Вы находитесь на странице: 1из 502

И.Е.

СУРИКОВ 1
α se
ς ί £? \

ОБ ИСТОРИОПИСАНИИ '

В КЛАССИЧЕСКОЙ
**. »
3
ГРЕШИ H ÔÊ Γη 11 /с

Tin 1
Pondus Ewdm
поре
з» .

I <>#

Ü
•Mi
Ли t -Л
|

W~\
» +

«й
f - в

аЬ
IrJ
' » - WC

11 ь**-* \y^
I Vm
l^i
l·- \Alr
Is
^
'r h l l v^l r
i %
Г
*-r | 4 - 4 ι
S T U D I A H I S T O R I C A
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ

И. Е.СУРИКОВ

ОЧЕРКИ
ОБ ИСТОРИОПИСАНИИ
В КЛАССИЧЕСКОЙ
ГРЕЦИИ

ш.
ЯЗЫКИ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР
М О С К В А 201 1
УДК 94(3)
ББК 63.3(0)32
С 90
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) проект 11-01-16112

Утверждено к печати Ученым советом Института всеобщей истории РАН

О т в . ρ е д а к τ о р: д-р ист. наук С. Г. Карпюк

Р е ц е н з е н т ы : д-р ист. наук, проф. А. В. Подосинов; канд. ист. наук Е. В. Ляпустина

Суриков И. £ .
С 90 Очерки об историописании в классической Греции. — М : Языки славянских
культур, 2011. — 504 с. — (Studia historica).

ISBN 978-5-9551-0489-8
Монография представляет собой результат исследований в области древнегреческой исто­
риографии, проводившихся автором на протяжении ряда лет. Книга состоит из двух частей. В
главах первой части анализируются общие особенности исторической памяти и исторического
сознания в античной Греции. Освещаются следующие сюжеты: соотношение исследования и
хроники в историографии, аспекты зарождения исторической мысли, место мифа в конструиро­
вании прошлого, циклистские и линейные представления об историческом процессе, взаимо­
влияние историописания и драматургии, локальные традиции историописания в античном гре­
ческом мире, элементы иррационального в произведениях классических греческих историков и др.
Вторая часть посвящена различным проблемам творчества «отца истории» Геродота. В ее
главах рассматриваются следующие вопросы: место Геродота в эволюции исторической мысли,
влияние эпоса и устных исторических традиций на его труд, образы времени в «Истории» Геро­
дота, проблемы достоверности данных этого автора и его повествовательного мастерства, тен­
дерная и этноцивилизационная проблематика у Геродота, вопрос о степени завершенности «Ис­
тории» автором, географические представления Геродота и др. В заключении ставится вопрос о
том, принадлежал ли Геродот к архаической или классической традиции историописания, и
предпринимается попытка аргументированного ответа.
Книга предназначена для специалистов — историков и филологов, для преподавателей и
студентов гуманитарных факультетов вузов, для всех интересующихся историей исторической
науки.
ББК 633
Для оформления переплета использован барельеф «Геродот»
Жана Гийома Муатта, 1806

Игорь Евгеньевич Суриков


ОЧЕРКИ ОБ ИСТОРИОПИСАНИИ
В КЛАССИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ
Издатель А. Кошелев
Корректор Е. Сметанникова
Художественное оформление переплета С. Жигалкина
Оригинал-макет подготовлен Е. Морозовой
Подписано в печать 19.07.2011. Формат 60x90 Vi6. Бумага офсетная № 1, печать офсетная,
гарнитура Times. Усл. печ. л. 31,5. Тираж 800. Заказ №
Издательство «Языки славянских культур». № госрегистрации 1037789030641.
Phone: 95-95-260. E-mail: Lrc.phouse@gmail.com Site: http://www.lrc-press.ru, http://www.lrc-lib.ru

ISBN 978-5-9551-0489-8 - ы с Г _ .
©И. Е.Суриков, 2011
© Языки славянских культур, 2011
Электронная версия данного издания является собственностью издательства,
и ее распространение без согласия издательства запрещается.
ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие 7

Ч А С Т Ь I. ОБЩИЕ ОСОБЕННОСТИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ И


ИСТОРИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ В АНТИЧНОЙ ГРЕЦИИ

Глава 1. Мнемосина и амнезия: парадоксы


исторической памяти в античной Греции 11
Глава 2. История в драме — драма в истории
(некоторые аспекты исторического сознания
в классической Греции) 42
Глава 3. «Превознести афинян перед афинянами»:
локальные традиции историописания
в классической Греции 77
Глава 4. Лунный лик Клио: элементы иррационального
в концепциях первых античных историков 95
Глава 5. Историческая аргументация и политическая полемика
в античной Греции (некоторые аспекты) 108

Ч А С Т Ь П. ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ТВОРЧЕСТВА ГЕРОДОТА

Глава 1. Первосвященник Клио (о Геродоте и его труде) 129


Глава 2. «Несвоевременный» Геродот
(эпический прозаик между логографами и Фукидидом) 149
Глава 3. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот
(об одном малоизученном источнике раннегреческого
историописания) 161
Глава 4. Образы времени в историческом труде Геродота 179
Глава 5. Геродот и египетские жрецы
(к вопросу об «отце истории» как «отце лжи») 212
Глава 6. Квази-Солон, или Крез в персидском плену
(к вопросу о повествовательном мастерстве Геродота) 232
6 Оглавление

Глава 7. Архаический историк Геродот: тендерный аспект 247


Глава 8. Геродот и «похищение Европы»
(первый грандиозный этноцивилизационный миф
в истории Запада) 260
Глава 9. Последние главы «Истории» Геродота и вопрос
о степени завершенности труда 271
Глава 10. Путь как принцип жизни и мысли (кое-что
об основаниях географических представлений Геродота) 280
Глава 11. Историк в изменяющемся мире:
эволюция образа Коринфа в труде Геродота 294
Глава 12. Геродот о древнегреческих законах 326
Глава 13. Геродот и Софокл, не заметившие друг друга?
(к оценке одной недавней гипотезы) 336
Глава 14. Геродот и Филаиды 362
Вместо заключения. Парадоксы «отца истории»:
Геродот — исследователь архаической и
классической Греции 396

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение 1. Закон с родины Геродота


и его исторический контекст 429
Приложение 2. «История» Геродота как источник
для Аристотеля 443
Приложение 3. Сухопутные маршруты глазами «народа моря»:
Геродот о некоторых трансконтинентальных путях 448
Приложение 4. Афинская демократия и устная
историческая традиция 453
Приложение 5. Время и человеческая жизнь в древнегреческом
менталитете и древнегреческой историографии:
линия и цикл 458
Приложение 6. О темпоральных представлениях и категориях
в Древней Греции полисной эпохи (методы, эмпирика,
терминология) 462

Список сокращений 504


ПРЕДИСЛОВИЕ

На протяжении 2000-х гг. одной из приоритетных сфер интересов


автора этих строк была история исторической науки, исторической
мысли в классической Греции. Наша работа в русле данной темы шла
по двум основным направлениям: анализ общих особенностей истори­
ческой памяти и исторического сознания в указанную эпоху и изучение
различных проблем творчества «отца истории» Геродота. Плодом этой
работы, в частности, стали практикум-хрестоматия по античной ис­
ториографии (в соавторстве с А. В. Махлаюком)1, научно-популярная
книга о Геродоте, вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей»2.
Однако главным для нас всегда оставался не учебно-методический
или популяризаторский, а собственно исследовательский компонент
разработки названной тематики. Здесь немаловажную роль сыграло то
обстоятельство, что Российским гуманитарным научным фондом был
в 2007—2009 гг. поддержан наш (совместный с С. Г. Карпюком) проект
«Геродот и Фукидид: зарождение исторической науки в Древней Гре­
ции и специфика античного историзма» (07-01-00050а). Это позволило
и побудило интенсифицировать изучение «геродотовских» сюжетов.
С течением времени стало ясным, что подготовленный нами ряд
статей о древнегреческом историописании и Геродоте представляет
собой не простую совокупность, а серию или цикл, поскольку облада­
ет тематическим и концептуальным единством. Из этих статей и вы­
росла настоящая монография.

* * *

Статьи, переработанные в главы книги, в большинстве своем на


момент написания этих строк опубликованы в различных научных из­
даниях; в таких случаях в примечаниях указываются выходные дан­
ные первой публикации. Во все тексты вносились изменения и/или
дополнения. В частности, в ряде случаев добавлены ссылки на лите­
ратуру, которая на момент нашей работы над первоначальными ва­
риантами текстов еще не существовала или не была нам доступна.
Впрочем, мы никоим образом не стремились делать такое расширение
справочного аппарата самоцелью.
Помещены тексты не в хронологическом порядке их написания, а
в порядке тематическом. Поскольку, повторим, мы занимались пробле-
1
Махлаюк А. В., Суриков И. Е. Античная историческая мысль и историогра­
фия: Практикум-хрестоматия для студентов ист. фак. ун-тов. М., 2008.
2
Суриков И. Е. Геродот. М., 2009.
8 Предисловие

мами древнегреческого историописания довольно долго, около десяти­


летия, вполне естественно, что наши точки зрения по тем или иным
вопросам могли несколько меняться. Следы этого, разумеется, оста­
лись в книге, что может быть воспринято кем-либо из читателей как
противоречие автора самому себе. Мы, однако, после долгих раздумий
решились не сглаживать эти противоречия. В конце концов, эволюция
взглядов ученого — совершенно нормальная вещь; полагаем, эти взгля­
ды и впредь будут в каких-то отношениях меняться, из чего, наверное,
все-таки не следует, что написанное ранее нужно in toto сдать в утиль.
Равным образом не стали мы «искоренять» и повторений, кото­
рые, очевидно, неизбежны в книге, созданной на основе цикла статей.
Глубоко убеждены: когда важные вещи повторяются снова и снова, из
этого не проистекает ничего, кроме пользы. Многолетний опыт пре­
подавания в вузах твердо убедил нас в правоте известного принципа
repetitio est mater studiorum.
И. Е. Суриков
Август 2010 г.

