. Князев, данный тип интервью является компонентом «больших» жанров – очерка,

12

аналитической программы, телефильма и т. д. В этой разновидности интервью важен не только текст, нередко большее значение может иметь невербальная информация (в случае, если интервью оформлено в виде текста – отражающие эту информацию авторские примечания и сноски); 4) Интервью-анкета, которое обычно проводится для выяснения мнений разных людей по определенному вопросу. Иногда его называют экспресс- интервью ввиду краткости: 1–2 вопроса. Интервью-анкета по своей сути является своеобразным опросом общественного мнения; 5) Проблемное интервью или интервью-дискуссия, предполагающее откровенную публичность, как правило, присутствие телекамеры. В проблемном интервью позиция журналиста (чаще всего – комментатора) имеет не меньшее значение, чем точка зрения интервьюируемого. Позиция журналиста в данном случае является неким началом, точкой отсчета для совместного поиска истины. Для успешного проведения проблемного интервью журналист обязан владеть предметом разговора. Цель данного вида интервью – ответ на общественно значимые вопросы. В тональности такого интервью обязательно присутствует элемент спора, собеседники аргументируют свои заявления [78, с. 26-27]. Чешский филолог-германист И. Мала (Jiřina Malá) выделяет «предметные интервью» (Sachinterview) и «интервью мнений» (Meinungsinterview). В ходе предметных интервью ответы на вопросы осуществляются в нейтральном ключе, изначальной целью является получение информации, вследствие чего интервью построено таким образом, что внимание аудитории концентрируется на фактах, целях и реалиях. «Интервью мнений» предполагает обмен доводами и аргументами, зачастую коммуниканты не скрывают эмоции. Ирина Мала также классифицирует виды интервью исходя из печатного органа, для которого оно предназначено («seriöse Presse versus Boulevard»). Данная классификация относится к характеристикам и особенностям дискурса: на страницах так называемой «бульварной прессы» запечатлён по большей части бытовой дискурс, то есть

13

«скандалы, интриги, расследования»; «серьёзная пресса» в свою очередь представляет иные информационные ценности, которые так или иначе относятся к специальным сферам жизни (например политика, бизнес, спорт, музыка и т. д.) [187, с. 87]. Некоторые исследователи (В.Л. Цвик, А. Клюг (Andreas Klug)) различают интервью и беседу. Как утверждает В.Л. Цвик, жанр беседы берёт своё начало от интервью. Разница заключается в том, что журналист, принимающий участие в такой беседе — не интервьюер, а ведущий. Он является полноправным участником разговора и организатором беседы; его роль «скорее похожа на роль гостеприимного хозяина, который следит за тем, чтобы все гости имели возможность высказаться» [156, с. 251]. Сам жанр беседы определяется В.Л. Цвиком как специфический жанр аналитической публицистики, представляющий собой диалогическую форму сообщения. Жанр является широко представленным в различных программах и посвящен темам, представляющим общественный интерес, – политическим, экономическим, социальным, морально-этическим, научным и т. д. А. Клюг указывает на различие ролей коммуникантов: в случае с беседой (das Gespräch) в центре внимания находятся оба коммуниканта, а поиск ответов на вопросы ведётся коллективно. При этом зачастую коммуниканты придерживаются диаметрально противоположных точек зрения. В интервью столкновение мнений практически исключено, что объясняется иной прагматикой мероприятия: получить авторитетный ответ от интервьюируемого [181, с. 2]. Можно констатировать, что описание беседы подходит под определение, «интервью мнений», представленное И. Малой. Проведённый Н.В. Кодолой анализ различных определений жанра интервью показал, что назначение интервью – «правдиво, из достоверных источников сообщить наиболее важные сведения, всесторонне, со ссылкой на собеседника осветить какой-либо факт, существенное событие, начинание, отразить общественное мнение по важным вопросам социальной жизни»

14

[81, с. 9]. Помимо этого, отмечается, что поскольку интервью содержит заявление авторитетного лица, его текст представляется читателю убедительным [81, там же]. Социолингвисты В.И. Беликов и Л.П. Крысин в качестве назначения интервью выделяют получение и фиксирование спонтанного речевого поведения интервьюиромого. Данная цель позволяет сформулировать предварительную установку направленности разговора и отношений между коммуникантами: «В зависимости от того, какие задачи ставит себе исследователь, интервью может иметь форму относительно свободной беседы интервьюера с информантом на заданную тему (сохранение одной и той же темы в беседах с разными информантами важно, поскольку это позволяет сравнивать речь разных людей) – или же состоять из заранее подготовленных и, как правило, логически связанных друг с другом вопросов, провоцирующих отвечающего на употребление тех или иных языковых единиц» [18, с. 204]. О спонтанности как о характерной и важной для текста интервью черте упоминает и норвежский психолог С. Квале: «В использовании интервью как исследовательского метода нет ничего таинственного: интервью — это беседа, которая имеет структуру и цель. Интервью идет дальше спонтанного обмена мнениями, характерного для обыденного разговора, и превращается в тщательное расспрашивание и внимательное выслушивание с целью получения досконально проверенного знания. Исследовательское интервью не является беседой равных партнеров, так как исследователь определяет и контролирует ситуацию. Тема интервью определяется исследователем, который к тому же упорно добивается, чтобы собеседник отвечал на поставленные вопросы» [75, с. 15]. Исследуя методику проведения «глубокого интервью» («открытое исследование», представляющее собой поиск первичных понятий, первичных описаний и работу по их структуризации» [17, с. 62]), С.Д. Белановский называет спонтанность одним из его основных методических принципов [17, с. 182]. Благодаря фактору спонтанности в интервью могут проявиться талант и

15

интуиция исследователя (журналиста); именно интервью по мнению социолингвистов Н.Б. Вахтина и Е.В. Головко предоставляет исследователю наибольший творческий простор [33, с. 92]. С.Г. Корконосенко отмечает, что искусство интервью заключается в предоставлении аудитории возможности соотнести взгляд публициста со взглядом его собеседника [84, с. 145]. А.А. Князев также высказывает схожую идею, отмечая, что интервью несет в себе очевидные признаки соавторства. Лицо, дающее интервью (интервьюируемый), сообщает нечто новое, оригинальное, его материал, вносимый в интервью, представляет собой результат творческой деятельности, который охраняется авторским правом. С другой стороны, и журналист, и интервьюер проявляют творчество при постановке вопросов, определении направления беседы. Творчество журналиста проявляется и после завершения беседы, когда он придает более совершенную, оригинальную форму интервью: в газетах и журналах это внесение изменений, выходящих за пределы обычного редактирования, на радио и на телевидении – монтаж или дополнительное включение в материал беседы тех или иных вопросов, различные дополнения, комментарии. Получается, что интервью есть результат соавторства со всеми вытекающими последствиями [78, с. 24]. Рассматривая интервью как тип текста, Н.В. Кодола отмечает свойственные ему основные текстовые категории, а именно категорию информативности, категорию связности (цельности), категорию интеграции и категорию завершенности [81, с. 65-70]. Категория информативности является одной из важнейших текстовых категорий. В общем смысле информацией являются сведения об окружающем мире и протекающих в нем процессах, воспринимаемые человеком или специальным устройством (определение С.И. Ожегова). По И.Р. Гальперину информация в научно-терминологическом понимании есть противоположность энтропии (мера неопределённости и беспорядка в системе). Категория информации является предметом исследования многих

16

отраслей науки, в числе которых лингвистика, эстетика, философия: в частности, аксеология, раздел как эстетики, так и философии, занимается проблемами ценности информации. И.Р. Гальперин разделил информацию по принципу её прагматической составляющей, выделив три основных типа:

1) содержательно-фактуальная информация (СФИ), то есть эксплицитно (вербально) выраженная информация о фактах окружающего нас действительного или воображаемого мира; 2) содержательно- концептуальная информация (СКИ), то есть изображение авторского (субъективного) отношения к явлениям, описанным посредством СФИ. СКИ выражена не настолько ясно и однозначно, как СФИ и предполагает различные толкования; 3) cодержательно-подтекстовая информация (СПИ) представляет собой имплицитно (скрыто) выраженную информацию. СПИ «подталкивает» читателя к раскрытию всех аспектов СКИ, даёт ключи к верному декодированию импликации и подтекста [40, с. 27-29]. Над проблемой классификации информации также работал А.В. Бондарко и выделял четыре группы «категорий смысловой информации»: категориально-познавательные, ситуативно-познавательные, оценочно-эмоциональные и побудительно-волевые [25, с. 98]. Категория цельности (также используется термин «когерентность» текста – от лат. «cohaerens» – взаимосвязанный) текста является одной из основных характеристик текста. О.И. Москальская, в одно время с И.Р. Гальпериным работавшая над проблемами категорий текста, выделяет смысловую и коммуникативную целостность текста. Категория цельности текста тесно связана с категорией информативности, являясь результатом организации информации согласно задумке автора текста или высказывания. Смысловая целостность текста заключается в единстве темы и представляет собой «смысловое ядро» текста [102, с. 18]. Л.Г. Бабенко и Ю.В. Казарин, включали в понятие целостности текста категории информативности, интегративности, завершенности, хронотопа (текстового времени и

17

текстового пространства), категории образа автора и персонажа, модальности, эмотивности и экспрессивности [14, с. 38]. У. Дресслер полагает, что каждую отдельную тему можно разбить на определённое количество подтем и таким образом разложить смысловую составляющую текста на слагаемые. О.И. Москальская выступает против такого подхода к тематическому членению текста и утверждает, что «мельчайшей частной темой является тема, заключённая в сверхфразовом единстве». Под сверхфразовым единством (употребляется также определение «сложное синтаксическое целое») понимается свойственная как письменной, так и устной речи синтаксическая единица, «группа предложений, образующих целостную синтаксическую единицу за счёт единства темы и/или авторской позиции, а также морфологической, синтаксической, ритмомелодической, стилистической общности» [99, с. 432]. С позиций текста сверхфразовое единство представляет собой микротекст, раскрывающий содержание одной из микротем. Понятие «сверхфразовое единство», по словам О.И. Москальской, совмещает в себе как синтагматический, так и функциональный подходы. В аспекте синтагматики понятие указывает на то, что определяемая синтагматическая единица является организованной цепочкой предложений. В функциональном плане синтагматическая единица является развёрнутым высказыванием. Коммуникативная целостность текста выражается в том, что каждое последующее предложение, входящее в состав сверхфразового единства, опирается в коммуникативном плане на предшествующее. Осуществляется таким образом движение от известного к новому (таким же образом, как на уровне предложения согласно его актуальному членению происходит движение от темы к реме) [102, с. 21]. Цельность текста интервью, как указывает Н.В. Кодола, осуществляется при помощи таких средств, как лицо, время, наклонение, модели и типы предложений по целеустановке высказывания, синтаксический параллелизм, порядок слов, эллипсис и другие приёмы [81, с. 70].

18

Интеграция есть объединение всех частей текста для достижения его завершенности. Говоря об интеграции применительно к тексту, И.Р. Гальперин замечает, что она представляет собой скорее процесс, нежели его результат [40, с. 124]. И.Р. Гальперин указывает на два способа достижения интеграции: при помощи когезии и при помощи пресуппозиции. Когезия представляет собой семантические, грамматические и лексические формы связи между частями текста, определяющие переход от одного контекстно-вариативного членения текста к другому. Пресуппозиция по определению Т.В. Матвеевой представляет собой «компоненты смысла высказывания, которые не вербализованы, так как предполагается их общеизвестность или известность для адресата» [99, с. 336]. Таким образом, содержание и успешность коммуникативной направленности текста интервью зависит как от факторов, относящихся к организации и структуре текста, так и от факторов, представляющих собой взаимоотношение объектов окружающего мира. Н.В. Кодола утверждает, что результатом текстового интегрирования является категория завершенности [81, с. 71]. Применительно к тексту интервью можно утверждать, что завершенность определяется названием текста, а также вводным абзацем, которым журналист-интервьюер предваряет интервью. Название и вводный абзац направляют внимание читателя на главную мысль, тему интервью, а также создают семантические рамки его развития. Анализ перечисленных характеристик интервью как типа текста привёл к выводу о необходимости исследования текста интервью в когнитивно- дискурсивном аспекте, в котором поле исследования расширено за пределы собственно текста и обращено как к изучению организации текстового пространства, так к проблемам речевых актов и высказываний. Помимо характеристик и особенностей текста, при исследовании интервью необходимо также учитывать психологию целевой аудитории, потенциальных читателей интервью: ценности, эмоциональный интеллект и в

19

особых случаях настроение «среднестатистического представителя» социальной группы, являющейся целевой аудиторией текста. Исследованию различных аспектов интервью был посвящён ряд диссертационных исследований лингвистической, журналистской,

других направленностей. В.В. Сыченков исследовал

интервью-портрет (один из поджанров интервью, приведённых в настоящей работе). Автор осуществил отбор наиболее характерных внешних деталей облика, профессии, социального статуса и другой атрибутики личности, выраженной в прямой речи героя. На материале англоязычного интервью было написано диссертационное исследование И.В. Афанасьевой. Как и в настоящем исследовании, в работе проводилось сравнение речевых особенностей представителей творческих профессий и политических деятелей. Используя методы транскрибирования

и анализа транскриптов устного дискурса, а также контекстуального и трансформационного способов анализа, исследователь пришел к выводу о том, что в интервью с представителями творческих профессий в центре внимания оказывается отношение «процесс-результат», в то время как у политических деятелей преобладают причинно-следственные отношения. Помимо этого для политического интервью характерно использование планов настоящего и будущего, в то время как в интервью с творческой личностью на первый план выходит связь плана настоящего и прошедшего. Таким образом, интервью было исследовано внутри различных научных направлений, однако детального изучения особенностей репрезентации эмоций в тексте интервью до настоящего времени сделано не было, что говорит об актуальности настоящего исследования.

социологической и

1.2. Понятие эмоции. Классификация эмоций

Около 100 лет назад французский психолог А. Бине выдвинул гипотезу о том, что первоначально мысли человека возникают в форме

20

эмоционального образа, который уже впоследствии формируется до реализации в речи. Данная гипотеза полностью совпадает с представлениями эмоциологии о мыслительной деятельности языковой личности. Иными словами, одно из основных положений, на которых основывается эмоциология, можно представить в виде перефразированной строки Нового Завета: «Вначале была эмоция», о чём, в частности, писал В.И. Шаховский [165, с. 27]. В.И. Шаховский также ссылается на экспериментальные данные, полученные Р. Брауном, согласно которым человек осознаёт эмоционально- оценочный компонент информации до осознания её предметно-логической составляющей [166, с. 7]. Н.Ф. Алефиренко также отмечает первоначальное место эмоций в человеческой коммуникации: «…обнаружены биологические предпосылки раннего общения ребенка со взрослыми. Вначале — это общение на уровне эмоций. Эмоциональное состояние матери воспринимается ребенком еще в утробе. Можно сказать, что отработка навыков общения начинается задолго до речевой коммуникации» [3, с. 34]. В.Б. Касевич также указывает на первоначальность эмоции в деятельности человека: «Всякая деятельность определяется мотивом — потребностью, эмоцией, установкой данного человека или целого коллектива» [72, с. 149]. Существует множество теорий происхождения человеческого языка. Л. Блумфилд приводит три основные из такого рода теорий, принятых в англоязычном сообществе: 1) возникновение языка из попыток людей подражать звукам (теория «bow-wow») 2) возникновение языка из естественных звуковых реакций (теория «ding-dong») 3) возникновение языка из эмоциональных выкриков и восклицаний (теория «pooh-pooh») [22, с. 68]. Б.В. Якушин приводит вариант, совмещающий первый и третий приведённые выше варианты происхождения языка: «Звук, которым выражалось на первом этапе появления языка предикативное представление, мог быть и эмоциональным выкриком (междометием), вызванным этим представлением, и подражанием звучанию соответствующего предмета» [173, с. 48]. Б.В. Якушин также указывает, что гипотезу о происхождении языка, которая