Автор считает своим приятным долгом поблагодарить коллег — со­


трудников Отдела сравнительного изучения древних цивилизаций Ин­
ститута всеобщей истории РАН. Они взяли на себя труд прочесть книгу в
рукописи, на обсуждении высказали ряд ценных советов, предложений,
замечаний. Многие из этих замечаний были нами учтены при дальней­
шей работе над текстом; в то же время в каких-то случаях мы предпочли
остаться при своем мнении. В любом случае, коллеги, разумеется, не
несут никакой ответственности за недостатки, которые могут обнару­
житься в книге: таковые следует относить всецело на счет автора.
Некоторые из очерков, вошедших в данную книгу, первоначально
появились на страницах изданий, подготовленных Центром интеллекту­
альной истории ИВИ РАН (руководитель — Л. П. Репина), Центром ис­
тории исторического знания ИВИ РАН (руководитель — М. С. Бобкова),
Центром «Восточная Европа в античном и средневековом мире» ИВИ
РАН (руководитель — Е. А. Мельникова). Мы благодарны руководству и
сотрудникам этих подразделений института за неоднократно и любезно
предоставляемую нам возможность участвовать в организованных ими
научных мероприятиях. Всё это расширяло наш исследовательский «го­
ризонт», помогало пытаться по-новому ставить и решать проблемы.
Отдельная благодарность — Ю. Н. Кузьмину, А. В. Мосолкину,
А. А. Синицыну, А. В. Махлаюку, А. В. Короленкову: они охотно и
щедро помогали нам в поиске литературы.
Июнь 2011 г.
ЧАСТЬ I

ОБЩИЕ ОСОБЕННОСТИ
ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ И
ИСТОРИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ
В А Н Т И Ч Н О Й ГРЕЦИИ
ГЛАВА 1

МНЕМОСИНА И АМНЕЗИЯ:
ПАРАДОКСЫ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ
В АНТИЧНОЙ ГРЕЦИИ 1

HisTORiA VERSUS CHRONICA. «Ax, Солон, Солон! Вы, эллины, вечно


остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца!.. Все вы юны умом,
ибо умы ваши не сохраняют в себе никакого предания, искони перехо­
дившего из рода в род, и никакого учения, поседевшего от времени».
Если верить Платону (Tim. 22b), так будто бы говорил египетский
жрец, беседуя в начале VI в. до н. э. с Солоном — прославленным
афинским мудрецом, прибывшим в ходе одного из своих путешествий
в долину Нила. Конечно, Платон был великим фантазером, творцом
грандиозных мифов (некоторые из этих мифов и по сей день властву­
ют над человечеством, как, например, миф об Атлантиде2), и вряд ли
разговор между афинянином и египтянином, который он описывает,
когда-либо имел место в действительности. Но дело здесь не в точной
и скрупулезной передаче конкретных фактов, а в общем понимании
ситуации, и в этой сфере Платон проявил удивительную проницатель­
ность, блестяще подметив различие в мировосприятии между грека­
ми и жителями Древнего Востока.
Действительно, хотя и несколько странно читать подобное приме­
нительно к цивилизации, в рамках которой, по общепринятому и спра­
ведливому мнению, возник сам феномен исторической науки3, тем не

1
Сокращенный вариант этого текста (с измененным без согласования с ав­
тором заголовком) был опубликован: Суриков И. Е. Парадоксы исторической
памяти в античной Греции // История и память: Историческая культура Европы
до начала Нового времени. М., 2006. С. 56—86.
2
О мифологичности платоновского рассказа об Атлантиде в диалогах «Ти-
мей» и «Критий» см. наиболее подробно: Панченко Д. В. Платон и Атлантида.
М., 1990.
3
Не столь давно это хрестоматийное положение попытался оспорить иссле­
дователь из Латвии И. П. Вейнберг, противопоставив ему «полигенетический»
взгляд на рождение исторической науки, тезис о возникновении ее «во многих
местах, в том числе и на Ближнем Востоке» {Вейнберг И. П. Рождение истории:
12 Часть I

менее надлежит помнить и о «другой стороне медали». Уже давно и


с полным основанием отмечается, что древнегреческому менталитету
в целом был присущ скорее «пространственный», чем «временной»
модус, что влекло за собой отсутствие существенного интереса к про­
цессам изменения, становления, преимущественную ориентацию на
познание законченного и совершенного бытия, иными словами, выра­
жало определенную «антиисторическую» тенденцию4.
Иными по сравнению с древневосточными цивилизациями (да,
пожалуй, и с любым традиционным обществом) оказались в антич­
ной Греции и средства фиксации исторической памяти. В высшей
степени характерно, что жанр исторической хроники, столь распро­
страненный и на Древнем Востоке — от Египта до Китая, и в Риме
(фасты, анналы)5, а впоследствии — в Византии, в Западной Европе,
на Руси (летописи), греческому миру весьма долго оставался чужд.
И это при том, что практика ежегодных записей в принципе была зна­
кома грекам. В большинстве греческих полисов в практических (пре­
жде всего календарных) целях составлялись списки следующих один
за другим эпонимных магистратов (например, в Афинах — первых
архонтов)6. Однако характерно, что никакой информации собствен­
но исторического характера к их именам, насколько можно судить, не
добавлялось7.

Историческая мысль на Ближнем Востоке середины I тысячелетия до н. э. М.,


1993. С. 316). Приведенный им в подкрепление этого тезиса обильный древ­
невосточный (в основном ветхозаветный) материал свидетельствует, однако, о
существовании в этом регионе традиции историописания (что само по себе, ко­
нечно, немаловажно), но не исторической науки в собственном смысле слова.
4
См., например: Карсавин Л. Я. Философия истории. СПб., 1993. С. 214
(с некоторыми оговорками); Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография.
М., 1980. С. 19 слл.; Бычков В. В. Эстетика поздней античности (II—III вв.). М.,
1981. С. 22—23 (с литературой по проблеме); Аверинцев С. С. Риторика и исто­
ки европейской литературной традиции. М., 1996. С. 36 слл. Возражения см.:
Шичалин Ю. А. Античность — Европа — история. М., 1999. С. 137 слл.
5
Об анналистической традиции в Риме см.: Бокщанин А. Г. Источниковеде­
ние Древнего Рима. М., 1981. С. 23 слл.
6
Фрагменты афинского списка архонтов, высеченного на каменной плите
в конце V в. до н. э., дошли до нас: Bradeen D. The Fifth-Century Archon List //
Hesperia. 1964. Vol. 32. № 2. P. 187—208; Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek
Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century В. С Revised ed. Oxf., 1989.
P. 9—12.
7
Ruschenbusch Ε. Die Quellen zur älteren griechischen Geschichte: Ein
Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer Berücksichtigung
der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vorträge zur griechischen und
hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1975. S. 68.
Глава 1. Мнемосина и амнезия 13

Не случайно первые греческие историки (логографы, Геродот)


при составлении своих произведений должны были ввиду отсутствия
письменных хроник опираться почти исключительно на данные уст­
ной традиции в тех случаях, когда давность описываемых событий
не позволяла «снять показания» с непосредственных свидетелей про­
исшедшего. Жанр хроники стал органичным достоянием античной
культуры лишь довольно поздно, в результате греко-восточного син­
теза эпохи эллинизма8.
Древнегреческая цивилизация породила какую-то совершенно
особую, ни на что не похожую форму историописания. Эллинский ис­
торик классической эпохи отнюдь не сродни своему древневосточно­
му, византийскому или древнерусскому «коллеге». Он — не усердный
хронист, скрупулезно заносящий в свою летопись событие за собы­
тием, «добру и злу внимая равнодушно». Он — исследователь. Кста­
ти, и сам термин «история», вошедший из греческого во все европей­
ские языки, изначально обозначал просто «исследование», а по сути
дела — даже что-то вроде «расследования», «следствия». Ничего спе­
цифически исторического в нашем понимании он не подразумевал и
мог применяться в равной степени и к материалу природного мира, а
не только человеческого общества (достаточно вспомнить «Историю
животных» Аристотеля или «Историю растений» Феофраста)9.
Древневосточный хронист описывает — древнегреческий историк
ищет. Для хрониста мир, в том числе мир человеческого общества, —
нечто раз навсегда данное, само собой разумеющееся. Ничего нового,
удивительного в нем нет и быть не может. Все идет своим размерен­
ным шагом: государства сталкиваются друг с другом, одни гибнут,
другие возвышаются, власть переходит от одного владыки к другому...
Никакой альтернативы, никакого представления о том, что могло бы
быть иначе. Всё сухо, серьезно, монументально. И всё выливается в
какую-то «дурную бесконечность». Соответственно, хроники приоб­
ретают черты определенной «агглютинативности». Они сливаются
друг с другом и вливаются друг в друга. Хронист, начиная свой труд
«от сотворения мира», включает в него произведения своих предшест­
венников. Хроника — в известной мере внеличностный, не-авторский
жанр. Зачастую она анонимна, иногда псевдонимна (так, некоторые
древневосточные хроники составлены от имени царей, хотя понятно,
что писали их не сами венценосцы, а их подчиненные-писцы).

8
Аверинцев С. С. Риторика и истоки... С. 44—45.
9
О специфике употребления термина «история» в Древней Греции см.: Та-
хо-ГодиА. А. Ионийское и аттическое понимание термина «история» и родствен­
ных с ним // Вопросы классической филологии. Вып. 2. М., 1969. С. 107 слл.
14 Часть I

А вот как, для сравнения, начинает свой труд «Генеалогии» (к со­


жалению, дошедший до нас лишь фрагментарно) автор, которого,
пожалуй, с наибольшим основанием можно было бы назвать самым
первым древнегреческим историком, — логограф Гекатей Милетский
(рубеж VI—V вв. до н. э.): «Так говорит Гекатей Милетский: я пишу
это так, как мне представляется истинным, ибо рассказы эллинов мно­
горазличны и смехотворны, как мне кажется» (FGrHist. 1. Fl).
Перед нами — хронологически первое в античной (и всей евро­
пейской) историографии теоретическое суждение общего характера, и
оно дает чрезвычайно много для понимания специфики древнегрече­
ского подхода к истории. Сразу бросаются в глаза несколько характер­
ных моментов. Во-первых, ярко выраженное авторское, индивидуаль­
ное начало: уже в самой первой фразе своего труда историк горделиво
ставит собственное имя10. Во-вторых, нацеленность не столько на
изложение событий, сколько на поиск истины (причем вкупе с пони­
манием определенной субъективности самой истины: «...так, как мне
представляется истинным», — пишет Гекатей, допуская, таким обра­
зом, что возможны и другие точки зрения). В-третьих, полемический
и даже критический настрой по отношению к предшественникам (ми-
фографам), стремление посмотреть на вещи по-новому. Для Гекатея
нет ничего очевидного, само собой разумеющегося; всё приходится
открывать, как будто в первый раз.
Все эти черты, столь отчетливо проявившиеся уже у самой «ко­
лыбели Клио», нашли полное воплощение и в дальнейшем развитии
греческого историописания. Оно всегда оставалось авторским: среди
эллинских историков мы не встретим анонимов11 и почти не встре­
тим псевдонимов12. Далее, стремление к поиску истины и связанная

10
Индивидуальное начало как проявление пресловутого «агонального
духа» вообще чрезвычайно сильно во всех сферах древнегреческой культуры,
начиная с эпохи архаики. Даже вазописцы часто ставили свои имена на распи­
санных ими глиняных сосудах. Или вспомним другой, в чем-то курьезный слу­
чай: греческие солдаты-наемники на египетской службе, оставившие в начале
VI в. до н. э. свои «автографы» на ноге колоссальной статуи Рамсеса II в Абу-
Симбеле (текст надписи см.: Meiggs R., Lewis D. Op. cit. P. 12—13).
1
' A если и встретим — то только по причине плохой сохранности их тру­
дов. Так, знаменитый «Оксиринхский историк» начала IV в. до н. э. для нас
анонимен — но именно для нас: его труд, безусловно, был подписан именем
автора, но просто до нашего времени оно не дошло.
12
Исключения, конечно, были. Ксенофонт издал «Анабасис» под псевдо­
нимом, но сделал это не из принципиального желания скрыть свое авторство,
а по вполне конкретным причинам, из стремления подчеркнуть объективность
повествования (ведь он сам выступал в этом трактате в качестве одного из дей-
Глава 1. Мнемосина и амнезия 15