21

впоследствии была названа эмоциональной, первым выдвинул римский философ и поэт Тит Лукреций Кар, живший около 99 до н. э. 55 до н. э. Как пишет исследователь, «…у Лукреция человеческая речь, прежде чем быть созданной людьми, прошла некоторый предварительный, «физиологический» этап — этап эмоциональных криков, которые связывались с впечатлениями от воздействующих на человека вещей н становились их обозначениями. В дальнейшем люди сами стали "конструировать" имена» [173, с. 51-52]. Как пишет Б.М. Гаспаров, теория эмоциональных выкриков была впоследствии подвергнута критике в работе 1772 года «Abhandlung über den Ursprung der Sprache» (трактат о происхождении языка) немецкого писателя, переводчика и философа Иоганна Готфрида Гердера [43, с. 211-212]. Эмоции были изучены во множестве работ отечественных и зарубежных физиологов и психологов: Ч. Дарвина, Е.П. Ильина, Б.М. Величковского, В.В. Бойко, В.Д. Шадрикова, Л.Я. Гозмана, П. Экмана, У. Фризена, В. Вундта и других. У термина «эмоция» существует множество определений. Одно из наиболее простых принадлежит американскому психологу и исследователю эмоций К. Изарду (C. Izard): «Эмоция – это нечто, что переживается как чувство (feeling), которое мотивирует, организует и направляет восприятие, мышление и действия» [61, с. 27]. К. Изард выделяет десять фундаментальных эмоций: интерес, радость, удивление, горе (страдание), гнев, отвращение, презрение, страх, стыд и вина (раскаяние). Как указывает Б.М. Величковский, немецким физиологом и психологом В. Вундтом была разработана трехмерная теория эмоций, «предполагавшая возможность локализации всех содержаний сознания в координатах «удовольствие – неудовольствие», «напряжение – расслабление», «воз- буждение – успокоение»» [35, с. 45]. В.В. Бойко уточняет, что приведённые понятия являются фундаментальными эмоциональными программами. В жизни человек

22

демонстрирует более обширный эмоциональный репертуар, что обусловлено чрезвычайным многообразием целей общения и не менее многообразными проявлениями личности» [24, с. 24]. Е.П. Ильин отмечает, что начало теоретическому рассмотрению эмоций положил Ч. Дарвин. В 1872 году он опубликовал книгу «Выражение эмоций у человека и животных», в которой показал эволюционный путь развития эмоций и обосновал происхождение их физиологических проявлений. Дарвин доказывал, что между механизмами эмоций человека и животных имеется тесное сходство. В качестве основных итогов исследования Дарвина отмечется положение о том, что нервная система напрямую влияет на выражение эмоций, независимо от воли и привычки [63, с. 67-68]. Иными словами, эмоции, по Дарвину, возникают рефлекторно, как ответ на определённые обстоятельства. Спустя примерно полвека получила своё распространение теория эмотивизма, представители которой разграничивали эмоциональную и рациональную стороны мышления и восприятия. Английский лингвист Дж. Лайонз формулирует основной тезис эмотивизма следующим образом:

«…в утверждениях, претендующих на фактуальность в этике и эстетике, не говорится о чем-то, что может быть истинным или ложным, а дается выход чувствам говорящего» [89, с. 161]. Как указывают исследователь, от эмотивизма, как и от самого логического позитивизма, отказалось большинство философов, ранее разделявших это положение [89, там же]. В.А. Канке поясняет, что отказ от эмотивизма был обусловлен тем, что он не соответствует неопозитивистской парадигме [67, с. 155]. Для гуманитарных наук настоящего времени радикальное разделение рационального и эмоционального компонентов сознания и мышления представляется настоящей крайностью. Уже, условно говоря, во второй половине XX века учёные приходили к выводу о том, что эти ранее разделяемые компоненты на самом деле неразрывно связаны друг с другом. В.И. Шаховский характеризует данное положение следующим образом:

23

«Получается, что эмоции входят в обе части феноменального поля сознания. Это поле представляет собой двухчастный вариант картины мира:

1) Природа, 2) Внутренний мир человека. И первые, и вторые эмоции осознаются, вербально перерабатываются и категоризуются языковой личностью. При этом в сознании происходит взаимопроникновение рационального и эмоционального как двух аспектов интеллектуального» [165, с. 112]. На эту же тему пишет И.Т. Вепрева: «есть все основания полагать, что всякая оценка является видом интеллектуальной деятельности, симультанно отражает в разных пропорциях эмоциональный и рациональный типы ментальной деятельности человека, занимает важное место в процессе познания, так как мышление базируется на единстве познания окружающего мира и отношения к нему» [36, с. 83-84]. На неразрывной связи эмоционального и рационального также настаивают психолингвисты В.А. Ковшиков и В.П. Глухов: «При рассмотрении отношений «психика» - «язык» не следует забывать, что психика - это целостное образование. В реальной психической деятельности индивида тот или иной психический процесс, состояние или характеристика личности лишь временно выдвигается на передний план; вместе с тем следует помнить о нераздельной связи в психической деятельности рационального и эмоционального [80, с. 120-121]. Ю.В. Фоменко и А.Я. Шайкевич указывают на тесную связь лексического и грамматического значений слов с эмоционально-оценочным и стилистическим компонентами [149, с. 58], [161, с. 138]. В этой связи хотелось бы также привести цитату немецкого исследователя когнитивных и языковых процессов М. Шварц-Фризель (Schwarz-Friesel): «Die Ergebnisse der kognitiven Neurowissenschaft zeigen jedoch, dass sich Kognition und Emotion nicht immer schtrickt trennen lassen, sondern in einer engen repräsantationalen Verflechtung im Gedächnis und in einer prozessualen Wechselwirkung bei der mentalen Verarbeitung von Informationen stehen.» [188, с. 2] (Результаты когнитивистики и нейрологии показывают,

24

однако, что когниция и эмоция не всегда функционируют раздельно, а наоборот тесно связаны в сознании и участвуют в процессах обработки информации. Перевод мой – О.Д.). Данная точка зрения на соотношение мыслительных процессов (к которым мы относим рациональный компонент) и чувственных (к которым мы относим эмотивный компонент) стала популярна в науке относительно недавно (около 20 лет назад), в данный период времени она является одной из основных среди положений, принятых в области когнитивистики. О большом значении эмоций в когнитивных процессах упоминают многие учёные, изучающие проблему. В частности, П.В. Симонов пишет о том, что эмоции – «одна из важнейших сторон психических процессов, характеризующая переживание человеком действительности. Эмоции представляют интегральное выражение измененного тонуса нервнопсихической деятельности, отражающееся на всех сторонах психики и организма человека [126, с. 10]. Говоря об эмоциональном реагировании, психолог Е.П. Ильин выделяет следующие параметры, которые мы будем учитывать при анализе текстов интервью: 1) Знак (положительные или отрицательные переживания), интенсивность, то есть глубина переживаний и величина физиологических сдвигов. На эту же тему писал испанский исследователь Карлос Инчоредлд (Carlos Inchaurradlde). Говоря об эмоциональном пространстве, исследователь упоминал знак в качестве основного противопоставления: «the main organizing principle is the opposition good-bad» [180, с. 136]. 2) длительность протекания; 3) предметность, то есть степень осознанности и связи с конкретным объектом и ситуацией; 4) влияние на поведение и деятельность (может быть стимулирующим и тормозящим); 5) модальность, то есть качественная спецификация эмоционального реагирования [63, с. 18-20]. Модальность является характеристикой как эмоций, так и чувств. В ответ на ту или иную ситуацию или в отношении того или иного объекта возникают специфические эмоции и чувства.

25

Немецкий исследователь Н. Фриз (N. Fries) указывает на то, что следует разделять понятия «эмоция» и «чувство». Подробно описывая данные понятия, автор указывает, что чувства являются результатом развившихся в результате эволюции биорегуляторных механизмов, относящихся к психологическим переживаниям. Рассматривая чувства с научной точки зрения, необходимо анализировать психические, физиологические феномены, физиологические процессы, проходящие на гормональном уровне, а также процессы, касающиеся центральной нервной системы. Чувства появляются в результате реакции на внешние раздражители, отличают приятные и важные для индивида явления окружающего мира от неприятных и неважных. С точки зрения когнитологии чувства состоят из трёх компонентов: 1) субъективно-психологическое переживание; 2) состояние моторики; 3) психологически-гуморальное состояние. Чувства также служат средством коммуникации. Участвуя в различных интерактивных процессах, человек способен сообщать о своих чувствах, он также может их определять (thematisieren), о них беседовать, а также инсценировать чувства. Чувства также влияют на принятие различного рода решений, на планирование, на систему ценностей человека в целом. Чувства также помогают человеку адаптироваться к окружающей среде. Н. Фриз рассматривает чувства с разных аспектов. С субъективно- психологической точки зрения чувство является внутренним, интроспективно наблюдаемым состоянием и процессом. С точки зрения психологически-гуморального аспекта чувства являются наблюдаемыми и/или измеримыми реакциями, присущими живым существам, такми, как расширение глазного зрачка, покраснение кожи, учащение сердцебиения, потоотделение, положение туловища и т. д. [178, с. 3]. С семиотической точки зрения чувства могут быть выражены при помощи знаков-индексов, то есть знаков, у которых означаемое и означающее связаны между собой по расположенности во времени и/или пространстве. Эмоции передаются за счёт двойственной семантической

26

структуры знаков-индексов, чувства могут быть выражены в качестве отношения между образом знака (который проявляется при его экспликации) и его интерпретацией. В частности, предложения типа «Ich bin neidisch», «Da werde ich ja neidisch» («я завидую», перевод мой, О.Д.) имеют ярко выраженную прагматическую установку скорее сообщить о чувстве, поделиться им, чем зафиксировать информацию. Необходимо отметить, что носитель эмоции сам далеко не всегда может определить, что именно он чувствует, в ряде состояний человек не может прибегнуть к классификации посредством знаковой системы. Н. Фриз приводит пример указанной ситуации, цитируя немецкого поэта Христофа Мартина Виланда (1733-1813): «Ich habe keint Ausdrücke für das was ich empfinde, anbedungswürdige Danae» («Я не могу выразить, что я чувствую, достойная преклонения Даная» – перевод мой, О.Д.) [178, с. 6]. Для настоящего исследования в первую очередь интерес представляют данные о вербальном выражении человеческих эмоций. В этом случае интересующие нас материалы исследования фиксируют эмоциональные произвольные реакции (понятие употребляется Р.П. Мильрудом и Е.П. Ильиным). Эмоциональные произвольные реакции или действия представляют собой преднамеренные ответы человека на эмоциогенную ситуацию. Е.П. Ильин приводит разработанную Р.П. Мильрудом классификацию речевых произвольных эмоциональных реакций на примере эмоционального поведения педагогов (данную классификацию, однако, можно спроецировать и на непедагогический дискурс). В аспекте целей педагогической деятельности Р.П. Мильруд выделяет конструктивные, псевдоконструктивные и деструктивные реакции [63, с. 362]. Конструктивные реакции реально способствуют достижению цели деятельности, псевдоконструктивные реакции создают видимость участия в решении вопроса или проблемы; деструктивные реакции являются препятствием для выхода из эмоциональной ситуации и даже обостряют её. На основе семантики Р.П. Мильруд выделил оценочные, защитные и

27

регулирующие реакции. В ходе оценочных реакций автор высказывания непредвзято, «объективно» оценивает ситуацию, защитные речевые реакции предполагают с разной долей экспрессии высказанные доводы в пользу собственной точки зрения или точки зрения третьего лица. Регулирующие реакции направлены на урегулирование возникших конфликтов или противоречий. По направленности эмоциональной реакции автор выделил внешненаправленные (содержащие указания), самонаправленные (выражающие мнение о себе) и ненаправленные (обращённые к проблеме) реакции [63, там же]. К. Изард указывает, что речевые реакции, направленные на другое лицо, «занимают промежуточное положение между выражением эмоции и физическим действием» [61, с. 287]. Они представляют собой разновидность моторного акта, но их влияние является чисто психологическим. Приводя в качестве примера употребление бранной лексики («вербальных атак»), К. Изард приходит к выводу, что это употребление представляет собой нечто большее, чем выражение эмоции и является скорее следствием эмоции, нежели её компонентом [61, там же]. В настоящее время на определяющую роль эмоции в процессе познания указывают как академические научные сообщества, так и публицисты, популяризаторы науки (в качестве примера приведём книгу «Апгрейд обезьяны. Большая история маленькой сингулярности» А.П. Никонова, «Всё о жизни» М.И. Веллера, а также практические пособия по запоминанию информации (в частности, «Super-память или как запомнить, чтобы вспомнить» педагогов Е.Е. Васильевой и В.Ю. Васильева).

1.3. История изучения категории эмотивности. Основной терминологический аппарат

Как указывает А.С. Илинская, лингвистика долгое время сторонилась проблемы эмоций, так как традиционно эмоции не считались объектом ее

28

изучения, при этом в ученом мире они «стали рассматриваться уже в период Античности в рамках философии в трудах Платона и Аристотеля и позже в работах Декарта, Спинозы, Канта» [62, с. 98]. Как указывает Т.Н. Ушакова, исследования проблемы проявления эмоций в речи человека начали осуществляться в Волгоградском государственном педагогическом университете под руководством В.И. Шаховского [143 с. 121]. Автор квалифицирует исследования В.И. Шаховского как психолингвистические, поскольку они «обращены к реальности, образуемой двумя сущностями: психическими переживаниями человека и его языковыми/речевыми возможностями» [143, там же]. Сам В.И. Шаховский определяет эмотивность как «имманентно присущее языку семантическое свойство выражать системой своих средств эмоциональность как факт психики, отраженные в семантике языковых единиц социальные и индивидуальные эмоции» [164, с. 24].

Л.П. Иванова,

У. Эко, Н.Б. Мечковская, О.Е. Филимонова, Н.А. Николина, Н.Ф. Алефиренко) выделяют эмотивную функцию языка как одну из основных. А.А. Залевская, приводя результаты исследования Ю.А. Сорокина, отмечает в качестве характерной черты категории эмотивности то, что она может быть выявлена только через взаимодействие текста и реципиента в качестве феномена ментального порядка [54, с. 252]. Категория эмотивности исследовалась на материалах многих типов текста. В частности, О.Е. Филимонова исследовала реализацию категории эмотивности на материале текста личного письма, мемуаров, сказок и эссе (Филимонова). Исследования категории эмотивности также проводились на материале художественного текста (Томашова, Харисов, Юсаева, Дробышева), современной англоязычной драмы (Синтоцкая), текста рекламы (Шевченко), англоязычного анекдота (Маркова), англоязычной детской литературы (Воинова, 2006), англоязычной поэзии (Филимонова), шведских

Ряд исследователей (Г.С. Зенков, И.А. Сапожникова,

29

газет (Фефилова), русской и английской прессы (Соколова), текстов

англоязычных переводов пьес А.П. Чехова (Анфиногенова), модернистского текста (Набокова), стихотворений А. Вознесенского, Е. Евтушенко, Н. Матвеевой (Быдина), поэзии русских футуристов (Завадская), текста научной статьи (Муранова), текста Ветхого Завета (Зелякова). Варьирование эмотивных смыслов английских библеизмов было изучено в диссертационном исследовании Е.Ю. Кисляковой. Номинация эмоциональных состояний также была исследована работах ряда авторов (Шаховский, Филимонова, Карловская, Баженова, Волкова и др.). Е.С. Кубрякова определяет номинацию как наречение предметов и ситуаций с помощью языковых средств а также закрепление за определенным референтом того или иного специального знака. Согласно трактовке Е.С. Кубряковой, номинация представляет собой «комплексный рече-мыслительный процесс, имеющий как логико-гносеологические, так и психологические, как биологические, так и социальные, как физиологические, так и чисто языковые основания» [87, с. 6].

пишет, что эмотивность является «важнейшим

компонентом прагматики языка, так как наиболее ярко воплощает в себе его

воздействующую функцию: словесные и несловесные эмоциональные реакции наиболее чутки к эмоциональным стимулам, в роли которых могут выступать и эмотивы» [цит. по 147, с. 21]. С.В. Ионова приводит основные направления, в русле которых в настоящий момент осуществляется исследование репрезентации эмоций: 1) изучение отдельных эмотивных лексем; 2) изучение лексико-семантических групп эмотивной лексики; 3) изучение синонимических и антонимических отношений эмотивной лексики; 4) изучение семантических/ тематических полей, охватывающих эмотивную лексику; 5) изучение роли метафоры в семантическом представлении эмоций; 6) корреляция лексиконов эмоций различных языков мира; 7) критерии эмотивности языка и его знаков; 8) соотношение лингвистики и

В.И. Шаховский

30

паралингвистики эмоций; 9) эмотивное семантическое пространство языка и эмотивное смысловое пространство языковой личности [цит. по147, с. 33-34]. Некоторые исследователи, в частности О.С. Ахманова, не разделяют понятия «эмотивность» и «эмоциональность». Мы же полагаем, что эти понятия не следует путать между собой. Контекст слова «эмоциональность» более широк, понятие «эмоциональный» может быть употреблено в том числе и в нетерминологическом смысле. При этом эмотивность является языковой категорией. Эмоциональность как психическое явление в процессе языкового опосредования трансформируется в эмотивность. Французский исследователь Ж. Марузо определяет в качестве синонимов понятия «эмотивность» и «аффективность». В рамках нашей работы мы бы предпочли определять аффективность как один из видов эмотивности по аналогии с тем, как аффектив наряду с коннотативом являются видами эмотивов. Аффективы (обзывательства, использование вульгарной и бранной лексики) выделяются в качестве наиболее сильно заряженных эмотивных лексем. Ю.Н. Чушенко отмечает, что аффективы можно считать специализированными эмотивами, так как выражение эмоций, и, если есть цель – влияние на слушателя, являются их назначением. Автор приводит в пример междометия, которые говорят не столько об эмоциональном состоянии говорящего, сколько о его намерении сообщить свое отношение к объекту речи и тем самым воздействовать [159, с. 3]. Исследуя проблемы, связанные с коммуникацией, И.А. Стернин разграничивал понятия эмоциональности, понимая под ним искреннее проявление эмоций, и эмотивности, под которой понимал выражение эмоций в стратегических целях [135, с. 152]. Понятие эмотивности также тесно связано с понятием экспрессивности. О.В. Александрова и А.А. Реформатский выделяют экспрессивную функцию языка. О.В. Александрова определяет экспрессивность как способность выражать эмоциональное состояние говорящего, его субъективное

31

отношение к обозначаемым предметам и явлениям действительности [2, с. 6]. О.В. Александрова также указывает на данную функцию языка и пишет, что экспрессивность словосочетания является «строительным материалом» коммуникативной функции языка, который позволяет адекватно выразить мысль [2, с. 26]. А.А. Реформатский понимает под экспрессивной функцией языка способность выражать эмоциональное состояние говорящего, волю, желания, направленные как призыв к слушающему. Среди средств выражения категории экспрессивности автор выделяет специально экспрессивные слова – междометия, некоторые грамматические формы (слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами, императивы глаголов), экспрессивно окрашенные слова «высокого» или «низкого» стиля и интонацию [121, с. 21]. Категория эмотивности может проявляться в языке на многих уровнях:

на фонетическом, лексическом, синтаксическом, словообразовательном, морфологическом, стилистическом, сверхфразовом, текстовом, межтекстовом. При этом существуют несколько основных способов выражения эмоционального состояния в языке: 1) посредством прямой номинации (love, fear), 2) при помощи употребления эмотивов - слов, имеющих ярко выраженное коннотационное значение, 3) посредством непосредственного выражения эмоции (в данном случае примером могут служить междометия, являющиеся аффективами (Oh, Wow! и т. д.)). Относительно междометий в филологическом сообщстве существовали противоречия и споры. В частности, как указывает О.В. Одинцов, междометие вызывало большие сомнения у французского лингвиста, индоевропеиста и кельтолога Жозефа Вандриеса (1875-1960) и у Л.В. Щербы. Французский ученый предлагал исключение междометий из частей речи:

«Прежде всего, надо исключить из частей речи междометие. Как бы ни было

велико значение междометия в речи, в нем есть что-то, что его обособляет от

других частей речи, оно — явление другого

ничего общего с морфологией. Оно представляет собой специальную форму

Вообще, оно не имеет

32

речи — речь аффективную, эмоциональную или иногда речь активную,

[114, с. 95]. Л.В. Щерба, как утверждает О.В. Одинцов,

называл междометие «туманной» категорией [114, там же]. Ю.С. Маслов указывает на то, что «слова, для которых не дополнительным, а основным значением является выражение тех или иных эмоций» существуют в каждом

языке [97, с. 91]. Польский исследователь Б. Крик-Кастовски (B. Kryk- Kastovsky) отмечает, что междометия являются не только наиболее очевидными средствами выражения эмоций, но и самыми частыми [182, с.

действенную

»

156].

На уровне лексем объектом нашего исследования являются эмотивно заряженные слова (эмотивы). В.И. Шаховский подразделяет эмотивы на эмотивы-стимулы и эмотивы-реакции. Между данными видами эмотивов существует система взаимодействий. Исследования В.И. Шаховского на материале художественных текстов позволили сделать некоторые выводы, в частности, заключение, согласно которому «если в эмотивном высказывании- стимуле имеется хоть один эмотив с оценочным знаком минус, то в высказывании-реакции с большей долей предсказуемости также встретится как минимум один эмотив со знаком минус» [165, с. 193]. В свою очередь, если в «стимулирующем эмотивном высказывании будут эмотивы со знаком плюс, то в тексте – реакции они могут быть, а могут и не быть» [165, там же]. Отрицательные реакции, согласно результатам В.И. Шаховского, являются совершенно непредсказуемыми. Классификацию эмотивов можно встретить в работе немецкого исследователя Ульрике М. Людтке (U. M. Lüdtke):

эмотивы подразделяются на фонетические/фонологические эмотивы (phonetisch/phonologisch emotiv), морфологические эмотивы (morphologisch emotiv), лексические/семантические эмотивы (lexikalisch/semantisch emotiv), синтаксические эмотивы (syntatisch emotive) и прагматические эмотивы (pragmatisch emotiv) [185, с. 20]. Объектом настоящего исследования является эмотивный текст, которому, как пишет В.И. Шаховский (ссылаясь на работу

33

Г.В. Колшанского), «присущи все функции обычного текста:

актуализирующая, конкретизирующая, преобразующая, компенсирующая, нейтрализующая и др.». Позже В.И. Шаховский добавляет, что эмотивному тексту свойственны и его собственные функции, например – редуцирование логико-предметного значения любого слова. В результате слово может принять значение коннотатива и даже аффектива [165, с. 186]. Основная проблема, связанная с понятием эмотивного текста, заключается в вопросе, может ли текст быть в принципе неэмотивным. Некоторые авторы, в частности Ч. Стивенсон, считают, что практически в любом высказывании содержится эмотивный аспект, даже в сообщении о каком-либо факте, так как узнавание этого факта обязательно что-то меняет в психическом состоянии реципиента. При этом, как отмечают В.И. Шаховский и О.Е. Филимонова, эмотивный текст нельзя отождествлять с эмоциогенным текстом, изменяющим чувства и отношения (такой, как текст неожиданной телеграммы). Одним из ключевых терминологических понятий для настоящего исследования является «микротекст». Данный термин определяется Т.В. Матвеевой как «текст-высказывание, часть более крупных структурных образований – текстового блока (субтекста) и целого текста, содержательное ядро которого отмечается единством частной темы (микротемы)» [99, с. 211]. Автор словаря лингвистических терминов отмечает также в своей дефиниции, что с синтаксической точки зрения микротекст, как правило, равен группе предложений, но не всегда: иногда он может являться и самостоятельным предложением. Являясь сложной синтаксической структурой, микротекст подчиняется формально-грамматическим закономерностям. Т.В. Матвеева указывает, что, помимо приведённых выше типов связи предложений, в микротексте также действует сцепление психолингвистического характера. Структуру микротекста Т.В. Матвеева сводит к трёхчастной композиции, состоящей из зачина микротемы, её развития и концовки [99, с. 211].

34

О.Е. Филимонова указывает, что термин «микротекст» «удобен тем, что содержит указание на размер по сравнению с включающим его текстом и в то же время обладает некоторой смысловой законченностью, роднящей его с це- лым текстом [147, с. 68]. Автор также указывает на то, что деление целого текста на микротексты не всегда возможно (например, в малоформатных текстах объявлений, рекламных текстах, состоящих из нескольких предложений, или в коротких поэтических текстах) [147, там же]. В случае с текстом интервью микротекстом, как правило, будет выступать ответ интервьюируемого на поставленный вопрос журналиста. Однако и ответы могут состоять лишь из одного слова и даже аффектива, что само собой снимет задачу исследования высказывания на уровне микротекста. Классифицируя эмотивные микротексты, О.Е. Филимонова исходит из антропоцентрической классификации, обозначая функцию из общечеловеческой деятельности, которая находится в фокусе микротекста. Выделяются идеоцентрические, эмоцентрические и акциоцентрические микротексты, которым соответствуют функция мышления, функция чувствования и функция активного действия соответственно. Идеоцентрические микротексты представляют собой объединения предложений/высказывания, или сверхфразовые единства, объединенные общей целевой установкой – выразить мнение, обосновать, доказать, аргументированно изложить определенную идею. Идеоцентрические микро- тексты - это рациональное в ткани художественного произведения (или в естественной речи, то есть в прямом смысле «мысли вслух»). О.Е. Филимонова выделяет два подтипа идеоцентрических микротекстов - индивидуализирующий, где осмысливается состояние конкретного лица, и обобщающий, когда осмысливается сама сущность, природа определенной эмоции. Для микротекстов идеоцентрического типа, в которых осуществляется анализ чувств, характерно использование цитирования, что

35

роднит их с научными текстами, для которых типичен такой характер интертекстуальной связи с прецедентными текстами [147, с. 255]. Эмоцентрические микротексты, как пишет О.Е. Филимонова, объединяет «не идея об эмоции, а погружение в эмоцию, «проигрывание», «прокручивание» в памяти пережитых чувств с акцентом на самом чувстве или описании внешних проявлений чувства» [147, с. 258]. Эмоцентрические микротексты делятся на агентивные и дескриптивные микротексты. В агентивных микротекстах внимание читателя фокусируется на самом чувстве или чувствах, но при этом чувства не описываются, а реконструируются, угадываются, декодируются из описания выполняемых или наблюдаемых в определенных обстоятельствах действий, ассоциируемых с тем или иным состоянием. Эмоцентрические дескриптивные микротексты часто содержат описания стадий эмоционального состояния и его внешних проявлений. Дескриптивные эмоцентрические микротексты характеризуются широким использованием выразительных средств (эпитетов, метафор, сравнений и других) [147, там же]. В эмотивном акциоцентрическом микротексте эмоции могут эксплицитно не называться, но легко угадываются, реконструируются из контекста нарратива. Именно нарратив, или, иначе говоря, рассказ о какой- либо последовательности событий, которая может восприниматься как сюжет, история, рассказ о чём-то произошедшем, составляет суть акциоцентрического микротекста. Акциоцентрический микротекст может быть как неэмотивным, так и эмотивным, если в его канву вплетены эмоции, то есть если это история страшная, веселая, грустная и т. п. Для эмотивного акциоцентрического микротекста, в котором представлены отрицательные эмоции, характерно наличие конфликта. Внутри группы акциоцентрических эмотивных микротекстов выделяются реактивные и сюжетные микротексты. В случае с реактивными микротекстами в фокусе внимания находятся действия автора или других лиц, осуществляемые как реакция на какое-то чувство. В сюжетных микротекстах, как указывает О.Е. Филимонова,

36

существует ярко выраженная логическая связь между действиями, в реактивных наблюдается логическая связь между действиями в предва- ряющем фрагменте и в самом реактивном микротексте, хотя внутри микротекста логическая связь между действиями может быть ослаблена [147, с. 265]. В тексте интервью решающую роль для однозначного понимания эмоционального состояния интервьюируемого и общей атмосферы, в которой происходит разговор, могут играть эмотивные вкрапления. Статус эмотивных вкраплений определяется О.Е. Филимоновой по их роли в структуре текста. Если эмотивные микротексты обеспечивают более или менее развернутое представление ситуации, в которой субъект испытывает определенные чувства, то вкрапления по большей части лишь комментируют какие-то события с эмоциональной точки зрения, занимая подчиненное положение в структуре нарратива, посвященного изложению хода событий. Существенно подчеркнуть, что специфика использования эмотивных вкраплений может проявиться в разных типах текстов. Проведённый О.Е. Филимоновой анализ практического материала позволил выявить несколько типов эмотивных вкраплений, различающихся по следующим параметрам: 1) по типу носителя эмоционального состояния, или субъекта эмоционального состояния (им может быть автор, то есть первое лицо в грамматических терминах, а также персонаж или реально действующее в прошлом третье лицо или лица, и, кроме того, обобщенный субъект we, объединяющий автора и третьих лиц в прошлом или настоящем, и «множественный субъект» they, the people и т. п.); 2) по отнесению эмотивной ситуации, представленной в эмотивном вкраплении, к прошлому, настоящему или будущему времени; 3) по коммуникативному типу предложения (вопрос, утверждение или восклицание), если вкрапление представлено предложением; 4) по модальности; 5) по месту и роли вкрапления в структуре предложения, если оно представлено частью предложения; 6) по сигналам адресованности, присутствующим в эмотивных

37

вкраплениях; 7) по стилю и образности таких вкраплений; 8) по способу представления эмоционального состояния (эксплицитному vs. имплицитному); 9) по роли эмотивных вкраплений в общей структуре текста [147, с. 270-271]. Одной из точек опоры для исследования эмотивной составляющей текста некоторое время служило понятие «эмоциональный концепт». Достаточно лаконичную характеристику эмоциональных концептов встречаем у Дж. Лакоффа: «Emotional concepts are thus very clear examples of concepts that are abstract and yet have an obvious basis in bodily experience» [183, с. 377]. Ю.С. Степанов обобщает, что в концептах в принципе нет «знания» вне «эмоций» [132, с. 114]. Н.А. Красавский указывает на такие особенности эмоционального концепта, как культурная и этническая обусловленность. Эмоциональный концепт, как пишет исследователь, «рождается при определённых социально-исторических условиях в конкретной этнической общности на определённом этапе её развития» [85, с. 49]. Этническая специфика эмоциональных концептов, по словам исследователя, определяется «такими социо-культурно-психологическими характеристиками конкретного сообщества людей (своего рода формами его материальной и духовной экзистенции), как традиции, обычаи, нравы, особенности быта, стереотипы мышления, модели/образцы поведения и т. п., исторически складывающиеся на всём протяжении развития, становления той или иной этнической общности» [85, с. 53]. В качестве важного фактора образования эмоционального концепта исследователь также выделяет социализацию личности. Общественные и экономические изменения, которые влияли на биографию личности, могут быть учтены при исследовании выражения категории эмотивности в дискурсе интервью. Многие исследователи (В.И. Шаховский, О.Е. Филимонова, Е.П. Ильин) и, в частности, Л.Л. Нелюбин, исследуя вопросы лингвостилистики

38

английского языка, приходят к выводу о важности учёта эмотивной ситуации при исследовании речи. Понятие «эмотивная ситуация» тесно связано с понятиями «речевая ситуация» и «речевое событие». Речевое событие, согласно определению Т.В. Матвеевой, есть «целостный процесс речевого взаимодействия, ограниченный в пространстве и времени, социально осмысленный и характеризующийся устойчивой регламентацией» [99, с. 391]. Примерами речевых событий могут служить бизнес-встреча, интервью, совещание, лекция, ток-шоу и т. д. Т.В. Матвеева также указывает, что в прагматической лингвистике у понятия «речевое событие» имеются следующие параметры:

1) Социально-ролевые отношения коммуникантов; 2) Степень ожидаемости события (было ли запланировано или произошло спонтанно); 3) Предметное окружение (среда проведения коммуникации); 4) Наличие предметно- практических действий (имеет ли беседа конструктивный характер, делаются ли в её ходе умозаключения и выводы); 5) Темпоральные характеристики (тут в зависимости от исследовательской задачи в исследование могут быть включены как дата события, так и его протяженность) [99, с. 390-391]. Под речевой ситуацией Т.В. Матвеева понимает «набор основных предметов речевого общения, помогающий ориентироваться в коммуникации и отличать одно коммуникативное событие от другого; обобщённую модель условий и обстоятельств, обусловливающих речевое поведение личности в речевом событии». Структура речевой ситуации задаётся внешними обстоятельствами, при которых происходит общение. Как пишет Т.В. Матвеева, речевую ситуацию определяют: 1) Общие факторы коммуникативного события – сфера общения (функциональный стиль), тип общения (официальное или неофициальное), наличие или отсутствие предметно-практической деятельности, характер адресованности (публичное или непубличное общение), канал связи (слуховой или зрительный) и пр; 2) Локация коммуникативного события, включающая в себя характеристику участников речевого общения (их