с этим критика предшественников всегда оставались типичнейшими


признаками их трудов. Такой принципиально исследовательский под­
ход давал о себе знать даже тогда, когда жанровая специфика требова­
ла скорее «хроничности».
Поясним последний тезис следующим примером. В Афинах
позднеклассической эпохи получил широкое распространение жанр
так называемой аттидографии; стали появляться труды по локаль­
ной истории афинского полиса, носившие одинаковое название
«Аттида» (от «Аттика»). Казалось бы, этот жанр — изложение со­
бытий, происходивших в одном конкретном городе-государстве от
легендарной древности до времени жизни автора, — в наибольшей
степени предполагал именно историческую хронику. Собственно,
многие современные исследователи так и называют «Аттиды» «хро­
никами» 13. И тем не менее даже произведения аттидографов (Кли-
дема, Андротиона, Фанодема, Филохора и др.), насколько мы можем
судить о них по дошедшим фрагментам, отнюдь не походили на хро­
ники Древнего Востока. Эти историки, как и все их древнегреческие
коллеги, опять же не столько излагали и описывали, сколько искали
и расследовали. Важное место в «Аттидах» занимала полемика их
авторов друг с другом. Собственно, потому и появлялось так много
сочинений аттидографического жанра, что в каждом из этих сочине­
ний выдвигалась какая-то новая точка зрения и опровергались пре­
дыдущие |4.
В конце V в. до н. э. в греческом мире впервые появился интерес
к проблемам хронологии (Гиппий Элидский, Гелланик Лесбосский).
Однако характерно, что и хронологические выкладки в это время ис­
пользовались историками не для составления хроник, а в других це­
лях — для синхронизации событий, происходивших в различных по­
лисах (поскольку каждый из этих полисов пользовался собственным
календарем и собственным летосчислением, такая синхронизация
становилась всё более насущной для воссоздания общей картины)15,

ствующих лиц). Другие свои труды Ксенофонт, естественно, подписывал соб­


ственным именем.
13
Важнейшие труды об аттидографии: Jacoby F. Atthis: The Local Chronicles
of Ancient Athens. Oxf., 1949; Idem. Die Fragmente der griechischen Historiker.
Teil 3b. A Commentary on the Ancient Historians of Athens. Vol. 1—2. Leiden, 1954;
Pearson L. The Local Historians of Attica. Repr.ed. Ann Arbor, 1981.
14
Полемика аттидографов друг с другом по ряду конкретных сюжетов
хорошо освещена в работе: Schreiner J. H. Aristotle and Perikles: A Study in
Historiography. Oslo, 1968.
15
Синхронизация осуществлялась путем «привязки» этих событий к опре­
деленным реперам общегреческого значения (смене жрецов и жриц в автори-
16 Часть I

и для более точного установления тех или иных спорных датировок,


что, кстати, в конечном счете опять же выливалось в ожесточенную
полемику между авторами, работавшими в историческом жанре.
Небезынтересно задуматься над тем, как и почему на древнегре­
ческой почве на рубеже эпох архаики и классики появился абсолютно
новый, уникальный, ранее нигде и никогда не встречавшийся тип исто­
рической культуры — культуры, ориентированной не на простое изло­
жение событий, а на расследование и изыскание (прежде всего на по­
иск причин происходящего16), являющейся одновременно субъектом и
объектом сознательной рефлексии. Чтобы лучше понять путь развития
мысли, сделавший возможным подобные результаты, необходимо обра­
титься к контексту того процесса, который часто называют «рождением
Клио», то есть возникновения истории как особой отрасли знания.
От ПРОРОКА — к ИСТОРИКУ. Обычно в первых древнегреческих ис­
торических трудах, созданных в VI—V вв. до н. э., видят проявление
нарастающего и достигающего апогея рационализма, являющегося,
по общему убеждению, едва ли не наиболее характерным призна­
ком древнегреческого стиля мышления, древнегреческой культуры17.
«Рождение истории» считается одним из этапов судьбоносного для
формирования европейского мироощущения пути «от мифа к лого­
су» 18, проделанного греками, пути, на котором в рамках примерно того

тетных святилищах, периодически повторявшимся панэллинским спортивным


играм и т. п.). Впоследствии на базе этих синхронизации выросло получившее
широкое распространение среди историков летосчисление по Олимпиадам.
16
Показательно, что оба самых ранних дошедших до нас исторических тру­
да — сочинения Геродота и Фукидида — начинаются с рассуждений об истин­
ных причинах войн, которые в этих трудах рассматриваются (соответственно
Греко-персидских войн и Пелопоннесской войны). См.: Sealey R. Thucydides,
Herodotos, and the Causes of War // C1Q. 1957. Vol. 7. № 1/2. P. 1—12. Хронист же,
в отличие от историка-исследователя, совершенно не обязан вдаваться в область
причин.
17
См., однако, важные замечания о том, что не следует напрямую отождест­
влять этот античный рационализм с более привычным для нас рационализмом
Нового времени: Murray О. Cities of Reason // The Greek City: From Homer to
Alexander. Oxf., 1991. P. 1—25; Аверинцев С. С. Риторика и истоки... С. 329—
346. Специально применительно к древнегреческим историкам об издержках
чрезмерно «рационализирующего» подхода см.: Суриков И. Е. Лунный лик
Клио: элементы иррационального в концепциях первых европейских истори­
ков // Проблемы исторического познания. М., 2002. С. 223—235.
18
Одна из самых популярных формул в среде специалистов, занимающих­
ся становлением античной культуры. Нередко эта формула находит отраже­
ние в заголовках исследований, например: Nestle W. Vom Mythos zum Logos:
Die Selbstenfaltung des griechischen Denkens von Homer bis auf die Sophistik und
Глава 1. Мнемосина и амнезия 17

же хронологического отрезка, разве что чуть раньше, возникла также


и философия, предпринявшая первые попытки объяснить мироздание
с позиций не традиционных представлений, а разума и логики.
Однако существует и иная, значительно менее известная у нас
концепция происхождения философии и науки в античной Элладе.
В наиболее полной форме эту концепцию развернул в своих работах
выдающийся исследователь древнегреческого менталитета Ф. Корн-
форд 19. По его мнению, у истока названных феноменов стоит не ра­
ционалист-эмпирик, как традиционно считается, а значительно более
экзотическая фигура, имеющая прямое отношение к религии, —
пророк-поэт (в чем-то схожий с кельтским друидом или сибирским
шаманом), получающий свое априорное (можно сказать, даже маги­
ческое) знание не посредством анализа фактов, а через откровение,
получаемое от сверхъестественных сил. Религиозных деятелей такого
типа было немало в архаической Греции (Аристей, Гермотим, Абарис,
Эпименид и др.)20; кстати, во многом типологически близок к ним Пи­
фагор, который, судя по всему, первым ввел в греческую и мировую
культуры термины «философия» и «философ» (Diog. Laert.1.12).
Что можно сказать в данной связи о возникновении исторической
науки? Не лежат ли ее корни также в религиозной сфере? Историка в
чем-то можно назвать «пророком наоборот», который пророчествует
не о будущем, а о прошлом. Это звучит парадоксом, однако древние
греки вполне допускали подобную постановку вопроса, подобный тип
пророчествования. Уже в первых строках самого раннего произведе­
ния античной литературы — гомеровой Илиады — появляется образ
прорицателя Калханта. «Мудрый, ведал он всё, что минуло (курсив
наш. — И. С), что есть и что будет», — говорит о нем Гомер (IL I. 70).

Sokrates. 2 Aufl. Aalen, 1966; Кессиди Φ. Χ. От мифа к логосу (Становление гре­


ческой философии). М., 1972. Из работ, в которых присутствует именно такой,
«рационалистический» взгляд на формирование историописания у древних гре­
ков, см.: Немировский А. И. У истоков исторической мысли. Воронеж, 1979;
Он же. Рождение Клио. Воронеж, 1986; Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки
античной общественной мысли. Л., 1981. С. 82 слл.
19
Cornford F. M. Principium sapientiae: The Origins of Greek Philosophical
Thought. Cambridge, 1952; Idem. From Religion to Philosophy: A Study in the Ori­
gins of Western Speculation. N. Y., 1957.
20
О них см.: Доддс Э. Р. Греки и иррациональное. СПб., 2000. С. 199 слл.
Справедливости ради отметим, что напрямую называть их «греческими шама­
нами», как зачастую делается, всё-таки не вполне корректно (ср.: Жмудь Л. Я.
Наука, философия и религия в раннем пифагореизме. СПб., 1994. С. 121 слл.).
Сибирский шаманизм представляет собой комплекс вполне конкретных, четко
очерченных религиозно-магических практик, хотя и стадиально близких, но от­
нюдь не тождественных соответствующим явлениям в Греции.
18 Часть I

Таким образом, пристальный взгляд не только в будущее, но и в про­


шлое, открытие причин происходящих событий — всё это тоже вхо­
дило в компетенцию прорицателя (ср. Arist. Rhet. 1418a21—25). Более
того, были пророки, которые специализировались именно на прошлом.
Одним из них являлся живший на рубеже VII—VI вв. до н. э. Эпи-
менид Критский, прославившийся как раз тем, что «предсказывал»
прошлое, то есть умел истолковать, из-за чего на полис обрушились
те или иные беды, и рекомендовать соответствующие средства выхода
из положения21. Небезынтересно в контексте настоящей работы, что
Эпименид, по данным античной традиции, был автором нескольких
если не исторических в собственном смысле слова, то, во всяком слу­
чае, «протоисторических» трудов («Критские события», «Родословие
куретов и корибантов» и др.). Его можно назвать одним из непосред­
ственных предшественников первых историков-логографов.
В сущности, в понимании греков архаической и классической
эпох историк был «коллегой» поэта. Известен каждому тот хрестома­
тийный факт, что история считалась находящейся под покровитель­
ством «собственной» музы (Клио), подобно эпосу и лирике, трагедии
и комедии. Однако далеко не всегда мы в должной мере задумываемся
над импликациями этого факта. А ведь это только для нас музы — не
более чем красивый образ. В греческом мире они, как и любые другие
божества, воспринимались не как метафора и даже не как предмет
индивидуальной веры, а как непосредственно данная объективная
реальность22. Музы — дочери Зевса и богини памяти Мнемосины
(обратим внимание на последнее, отнюдь не случайное обстоятель­
ство) — властно овладевали человеком, приводили его в состояние
неистовства (mania). Именно в этом смысле поэт (а стало быть, и ран­
ний историк) в архаической Греции, как и во многих традиционных
обществах, уравнивался с пророком.
Платон в диалоге «Федр» (244а sqq.), подробно рассуждая о свя­
щенном неистовстве, одержимости, насылаемой богами, выделяет не­
сколько видов такого состояния. Один из этих видов — пророческое

21
О колоритной фигуре Эпименида написано немало. Последняя по време­
ни работа: Зайков А. В. Эпименид в Спарте (Критская экстатическая мантика
и становление «спартанского космоса») // ВДИ. 2002. № 4. С. ПО—130. Нет
оснований сомневаться в историчности Эпименида и считать его легендарным
персонажем (см.: Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии поздне-
архаической и раннеклассической эпох. М., 2000. С. 36—37, с указаниями на
литературу).
22
Ср.: Snell В. The Discovery of the Mind: The Greek Origins of European
Thought. N. Y., 1960. P. 24; Суриков И. Ε. Эволюция религиозного сознания афи­
нян во второй половине V в. до н. э. М., 2002. С. 37.
Глава 1. Мнемосина и амнезия 19