39

количество, социальные роли, цели общения, мера речевой активности и пр; 3) Хронотоп коммуникативного события (время и место, протяженность события во времени, взаимное положение коммуникантов по месту и времени) [99, с. 385-386]. В.И. Карасик обозначил восемь рубрик коммуникативного события:

Situation, Participants, Ends, Act sequence, Key, Instrumentalities, Norms, Genres – ситуация, участники, эффект, ход действия, ключ, инструментарий, нормы и жанры. «Ситуация трактуется как обстановка и сцена: первый термин относится ко времени и месту протекания коммуникативного акта, второй термин - к культурному определению события, например, по признаку официальности. Под участниками речи имеются в виду говорящий и слушающий в личном диалоге, отправитель и получатель речи, если беседа идет по телефону, адресант и публика, если говорящий выступает перед большой аудиторией. Эффект коммуникативного события включает два соотношения: "цель – непредвиденный результат" и "цель – достижение цели". Цели говорящего и слушающего могут не совпадать» [68, с. 24]. Автор также противопоставляет цели общества (системы) и цели индивида. В качестве примера В.И. Карасик приводит общественные нормы, которые предписывают обращаться к определенным лицам с использованием титулов, вместе с тем использование титула в том или ином контексте является выбором говорящего. Ход действия характеризует форму и содержание сообщения, последовательность того, что сказано и как сказано. Ключ – это манера передачи сообщения и сигнал для адресата, например, информация в виде торжественного заявления или в виде шутки. Инструментарий включает каналы и формы речи. Каналы речи являются взаимодополнительными способами передачи содержания - речь, мимика, жестикуляция и др. Формы речи представляют собой ту или иную разновидность языка (язык, диалект, арго). Нормы коммуникативного акта распадаются на нормы поведения участников акта и нормы интерпретации содержания. Под жанрами понимаются стандартные языковые формы передачи типизируемого

40

содержания, например, светская беседа, допрос, исповедь. Социальный статус проявляется прежде всего в характеристиках участников общения, однако, в той или иной степени опосредованности, находит выражение во всех компонентах коммуникативной ситуации» [68, там же]. Под эмотивными ситуациями В.И. Шаховский понимает типичные жизненные (реальные или в художественном изображении) ситуации, в которых задействованы эмоции коммуникантов: речевых партнёров, наблюдателя или читателя. Все эмотивные ситуации, согласно В.И. Шаховскому, градуированы, знание теории эмоций позволяет говорящему моделировать топосы своей вербалики: снижать или усиливать силу моделированной или вызываемой эмоции. Это знание позволяет говорящему предвидеть эмоциональную реакцию своего партнёра, адекватно распознавать эмоциональную составляющую общения, а иногда и манипулировать эмоциями партнёра по коммуникации. Однако окончательный вывод о характере выражаемой эмоции можно сделать только в конкретной ситуации, в связи с чем возможен вывод о дискурсивном характере эмоции [165, с. 130-131]. На основе ряда общих факторов, таких, как эмоциональная настроенность общающихся, их отношение друг к другу, к предмету речи, положение участников общения в обществе (т.е. их иерархический ранг) и некоторых других факторов, Л.Л. Нелюбин выделяет четыре основных типа эмотивных ситуаций: 1) возвышенная ситуация, т.е. ситуация, отмеченная торжественностью, праздничностью, официальностью, поэтическим восприятием действительности, изысканной вежливостью, и т. д; 2) нейтральная ситуация, которая отмечена нулевой эмоциональностью и при которой никак не отражается отношение общающихся друг к другу и к происходящему; 3) ситуация фамильярного общения, т.е. ситуация, отмеченная непринуждённостью общения, когда наличествует слегка грубоватое обращение друг к другу, без особого почтения к предмету разговора и пр.; 4) ситуация вульгарного общения, отмеченная

41

раздражением, предельной несдержанностью, когда общающиеся высказывают высшую степень презрения друг к другу или к предмету разговора, что превосходит все допустимые правила морали и нормы поведения и выражается в брани и т. д. [108, с. 94]. Соответственно данной классификации приводится свойственная современному английскому языку шкала эмоционально-стилистической окраски, согласно которой выделяются возвышенно-официальная лексика, нейтральная лексика, фамильярно-разговорная лексика и вульгарная лексика. О.Е. Филимонова, анализируя примеры эпистолярной коммуникации, классифицировала эмотивные ситуации по признаку носителя состояния. Выделяются ситуации, где носителем состояния являются:

1) Адресант (отправитель) и третьи лица; Тут О.Е. Филимонова выделяет три разновидности: «Во-первых, речь может идти об адресате и его близких или друзьях, коллегах, знакомых и т. п., то есть о достаточно узком круге лиц («мы» личного/узкого круга). Во-вторых, носителями состояния в описываемой эмотивной ситуации может быть нация, народ, население всей страны («мы» национального круга). В-третьих, адресант может вести речь о людях вообще, отсылая читателя письма к эмотивной ситуации в высказываниях общего смысла (универсальное «мы»)» [147, с. 152]. Характерным способом выражения эмоций в данном типе эмотивных ситуаций являются короткие предложения, информирующие об эмоциональном состоянии. «Мы» национального характера, помимо личного местоимения «we», может быть представлено когнитивной моделью, содержащей неопределенно- личное местоимение «one». 2) Третьи лица – в данном типе характерным является информирование адресата о состоянии третьих лиц, которое вызвано какими-либо событиями. Оценочность, сочетание качественной характеристики с эмотивной характеристикой субъекта состояния является характерной чертой представления эмоционального состояния третьих лиц. Если субъектом со- стояния описываемой в письме эмотивной ситуации являются другие лица,

42

то автор информирует адресата об их чувствах, а в случае, когда он пишет о своих чувствах, он может не только информировать о них адресата, но и делиться чувствами, анализировать их, изливать, что, естественно, вносит большее разнообразие в модели реализации того или иного чувства. Эмоциональная характеристика третьих лиц оказывается часто представ- ленной в форме зависимых структур в предложениях - обстоятельственных фразах: предложно-именных сочетаниях, наречиях, которые традиционно трактуются как обстоятельства образа действия, но могут рассматриваться и как комитативные (сопровождающие) элементы. О.Е. Филимонова приходит к выводу, что в целом представление эмоционального состояния третьих лиц отличается меньшим разнообразием и экспрессивностью, чем репрезентация собственных чувств. 3) Адресат – данный тип эмотивной ситуации важен для нашего исследования, так как интервью организовано с целью узнать о фактах и/или чувствах, которыми может поделиться интервьюируемый. По аналогии с задачами, сформулированными О.Е. Филимоновой для разбора данного типа эмотивных ситуаций в текстах писем, мы определим задачи для разбора эмотивных ситуаций в тексте интервью: а) выяснить, с какой целью ведется в интервью речь о чувствах; б) определить, какие единицы текста задействованы в этом; в) установить, cуществуют ли какие-либо особеннос- ти в употреблении лексико-грамматических языковых средств при репрезентации эмоционального состояния; г) определить, существует ли какая-либо специфика в выразительных средствах, используемых при этом. Эмотивная ситуация оказывает влияние на формирование эмотивных прагматических установок (ЭПУ). Под прагматической установкой в широком смысле понимается явная или скрытая цель действия, высказывания и т. д., а под ЭПУ понимается связь с чувствами говорящего и/или адресата. ЭПУ классифицируются по типу носителя эмоционального состояния. Основные ЭПУ можно сформулировать как «поделиться своими чувствами», «проанализировать свои чувства», «узнать о чувствах адресата»,

43

«излить свои чувства», «узнать о чувствах третьего лица/лиц», «проинформировать о чувствах третьего лица/лиц», «призвать адресата к действию для избавления от чувства», «призвать адресата к действию для получения чувства» [147, с. 97-127]. Влияние эмотивной ситуации на формирование речи в ходе анализа текста учитывает «метод проникающего изучения категории эмотивности» (ПИКЭ). Он был разработан и внедрён в практику О.Е. Филимоновой с целью изучения когнитивной структуры данной категории на основе её функционирования в разных типах текста. Данный метод включает в себя семь этапов. Первый этап предполагает сканирование текста, выявление потенциально эмотивно заряженных единиц текста на основе его беглого просмотра. Вторым этапом ПИКЭ является тестирование. Он связан с реконструированием эмотивной ситуации (ситуаций); выявляются участники эмотивной ситуации, которые являются носителями эмоционального состояния. На третьем этапе, носящем название «спецификация», определяются доминантная и сопутствующая эмотивные темы, а также выявляются особенности семантической организации текста. Четвёртый этап ПИКЭ – стратификация эмотивного арсенала – выявление эмотивных единиц разных типов (например сверхфразовых единств, отдельных слов и высказываний), предполагающее выявление различных «слоёв» в линейном развёртывании текста. Пятый этап – дескрипция, которая предполагает лексико-грамматическое описание эмотивных единиц и связана с выявлением прагматических установок субъектов эмоционального состояния. На шестом этапе, получившем название «анимация», осуществляется стилистическая интерпретация функционирования эмотивных единиц. Седьмой и заключительный этап ПИКЭ представляет собой интеграцию, оценку роли эмотивных единиц в общей структуре текста [147, с. 83-86].

44

ПИКЭ предполагает реализацию следующих отличительных черт когнитивизма, выявленных Е.В. Кубряковой в рамках его когнитивно- дискурсивной версии: 1) синтеза идей собственно когнитивной парадигмы научного знания с идеями парадигмы коммуникативной; 2) преемственности перехода от такой ранней версии когнитивного подхода как ономасиологического направления отечественной лингвистики к более по- здней стадии развития когнитивизма; 3) разумного сочетания требований формальной строгости описания с функциональными объяснениями, а также многофакторного анализа каждого изучаемого языкового явления по его роли как для осуществления познавательных процессов, так и процессов коммуникации [147, с. 83-84]. Частично данные характеристики учитывались Дж. Сёрлем при анализе текста с целью выделения типов информации в составе прагматического (иллокутивного) компонента семантики предложения-высказывания. Как указывает И.М. Кобозева, обобщая результаты предложенного Дж. Сёрлем анализа текста, можно выделить следующие аспекты: цель речевого акта, психологическое состояние говорящего (ментальное, волевое, эмоциональное), соотношение социальных статусов говорящего и слушающего, связь высказывания с интересами говорящего, связь высказывания с остальной частью дискурса, связь высказывания с деятельностью в рамках определенных социальных институтов (таких, например, как парламент, суд, церковь), стиль осуществления речевого акта [79, с. 263]. Как лингвистическая проблема эмотивность была рассмотрена С.В. Ионовой. В работе использовался общенаучный гипотетико- дедуктивный метод, а также методы лингвистического анализа. Автор занимался установлением эмотивных тем и эмотивной структуры текстов, применяя методики целостно-текстового анализа и контекстуального анализа. При рассмотрении функционально-стилистических особенностей текстовой эмотивности использовался метод функционально-

45

стилистического анализа; при рассмотрении эмотивных языковых средств и их сочетаний в текстах использовался метод дистрибутивного анализа и метод эмотивной валентности. Е.Б. Харисов исследовал эмотивность англоязычной детской речи на материале художественной литературы. На материале 1050 коммуникативных ситуаций из 21 художественного произведения методом подсчёта было выявлено 336 случаев косвенного называния и 714 случаев выражения эмоций англоговорящими детьми. И.П. Пальянов исследовал эмотивность просодии британской диалогической речи. Аудиоматериал исследовался главным образом в аспектах фонетики; приведена математико- статистическая обработка данных и их лингвистическая интерпретация. Е.В. Димитрова исследовала концептосферу на примере концепта «тоска» в рамках относительно близкой к настоящей работе методологии:

использовались гипотетико-дедуктивный и описательный методы, метод контекстуального анализа, метод контрастивного семантического анализа, а также метод реконструкции культурных коннотаций, метод концептуального моделирования и метод сопоставительного анализа текста-оригинала и его перевода. Исследование проводилось на материале русского и французского языков. На примерах прозы Н.В. Гоголя и музыки Ю. Буцко, А. Холминова и Р. Щедрина эмотивность была рассмотрена П.С. Волковой как средство интерпретации смысла. Обобщая вышесказанное, хотелось бы вслед за О.Е. Филимоновой сформулировать основную цель эмоциологии текста, суть которой – «комплексное изучение полистатусной категории эмотивности в тексте с опорой на понятие категориальной эмотивной ситуации, под которой понимается абстрактный инвариант реальных жизненных ситуаций, в которых субъект испытывает какие-либо чувства» [147, с. 73]. Несмотря на немалое количество работ, посвящённых исследованию категории эмотивности на материале различных типов текста (личные письма, эссе, современная драма, детская литература в работах

46

О.Е. Филимоновой, тексты инаугурационных речей американских президентов в диссертационном исследовании Е.В. Бирюковой, рекламные тексты в исследовании О.А. Шевченко, публицистические тексты в исследовании А.К. Фефиловой и др.), детального исследования категории эмотивности в интервью сделано до настоящего времени проведено не было.

1.4. Когнитивно-дискурсивный подход к исследованию текста и дикурс- анализ. Текст vs дискурс

Дискуссия об отношении между мыслью и словом, а также между вещами и их именами имела место ещё в Древней Греции. Н.А. Кондрашов приводит в пример известный спор Гераклита Эфесского (540-480 гг до н.э.) и Демокрита из Абдеры (460-370 гг до н.э.), указывая на то, что Гераклит полагал, что каждое имя неразрывно связано с той вещью, названием которой оно служит и что в именах раскрывается сущность вещей. Гераклит сравнивал имя вещи с тенью на земле или отражением в зеркале. Демокрит учил о том, что вещи обозначаются словами не в соответствии с их собственной природой, а по установлению людей. Демокрит указывал на явления, которые позже получат названия «омонимия» и «полисемия» и утверждал, что столь «несовершенными» могут быть только произведения людей, но не природы [82, с. 11]. Древнегреческая наука в целом сформулировала вопросы, ответы на которые учёные ищут и в наше время. Ф. Энгельс писал о том, что «в многообразных формах греческой философии уже имеются в зародыше почти все позднейшие типы мировоззрений» [цит. по 82, с. 66]. Упомянутая выше проблема номинации относится к речемыслительной деятельности человека и предположительно является одной из самых ранних предпосылок к возникновению когнитивного направления в науке и в лингвистике в частности. Идеи о том, что человеческий язык участвует во всех сферах бытия и познания, высказывались ещё В. Фон Гумбольтом в конце XVIII века. В

47

своей статье «О мышлении и речи» Гумбольдт формулирует фундаментальные тезисы, среди которых наиболее значимыми для дальнейшего формирования когнитивного направления в лингвистике представляются следующие: 1) Сущность мышления состоит в рефлексии, то есть в различении мыслящего и предмета мысли; 2) Сущность мышления состоит в разъятии своего собственного целого; в построении целого из определённых фрагментов своей деятельности; и все эти построения взаимно объединяются как объекты, противопоставляясь мыслящему субъекту; 3) Никакое мышление, даже чистейшее, не может осуществиться иначе, чем в общепринятых формах нашей чувственности; только в них мы можем воспринимать и запечатлевать его; 4) Чувственное обозначение единств, с которыми связаны определённые фрагменты мышления для противопоставления их как частей другим частям большого целого, как объектов субъектам, называется в широчайшем смысле слова языком; 5) Такие звуки больше нигде в природе не встречаются, потому что все, кроме человека, побуждают своих сородичей не к пониманию через со-мышление, а к действию через со-ощущение [45, с. 1]. Позже, в 30-х годах XX века на связь языка и образа мышления указывали Э. Сепир и Б. Уорф, высказавшие гипотезу лингвистической относительности. Согласно данной гипотезе, структура языка определяет мышление и способ познания реальности. Когнитивная лингвистика возникла на основе научного направления, имевшего наибольшее развитие в психологии – когнитивизма. Определение научного направления когнитивной психологии читаем у И.А. Щировой и Е.А. Гончаровой: «Когнитивная психология изучает ментальные состояния и процессы, характеризующие поведение человека в отличие от иных живых существ; к этим процессам закономерно относятся процессы порождения, восприятия и понимания речевых форм, а значит, и текста» [169, с. 25]. В центре внимания конгитивизма находится механизм мыслительной деятельности человека, сохранение и концептуализация полученной