неистовство, позволяющее прозревать грядущее. Другой вид — по­


этическое неистовство, источник которого — музы. Этот вид одер­
жимости, по словам философа, «охватывает нежную и непорочную
душу, пробуждает ее, заставляет выражать вакхический восторг в пес­
нопениях и других видах творчества и, украшая несчетное множе­
ство деяний предков, воспитывает потомков (курсив наш. —И. С)».
Последние слова сказаны как будто специально об историках23.
Музы — божества «мыслящие», «знающие» по преимуществу.
В «Теогонии» Гесиода они так говорят о себе:
Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду.
Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем.
(Hes. Theog. 27—28)
Они, таким образом, могут вводить людей в заблуждение. Отнюдь не
случайно, что, насколько можно судить, все без исключения античные
эпические поэты, будь то Гомер, Гесиод или даже несравненно более
поздние Вергилий или Нонн (хотя для последних, конечно, это стало
уже скорее литературным штампом), начинают свои поэмы именно
призывом к музе или музам, стремясь снискать их благоволение и по­
лучить от них правдивую информацию. Гекатей и Геродот, не говоря о
Фукидиде, уже не взывают к богиням творческого вдохновения, пред­
почитая вместо этого начинать свои труды демонстративным заявле­
нием собственного авторства. И тем не менее, как известно, девять
книг «Истории» Геродота названы именами девяти муз. Даже вне за­
висимости от того, сделал ли это сам историк или же эллинистические
систематизаторы его наследия, данный факт в высшей степени симво-
личен как рудиментарное отражение прежнего положения вещей.
Вряд ли необходимо специально останавливаться на том, сколь
многим древнегреческое историописание в целом обязано эпосу, в
сколь большой степени первые историки основывались на нем и даже
подражали ему. Об этом уже неоднократно говорилось в исследова­
тельской литературе. Ф. Артог пишет: «Геродот хотел соперничать с
Гомером и, завершив "Историю", стал Геродотом... Геродот черпал
силу или дерзость для того, чтобы начать, в эпосе»24. Мы, со своей сто­
роны, добавим, что первую на греческой почве (и вообще первую в Ев­
ропе) концепцию исторического развития мы встречаем значительно

23
Не забудем, что и Аристотель (Poet. 1451Ь5 sqq.) рассматривал историю и
поэзию как явления одного порядка, различные, но вполне сопоставимые. Ср.:
Kitto Н. D. Ε Greek Tragedy: A Literary Study. 3 ed. L., 1966. P. 36.
24
Артог Ф. Первые историки Греции: историчность и история // ВДИ. 1999.
№ 1.С. 178.
20 Часть I

раньше, чем появились первые историки в собственном смысле слова,


а именно у вышеупомянутого эпика Гесиода, на рубеже VIII—VII вв.
до н. э. Это знаменитое учение о сменяющих друг друга «веках» или
«поколениях» людей — золотом, серебряном, медном, героическом и
современном поэту железном (Hes. Opp. 109 sqq.)· При этом Гесиод,
концептуально повествуя о прошлом и фактически выступая в роли
первого «протоисторика», понимает свою миссию как пророческую.
Он абсолютно убежден, что музы поведали ему чистую правду. Они
...дар мне божественных песен вдохнули,
Чтоб воспевал я в тех песнях, что было и что еще будет.
(Hes. Theog. 31—33. Курсив наш. — И. С.)
Сразу припоминаются цитированные выше слова Гомера о Калханте.
Для того, чтобы рассказать истину о прошлом, точно так же нужен
пророческий дар, как и для того, чтобы приоткрыть завесу над буду­
щим.
Говоря о древнегреческом историке как наследнике экзальтиро­
ванного поэта-пророка, во избежание возможных недоразумений сле­
дует специально подчеркнуть, что необходимо строго отделять друг от
друга вопрос этиологии феномена и вопрос его актуальной функции.
Естественно, к моменту появления в культурной жизни Эллады, на
исходе VI в. до н. э., логографов25 — первых историков в собственном
смысле слова — «историческая функция» была уже в значительной
мере десакрализованной. Помимо прочего, это выражалось в том, что
логографы писали уже не стихами, а прозой, что само по себе демон­
стрирует более «секуляризованный» характер их произведений.
И еще одну промежуточную фигуру, стоящую на пути «от пророка
к историку», следует указать. Это — мифограф-генеалог. Первые ав­
торы этого жанра (Ферекид Сиросский, Феаген Регийский), писавшие
уже прозой (насколько можно судить, именно они стали самыми ран­
ними греческими прозаиками)26, появились в Элладе в VI в. до н. э.
Здесь мы выходим на весьма важную проблему, связанную с ролью
генеалогий в исторической памяти — ролью, которую в отношении
античной Греции трудно переоценить27. Для древнегреческих авто-

25
Пользуемся этим термином, поскольку он является общепринятым; но в
одной из следующих глав будет разъяснено, что он не вполне корректен.
26
Об общем историко-культурном значении возникновения прозы в Греции
в VI в. до н. э. см.: Шичалин Ю. Α. Επιστροφή, или Феномен «возвращения» в
первой европейской культуре. М , 1994. С. 37 слл.
27
Нам уже приходилось затрагивать данный сюжет. См.: Суриков И. Е.
Место аристократических родословных в общественно-политической жизни
Глава 1. Мнемосина и амнезия 21

ров всегда был в высшей степени характерен обостренный интерес


к генеалогическим сюжетам28. И это не случайно: генеалогическая
традиция, насколько можно судить, в любом традиционном обществе
является одним из важнейших средств манифестации исторической
памяти. В частности, в древнегреческих полисах в число базовых кри­
териев общей оценки индивида всегда входило его происхождение29.
В Афинах, по недавнему, совершенно справедливому наблюдению
А. А. Молчанова, именно наличие генеалогической традиции, ро­
дословной, возводимой в конечном счете к тому или иному божеству
(прежде всего к Зевсу), было «неотъемлемым и даже определяющим
признаком» принадлежности того или иного рода к евпатридам, то
есть к высшей знати30. Вполне естественно, что аристократы активно
прокламировали свои родословия, призванные подчеркнуть их «из­
бранность», а ориентированные на этот социальный слой писатели
эти родословия изучали и разрабатывали, что не могло не вести их, в
свою очередь, к проблемам теогонии, «поколений» богов (поскольку
мифологические герои, от которых производили свое происхождение
евпатриды, были все без исключения потомками небожителей).
В сущности, «потребителями» информации, поставляемой ми-
фографами-генеалогами, были те же самые люди, которые составляли
преимущественную аудиторию эпических поэтов, то есть те же пред­
ставители аристократии. Кстати, то же можно сказать и о читательской
аудитории первых историков. Мы слишком часто забываем о том, что
Гекатей, Геродот, Фукидид, Ксенофонт писали не для абстрактных
«греков» и даже не просто для афинян, милетян или коринфян, а кон­
кретно для афинской, милетской или коринфской аристократической

классических Афин // ИИАО. Вып. 7. Нижний Новгород, 2001. С. 138—147; Он


ж:е. О некоторых особенностях генеалогической традиции в классических Афи­
нах // Восточная Европа в древности и средневековье: Генеалогия как форма
исторической памяти. М., 2001. С. 172—176.
28
Prakken D. W. Studies in Greek Genealogical Chronology. Lancaster, 1943.
P. 47, 71—72; Broadbent M. Studies in Greek Genealogy. Leiden, 1968. P. 4—7.
Весьма подробно данная тематика рассматривается в работе: Thomas R. Oral
Tradition and Written Record in Classical Athens. Cambridge, 1989. Отметим, в
частности, что подсчет поколений в аристократических родословных долгое
время был едва ли не древнейшим инструментом в хронологических изыскани­
ях греков: Panchenko D. Democritus' Trojan Era and the Foundations of Early Greek
Chronology // Hyperboreus. 2000. Vol. 6. Fasc. 1. P. 39.
29
См.: Суриков И. Ε. Ο некоторых особенностях правосознания афинян
классической эпохи // ДП. 1999. № 2 (5). С. 40—41.
30
Молчанов А. А. Генеалогическая традиция у афинских эвпатридов: про-
сопографический аспект // Антиковедение на рубеже тысячелетий. М., 2000.
С. 74.
22 Часть I

политической элиты. К массам рядового демоса их труды не могли


еще быть в полной мере обращены, и не только по субъективным, но
и по объективным причинам. Демос не мог полноценно приобщить­
ся к сочинениям «служителей Клио» из-за своей явно недостаточной
для этого грамотности. В демократических Афинах классической
эпохи, где политическая активность незнатного гражданского насе­
ления была наиболее высокой, и грамотных было больше, чем где-
либо в греческом мире. Но даже и в этом полисе средний гражданин
мог ознакомиться с выставленным на всеобщее обозрение декретом
или процарапать (да и то зачастую с грубыми ошибками) на глиня­
ном черепке имя какого-нибудь политика, голосуя на остракизме, но
вряд ли был в состоянии самостоятельно прочесть объемистый исто­
рический трактат31. Не забудем и о том, что сами первые греческие
историки (равно как и первые философы, первые лирические поэты)
были аристократами32 и обращались в первую очередь к равным по
статусу лицам.
Характерно, что главное историческое произведение крупнейше­
го из логографов, Гекатея, судя по всему, так и называлось — «Генеа­
логии»33. Гекатей, наиболее талантливый и, пожалуй, наиболее раци­
оналистически настроенный из первого поколения греческих истори­
ков, в целом, как мы видели, критически относился к существующей
мифологической традиции. Тем не менее он был абсолютно убежден
в собственном происхождении от богов в шестнадцатом поколении
(Hecat. FGrHist. 1 F300) и, судя по всему, письменно зафиксировал с
целью его доказательства подробную генеалогическую стемму. Впо­
следствии для Геродота это даже стало предметом некоторой иронии
(Herod. II. 143). Однако вряд ли стоит видеть в подобном воззрении

31
К оценке уровня грамотности в классической Греции см.: Harris W. V.
Ancient Literacy. Cambridge Mass., 1989; Thomas R. Oral Tradition... P. 15—34;
Hedrick Ch. W. Writing and the Athenian Democracy // The Birth of Democracy.
Athens, 1993. P. 7—11; Lazzarini M. L. La scrittura nella città: iscrizioni, archivi
e alfabetizzazione // I Greci: Storia, cultura, arte, società. Vol. 2. II. Torino, 1997.
P. 725—750.
32
О родословной Гекатея будет сказано чуть ниже. Геродот происходил из
семьи, богатой и политическими, и культурными традициями, активно участ­
вовавшей в общественной жизни. Фукидид был выходцем из знатнейшего рода
Филаидов. Ксенофонт в молодости служил в афинской коннице, а это было при­
вилегией исключительно аристократов.
33
Традиция сохранила несколько вариантов этого не дошедшего до нас
труда: «Генеалогии», «Героологии» (то есть родословия легендарных героев —
прямых потомков богов и предков архаической греческой аристократии) или
просто «Истории».
Глава 1. Мнемосина и амнезия 23

признак «наивности» Гекатея, который мог бы служить основанием


для пренебрежительного отношения к нему как ученому Дело, как нам
представляется, несколько в ином. Великий логограф в своем подходе
к родовым преданиям опирался на вековые традиции, сложившиеся в
среде греческой аристократии, к которой он и сам принадлежал. Бо­
жественное происхождение знати в глазах отнюдь не только ее самой,
но и рядовых граждан, было чем-то само собой разумеющимся, фак­
том, не нуждающимся в доказательствах и не подверженным каким
бы то ни было сомнениям.
Итак, пророк, поэт, мифограф — вот кого мог числить среди сво­
их предшественников древнегреческий историк. Хрониста в числе его
предшественников нет. А это, в свою очередь, заставляет задуматься о
том, как и почему сложилось подобное положение вещей.
«ПАМЯТЬ С ПРОВАЛАМИ». Античная греческая историография для
нас ассоциируется прежде всего с такими именами, как Геродот, Фу-
кидид, Ксенофонт, Полибий, то есть со «звездами первой величины».
Однако не следует забывать, что творчество этих титанов историче­
ской мысли было бы абсолютно невозможным без надлежащего фона.
Историков в Элладе в действительности было многократно больше —
не десятки, а даже сотни. Практически в каждом, даже самом малом
и захолустном полисе имелись свои представители историописания.
Подавляющее большинство этих авторов остается за пределами вни­
мания современных исследователей по одной простой причине: их
произведения либо не дошли до нас вообще, либо (чаще) дошли лишь
во фрагментах, сохраненных цитировавшими их позднейшими писа­
телями. Исследование фрагментов греческих историков, кропотливая
работа по их сбору и сведению воедино на протяжении последних
двух столетий оставались актуальной задачей антиковедения34.
Вышеуказанное обстоятельство можно считать в известной мере
случайным (оно связано с состоянием письменной традиции, за про­
шедшие два с лишним тысячелетия, разумеется, претерпевшей огром­
ные утраты35). Однако же оно весьма символично и во многом корре­
лирует с действительным положением вещей. Для древнегреческой

34
Лучший на сегодняшний день из сводов такого рода принадлежит Фе­
ликсу Якоби («Die Fragmente der griechischen Historiker»). Это фундаменталь­
ное многотомное, прекрасно комментированное издание выходило (вначале в
Берлине, затем в Лейдене) на протяжении нескольких десятилетий — с 1923
до 1958 г.
35
Еще в распоряжении константинопольского патриарха Фотия (IX в.) нахо­
дилось несравненно большее количество античных исторических памятников,
нежели в нашем. А, например, рукописи такого ценнейшего труда, как «Аттида»
24 Часть I

исторической памяти, выработавшейся в условиях полисного мира,


в высшей степени характерна фрагментированность; это была, если
можно так выразиться, «память с провалами». Фрагментированность,
о которой идет речь, фиксируется в целом ряде аспектов: географи­
ческом, хронологическом, тематическом.
Политическая раздробленность античной Эллады, разумеется,
не могла не отразиться на формировании существенных черт сло­
жившегося в ней исторического мировосприятия. Грек эпох архаики
и классики осознавал как «родину» в полном смысле слова именно
свой полис, обладавший всеми признаками независимого (пусть и
карликового) государства; Греция же в целом была для него если не
абстракцией, то, во всяком случае, категорией слишком широкой для
непосредственного восприятия36. Закономерно в связи со сказанным,
что исторические труды этого времени были в первую очередь труда­
ми по истории отдельных полисов.
Здесь мы выходим на небезынтересное и даже парадоксальное об­
стоятельство. Типовой греческий полис (оставляя в стороне «полисы-
гиганты», подобные Афинам или Спарте, которые всегда оставались
исключениями37) был, в сущности, очень небольшой общиной, граж­
данский коллектив которой составлял несколько тысяч, а то и несколь­
ко сот человек. И исторические сочинения, создававшиеся в таком го­
родке и ему посвященные, неизбежно должны были находиться где-то
на уровне «микроистории». Обнаруживается, таким образом, что это
направление, признаваемое одним из наиболее перспективных в со­
временной исторической мысли38, имеет своих прямых, хотя и отда­
ленных предшественников в античной эпохе. Безусловно, такая древ­
негреческая «микроистория» должна была характеризоваться обост­
ренным вниманием к детали, упором на личностные аспекты происхо-

Филохора, судя по всему, существовали даже в XVI в. и лишь впоследствии


были утрачены. См.: Pearson L. Op. cit. P. 105—106.
36
Лишь в связи с кризисом классического полиса зарождаются космополи­
тические идеи (впервые появившиеся, насколько можно судить, в философской
школе киников в IV в. до н. э.), а в эпоху эллинизма они получают достаточно
широкое распространение в среде интеллектуальной элиты. Но эллинистиче­
ский мир был уже во многом совершенно иной социокультурной вселенной по
сравнению со старой полисной Грецией. Только в его рамках, напомним, антич­
ная цивилизация овладевает жанром универсальной хроники.
37
Ср.: Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к пор­
трету греческой цивилизации. СПб., 1998. С. 76 ел.
38
См. о нем: Бессмертный Ю. Л. Некоторые соображения об изучении фе­
номена власти и о концепциях постмодернизма и микроистории // Одиссей: Че­
ловек в истории. Представления о власти. М., 1995. С. 5—19.
Глава 1. Мнемосина и амнезия 25

дящего, интересом к бытовой стороне жизни (правда, применительно


к полисной истории следует говорить скорее об общинно-культовом,
чем об индивидуально-семейном быте), к топографии и т. п.
Локальный («хорографический») подход, характерный для до-
эллинистической греческой историографии, однако, как правило, не
становился источником своеобразного «провинциализма», узости
взгляда. Этому препятствовали два обстоятельства. Во-первых, един­
ство (причем осознаваемое) общей культурной традиции в эллинском
мире. Во-вторых, единство исторической судьбы. Эти факторы застав­
ляли историков воспринимать мир не только в полисных категориях,
но и в более широком контексте. Периодически происходили события
(обычно в военно-политической сфере), которые особенно насущно
заставляли греков почувствовать себя единым целым, несмотря на
политический партикуляризм. Такие события могли иметь интегра­
ционный или дезинтеграционный характер, объединять Элладу перед
лицом общего врага (как Греко-персидские войны) или, напротив,
делить ее на два больших лагеря (как Пелопоннесская война), но в
любом случае они были общими для региона в том смысле, что обру­
шивавшиеся бедствия затрагивали каждый полис, ни для кого не оста­
ваясь посторонними. Именно при необходимости осмысления этих
«глобальных» по греческим меркам событий историческая мысль
вырывалась за полисные рамки и появлялись труды с более высоким
уровнем обобщения — такие, как произведения Геродота и Фукиди-
да. Налицо, таким образом, определенная диалектика локального и
общерегионального, иногда даже локального и общемирового.
Далее, фрагментированность хронологическая. Целые большие
периоды оставались не то чтобы совершенно за пределами внимания
древнегреческих историков, но, во всяком случае, не могли быть ими
познаны в надлежащей мере и как бы тонули в дымке легенды. Здесь
нам приходится коснуться, пожалуй, самого серьезного «провала» в
исторической памяти греков. Речь идет о так называемых «Темных
веках»39 (XI—IX вв. до н. э.) — хронологическом отрезке между кру­
шением микенской цивилизации на юге Балканского полуострова и
началом формирования классической греческой.
В «дворцовых царствах» II тыс. до н. э. существовала, как извест­
но, письменность слогового типа (линейное письмо В)40. Достаточно

39
К характеристике «Темных веков» см.: Starr Ch. G. The Origins of Greek
Civilization 1100—650 В. С L., 1962. P. 75—186; Finley M. L Early Greece:
The Bronze and Archaic Ages. L., 1981. P. 69—86.
40
Об этой письменности, ее происхождении, специфике и истории изуче­
ния, о значении ее памятников как исторического источника см. наиболее по-
26 Часть I

сложная в изучении и использовании, эта письменность применя­


лась в основном бюрократическим аппаратом дворцовых хозяйств
для фиксации поступления и расходования имущества на царских
складах. Практически нет сомнения в том, что линейное письмо еще
не служило для записи каких-либо литературных произведений, не
говоря уже об исторических. Собственно, грамотными были только
писцы, то есть весьма узкая прослойка населения. Не удивительно
поэтому, что крупномасштабные этномиграционные процессы конца
II тыс. до н. э. (известные под условным названием «дорийского втор­
жения»), вызвавшие гибель «дворцовых царств», уничтожили также и
эту письменность, приведя к полному ее забвению41.
Цивилизационный дисконтинуитет, разрыв культурной традиции,
таким образом, характерен для греческих «Темных веков», как и для
эпохи, лежащей на грани античности и средневековья. Однако в этой
последней ситуации разрыв, следует подчеркнуть, не был полным,
поскольку письменность на латинском языке никогда не прекращала
существования. Всегда оставался, как бы он ни был узок, круг обра­
зованных людей, осуществлявших трансляцию античного наследия
в новые раннесредневековые реалии42. В Греции рубежа II—I тыс.
до н. э. подобная трансляция оказывалась попросту невозможной, во
всяком случае в рамках письменной культуры, поскольку эта послед­
няя исчезла. Иными словами, сложилась в чем-то даже уникальная си­
туация: дисконтинуитет был, пожалуй, более глубок, чем где бы то ни
было и когда бы то ни было при смене или модификации культурной
традиции. Специально оговорим, что речь идет именно о цивилизаци-
онном дисконтинуитете, при сохранении в целом этнического состава
населения43.

дробно: Молчанов Α. Α., Нерознак В. /7., Шарыпкин С. Я. Памятники древней­


шей греческой письменности: Введение в микенологию. М., 1988.
41
Не исключено, впрочем, что у Гомера сохранилось смутное воспомина­
ние о древнейшей греческой письменности (ср. «злосоветные знаки» в II. VI.
168). Однако вопрос этот сложен и дискуссионен. Есть возможность того, что
речь идет об алфавитном письме, уже появившемся ко времени Гомера, но еще
не получившем широкого распространения.
42
См. об этом: Уколова В. И. Античное наследие и культура раннего средне­
вековья (конец V — середина VII в.). М., 1989.
43
Бесспорно, на протяжении «Темных веков» на юге Балканского полу­
острова происходили миграционные процессы. Но, во-первых, они свершались
в рамках греческого этноса (передвигались с места на место его субэтнические
группы). Во-вторых, масштабы этих миграций не были столь значительными,
как иногда считается, и в большинстве регионов они не повели к смене основ­
ной части населения. В-третьих, даже среди миграционных волн оставались
островки практически полной этнической стабильности (как Аттика).
Глава 1. Мнемосина и амнезия 27

Экскурс о дисконтинуитете «Темных веков», об утрате письмен­


ности и пр. был необходим постольку, поскольку эти факты имеют
самое непосредственное отношение к характеристике исторической
памяти древних греков. Возвращение на несколько столетий полно­
стью на стадию устной культуры, будучи бесспорно шагом назад,
явилось серьезнейшим препятствием для функционирования этой
исторической памяти, создавало в ней глубокую лакуну, которая нуж­
далась в заполнении. А заполнить ее можно было только средства­
ми устной же традиции. Впоследствии, после появления в Греции
алфавитного письма, складывания литературы, начала деятельности
первых историков, такое заполнение активно осуществлялось. Там,
где минувшее ввиду отсутствия достоверных свидетельств не под­
давалось реконструкции, оно просто конструировалось (о чем еще
будет говориться ниже). Все это стало фактором, способствовавшим
проявлению своеобразных черт исторической культуры античной
Эллады. Она формировалась в контексте воспоминания письменной
эпохи о своем бесписьменном прошлом, за которым, в свою очередь,
смутно вырисовывалось еще более глубокое (и при этом письменное)
прошлое. Получался своеобразный «слоеный пирог» из письменно­
го — устного — письменного. Классическая греческая историческая
культура рождалась в пограничной ситуации, на переплетении весь­
ма продвинутых и явно примитивных форм, причем хронологическая
последовательность этих форм далеко не всегда соответствовала их
стадиальной таксономии. В результате мы можем наблюдать карти­
ну, в чем-то похожую, выражаясь фигурально, на живопись Феофана
Грека: яркие вспышки на темном фоне, как бы выхваченные из мрака
неким внешним, недоступным для зрителя источником света.
Здесь мы выходим на тему тематической фрагментированности
исторической памяти эллинов. На основе сказанного выше уже доста­
точно легко определить, чего мы не найдем в трудах древнегреческих
историков классической эпохи. Не найдем (или почти не найдем) как
раз того, что характерно для хроник: педантичного и скрупулезного,
год за годом, изложения событий, независимо от их сравнительной
значимости и релевантности, — изложения ради изложения. Тема­
тика исторических трактатов всегда мотивирована44, что придает им