48

информации. Петербургский психолог В.М. Аллахвердов свёл основные положения когнитивизма к пяти главным тезисам: 1) Процесс познания определяет все аспекты психической жизни; 2) Этот процесс должен рассматриваться как процесс переработки информации, аналогичный тому, который мог бы происходить в компьютере; 4) Человек перерабатывает информацию поэтапно. При этом стимульная информация при переходе от одного этапа к другому подвергается существенным преобразованиям; 5) Система переработки информации на каждом этапе обладает ограниченной ёмкостью или ресурсом. Поэтому человек постоянно принимает решения, какую информацию перерабатывать, а какую отбросить, исключить из информационной системы; 6) Природа ограничений на приём, хранение и переработку информации задана структурой рецепторов, мозга или всего организма. Однако можно и нужно устанавливать эти ограничения в психологических экспериментах [4, с. 224-225]. В.М. Аллахвердов впоследствии подверг когнитивизм критике, опубликовав в 2006 году статью «Взгляд на сознание сквозь розовые очки радикального когнитивизма». В статье автор указывает на то, что представители когнитивизма в недостаточной степени исследовали механизмы работы сознания и осуществления человеком выбора. Принципы и механизмы работы сознания В.М. Аллахвердов начал исследовать в рамках собственного направления – психологики, согласно которому сознание рассматривается как некий логический аппарат принятия решений, составления гипотез об окружающем мире и их проверке. Автор объясняет, что «Психологика потому и является последовательной представительницей когнитивизма, что рассматривает всю психику (включая и волю, и эмоции, и духовные ценности) либо инструментами познания, либо результатами познавательной деятельности» [5, с. 21]. Как указывает голландский исследователь Э. Фулен (A. Foolen), подобными задачами заниматеся когнитивная семантика. Автор уточняет, что задачи когнитивной семантики отчасти пересекаются с задачами

49

генеративной грамматики (generative grammar) и логической семантики (logical grammar). При этом автор указывает на то, что именно когнитивная семантика отводит важную роль человеческому разуму как средству репрезентации окружающего мира [177, с. 15]. Таким образом, когнитивное направление в науке концентрируется на механизмах познания и упорядочивания информации в сознании человека. Когнитивная лингвистика же, в свою очередь, берёт в качестве точки опоры языковые воплощения мыслительных процессов. В.А. Маслова пишет о том, что когнитивная лингвистика получила официальное признание в 80-х годах XX в., а в России – в 90-х годах. В целом направление было положительно оценено большей частью учёных, работавших на рубеже веков . Филлмор, Д. Лакофф, Р. Лангакер, Л. Талми, А.Е. Кибрик, Е.С. Кубрякова, Ю.С. Мартемьянов, А.В. Колегов, И.К. Архипов и др.), однако В.Б. Касевич не признавал верной «когнитивную революцию» (формулировка Н. Хомского). Исследователь не видел в когнитивистском подходе принципиальной новизны: «правомерно полагать, что когнитивной лингвистики не существует – уже потому, что не существует некогнитивной лингвистики» [цит. по 120, с. 26]. Когитивное направление в лингвистике зародилось в США, когда в 1975 году Д. Лакоффом и Г. Томпсоном была опубликована статья «Introduction to cognitive grammar». З.Д. Попова и И.А. Стернин формально относят возникновение когнитивной лингвистики к 1989 г., «когда в Дуйсбурге (ФРГ) на научной конференции было объявлено о создании ассоциации когнитивной лингвистики, и когнитивная лингвистика, таким образом, стала отдельным лингвистическим направлением» [116, с. 19]. В.А. Маслова приводит высказанную ранее В.В. Петровым фундаментальную идею, на которой основываются принципы когнитивной науки, согласно которой мышление представляет собой «манипулирование внутренними (ментальными) репрезентациями типа фреймов, планов, сценариев, к о н ц е п т о в (разрядка моя, О.Д.), моделей и других структур

50

знания» [98, с. 21].

Фреймом, по определению В.Г. Борботько, является «своего рода собирательное множество, представляющее собой разбиение той или иной области человеческой деятельности на подобласти и входящие в них объекты, а объектов на элементы с нужной степенью детализации» [26, с. 20]. В качестве примеров В.Г. Борботько приводит фреймы бытовых ситуаций, математические, физические, ментальные, грамматические, фреймы фреймов, фреймы сценариев и т. д. Под планом применительно к тексту мы, вслед за Т.В. Матвеевой, понимаем письменное отражение логической структуры текста в виде последовательности понятий или суждений; также план может представлять собой воплощение композиции текста (группировка и последовательность содержательных частей текста, мотивированные замыслом автора). Под сценарием В.А. Маслова понимает «описание процесса, действия, с его важнейшими этапами» [98, с. 67]. Исследователь также указывает, что сценарий вырабатывается в результате интерпретации текста [98, там же]. В качестве примера автор приводит описание облавы на волков в

стихотворении В. Высоцкого "Идет облава на волков

которое позволяет

установить следующий сценарий: "облава" - это охота, при которой окру- жают место, где находится зверь, а затем гонят его на стрелков. Термин «концепт», как пишет Н.Н. Бочегова, а также З.Д. Попова и И.А. Стернин, был введён С.А. Аскольдовым-Алексеевым в 1928 году. Уче- ный определил концепт как мысленное образование, которое замещает в процессе мысли неопределенное множество предметов, действий, мыслительных функций одного и того же рода (растение, справедливость, математические концепты) [116, с. 30], [27, с. 19]. Все концепты, согласно В.А. Масловой, можно разделить на следующие категории: 1) представления о мире – пространство, время, число, родина, туманное утро, зимний вечер; 2) стихии и природа – вода, огонь, дерево, цветы; 3) представления о человеке – новый русский, интеллигент, гений,

",

51

дурак, юродивый, странник; 4) нравственные концепты – совесть, стыд, грех, правда, истина, искренность; 5) социальные понятия и отношения – свобода, воля, дружба, война и т. д.; 6) эмоциональные концепты: счастье, радость; 7) мир артефактов: храм, дом, геральдика, сакральные предметы (колокол, свеча и др.); 8) концептосфера научного знания: философия, филология, ма- тематика и т. д.; 9) концептосфера искусства: архитектура, живопись, музыка, танец и т. д. [98, с. 83]. Другая фундаментальная идея, на которой основывается когнитивная лингвистика, заключается в том, что «поведение и деятельность человека определяется в значительной степени его знаниями, а языковое поведение – языковыми знаниями» [98, с. 29]. Помимо приведённых выше основных понятий когнитивистики, в ряде наук во второй половине XX века исследователи использовали понятие «дискурс». Проблемы, связанные с дискурсом, занимают широкую область гуманитарных наук: философию, антропологию, социологию, историю, психолингвистику, социолингвистику, герменевтику, социальную психологию и др. Проблемам, связанным с различными типами дискурса, посвящено множество работ отечественных и зарубежных исследователей:

на тему политического дискурса написаны работы Д. Беланда (D. Béland), А.П. Чудинова, Л.В. Постниковой, О.О. Сподарец, О.И. Агафоновой,

Т.А. Прокофьевой, Е.Л. Зайцевой,

Е.В. Афанасенко, А.Б. Халатян и др., понятием «психологический дискурс»

оперирует французский исследователь Х.Э. Лимон (J.E. Limón); Е.А. Должич

и У.В. Хоречко используют понятие «научный дискурс», И.А. Гусейнова

О.Л. Михалёвой, Е.А. Вебер,

оперирует понятием «маркетинговый дискурс», Г.П. Бурова оперирует понятием «фармацевтический дискурс», Н.В. Мельникова, Н.А. Антонова, Е.Г. Кабаченко оперируют понятием «педагогический дискурс», О.В. Стрижкова, Н.П. Белоусова, Е.В. Степанова, Т.М. Тарасевич, Е.П. Гаран, В.В. Детинкина, Н.В. Цветкова, Е.В. Нагорная, А.Р. Галямов, Л. Лукшик и др. используют понятие «рекламный дискурс», В.Н. Степанов

52

оперирует понятием «провокативный дискурс», Е.Б. Казина оперирует понятием «христианский дискурс», Ю.А. Хуснуллина оперирует понятием «компьютерный дискурс», Н.В. Сапожникова и О.П. Фесенко оперируют понятием «эпистолярный дискурс», А.П. Яхина оперирует понятием «утопический дискурс», А.В. Воронцов оперирует понятием «гуманитарный дискурс», Л.Н. Надолинская использует понятие «гендерный дискурс», Д.В. Углов оперирует понятием «дискурс социальной справедливости», О.В. Филатова оперирует понятием «социально-философский дискурс», В.В. Овсянникова оперирует понятием «геологический дискурс», Е.В. Кучумова оперирует понятием «правовой дискурс». И.Н. Качалова, И.В. Никулина, А.В. Руденко, М.А. Ковальчукова, Ю.Н. Кириллова, М.Е. Засорина, С.В. Шарафутдинова, Э.М. Аникина и О.И. Боярских пишут о дискурсе СМИ. На тему дискурсной гетерогенности написаны работы Е.В. Белоглазовой. Эмоциям в дискурсе посвящены работы М. Дрешер (M. Drescher), С. Гюнтер (S. Günther), С. Нимайер (S. Niemeier) и Ф. Унгерера (F. Ungerer). Как пишет А.Н. Баранов, «термин «дискурс», несмотря на его широкое употребление в современной лингвистике (а может быть, и благодаря этому), не имеет общепринятого определения и интерпретируется по-разному — в зависимости от научной школы и личных пристрастий исследователя. Чаще всего дискурс понимается как текст, взятый в его динамическом развитии, т.е. с учетом последовательности появления его фрагментов (речевых высказываний) [16, с. 145]. В.Г. Борботько пишет, что первые теоретические исследования внутренней организации дискурса как в отечественной, так и в зарубежной лингвистике начались в 50-е года XX века, хотя ещё в 20-е годы имелись предпосылки к его изучению. В частности, Л.В. Щерба употреблял термин «сложное синтаксическое целое» по отношению к единому, комплексному высказыванию, сочетающему в себе различные виды связи компонентов [26, с. 10]. Однако внимание Л.В. Щербы было направлено скорее на синтаксические виды связи (он выделял сочинение, подчинение,

53

обособление, вводные конструкции). Теоретики дискурса вывели область своих научных исследований за пределы текста и речи, работая над установлением связей и закономерностей между языком и действительностью. Практически сразу после введения термина в научный оборот лингвистический статус дискурса начал вызывать сомнения в лингвистических кругах. В.Г. Борботько ссылается на Н.А. Слюсареву, которая пишет, что Р. Годель писал в 1966 году, что «дискурс — довольно опасное слово для использования в лингвистических определениях, так как оно подразумевает и мышление, и речь (1а раrо1е)» [цит. по: 26, с. 11]. Далее, в конце 60-х – начале 80-х гг XX в, проблемами дискурса, соотношением дискурса и речи, дискурса и диалога занимались В.Г. Гак, Ф. Эльгорски (F. Helgorsky), Ж. Маранден (J. Marandin), Ж. Моран (J. Maurand), парижская семиотическая школа, представителем которой была Ю. Кристева и др. В этот промежуток времени начинают появляться методики дискурс-анализа [26, с. 12-15]. Наиболее значимый для теоретической и методологической направленности данного исследования переход к когнитивному и прагматическому подходам к дискурсу состоялся в 80-е гг XX в. Н.Д. Арутюнова, Е.В. Падучева и В.Г. Борботько, характеризуя этот период, отмечают, что состоялся перенос центра внимания с формально- синтаксического и генеративно-семантического аспектов на прагматический аспект высказывания и дискурса [26, с. 19]. Наиболее общую и ёмкую характеристику понятия дискурса встречаем в определении Н.Д. Арутюновой – «язык, погруженный в жизнь». Дискурсом является «связный текст в совокупности с экстралингвистическими — прагматическими, социокультурными, психологическими и другими факторами; текст, взятый в событийном аспекте; речь, рассматриваемая как целенаправленное социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах их сознания (когнитивных процессах)» [9, с. 136-137]. Как указывает В.Б. Кашкин, Н.Д. Арутюнова считала

54

уместным применение термина «дискурс» исключительно к актуальным объектам исследования; в частности, по отношению к древним текстам применение данного термина исследователь считала некорректным, поскольку связь с ними не восстанавливается непосредственно [74, с. 6]. Лаконичное определение данного понятия также приводит Э. Уильямсон- Лога (A. Williamson-Loga), ссылаясь на А. У. Меритью (A.W. Merithew):

«How we choose to talk about what we choose to talk about». Автор поясняет, что иными словами, «discourse is both what we say and how we say it» [191, с. 11]. Канадско-американский учёный С. Пинкер определяет дискурс просто как «последовательность взаимосвязанных предложений, как например, в разговоре или в тексте» [115, с. 440]. К.Ф. Седов подходит к определению дискурса с позиций феноменологии (направление философии, созданное немецким философом Э. Гуссерлем, претендующее быть универсальной онтологией и универсальной наукой, обращающее внимание на универсальную сущность вещей). Согласно его определению, дискурс – «объективно существующее вербально-знаковое построение, которое сопровождает процесс социально значимого взаимодействия людей [124, с. 8]. Для работы в области дискурса автор вводит термины «дискурсивная деятельность» (разновидность речевой деятельности, направленная на осознанное и целенаправленное порождение целостного речевого произведения), «дискурсивное поведение» (как контролируемые, так и неконтролируемые речевые поступки), «дискурсивное мышление» (вид вербального мышления, обслуживающий процессы порождения и смыслового восприятия дискурсов) и «дискурсивная компетенция» (составляющая коммуникативной компетенции, позволяющая измерять уровень умения личности в осуществлении эффективной дискурсивной деятельности) [124, c. 9]. В.И. Карасик приводит восемь определений понятия «дискурс», данные швейцарским лингвистом П. Серио : 1) эквивалент понятия «речь» (по

55

Ф. Соссюру), т.е. любое конкретное высказывание; 2) единицу, по размерам превосходящую фразу; 3) воздействие высказывания на его получателя с учетом ситуации высказывания; 4) беседу как основной тип высказывания; 5) речь с позиций говорящего в противоположность повествованию, которое не учитывает такой позицию (по Э. Бенвенисту); 6) употребление единиц языка, их речевую актуализацию; 7) социально или идеологически ограниченный тип высказываний, например, феминистский дискурс; 8) теоретический конструкт, предназначенный для исследований условий производства текста. Дискурсу также свойственен ряд характеристик, изложенных М. Стаббсом: 1) в формальном отношении это – единица языка, превосходящая по объему предложение; 2) в содержательном плане дискурс связан с использованием языка в социальном контексте; 3) по своей организации дискурс интерактивен, т.е. диалогичен [69, с. 190]. Анализируя существующие определения дискурса, Г.М. Левина сводит их к двум позициям: 1) дискурс как фрагмент речи, как ткань рассказа, 2) дискурс как система знаний в той или иной отрасли общечеловеческой культуры (политический, медицинский и т. д.) [91, с. 69]. Все трактовки дискурса одновременно включают два компонента: 1) динамический процесс речевой деятельности, осуществленной в социальном контексте, и 2) результат этой деятельности преимущественно в форме текста. Таким образом, во всех научных дефинициях постоянными признаками дискурса являются: 1) понимание его как речи, которая порождается во время коммуникации; 2) соотношение с субъектом; 3) обязательное включение в коммуникативную деятельность, кроме вербальной составляющей, еще и контекста в форме знаний о мире. Последний признак, как отмечает исследователь, акцентирует внимание на ситуации общения, поэтому интерпретировать ситуацию дискурса – это учитывать условия общения, т.е. его прагматическую составляющую.