44
Характерный пример. Фукидид, казалось бы, служит образцом именно
скрупулезного и методичного изложения фактов. Однако, подходя к нему с этой
позиции, не без удивления обнаруживаем, что целый ряд важнейших событий
совершенно не находит отражения в тех местах его труда, где о них должно
было бы быть рассказано (реформа Эфиальта 462 г. до н. э., перенесение казны
Делосского союза в Афины в 454 г. до н. э., Каллиев мир с Персией 449 г. до н. э.,
28 Часть I

черты монографичности. Да, по сути дела, вершины греческой исто­


риографии — произведения Геродота и Фукидида — являют собой
монографии: первое — о столкновении греков с персами, второе —
о Пелопоннесской войне. Оба этих вооруженных конфликта даются
в широчайшем синхронном и диахронном контексте — но ведь так и
должно быть в хорошей монографии.
Небезынтересно присмотреться к тематическим акцентам у ран­
них греческих историков. Главный герой их трудов — полис. Со всеми
возможными подробностями, можно сказать, любовно рассказывают
«служители Клио» об основании городов45, об их ранней истории, о пе­
рипетиях их политической жизни. С другой стороны, мы, в общем-то,
не наблюдаем у них существенного интереса к личности. Биографи­
ческий элемент крайне слаб. Интерес к биографии проявляется лишь
в эпоху кризиса классического полиса и зарождается, кстати сказать,
в среде не историков, а риторов и дилетантов-философов (Исократ,
Ксенофонт, Аристоксен Тарентский)46. Плодотворной для биографов
оказывается уже эпоха эллинизма47. Что же касается классического

основание панэллинской колонии Фурии в 444 г. до н. э., экспедиция Перикла


в Черное море в 437 г. до н. э. — этот перечень можно было бы еще долго про­
должать). Очевидно, великий историк счел эти события иррелевантными для
темы своего сочинения, а упоминать о них без специального мотива не стал.
О пропусках у Фукидида см.: Herman G. Nikias, Epimenides and the Question
of Omissions in Thucydides // C1Q. 1989. Vol. 39. № 1. P. 83—93; Badian E. From
Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia.
Baltimore, 1993. P. 27 f., 59; Суриков И. Е. Внешняя политика Афин в период
Пентеконтаэтии // Межгосударственные отношения и дипломатия в антично­
сти. Ч. 2. Казань, 2002. С. 43. Вряд ли есть нужда говорить о том, что хронист в
полном смысле слова не сделал бы подобного рода пропусков.
45
Вспомним рассказ Геродота об основании Кирены, растянувшийся на де­
сять глав (IV. 150—159). Фукидид вообще нечасто прибегает к отступлениям от
основной нити повествования, и едва ли не самое развернутое из этих отступле­
ний посвящено основанию греческих полисов на Сицилии (VI. 2—5).
46
Об истории формирования биографического жанра в греческой антично­
сти см.: Аверинцев С. С. Плутарх и античная биография. М., 1973.
47
Этот биографический, субъективный элемент возрастает в литерату­
ре тогда же, когда и в изобразительном искусстве, в частности, в скульптуре.
Напомним, что в IV в. до н. э., в отличие от предшествующего столетия, гре­
ческие скульпторы начинают создавать не обобщенно-идеализированные, а
более реалистические, индивидуальные образы. См. о главных тенденциях в
искусстве этого времени: Borbein А. Н. Die bildende Kunst Athens im 5. und 4.
Jahrhundert v. Chr. // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart,
1995. S. 429—467. Большую роль в нарастании внимания деятелей искусства к
личности сыграла, бесспорно, грандиозная фигура Александра Македонского
(см.: Ходза Ε. Η. Мужская терракотовая голова из собрания Эрмитажа и образ
Глава 1. Мнемосина и амнезия 29

периода греческой истории, то в это время в целом торжествует еще


не индивид, а коллектив, причем взятый, так сказать, в двух срезах:
«горизонтальном» (община, полис) и «вертикальном» (род). В связи
со сказанным находится отмечавшееся нами выше обостренное вни­
мание историков к генеалогиям.
Возвращаясь к уже затрагивавшейся выше теме генеалогий, ре­
зонно задаться вопросом о том, какова вообще историческая ценность
этих аристократических родословных, иными словами, насколько они
аутентичны как источник, с тем чтобы высказать по этому вопросу свою
принципиальную позицию. Дело в том, что перед нами весьма слож­
ная проблема, и можно даже сказать, что общий язык между сторон­
никами различных вариантов ее решения пока так и не найден. Автору
этих строк представляется наиболее продуктивным умеренно-крити­
ческий подход к данным древнегреческой генеалогической (и вообще
легендарной) традиции, признание наличия в ней под разного рода
наслоениями вполне аутентичного ядра, которое и подлежит отыска­
нию, исследованию и использованию в качестве источника. Однако в
настоящее время чрезвычайно сильны в науке позиции гиперкритиков,
считающих все такого рода генеалогии фиктивными, сфальсифициро­
ванными48. Представители данного направления зачастую даже не бе­
рут на себя труд аргументировать свою точку зрения, а просто походя,
как о чем-то само собой разумеющемся и давно доказанном, высказы­
ваются в том смысле, что та или иная аристократическая родословная
была измышлена тогда-то или тогда-то (существует широкий диапазон
достаточно произвольных датировок) и с такой-то или такой-то целью
(цель определяется опять же постольку, поскольку она согласуется с
общими концептуальными построениями автора).
Отмеченная нами гиперкритическая тенденция ныне характерна,
насколько можно судить, для исследования раннегреческих генеало­
гий вообще. Так, автор недавно вышедшей отечественной монографии
по истории Мегар, анализируя генеалогию древних мегарских царей,
приходит к скептическому и неутешительному выводу: перед нами —
искусственная конструкция, сфабрикованная в Мегарах и отчасти в

Александра Македонского в эллинистическом искусстве // ВДИ. 2003. № 2.


С. 51—52). Характерно в связи с этим, что деяния Александра повлияли и на
становление биографического жанра.
48
См., например: Wade-Gery H. Т. Essays in Greek History. Oxf., 1958. P. 86;
Roussel D. Tribu et cité. Études sur les groupes sociaux dans les cités grecques aux
époques archaïque et classique. P., 1976. P. 62—63; Littman R. J. Kinship in Athens //
Ancient Society. 1979. Vol. 10. P. 13; Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens.
Princeton, 1989. P. 55 ff.; Thomas R. Oral Tradition... P. 161 ff.; Яйленко В. П. Арха­
ическая Греция и Ближний Восток. М., 1990. С. 108—109.
30 Часть I

Афинах в течение архаической эпохи для подкрепления тех или иных


политических притязаний, соответственно, ее историческая ценность
«весьма незначительна»49. Так, царь Пандион, время правления кото­
рого традиция относит ко II тыс. до н. э., по мнению исследовательни­
цы, в VIII в. до н. э. был под влиянием определенных причин внешне­
го порядка включен в царский список, а в VII — начале VI в. вновь ис­
ключен из него. Таким образом, мегаряне и афиняне периода ранней и
средней архаики оказываются всего лишь манипуляторами предани­
ем, произвольно включавшими в царские списки и исключавшими из
них различных персонажей. Но как же быть с гневом божественного
предка, подобным образом безжалостно вычеркнутого из прошлого?
Стало быть, пресловутые «фальсификаторы истории» были еще и за­
взятыми атеистами. А если учесть, что заниматься подобными фабри-
кациями могли лишь жрецы (историков в VIII в. до н. э. еще не было),
то ситуация оказывается еще более пикантной50.
Если же говорить серьезно, то не стоит столь уж критично от­
носиться к генеалогической традиции, как правило, основанной на
вполне аутентичном историческом ядре. Последнее относится не
только к античности; насколько можно судить, в любой традиционной
культуре родословное предание — едва ли не наиболее устойчивый и
достоверный элемент мифологии. Это установлено, в частности, на
примере фольклора Полинезии; цепочки легендарных предков, со­
хранившиеся в памяти жителей удаленных друг от друга островов,
сходились в одной общей точке51. В Греции же, помимо прочих обсто­
ятельств, способствовало сохранению генеалогической информации
наличие развитого культа предков. Аристократ, «изобретающий» себе
родословную (или дающий такое задание мифографам), тем самым
отрекался бы от своих настоящих предков и начинал бы считаться
(и считать себя) потомком каких-то совершенно посторонних ему лю-

49
Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции: Мегары и мегарские ко­
лонии. СПб., 1999. С. 38.
50
По категоричному (и, на наш взгляд, вполне справедливому) утвержде­
нию Ф. Фроста, на протяжении большей части архаической эпохи вера в богов
была всеобщей, что практически исключало возможность религиозных манипу­
ляций: Frost F. J. Faith, Authority, and History in Early Athens // Religion and Power
in the Ancient Greek World. Uppsala, 1996. P. 83—84.
51
Ср.: Молчанов А. А. Социальные структуры и общественные отношения
в Греции II тысячелетия до н. э. М., 2000. С. 12—13. Важные соображения об
исторической ценности генеалогических преданий в ранних обществах см. в
книге: Немировский Α. Α. Υ истоков древнееврейского этногенеза: Ветхозавет­
ное предание о патриархах и этнополитическая история Ближнего Востока. М.,
2001. С. 9, 19—23.
Глава 1. Мнемосина и амнезия 31

дей — со всеми соответствующими ритуальными импликациями по­


добного поступка. Признаться, нам это кажется мало согласующимся
со спецификой архаического религиозного менталитета.
Безусловно, мы не взялись бы утверждать, что фиктивных генеа­
логий в греческой мифолого-исторической традиции вообще не было.
Однако нормальным, общераспространенным явлением их вряд ли
можно назвать.
Итак, всесторонняя фрагментированность выявляется как черта,
в высшей степени характерная для древнегреческой исторической
памяти. Эта память была переполнена разного рода лакунами, обра­
зовавшимися в силу комплекса различных причин, что уже само по
себе препятствовало формированию историографии «хронографи­
ческого типа», предполагающей единую и связную нить изложения.
Греческий историк действовал в чем-то так же, как действует совре­
менный специалист-археолог, восстанавливая из найденных при рас­
копках осколков керамический сосуд. Осколки приходится склеивать,
чтобы они держали форму. Кроме того, их почти всегда не хватает, и
остается только заполнять недостающие места нейтральным матери­
алом. Для греков таким универсальным материалом, пригодным и для
«склеивания» разрозненных сюжетов, и для заполнения лакун между
ними, всегда был миф.
МИФ И КОНСТРУИРОВАНИЕ ПРОШЛОГО. ПО большому счету цивили­
зации с точки зрения присущей им исторической культуры можно
разделить (пусть даже и несколько упрощая) на две группы: тяготе­
ющие к «историзации мифа» и, соответственно, к «мифологизации
истории». В контексте античного Средиземноморья эта дихотомия
особенно четко проводится между греками и римлянами52. Послед­
ние историзируют свою мифологическую традицию, облекают чисто
легендарные сюжеты в ткань исторического повествования. Близнеч-
ный миф живет в памяти римлян в облике рассказа о вполне конкрет­
ном событии — основании Города. «Культурные герои» становятся
его первыми царями — Ромулом и Нумой. Характерно, что в раннем
Риме, в отличие от Греции, не сложилось ни разветвленного мифоло­
гического комплекса, ни развитого эпоса53. Зато очень рано формиру-