56

Согласно В.Е. Чернявской, дискурс – это «система ограничений, накладываемых на возможные высказывания в силу определенной социальной, идеологической, в т.ч. научной позиции» [157, с. 156]. Ю.Е. Прохоров и М.Л. Макаров приводят по три основных толкования понятия «дискурс». Первый подход был предложен немецким лингвистом М. Стаббсом (M. Stubbs) и осуществляется с позиций формально ори- ентированной лингвистики и определяет дискурс как «язык выше уровня предложения или словосочетания» («language above the sentence or above the clause»). Второй подход был предложен американским лингвистом Р. Фэсолдом (R. Fasold) и дает функциональное определение дискурса как всякого употребления языка: «the study of discourse is the study of any aspect of language use», «the analysis of discourse, is necessarily, the analysis of language in use». Этот подход, как добавляет исследователь, предполагает «обусловленность анализа функций дискурса изучением функций языка в широком социокультурном контексте». Третий вариант определения, подчёркивающий взаимодействие формы и функции, как указывает Ю.Е. Прохоров, предложен американским лингвистом Д. Шифрин (D. Schiffrin). Согласно её трактовке дискурс понимается как высказывание (discourse utterances). Это определение, как указывают Ю.Е. Прохоров и М.Л. Макаров, подразумевает, что дискурс является не примитивным набором изолированных единиц языковой структуры «больше предложения», а целостной совокупностью функционально организованных, контекстуализованных единиц употребления языка [119, с. 18]. В.И. Карасик предлагает следующую классификацию различных типов дискурса: 1) конститутивные, позволяющие отличить текст от нетекста (относительная оформленность, тематическое, стилистическое и структурное единство и относительная смысловая завершенность); 2) жанрово-стилистические, характеризующие тексты в плане их соответствия функциональным разновидностям речи (стилевая принадлежность, жанровый канон, клишированность, степень

57

амплификации/компрессии); 3) содержательные (семантико- прагматические), раскрывающие смысл текста (адресативность, образ автора, информативность, модальность, интерпретируемость, интертекстуальная ориентация); 4) формально-структурные, характеризующие способ организации текста (композиция, членимость, когезия). Каждая из названных является рубрикой для более частных категорий, например, интерпретируемость, проявляющаяся как точность, ясность, глубина, экспликативность/импликативность) [70, с. 201]. В.И. Карасик, утверждая, что для изучения ситуации общения необходимо выделить и обосновать категории прагмалингвистики, обозначил свойственные дискурсу категории: «1) участники общения (статусно-ролевые и ситуативно-коммуникативные характеристики), 2) условия общения (пресуппозиции, сфера общения, хронотоп, коммуникативная среда), 3) организация общения (мотивы, цели и стратегии, развертывание и членение, контроль общения и вариативность коммуникативных средств), 4) способы общения (канал и режим, тональность, стиль и жанр общения). В.И. Карасик также отмечает, что с точки зрения статусно-ролевых характеристик участников общения, принципиально важно противопоставить личностно-ориентированное и статусно-ориентированное общение и вытекающие отсюда типы личностного и институционального дискурса [70, с. 200]. В.Г. Борботько пишет, что, владея языком, человек владеет одновре- менно и особым — дискурсивным — способом формирования своих взаимоотношений с действительностью. Те принципы, которые обеспечивают такую способность, и должны стать объектом самого пристального внимания лингвистов, хотя они и скрыты от непосредственного наблюдения. Вероятнее всего, что область их наиболее отчетливого проявления — это синтаксис дискурса, связывающий языковую семантику (отражение действительности) с языковой прагматикой (регуляцией отношений человека со средой) [26, с. 23].

58

И.М. Кобозева в целях избежания оговорок о реальности/ирреальности мира, с которым соотносится языковое выражение, использует нейтральный в этом отношении термин «мир дискурса», указывая, что «денотативное значение выступает в языке в двух основных модификациях — актуальной и виртуальной. Актуальный денотат языкового выражения — это тот предмет или ситуация из мира дискурса, которые имеет в виду говорящий, употребляя это выражение в речи. Виртуальным денотатом языкового выражения является множество объектов мира дискурса (предметов, свойств, ситуаций и т. д.), которые могут именоваться данным выражением» [79, с.

58].

Говоря о взаимоотношениях понятий «текст» и «дискурс», В.Е. Чернявская приходит к необходимости их разделения на основании того, что «сущность целого текста может быть объяснена только при учёте коммуникативного, социокультурного, когнитивного факторов, сплетённых с собственно лингвистическими» [157, с. 68-69]. Дискурс формирует и характеризует коммуникативный процесс, продуктом которого является текст. А.Е. Кибрик и Л.В. Сахарный также характеризуют дискурс как более широкое, нежели текст, понятие [123, с. 171]. Согласно определению

дискурс – это «одновременно и процесс языковой

А.Е. Кибрика,

деятельности, и ее результат (= текст). Ориентация на изучение дискурса — это фундаментальная характеристика современного функционализма,

отличающая его и от многих других современных направлений лингвистики, и от предшествующих лингвистических школ» [76, с. 301]. В целом можно констатировать, что в настоящий момент слово «дискурс» является общеупотребимым: его можно слышать в ток-шоу и встретить при чтении публицистических и художественных текстов. Далёкую от научной, но яркую и тем не менее запоминающуюся трактовку понятия «дискурс» встречаем у В. Пелевина в романе «Empire V» или «Ампи р В». В ходе обучения главного героя необходимым навыкам, учитель,

59

раскрыв глянцевый журнал на середине, объясняет: «Все, что ты видишь на фотографиях – это гламур. А столбики из букв, которые между фотографиями - это дискурс. Понял?». На основе теории дискурса был разработан метод дискурс-анализа, который как принцип и самостоятельная дисциплина, открытая по отношению к другим сферам знания, «естественным образом воплотил общую направленность исследования на многостороннее, комплексное изучение сложного многомерного феномена языкового общения, которое является объектом лингвистического (в широком щербовском смысле) анализа в русле прагмалингвистического подхода» [93, с. 15]. Голландский лингвист Т. ван Дейк (Teun A. van Dijk), говоря о назначении дискурс-анализа, указывает, что «он не просто направлен на изучение структуры текста. Он призван выявить выражаемые этими структурами «подстрочные» (подразумеваемые) значения, мнения и идеологию. Для того чтобы показать, как эти “подстрочные” значения относятся к тексту, нужно подвергнуть анализу когнитивный, социальный, политический и культурный контексты публикации. Когнитивный подход отталкивается от постулата, что сами по себе тексты не имеют смысла, их смысл образуется в сознании носителей языка» [цит. по 167, с. 117]. В.Е. Чернявская противопоставляет дискурс-анализ анализу текста, указывая, что анализ текста направлен на выявление связей высказываний внутри собственно текста, в то время, как анализ дискурса выявляет внешние по отношению к тексту особенности коммуникативного процесса [157, с. 69]. Термин «дискурс-анализ» был введён З. Харрисом, который таким образом назвал «метод анализа связанной речи», предназначенный для расширения дескриптивной лингвистики за пределы одного предложения в данный момент времени и для соотнесения культуры и языка». Дискурс-анализ, как одно из ведущих междисциплинарных направлений, изучающих языковое общение, явился своеобразной реакцией на соссюровский, а позже — хомскианский редукционизм предмета

60

языкознания. Во второй половине XX в. интересы языкознания отчетливо переместились в сферу языковой коммуникации, что воплотилось в появлении ряда дисциплин: когнитивной лингвистики, психолингвистики, прагмалингвистики, социолингвистики и др. [93, с. 82]. Некоторые учёные (М. Йоргенсен, Л. Филлипс, Э. Кюблер описали в своих работах методику критического дискурс-анализа (Kritische Diskursanalyse). М. Йоргенсен и Л. Филлипс определяют, что данный тип дискурс-анализа предназначен «для критического социального исследования, способствующего изменению несправедливости и неравенства в обществе» [64, с. 121]. В результате сочетания накопленных знаний о достижениях когнитивных наук и исследованиях теории дискурса появилась когнитивно- дискурсивное направление в лингвистике, которое, как указывает М.А. Лаппо в своей статье, оказалось наиболее продуктивным для исследования темы самоидентификации личности. Описывая данный подход, Е.С. Кубрякова указывает: «согласно теоретическим представлениям в этой новой парадигме, по сути своей парадигме функциональной, при описании каждого языкового явления равно учитываются те две функции, которые они неизбежно выполняют: когнитивная (по их участию в процессах познания) и коммуникативная (по их участию в актах речевого общения). Соответственно, каждое языковое явление может считаться адекватно описанным и разъясненным только в том случае, если оно рассмотрено на перекрестке когниции и коммуникации» [90, с. 31]. В русле данного направления был проведён ряд исследований. В частности, речевые стереотипы как единицы дискурсивных стратегий в английском языке были изучены Т.П. Третьяковой. В предложенной автором классификации присутствуют и эмоциональные комментарии, среди которых выделяются стереотипные выражения возражения, одобрения, неодобрения и удивления [140, с. 77-89].

61

Как указывает О.Е. Филимонова, когнитивно-дискурсивное направление в изучении эмоций имеет разные наименования. В то время, как В.И. Шаховский называет данное направление «эмотиологией», зарубежные исследователи понимают под эмоциологией комплекс наук, объектом которых являются эмоции. В.И. Шаховский также использует термин «текстолингвистика эмоций». О.Е. Филимонова использует формулировку «эмоциология текста» и объясняет её преимущества следующими причинами: в то время, как термин «эмотиология» созвучен с наукой о религиозных верованиях теологией, выражение «эмоциология текста» созвучно привычному словосочетанию «лингвистика текста» [148, с. 62]. Основываясь на достижениях когнитивно-дискурсивного направления лингвистики были разработаны методы когнитивно-дискурсивного анализа. Д.В. Шапочкин приводит следующие критерии, по которым он производил анализ, работая с американской, британской и немецкой политической речью: 1) Характеристика (политического деятеля) [скобки мои, так как в наше исследование входит анализ речевого поведения персоналий, обладающих различными социальными и профессиональными статусами – О.Д.] как языковой личности (толерантность)/характеристика когнитивно – речевых стратегий говорящего; 2) Характеристика языковой личности и её когнитивно-речевых стратегий; 3) Характеристика языкового пространства (текста), т.е. текстуальный анализ; 4) Эксплицитность и имплицитность как характерные черты дискурса. Специфика английских, американских и немецких публичных политических речей исследовалась в рамках соответствующих когнитивных аспектов: характеристика политического деятеля как языковой личности (толерантность), характеристика когнитивно – речевых стратегий говорящего. Используя данный подход, автор исследовал британский, американский и немецкий политический дискурс, руководствуясь следующими критериями для описания политических деятелей как языковых личностей, которые были предложены Ю.Н. Карауловым:

62

1) степень сложности восприятия дискурса (учитываются такие составляющие дискурса как: объём, наличие сложносочинённых и сложноподчинённых предложений, ясность идей говорящего, значимость темы для слушающих); 2) глубина и точность отражения действительности (отмечается констатация фактов, реакция говорящего на события, освещается содержание дискурса); 3) определённая целевая направленность дискурса (выделяется призыв говорящего (политика) к какому–нибудь действию, информирование о каких – либо событиях, пояснение чего - либо) [162, с. 10]. Элементы приведённых выше алгоритмов анализа текста и дискурса мы намерены использовать в дальнейшем исследовании практического материала, совместив их с методом проникающего изучения категории эмотивности, о котором шла речь в предыдущем разделе. Однако хочется сразу оговориться, что для настоящего исследования разведение понятий «текст» и «дискурс» не является строго принципиальным. Несмотря на это, исследования учёных, разделяющих эти понятия и исследовавших их взаимоотношения, подготовили теоретическую и практическую базу для нашего исследования категории эмотивности в тексте.

1.5. Языковая личность и язык социального статуса в эмоциональном аспекте

Как указывают Д. Слобин и Д. Грин, ссылаясь на точку зрения Л.С. Выготского, любая речь по своему происхожднию социальна [128, с.

190].

Н.А. Вострякова, разбирая составные части речевого паспорта коммуникативной личности, выделяет четыре компонента:

1) биологический (пол и возраст); 2) психический (эмоциональное состояние в момент речи); 3) социальный (национальность, социальный статус, место рождения, профессия); 4) индивидуальный [69, с. 14].

63

Исследователь лингвистической реализации социального статуса В.И. Карасик указывает, что «общение как форма человеческого

отражает социальную сущность человека. Мы встроены

в мир людей, и наше место в этом мире определяется многомерной сетью отношений, которые можно представить в виде кругов Эйлера, т.е. входящих друг в друга концентрических окружностей» [69, с. 285]. Учёный также пишет, что «для того чтобы коммуникативное намерение реализовалось, оно должно быть подкреплено реакцией адресата. Говорящий пользуется определенными сигналами в поведении для проверки уместности шутки в той или иной ситуации общения» [69, с. 253]. В.И. Карасик, И.А. Стернин и Т.В. Ларина пишут о том, что англичане остро переживают свой социальный статус. По этой причине, как пишет В.И. Карасик, «отношения статусного неравенства, постоянного ощущения своего места на социальной лестнице получают вариативное и детальное выражение в английской лингвокультуре, в том числе и в юмористическом освещении» [69, с. 167]. Учёный высказывает предположение, что корни такого пристального внимания к знаменитостям можно найти в основаниях протестантской этики, нацеливающей человека на активное преобразование мира [69, там же]. Диалекты в английском языке были подробно исследованы М.М. Маковским, который выделял профессиональные диалекты, то есть разновидность социального диалекта, объединяющая людей одной профессии или одного рода занятий, и жаргоны, т.е. диалекты, состоящие из более или менее произвольно выбираемых, видоизменяемых и сочетаемых элементов одного или нескольких естественных языков и применяемые (обычно в устном общении) отдельной социальной группой с целью языкового обособления, отделения от остальной части данной языковой общности, иногда в качестве тайных языков (например, воровской жаргон) [94, с. 9]. Диалект проявляется на фоне существующего языкового стандарта,

взаимодействия

64

то есть образцового, нормализованного языка, нормы которого воспринимаются как «правильные» и общеобязательные и который противопоставляется диалектам и просторечию. Любой диалект реализуется в том или ином языковом коллективе. М.М. Маковский указывает, что в социолингвистической литературе языковой коллектив обычно

рассматривается в качестве исходной клеточки социолингвистического анализа, в связи с чем нередко неправомерно смешиваются заимствованные из зарубежной литературы термины «языковая общность» («linguistic community») и «речевая общность» («speech community») [94, с. 7]. Для разграничения этих понятий М.М. Маковский приводит цитату из работы

социолингвиста А.Д. Швейцера: «

определен как совокупность социально взаимодействующих индивидов, обнаруживающих определенное единство языковых признаков, а речевой коллектив — как коллектив, отличающийся от других не инвентарем языковых единиц, а их употреблением в речи. Аналогичным образом под речевой общностью следует понимать группировку индивидов, основанную на общности какого-либо социального или социально-демографического признака и обнаруживающую единый комплекс речевых закономерностей, т. е. закономерностей использования языка под языковой общностью — сходную группировку, обнаруживающую единый комплекс языковых при- знаков— общий инвентарь языковых единиц, общую языковую систему и т. п.» [94, с. 8]. Хочется отметить, что употребление жаргона или сленга может иметь различную эмоциональную заряженность в зависимости от социального статуса говорящего. В качестве примера можно привести употребление воровского жаргона людьми, не имеющими отношения к криминальной среде. Употребление слов, которые звучат абсолютно «нормально» для представителя преступного круга человеком из некриминального общества, могут говорить о высоком уровне эмоциональной напряженности говорящего. На эту же тему пишет Л.П. Крысин: «…социальная

языковой коллектив может быть

65

обусловленность представления о том, что может быть эвфемизмом: то, что в одной социальной среде расценивается как эвфемизм, в другой может получать иные оценки» [86, с. 33]. На эту тему также пишут Л.А. Ивашко, И.С. Лутовинова и др.: «номинативная функция жаргонных слов и оборотов оказывается вторичной — на первом месте стоит функция эмоционально- экспрессивная» [60, с. 229]. На тему англоязычного сленга написана подробная работа М.А. Голденкова «Осторожно HOT DOG», в которой автор, приводя речевые примеры, произнесённые людьми различных социальных статусов, указывает на то, что в речи рабочего, студента или военного сленг непременно присутствует и для верного декодирования сказанного необходимо владеть сленговыми понятиями и формулировками. Со стороны психологии, социологии и лингвистики проводились разнообразные эксперементы, направленные на выявление особенности поведения (в том числе речевого) участников, обладающих различными социальными статусами. В частности, В.В. Наумов приводит экспериментальные данные (в эксперименте участвовали три русскоговорящих группы: студенты университета, диспетчеры аэропорта и военнослужащие) о специфике проявления эмоциональной напряжённости в речи, полученные Э.Л. Носенко (1979). Сопоставление данных речи испытуемых в обычном состоянии и в состоянии эмоциональной напряженности показало, что: 1) эти отличия имеют место в лексической организации высказывания, в его грамматическом оформлении, особенностях его моторной реализации, в закономерностях восприятия речи, в характере кинетического поведения говорящего; 2) эмоциональная напряженность влечёт соответствующие изменения в мыслительном процессе, что проявляется в увеличении линейной протяженности высказывания, пауз хезитации» [107, с. 41]. Помимо этого, В.В. Наумов указывает, что Э.Л. Носенко зафиксировала также снижение словарного разнообразия речи. «В состоянии эмоциональной напряжённости возникают существенные сдвиги в осуществлении речевых

66

операций, требующих «сознательного контроля над качеством их реализации»» [107, там же]. В.В. Наумов пишет, что «эмоциональная напряженность провоцирует активизацию спонтанных речевых проявлений: резко возрастает количество привычных речений (устойчивое выражение, неизменяемое сочетание слов – пояснение моё, О.Д.), слов-паразитов и клише» …«становится более скудным словарь, более «плоскими» речевые ассоциации, гипотезы о смысле высказывания поспешны и не всегда адекватны…» [107, с. 42]. Помимо приведённых выводов В.В. Наумов привёл статистические данные, полученные в результате эксперимента Э.А. Нушикян, проводившегося на материале трёх языков (английский, русский и украинский). Анализ восприятия фраз, несущих в себе основные эмоции, показал высокий уровень их опознания: «лучше всего индицируется восторг (95-98%), хуже всего испытуемые опознают страх (71-77%), который они часто принимают за гнев или беспокойство» [107, с. 43]. Что касается такой упомянутой выше характеристики речевого паспорта коммуникативной личности, как эмоциональное состояние в момент речи, тут хотелось бы вслед за К. Изардом разграничить понятия «эмоция» и «эмоциональное состояние». Как указывает К. Изард, «…многие учёные рассматривают эмоции как двойственный феномен: одновременно и как состояние, и как черту». Однако учёный пишет, что «состояние» и «черта» различаются длительностью переживания и степенью выраженности эмоции»…, «Эмоциональные состояния могут длиться от нескольких секунд до нескольких часов и быть более или менее интенсивными. В исключительных случаях интенсивное эмоциональное состояние может сохраняться дольше названных сроков, но в таком случае это может быть свидетельством психических нарушений» [61, с. 30-31]. Термином «эмоциональная черта» мы, вслед за К. Изардом, будем обозначать склонность индивида к переживанию того или иного эмоционального состояния.

67

В.И. Карасик выделял в речевой организации человека пять аспектов:

1) языковая способность как органическая возможность научиться вести речевое общение (сюда входят психические и соматические особенности человека); 2) коммуникативная потребность, т.е. адресатность, направленность на коммуникативные условия, на участников общения, языковой коллектив, носителей культуры; 3) коммуникативная компетенция как выработанное умение осуществлять общение в его различных регистрах для оптимального достижения цели, компетенцией человек овладевает, в то время как способности можно лишь развить; 4) языковое сознание как активное вербальное «отражение во внутреннем мире внешнего мира»; 5) речевое поведение как осознанная и неосознанная система поступков, раскрывающих характер и образ жизни человека [70, с. 7]. Перечисленные параметры и характеристики формируют языковую личность. Т.В. Матвеева указывает, что данный термин появился в 80-е гг. ХХ в. как следствие возрастающего интереса к «человеку говорящему». Автор определяет языковую личность как носителя «определённых речевых предпочтений, знаний, умений, установок и поведения» [99, с. 552]. Т.В. Матвеева добавляет, что эти свойства определяются на основе текстов, создаваемых индивидом. На основе этих текстов можно судить как об индивидуальности автора (его характере, интересах, психологических чертах), так и о его отношении к той или иной социальной или языковой группе. Что касается содержания термина «языковая личность», мы, вслед за Т.В. Матвеевой, будем выделять три типа характерных единиц языка и речи:

1) Вербально – грамматический тип, включающий в себя отбираемые личностью в активное использование слова и словоформы, словосочетания и синтаксические конструкции. К этому же типу автор относит языковую компетенцию языка, то есть владение системой и нормами языка, культурой речи и правилами построения высказывания и текста; 2) когнитивный тип, образуемый понятиями, идеями, концептами, которые складываются в

68

относительно упорядоченную картину мира в сознании данной личности; 3) прагматический тип, включающий в себя цели, мотивы, интересы, позицию личности. Нейролингвисты А.А. Гируцкий и И.А. Гируцкий рассматривают языковую личность с точки зрения модальности, то есть процесса и механизма восприятия окружающего мира. Выделяют зрительную (визуальную), слуховую (аудиальную) и кинестетическую модальности. Кинестетическая модальность основана на обонятельно-вкусовых и телесных ощущениях. Авторы утверждают, что существует зависимость «между доминирующей модальностью и словами, в которых эта модальность чаще всего выражается. Человек, у которого доминирует зрительное восприятие, часто использует такие слова как видеть, смотреть, яркий, туманный, отчётливо и т. д. При доминирующей аудиальной модальности в речи часто встречаются слова слышать, звучать, скрипеть, кричать, оглушать, при кинестетической – шершавый, твёрдый, мягкий, вкусный, нежный и т. п.» [44, с. 34-35]. В заключение хотелось бы привести фрагмент-предостережение из работы И.К. Архипова, который пишет: «Многие учёные плодотворно работают в области описания особенностей языкового поведения людей в зависимости от их возраста, пола, социального положения и уровня образования, что позволяет говорить о соответствующих языковых личностях. Действительно, под влиянием указанных факторов происходят существенные изменения в мыслительной деятельности и социальном поведении, а поскольку, как было отмечено выше, мысли, представления, стереотипы и т. п. в значительной степени существуют «в языковой упаковке», то изучение речевой деятельности представителей различных возрастных, биологических, социальных групп даёт возможность «заглянуть в чёрный ящик» индивидуального сознания» [10, с. 40]. Однако, как указывает И.К. Архипов, в этой области нет необходимости в детализации некоторых разновидностей языковых личностей. «Так, например, имеет

69

смысл обратить внимание на особенности носителей языка в различные периоды жизни групп, значительно различающихся по социальному положению и/или уровню образования. Но попытки выделения языковой личности доктора-стоматолога или, например, металлурга явно сведутся лишь к изучению проблем терминологии» [10, с. 40-41].

70

ВЫВОДЫ по ГЛАВЕ 1

1. Интервью – разновидность разговора, беседы между двумя и более

людьми, при которой интервьюер задаёт вопросы своим собеседникам и получает от них ответы. Интервью относится к публицистическому жанру, для которого характерно использование публицистического

функционального стиля.

2. Первоначально мысли человека возникают в форме эмоционального

образа, который уже впоследствии формируется до реализации в речи.

3. Эмоция – процесс, отражающий субъективное оценочное отношение к

существующим или возможным ситуациям. К базовым эмоциям относятся интерес, радость, удивление, горе (страдание), гнев, отвращение, презрение, страх, стыд и вина (раскаяние).

4. Эмотивность является важнейшим компонентом прагматики языка, так как

наиболее ярко воплощает в себе его воздействующую функцию.

5. Категория эмотивности является полистатусной категорией и может

проявляться в языке на многих уровнях: на фонетическом, лексическом,

фразеологическом, синтаксическом, морфологическом, стилистическом, сверхфразовом и текстовом.

6. Рост интереса к языковым особенностям, присущим авторам, обладающим

различными социальными статусами, отражает необходимость изучения особенностей репрезентации эмоций у представителей различных профессий.

71

ГЛАВА 2. РЕАЛИЗАЦИЯ КАТЕГОРИИ ЭМОТИВНОСТИ В АНГЛОЯЗЫЧНОМ ИНТЕРВЬЮ 2.1. Реализация категории эмотивности в речи интервьюера в англоязычном интервью

О собственных эмоциях в ходе интервью могут сообщать как интервьюируемый, так и интервьюер, что приближает такое интервью к типу «интервью-беседа»:

1) INTERVIEWER: It’s been surprising to me how anyone could fail to see quite a bit of humor in it. I wonder how much it has to do with the ways in which, once reviewers determine how they’re going to read a poet from the beginning, it gets fixed (HG). 2) High Times: What strikes you funny? What kinds of things make you laugh? Jagger: Oh, get out of here. The dope list in HIGH TIMES, for instance. And all the drugs you can get. You just run it down there, right? You work for the magazine. Here’s about $2,000, right? Take it down there and tell them I’ll have one of everything on the list. Why don’t they have heroin on the list? Is that a kind of snobbery? High Times: Thats disgusting (JM). В первом фрагменте интервьюер репрезентирует эмоцию удивления, используя прямо номинирующее данную эмоцию прилагательное «surprising». Во втором фрагменте, взятом из интервью Мика Джаггера, первая реплика интервьюера представляет собой два вопроса, направленные на выявление объекта эмоций интервьюируемого. В ответ интервьюируемый иронизирует по отношению к издательству журнала, для которого проводится интервью, на что интервьюер реагирует номинацией эмоции отвращения (That’s disgusting). В приведённом фрагменте тематика микротекста, ирония и экспликация эмоций интервьюером дают основание причислить интервью к типу «интервью-беседа».

72

Распространённым, особенно для интервью-портрета, является вопрос

интервьюера, направленный на выяснение отношения интервьюируемого к чему-либо. Наиболее часто фигурирующей в вопросах интервьюера лексемой, вводящей эмотивную тему, является «feeling» и другие лексемы с тем же корнем:

INTERVIEWER: World’s End was the book that catapulted you to fame. How do you feel about the popularity that came with it? BOYLE: I really love it. I’m a tremendous ham and I love the attention (BCT).

В приведённом выше микротексте интервьюер достигает цели своего

вопроса: автор интенсивно номинирует собственные чувства (really love,

love). Вопрос, который интервьюер задает с целью узнать об эмоциях «emotion»:

интервьюируемого, может содержать лексему

INTERVIEWER: What emotion does Benjy arouse in you? FAULKNER: The only emotion I can have for Benjy is grief and pity for all mankind. You can't feel anything for Benjy because he doesn't feel anything. The only thing I can feel about him personally is concern as to whether he is believable

as I created him (FW).

В приведенном выше микротексте вопрос интервьюера направлен на

выяснение отношения американского писателя Уильяма Фолкнера к герою своего романа «Шум и ярость» (The Sound and The Fury): интервьюер прямо

спрашивает об эмоциях, которые испытывает писатель, употребляя в сочетании с существительным «emotion» глагол «arouse». Как и в предыдущем примере, интервьюер достигает цели своего вопроса: автор номинирует собственные чувства (grief and pity, concern).

В вопросах интервьюера также может быть использована номинация

эмоций:

1)

INTERVIEWER: I understand your father was also a great admirer of

Sherlock Holmes.

73

MORTIMER: Well, I think everybody enjoys Sherlock Holmes (MJ3).

2) INTERVIEWER: You’ve spoken highly of Defoe as a novelist and practical journalist, and you also admire Sterne as a writer. What special appeal do these eighteenth-century writers have for you? BURGESS: I admire Defoe because he worked hard. I admire Sterne because he did everything the French are trying so unhandily to do now. Eighteenth- century prose has a tremendous vitality and scope (BA3). 3) INTERVIEWER: In your autobiography you said that you put this band together out of friendship. What was the impulse to put it together again? Did you always know you were coming back, or was it a surprise to you? Iggy Pop: No, I never knew we were going to, and I think what has held it together is the same idea: We do have a friendship, and like all friendships they all fall short of perfection (PI).

В первом примере интервьюер прямо номинирует эмоцию восхищения,

носителем которого является третье лицо. Во втором и третьем примерах номинируемой интервьюером эмоцией является удивление, репрезентированное при помощи лексемы «surprise».

В вопросе интервьюера также может содержаться указание на эмоцию

третьего лица:

INTERVIEWER: Could Benjy feel love? FAULKNER: Benjy wasn't rational enough even to be selfish. Hewasananimal (FW). В приведённом примере вопрос направлен на выявление и анализ эмоции персонажа романа «Шум и ярость». Категория эмотивности может также быть реализована в заданных интервьюером вопросах на синтаксическом уровне. В первую очередь рассмотрим примеры вопросов интервьюеров, в которых употреблено восклицание:

1) Apart from Flaubert, were there others, closer to our time, whose books you thought on reading them, Ah! That’s it! That’s the stuff (BJ3)!?

74

2) Thank you for the time you dedicated to us Ian, it was an honor to make this interview (PI2)! Следует отметить, что употребляя междометие и три восклицательных предложения подряд, интервьюер произносит эти слова не от собственного лица, но обозначает словесно и интонационно эмоциональную реакцию, относительно которой задаёт вопрос. Во втором примере графический маркер подчёркивает положительные эмоции, репрезентированные интервьюируемым, что также является элементом этики журналиста. В вопросах интервьюера можно встретить графические маркеры эмоций, например, многоточие:

only word I can really think of is "sad", or

romanticized, in a way, with the balladry, and things like the phone hanging up at the start of "Long Slow Goodbye". Was that an intentional thing, or did that just come out (HJ)? В данном примере вопрос интервьюера состоит из двух частей:

собственного рассуждения на тему новой записи и вопроса интервьюируемому. В первой части употреблённое в тексте многоточие указывает на паузу хезитации, предваряющую формулирование чувства, вызванного прослушиванием альбома. При этом многоточие маркирует эмоцию печали, прямо номинированную при помощи прилагательного «sad» и акцентирует на данной эмоции внимание читателя. Наличие рассуждений в словах интервьюера приближает данное интервью к жанру интервью-беседы. Повышенная интенсивность интереса интервьюера к теме вопроса может быть графически маркирована двойным употреблением вопросительного знака:

What does the rest of the band think about your decision to incorporate all those different guitar and vocal layers in each song, which are undoubtedly making them so difficult to perform live? Are they happy or scared in that respect (OJ)??

It seems like the new album is

the

75

В данном фрагменте содержатся два вопроса, второй из которых направлен на выявление эмоций третьих лиц и заканчивается двумя вопросительными знаками. Во втором примере, как и в первом, употребление двух вопросительных знаков указывает на повышенную интенсивность интереса, носителем которого является интервьюер. Таким образом, в вопросах интервьюера категория эмотивности может проявляться на различных уровнях. Следует отметить, что в проанализированных интервью, относящихся как к категориям интервью- портрета, так и к интервью-беседе, было обнаружено сравнительно мало примеров репрезентации категории эмотивности, относящихся к речи интервьюера. Данная закономерность объясняется целью текстотипа интервью, которая в большинстве случаев заключается в раскрытии различных аспектов личности интервьюируемого. Зачастую интервьюер, помимо вопросов, высказывает суждения, поддерживает беседу, однако он редко репрезентирует собственные эмоции.

2.2. Репрезентация эмоции восхищения в англоязычном интервью 2.2.1. Номинация восхищения в английском интервью

Согласно классификации психолога Е.П. Ильина, восхищение является наивысшей степенью удовлетворения [62, с. 160]. М.В. Никитин, характеризуя состояние восхищения, пишет, что дистанция между чувством восхищения и его проявлением невелика, а зависимость сильна. В этой связи выражение восхищения, в том числе словесное, «почти то же, что акт вос- хищения» [108, с. 576]. В настоящем и последующих разделах будут приведены лексемы, при помощи которых осуществляется номинация эмоции, начиная с наиболее часто употребляемых лексем и заканчивая редко употребляемыми. Наиболее часто употребляемым средством номинации восхищения являются лексема «admiration» и другие лексемы, обладающие тем же корнем:

76

1) Here’s a man that I love and whose work I admire (BR).

2) I must say, I admire my restraint (RN)! В обоих примерах в качестве носителя эмоции выступает сам говорящий. В первом примере, помимо глагола «admire», автор номинирует однозначно положительное отношение к объекту эмоции при помощи глагола «love». Во втором примере на повышенную интенсивность эмоции указывает графический маркер – восклицательный знак. Глагол «revere» (а также другие лексемы, имеющие идентичный корень) также может служить средством репрезентации эмоции восхищения:

think you hope, broadly, that your best work will survive, but how you

« …

I

produce your best work is perhaps a mysteryeven to you. There are writers who are enormously prolific, like John Updike, whom I revere, and who has produced fifty, sixty books. The Rabbit quartet is clearly one of the great postwar American

novels» (BJ3). Для передачи своего отношения к четырём написанным на момент интервью романам о Кролике писатель Дж. Барнс (Julian Barnes) прямо номинирует свою эмоцию (при помощи глагола «revere») и даёт серии романов очень высокую оценку, выделяя её из всей послевоенной американской литературы. Глагол «revere» имеет в словаре «Macmillan English Dictionary» (далее MED) помету «formal» и определяется как «to have a lot of respect and admiration for someone or something». Производные данной лексемы можно встретить в религиозном дискурсе: в частности, обращение к священнику в английском языке может звучать как «Your Reverence» (рус. «Преподобный отец»). Рассуждения дополнены указанием на продуктивность Дж. Апдайка (John Updike), в подтверждение своим словам автор приводит количественные показатели (fifty, sixty books). Рассуждения Дж. Барнса носят уверенный характер, что выражается наречием «clearly». В следующем отрывке номинация эмоции восхищения осуществляется при помощи двух глаголов, «admire» и «enrapture»:

INTERVIEWER: Who are your heroines now?