52
Ср.: Суриков И. Е. Камень и глина: К сравнительной характеристике
некоторых ментальных парадигм древнегреческой и римской цивилизаций //
Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). М.,
2000. С. 277.
53
Эпические поэмы, создававшиеся впоследствии, со времен Невия и Эн-
ния, представляют собой уже факт литературы; это — явление вторичное, сло­
жившееся под очевидным греческим влиянием.
32 Часть I

ется на римской почве другой жанр — историческая хроника (фасты,


анналы), вначале в достаточно примитивной, затем в более изощрен­
ной форме.
Классической же греческой культуре, как мы уже неоднократно
видели, анналистический подход в целом оставался если не незнаком,
то чужд. Колоссальную роль в исторической памяти греков играл миф.
Эллин буквально с молоком матери впитывал многочисленные мифо­
логические сказания о богах, героях, о происхождении мира, людей,
общества... И в этой среде мифов он как бы купался всю свою жизнь,
они сопровождали его повсюду — в стихах заучиваемых в школе по­
этов, на регулярно проводившихся театральных представлениях, да и
практически в любой жизненной ситуации, которая сознательно или
бессознательно соотносилась с мифологическими парадигмами54.
Персонажи и сюжеты родных мифов смотрели на жителя древней
Эллады с фронтонов храмов, со скульптурных изображений и групп,
которыми были обильно украшены площади и улицы любого грече­
ского города или городка, и, конечно же, с росписей на керамических
сосудах — этой подлинной «иллюстрированной энциклопедии» гре­
ческой цивилизации.
Не удивительно поэтому, что грекам в немалой мере была свой­
ственна мифологизация истории. Выдающийся французский антико-
вед П. Видаль-Накэ, плодотворно изучающий греческую цивилиза­
цию со структуралистских позиций, утверждает, что в ее рамках ле­
гендарно-мифологическая традиция «воспринималась и трактовалась
как историческая»55. Это верно в том смысле, что греки осознавали
мифологию как собственную, так сказать, древнюю историю. Тем не
менее столь же верным будет и противоположный ход мысли: в гре­
ческом мире историческая традиция воспринималась и трактовалась
как мифологическая.
Обратим внимание, в частности, на то, какой характер имели
воспоминания греков архаической и классической эпох о микенском

54
Ср.: Connor W. R. Tribes, Festivals and Processions: Civic Ceremonial and
Political Manipulation in Archaic Greece // JHS. 1987. Vol. 107. P. 40—50; Андре­
ев Ю. В. Тираны и герои. Историческая стилизация в политической практике
старшей тирании // ВДИ. 1999. № 1. С. 3—7. О колоссальной роли мифа для
всех сфер общественного бытия греков написано немало, укажем лишь на неко­
торые важные работы: Nilsson M. P. Cults, Myths, Oracles, and Politics in Ancient
Greece. Lund, 1951; Vemant J.-P. Mythe et pensée chez les Grecs. T. 1—2. P., 1971;
Idem. Myth and Society in Ancient Greece. Brighton, 1980.
55
Видаль-Накэ П. Черный охотник: Формы мышления и формы общества в
греческом мире. М., 2001. С. 228. Ср. также: Starr Ch. G. Op. cit. P. 68. В целом
это суждение следует признать весьма распространенным и даже расхожим.
Глава 1. Мнемосина и амнезия 33

прошлом II тыс. до н. э. В основе этих воспоминаний лежали впол­


не конкретные реалии: возникновение, развитие, взаимоотношения,
гибель первых греческих государств — «дворцовых царств». Но в
какой форме эти реалии предстают? В форме вполне мифологизиро­
ванной. Исторические события микенской эпохи (кстати, зачастую
это относится и к событиям более позднего времени) облекались в
ткань мифа и начинали жить новой жизнью, всецело подчиняясь за­
конам мифотворчества и превращаясь в некую «мнимую реальность»,
отрывающуюся от прототипа. В результате современным исследова­
телям приходится прилагать немалые усилия, чтобы отделить зерно
исторической истины в традиции от многослойных легендарных на­
пластований56. Хорошо еще, если на помощь приходят независимые
источники внешнего характера, например хеттские архивы, из кото­
рых стало ясно, что такие персонажи, как Атрей, Парис—Александр и
даже Агамемнон, — не просто фиктивные мифологические персона­
жи, что они имели исторических прототипов. Причудливое перепле­
тение мифа и действительности приводит к тому, что на свет появля­
ются своего рода «гибридные» образы, подобные Гераклу и Тесею57,
при формировании которых контаминированные воспоминания о не­
скольких героях-правителях разного времени наложились на мифо­
логему «культурного героя», побеждающего хтонических чудовищ и
упорядочивающего космос58.
Можно попытаться охарактеризовать различные варианты кон­
струирования прошлого с помощью мифа, проявлявшиеся на разных
стадиях эволюции ранней греческой исторической мысли. Это, так
сказать, «звенья исторической памяти». Историки первого поколе­
ния — логографы, — в чем-то даже бравируя своим рационализмом,
ничтоже сумняшеся вносили в создаваемых ими произведениях из-

56
Одна из последних и наиболее удачных попыток такого рода: Гин­
дин Л. Α., Цымбурский В. Л. Гомер и история Восточного Средиземноморья.
М., 1996. Значительно менее продуктивным представляется гиперкритический
подход, проявляющийся, например, в работе: Андреев Ю. В. Поэзия мифа и про­
за истории. Л., 1990.
57
Формирование и эволюция образа Тесея наиболее подробно описана в ра­
боте: Calante С. Thésée et l'imaginaire athénien: Légende et culte en Grèce antique.
Lausanne, 1990.
58
Заметим к слову, что намеченное выше противопоставление римской
и греческой цивилизаций по их отношению к мифу истории находит весьма
близкое соответствие совсем в другом регионе древнего мира. Аналогичным
образом могут быть противопоставлены друг другу древнекитайская и древ­
неиндийская цивилизация. Для первой характерна историзация мифа, для вто­
рой — мифологизация истории.
34 Часть I

менения в традиционные мифы, причем, похоже, новые версии по­


просту придумывали сами, исходя из соображений «здравого смы­
сла». Так, Гекатей (FGrffist. 1. F27) не может примириться с мифом
об адском псе Кербере, кажущимся ему несогласным с доводами ра­
зума, и превращает Кербера в огромную ядовитую змею, якобы оби­
тавшую некогда на мысе Тенар. В другом фрагменте (FGrffist. 1. F19)
тот же автор, полемизируя с Гесиодом, пишет: «Сам Египет59 в Аргос
не пришел, а только сыновья его, которых, как Гесиод сочинил, было
пятьдесят, а как по-моему, то не было и двадцати» (как будто двадцать
сыновей — не столь же фантастическая цифра, как и пятьдесят). Не
видит Гекатей ничего удивительного и в мифе, согласно которому со­
бака одного из героев родила... виноградную лозу (FGrffist. 1. F15).
Выше говорилось о неколебимой вере крупнейшего из логографов
в собственное происхождение от богов в шестнадцатом поколении.
Одним словом, чудесное в картине мира Гекатея отнюдь не исчезает;
скорее лишь несколько уменьшается его количество60. Рациональное
отношение к мифу выливается в его произвольное исправление и вто­
ричное мифотворчество.
В этом смысле значительный контраст логографам представляет
Геродот. Не углубляясь здесь специально в вопрос о религиозных воз­
зрениях «отца истории» (это — отдельная большая и сложная про­
блема, которой посвящены фундаментальные исследования)61, кратко
остановимся лишь на его отношении к мифологической традиции.
В отличие от логографов (не исключено, даже прямо в пику им), Геро­
дот не позволяет себе самостоятельных изобретений в этой области:
во всяком случае, букву мифа он старается сохранить в неприкосно­
венности. Но именно букву, а не дух. Всё по-настоящему чудесное,
сверхъестественное, непостижимое рассудком ему (опять же в отли­
чие от логографов) было уже глубоко чуждо и чаще всего становилось
объектом объяснения естественными причинами62 (наиболее харак­
терный пассаж: Herod. П. 52—57), что, кстати, порой вело к созданию
квазиисторических фактов.
Таков, в частности, рассказ о пребывании Елены Прекрасной в
Египте. Это отклонение от основного гомеровского варианта мифа

59
В греческой мифологии — потомок Зевса и Посейдона, эпонимный герой
одноименной страны.
60
Ср.: Wipprecht F. Zur Entwicklung der rationalistischen Mythendeutung bei
den Griechen. Tübingen, 1902. S. 45 f.
61
Наиболее подробно вопрос освещен в книге: Lachenaud G. Mythologies,
religion et philosophie de l'histoire dans Hérodote. Lille, 1978.
62
Wipprecht F Op. cit. S. 46.
Глава 1. Мнемосина и амнезия 35

о причинах Троянской войны было впервые, насколько известно, по­


дробно разработано сицилийским поэтом рубежа VII—VI вв. до н. э.
Стесихором в поэме «Палинодия» (Stesich. fr. 15—16 Page)63. Новая
версия (возникшая, скорее всего, в дельфийских или околодельфий­
ских кругах не без воздействия Спарты, стремившейся защитить свою
героиню от обвинений в безнравственности) заключалась в том, что
похищенная спартанская царица по воле Геры оказалась не в Трое, а
в Египте, где и ждала десять лет Менелая, в Трое же находился лишь
ее призрак. Из авторов классической эпохи данный сюжет разрабаты­
вают драматург Еврипид (в трагедии «Елена») и Геродот (II. 113 sqq.).
При этом последний, стремясь наполнить верования правдоподобием,
не только с энтузиазмом воспринял стесихоровский вариант мифа, но
еще и удалил из него всё собственно мифологическое: призраки, бо­
гов и т. п., да к тому же указал — для вящей достоверности — в каче­
стве своих информаторов египетских жрецов. Так и оказалась скон­
струированной в греческой историографии очередная «мнимая реаль­
ность», подкрепленная авторитетнейшим именем галикарнасского
путешественника.
Наконец, Фукидид. Казалось бы, более яркого воплощения после­
довательного, даже утрированного рационализма, чем труд этого ве­
личайшего историка античности, просто не существует. Так, однако,
не считал уже знакомый нам Ф. Корнфорд, применивший в одной из
своих работ к Фукидиду характерное словечко «mythistoricus»64. Как
ни парадоксально, Фукидид тоже развертывает перед нами мифоло­
гические полотна, впрочем, действуя более тонко, чем логографы и
Геродот — не на фактологическом, а на концептуальном уровне. Кон­
струируемые им мифы не такого частного характера, как Кербер-змея
или очутившаяся в Египте Елена. Эти фукидидовские мифы скорее
имеют отношение к пропагандистской борьбе эпохи: они затрагивают
проблематику масштабов Пелопоннесской войны («наиболее досто­
примечательной из всех бывших дотоле», по мнению историка, 1.1;
характерный пример «аберрации близости»), виновника начала воен­
ных действий (знаменитый Kriegsshuldfrage) и т. п. Мягко и ненавяз­
чиво Фукидид заставляет читателя поверить в правоту своих построе­
ний — построений, которые имеют целый ряд признаков «третичной