77

DRABBLE: Mrs. Gaskell and George Eliot in a way. Shakespeare's Cleopatra

has always enraptured me, though I don't suppose I'd like to be like that. George Sand perhaps is the nearest to a heroine because she had such a full life and was so generous and spontaneous and cared nothing about petty things, only about true ones. She never cut herself off. She cared for people. She was inexhaustible and I admire that (DM).

В словаре «MED» лексема «enrapture» имеет помету «literary» и

значение «enjoying something very much». Электронный словарь Lingvo 12 содержит следующие значения слова enrapture: «восхищать», «приводить в восторг», «восторгать»; «захватывать». На примере данных определений мы видим, что отличие глагола «enrapture» от «admire» в том, что «admire» предполагает большую степень осознанности эмоции. «Enrapture», как правило, относится непосредственно к моменту переживания

эмоционального состояния без оттенка осознания и анализа. Значение глагола «enrapture» имеет в качестве компонента значения сему «наслаждение» (enjoyment). В следующем примере репрезентация эмоции восхищения происходит при помощи глагола «idolize»:

INTERVIEWER: Who were the journalists you particularly admired? FRAYN: I suppose when I was young I idolized reporters who were cool (FM).

В ответе интервьюеру писатель говорит о чувствах в прошедшем

времени; доминантной эмоцией микротекста является восхищение. Следует отметить, что эмотивная тема восхищения проявляется также в вопросе журналиста (прямая номинация «particularly admired», на который автор ответил, употребив глагол «idolize», из чего можно сделать вывод об исключительности объекта восхищения). Относительно редко эмоция восхищения может быть репрезентирована при помощи лексемы «worship», а также других лексем с тем же корнем:

78

Partly because I was asked by the publishers to do them, and partly as personal tributes. When I was young I hero-worshiped Balzac (PSV). В словаре «MED» глагол «worship» имеет среди определений «to love and admire someone or something very much», что явно свидетельствует о высокой интенсивности восхищения, которое может быть репрезентировано при помощи данного глагола. В электронном словаре «The free dictionary» (далее TFD) приводится следующая дефиниция составного глагола «hero- worship»: «love unquestioningly and uncritically or to excess; venerate as an idol». Данная дефиниция свидетельствует о крайне высокой интенсивности репрезентированной эмоции. В приведённом выше примере объектом восхищения, носителем которого является сам интервьюируемый, является творчество французского писателя Оноре де Бальзака. Таким образом, в английских интервью зафиксированы следующие лексемы и их однокоренные слова, служащие средством номинации эмоции восхищения (в скобках приведёна частота употребления эмотива относительно всего корпуса английских интервью (интервью литераторов, политиков и музыкантов): «admiration» (0,1331), «reverence» (0,0063), «enrapture» (0,0021), «idolization» (0,0021), «worship» (0,0021). В интервью английских литераторов выявлены следующие лексемы, служащие средством репрезентации эмоции восхищения: «admiration» (0,2944), «reverence» (0,0188), «enrapture» (0,0063), «idolization» (0,0063), «worship» (0,0063). Наиболее часто употребляемая лексема, при помощи которой осуществляется номинация эмоции восхищения – «admiration» (включая, соответственно, лексемы с идентичным корнем). Частота употребления остальных приведённых лексем вместе взятых более, чем в 10 раз ниже, чем у лексемы «admiration». В подавляющем большинстве случаев (92%) носителем репрезентируемой эмоции восхищения является сам автор. Объектом эмоции восхищения в большинстве случаев (87%) выступает явление искусства (в основном из области литературы). Наиболее распространённой формой употребления номинирующей эмоцию

79

восхищения лексемы является глагол (77% зафиксированных форм употребления лексемы «admiration», 100% форм употребления лексем «revere», «enrapture», «idolization» и «worship»). В большинстве случаев номинации эмоции восхищения (72%) репрезентируемая эмоция относится к моменту говорения. В интервью английских музыкантов лексема «admiration» (включая, соответственно, лексемы с идентичным корнем) являются единственным из перечисленных выше зафиксированным средством номинации эмоции восхищения. Частота её употребления в 5 раз ниже, чем в интервью литераторов. В качестве особенности интервью с английскими музыкантам отметим значительно более высокую концентрацию инвективов и вульгаризмов (частота их употребления более, чем в 40 раз превышает данный показатель по отношению к интервью английских литераторов). Проиллюстрируем сказанное на следующем примере:

He is a really hard worker, a total perfectionist, which can be infuriating, but ultimately he'll work very hard. It's the truth. I admire that. It's a pain in the arse the way he does it, but f*** me, man, he really works. So I've got nothing but admiration for what he does, but I might not agree with the way he does it, or his ambitions for it, but I'm very, very in awe of his work ethic (HP). Что касается ругательств в целом, можно отметить, что самое распостранённое «four letter word» было использовано в интервью с американскими литераторами в 16,2 раза чаще, чем в интервью с английскими литераторами. При этом в интервью с английскими и с американскими музыкантами частота употребления данной лексемы практически одинакова. В интервью как английских, так и американских политиков употребление инвективов не зафиксировано, что можно объяснить формальностями, связанными с их приобретённым социальным статусом. В качестве единственного примера употребления данного ругательства среди английских писателей, приведём отрывок интервью драматурга Гарольда Пинтера:

80

In fact, the other day a friend of mine gave me a letter I wrote to him in nineteen-fifty-something, Christ knows when it was. This is what it says: “I have filthy insane digs, a great bulging scrag of a woman with breasts rolling at her belly, an obscene household, cats, dogs, filth, tea strainers, mess, oh bullocks, talk, chat rubbish shit scratch dung poison, infantility, deficient order in the upper fretwork, fucking roll on.” (PH). Из данного фрагмента видно, что инвектив является частью письма, которое было вручено Г. Пинтеру. Следует отметить, что автор является лауреатом Нобелевской премии по литературе 2005 года, кавалером ордена Британской империи, кавалером Ордена Кавалеров Чести, Ордена Почётного легиона, является лауреатом многих литературных наград, а также почётным доктором наук полутора десятков европейских университетов. На основании этих биографических данных можно предположить, что употребление инвектива является ситуацией нетипичной для автора и репрезентирует его интенсивное эмоциональное состояние. В большинстве примеров (67%), взятых из интервью английских музыкантов, носителем репрезентируемой эмоции восхищения является сам автор. Объектом эмоции восхищения в большинстве случаев (89%) выступает явление искусства (в основном из области современной музыки). Наиболее распространённой формой употребления номинирующей эмоцию восхищения лексемы является глагол (67% зафиксированных форм употребления лексемы «admiration»). В большинстве случаев номинации эмоции восхищения (89%) репрезентируемая эмоция относится к моменту говорения. В проанализированных английских политических интервью единственным из перечисленных выше средством репрезентации эмоции восхищения также является лексема «admiration» (включая, соответственно, лексемы с идентичным корнем). Частота употребления данной лексемы в английском политическом интервью наиболее низкая. В качестве носителя эмоции в 71% случаев употребления лексемы «admire» выступает сам

81

говорящий. В 71% примеров репрезентируемая эмоция относится к моменту говорения. Наиболее распространённой формой употребления номинирующей эмоцию восхищения лексемы также является глагол (71% зафиксированных форм употребления лексемы «admire»).

2.2.2. Номинация восхищения в американском интервью

В американских интервью лексика, при помощи которой осуществляется репрезентация восхищения, в значительной степени совпадает с лексикой, характерной для английских интервью. В результате анализа интервью американских писателей было выявлено, что, как и в случае с английскими интервью, наиболее распространенной лексемой для репрезентации эмоции восхищения также является лексема «admire». В настоящем разделе будут приведены примеры, отражающие особенности номинации эмоции восхищения, не зафиксированные в предыдущем разделе. В следующем примере эмоция восхищения репрезентируется при помощи глагола «revere»:

…Despite my apparent lack of originality, I must have had something going, because Herb Alexander, who was at Simon and Schuster, wanted to publish my small-person stuff and also commission a child’s biography of Abraham Lincoln, whom I revered as a saint (and still do) (HM) …. Можно сказать, что в данном примере репрезентируемую при помощи конструкции «revere as a saint» эмоцию можно отнести как к восхищению, так и к почтению. Точная дифференциация репрезентируемой эмоции не представляется возможной, однако, исходя из того, что автор является верующим человеком 1 , можно предположить, что понятие «saint» является для него крайне важным и вызывающим сильные чувства.

1 Приведём цитаты интервью журналу «The Paris Review»: «With the grace of God, I’ll be able to do with them what Norman Maclean did with his experiences in Montana», «And if, God help you, you submit yourself not to a portraitist but to an abstractionist, you’re finished, because what comes out is his idea of you rather than you yourself», «But it was the God’s truth».

82

Следующий пример иллюстрирует репрезентацию доминантной эмоции восхищения при помощи глагола «worship», а также номинации полярных эмоций:

I’m a god in Europe—the dominant American writer of our time. And that’s no shit. America is the cultural top of the world, and my books are viewed in Europe as realistic critiques of Americaat least by those Europeans who worship and loathe America equally and wish they were Americans and wonder why they’re not the height of culture for the entire world. I sell more books in France than in America (EJ). В приведённом примере актуализация эмотивной полярности осуществляется при помощи использования структурной модели, актуализирующей противопоставление (X and Y). Cледующей по частоте употребления лексемой в американском интервью является «extol» (включая, соответственно, лексемы с идентичным ей корнем):

I saw Alfred Kazin on television. He was extolling the novel at the expense of film (AW). В словаре «MED» глагол «extol» имеет определение «to praise something in a very enthusiastic way», на основании чего можно сделать вывод о том, что при помощи данной лексемы может быть выражена наиболее интенсивная степень эмоции, в том числе наивысшая степень удовлетворения, то есть восхищение. Отметим также, что в приведённом примере носителем эмоции является третье лицо. Восхищение также может быть репрезентировано при помощи лексемы «awe» и других лексем с тем же корнем:

He had just written Jaws, and the thing I was so awed by and so admired about Peter was that he never stopped (MJ2). Глагол «awe» имеет в «MED» несколько определений, одно из которых – «a feeling of great respect and admiration, often combined with fear». Примеры

83

американских интервью показывают, что глагол «awe» употребляется как для репрезентации страха и тревоги, так и восхищения. Эмоция восхищения может быть репрезентирована при помощи лексемы «devotee» и других лексем с тем же корнем:

INTERVIEWER: Was Anstey an influence on you? Would you talk a little about your admirations? PERELMAN: I stole from the very best sources. I was, and still remain, a great admirer of George Ade, who flourished in this country between 1905 and 1915, and who wrote a good many fables in slang that enjoyed a vogue in my youth. I was also a devotee of Stephen Leacock and, of course, Ring Lardner, who at his best was the nonpareil; nobody in America has ever equaled him (PJS). Существительное «devotion» определяется в словаре «MED» как «great love, admiration or loyalty», что говорит о достаточно широкой палитре эмоций, которые могут быть репрезентированы при помощи данной лексемы и других лексем с тем же корнем: в частности, словоформы «devotee» и «devotions» могут означать принадлежность к религии и вероисповеданию. Следует отметить, что вопрос интервьюера в данном случае изначально нацелен на выяснение того, по отношению к каким персоналиям интервьюируемый испытывает эмоцию восхищения, что определяет общий контекст ответа. Восхищение также репрезентируется посредством номинации эмоции существительным «admirer» с интенсификатором «great». В качестве сопутствующей эмотивной темы можно выделить почтение, которое выявляется в формулировках «I stole from the very best sources» и «nobody in America has ever equaled him». В качестве ещё одного способа номинации эмоции восхищения приведём фрагмент интервью, в котором автор репрезентирует своё состояние при помощи употребления причастия II «shaken»:

When I read aloud to my students the last few pages of Finnegans Wake, and come to that glorious, and heartbreaking, final section (“But you're changing, acoolsha, you're changing from me, I can feel”), I think I'm able to communicate

84

the almost overwhelmingly beautiful emotion behind it, and the experience certainly leaves me shaken, but it would be foolish to think that the average reader, even the average intelligent reader, would be willing to labor at the Wake, through those hundreds of dense pages, in order to attain an emotional and spiritual sense of the work's wholeness, as well as its genius (OCJ). Помимо репрезентации эмоции восхищения посредством прямой номинации, автор употребляет прилагательные «glorious» и «heartbreaking», на основании чего можно сделать вывод о высокой интенсивности переживаемой эмоции. Эмоция восхищения также репрезентирована лексемой «genius». Следующий пример можно с меньшей уверенностью отнести к репрезентации непосредственно восхищения; в словарных дефинициях нет указания на компонент восхищения (admiration), что даёт основания определить репрезентируемое состояние как пограничное:

I was always entranced by her tangy style of speech (RP). В словаре «MED» лексема «entranced» толкуется следующим образом:

«if someone or something beautiful or impressive entrances you, you are so attracted by them that you give them all your attention». В словаре «Longman Dictonary of American English» (далее LDOAE) глагол «entrance» имеет определение «to make someone feel very interested in and pleased with something». Исходя из данных дефиниций, можно сделать вывод о том, что при помощи глагола «entrance» может быть репрезентировано если не восхищение, то состояние, близкое к нему. В приведённом выше фрагменте глагол «entranced» репрезентирует положительную эмоцию, так как по отношению к объекту эмоции (style of speech) употреблён эпитет «tangy», определённый в «MED» как «with taste or smell that is strong and bitter in a pleasant way». Таким образом, в американских интервью зафиксированы следующие лексемы (включая, соответственно, лексемы с идентичным корнем), служащие средством номинации эмоции восхищения (в скобках приведёна

85

частота употребления эмотива относительно всего корпуса американских интервью (интервью литераторов, политиков и музыкантов)): «admiration» (0,0690), «reverence» (0,0100), «worship» (0,0033), «extol» (0,0033), «entrance» (0,0027), «enrapture» (0,0020), «idolization» (0,0013), «shaken» (0,0013). В интервью американских литераторов выявлены следующие лексемы, служащие средством репрезентации эмоции восхищения: «admiration» (0,1279), «revere» (0,0234), «worship» (0,0062), «entrance» (0,0062), «extol» (0,0047), «shaken» (0,0031), «idolize» (0,0031). Наиболее часто встречающаяся лексема, номинирующая эмоцию восхищения, – «admiration» (включая, соответственно, лексемы с идентичным ей корнем). Данная лексема употреблена в интервью с американскими литераторами более чем в 2 раза чаще, чем все остальные перечисленные лексемы вместе взятые. Как и в случае с интервью английских литераторов, наиболее часто употребляемой формой номинирующих эмоцию восхищения лексем, является глагол (61%). Как и в английском интервью, в большей части ответов (78%) в качестве носителя эмоции выступает сам интервьюируемый; при этом среди проанализированных примеров употребления лексемы «extol» в интервью и словарных примерах во всех случаях в качестве носителя эмоции выступало третье лицо. В большей части ответов (67%) объектом эмоции восхищения является предмет искусства (почти всегда явление из области художественной литературы или поэзии). В большинстве случаев номинации эмоции восхищения (65%) репрезентируемая эмоция относится к моменту говорения. В интервью американских музыкантов зафиксированы следующие лексемы, служащие средством номинации эмоции восхищения (включая, соответственно, лексемы с идентичным корнем): «admiration» (0,0362), «worship» (0,0024), «extol» (0,0024). Таким образом, лексема «admiration» также является наиболее часто употребляемым средством номинации эмоции восхищения и используется в 5 раз чаще остальных зафиксированных лексем вместе взятых. В большинстве случаев (75%) носителем репрезентируемой