63
Высказывалось предположение, что эта альтернативная версия мифа
была известна уже Гесиоду {Premerstein A. von. Ueber den Mythos in Euripides'
Helene // Philologus. 1896. Bd. 55. S. 638), но ход мысли автора не представляется
вполне убедительным. В целом о формировании сюжета «Елена в Египте» см.:
Зелинский Ф. Ф. Из жизни идей. Т. 3. СПб., 1907. С. 153 слл.
64
Cornford F. M. Thucydides Mythistoricus. L., 1907.
36 Часть I

мифологии», как ее определяет И. М. Дьяконов65. Не случайно Э. Ба-


диан, которому принадлежат едва ли не самые критичные в совре­
менной историографии отзывы о Фукидиде66, полагает, что методы,
используемые этим автором, более напоминают журналистику, чем
науку.
В любом случае, даже не политизированный рационализм Фу-
кидида стал «путеводным маяком» для последующих поколений
древнегреческих историков. Специалисты, прослеживавшие даль­
нейшее развитие античной исторической мысли в IV в. до н. э. и в
эллинистическую эпоху, справедливо обращали внимание на то, что
на греческой почве всецело восторжествовала не «фукидидовская»,
а «геродотовская» линия67. За редкими исключениями (Ксенофонт,
Полибий, которых можно назвать наследниками традиций Фукидида,
да и то с существенными оговорками68), подавляющее большинство
представителей историописания склонялось в сторону риторизации и
морализации описываемого и в результате проявляли большой, порой
гипертрофированный интерес к проявлениям «чудесного» и даже чу­
довищного в жизни человеческого общества.
Итак, вездесущий и всемогущий миф, принимавший, подобно Про­
тею, самые разнообразные обличья, был и всегда оставался верным
спутником греческой исторической мысли. Можно даже назвать его ин­
тегральным элементом исторической культуры Древней Эллады.
РЕГРЕСС— ПРОГРЕСС — циклизм. И еще об одном хотелось бы на­
последок сказать. Историописание греков, как уже указывалось, было
порождением архаической эпохи — самого, пожалуй, динамичного
хронологического отрезка за все время существования античной ци­
вилизации. В эту эпоху более, чем когда-либо, в греческом мире про­
исходил стремительный слом устоявшихся стереотипов мышления,
формирование нового образа мира. И появление первых историков
было одним из закономерных элементов отмеченного процесса.
Всё это, безусловно, верно. Тем не менее не следует забывать и о
другом. В целом античное греческое общество может, подобно сред­
невековому, быть охарактеризовано (какое бы неприятие это ни вызы-

65
Дьяконов И. М. Архаические мифы Востока и Запада. М., 1990. С. 60—63.
66
Постоянно встречающиеся в книге: Badian E. Op. cit.
67
Подробнее см.: Seidensticker В. Dichtung und Gesellschaft im 4. Jahrhundert:
Versuch eines Überblicks // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr.
Stuttgart, 1995. S. 181; Суриков И. Ε. Лунный лик Клио... С. 231 слл.

Труды обоих этих историков — при внешнем рационализме и прагматиз­
ме — переполнены разного рода политическими мифами. Поздним представи­
телем той же традиции был еще в VI в. н. э. Прокопий Кесарийский.
Глава 1. Мнемосина и амнезия 37

вало) как традиционное, органичное докапиталистическое общество.


Во избежание недоговоренностей подчеркнем, что мы отнюдь не от­
рицаем огромной роли инновации в античную эпоху (точнее, на отде­
льных ее этапах, как в тот же архаический период), но считаем, что
все-таки баланс между традицией и инновацией ceteris paribus скла­
дывался в пользу первой: преемственность в нормальных условиях по
большей части преобладала над прерывностью69.
Нам, живущим в постиндустриальную эпоху, не так-то просто
представить всю специфику традиционного социума и, в частности,
проследить импликации этой специфики для исторической памяти.
Каждое новое поколение (не считая кратковременных кризисных пе­
риодов) жило в целом так же, как предыдущее. В истории не ощу­
щалось новизны. Всё это не могло не способствовать решительному
преобладанию циклистских концепций исторического развития (если
слово «развитие» вообще приложимо к представлениям о движении
общественной жизни «по кругу»).
Бесспорно, было бы слишком категоричным и прямолинейным
суждение, что циклизм оставался единственным концептуальным
направлением исторической мысли греков. Выше мы говорили, что
первым, так сказать, «протоисториком», автором, пожалуй, самой
ранней теории истории был поэт Гесиод. И уже у него мы находим
представление о двух противоположных путях развития: регрессив­
ном и прогрессивном. Первый (в поэме «Труды и дни») прилагается
к истории человечества, которая рисуется в основном как нисходя­
щая последовательность «металлических» веков — от золотого до
железного, каждый из которых хуже предыдущего, как движение от
более совершенных форм к менее совершенным70. С другой сторо­
ны, излагая в поэме «Теогония» историю поколений богов (Хаос —
Уран — титаны — олимпийцы), Гесиод рисует ее, напротив, в образе
прогресса, пути к космической и социальной упорядоченности (на это

69
Нам кажется глубоко верным введенное С. С. Аверинцевым в отноше­
нии античной культуры понятие «рефлективного традиционализма», проти­
востоящего как наивному, чуждому рефлексии традиционализму предшест­
вующего времени, так и принципиально антитрадиционалистской тенденции
индустриальной эпохи. См.: Аверинцев С. С. Риторика и истоки... С. 101—114,
146—157.
70
Парадоксальным образом выпадает из этой схемы четвертый, «героиче­
ский» век, расположенный между медным и железным. Это время славных
подвигов и свершений. Насколько можно судить, здесь проявляется попытка
поэта увязать абстрактную концепцию всеобщего регресса с конкретной (и еще
достаточно живой — ведь прошло всего несколько столетий) памятью о дей­
ствительно грандиозном по его меркам микенском прошлом.
38 Часть I

справедливо обратил внимание В. Д. Жигунин71). Однако к человече­


скому социуму такой вариант развития, в понимании поэта, совер­
шенно неприложим.
В дальнейшем регрессистская теория Гесиода стала весьма ав­
торитетной, но, конечно, не общепринятой. В V в. до н. э., на волне
могучих успехов греческой цивилизации (победа над заведомо силь­
нейшим противником в Греко-персидских войнах, расцвет афинской
демократии и афинской морской мощи) и сформировавшегося на этой
почве ярко выраженного социально-исторического оптимизма72, боль­
шее распространение получили представления о прогрессе, развитии
от низшего, первобытного состояния к высшему, культурному73. Эти
представления проявились у драматургов (Эсхила, Еврипида; с неко­
торыми оговорками — у Софокла) и философов (Протагора, Крития,
Демокрита), но, что характерно, не у профессиональных историков.
А когда проходит время высшего расцвета классического полиса,
мощный удар по всем аспектам идентичности наносит Пелопоннес­
ская война, наступает кризисный IV в. до н. э., — пессимизм возвра­
щается и концепция регресса вновь вступает в свои права, получая
воплощение в трудах Платона, Аристотеля, Ксенофонта.
Однако взгляд на историю как на циклическую смену эпох и
форм, при которой «всё возвращается на круги своя», оставался
преобладающим. И вот тут уже можно говорить не только о фило­
софах (Анаксимандр, Гераклид, Эмпедокл, пифагорейцы, стоики и
многие другие), но и об историках. Особенно четко проявляются
циклистские представления у Полибия74. Его великие предшествен-

71
В посмертно изданной работе: Жигунин В. Д. Очерки античной естествен­
ной истории (от Гомера до Анаксагора и его последователей) // Μνήμα: Сб. науч.
тр., посвящ. пам. проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 57.
72
Для предшествующей, архаической эпохи, напротив, характерен песси­
мизм. Девизом для всего ее мировоззрения могут служить знаменитые строки
Феогнида (425 sqq.):
Лучшая доля для смертных — на свет никогда не родиться
И никогда не видать яркого солнца лучей.
Если ж родился, войти поскорее в ворота Аида
И глубоко под землей в темной могиле лежать.
73
Подробнее см.: Виц-Маргулес Б. Б. Античные теории общественного раз­
вития и прогресса // Античный полис. СПб., 1995. С. 134—144 (впрочем, в этой
работе реальная роль «прогрессистских» теорий в древнегреческой обществен­
ной мысли, как нам представляется, несколько преувеличена).
74
Polyb.VI. 9. 10: «Таков круговорот государственного общежития, таков
порядок природы, согласно коему формы правления меняются, переходят одна
в другую и снова возвращаются».
Глава 1. Мнемосина и амнезия 39

ники — Геродот и Фукидид — не высказывают аналогичных воззре­


ний эксплицитно, тем не менее и у них эти воззрения присутствуют,
что явствует из косвенных данных. Собственно, каков стимул, дви­
гавший ими при создании исторических трудов, почему считалось
важным и необходимым сохранить в памяти потомков информацию
о давно прошедших делах, иными словами, почему история воспри­
нималась как magistra vitae? Именно потому, что в будущем события
могли повториться; тогда-то и пригодилось бы сохраненное знание.
Фукидид горделиво называет свое сочинение «достоянием навеки»
(ktema es aiei), и делает это по той причине, что уверен: оно окажется
полезным тому, «кто захочет исследовать достоверность прошлых и
возможность будущих событий (могущих когда-либо повториться по
свойству человеческой природы в том же или сходном виде)» (Thuc.
I. 22. 4).
Но здесь мы натыкаемся на очередной парадокс исторической
культуры античных греков. Сам ход развития историописания
осуществлялся как бы по тому же пути циклизма. Каждый новый
представитель этого жанра начинал, можно сказать, с нуля. Он не
продолжал дело своих предшественников, а безапелляционно кри­
тиковал и даже попросту отрицал их достижения. Гекатей в высшей
степени пренебрежительно отзывается о мифографах, Фукидид
(I. 21. 1) — о логографах, включая самого Гекатея, а своего старшего
современника Геродота даже не упоминает, как будто бы «отца исто­
рии» вообще не было. В свою очередь, для Полибия как бы не суще­
ствует ни Геродота, ни Фукидида75. Если же этот эллинистический
историк и останавливается поподробнее на творчестве кого-либо из
своих более ранних коллег (Феопомпа, Тимея), то лишь для того,
чтобы подвергнуть их самым жестоким (и часто несправедливым)
нападкам76. В результате подобного подхода уровень исторической
культуры с течением веков, в общем-то, не рос, а в лучшем случае
оставался неизменным. Историография оказалась подвержена об­
щему «закону круговращения»; как в калейдоскопе, сменяли друг
друга более или менее причудливые наборы одних и тех же базовых
элементов.

75
И тот и другой упомянуты у Полибия по одному разу, причем мимоходом
и без какой-либо оценки (Polyb. VIII. 13. 3; XII. 2. 1).
76
О критике Полибием Тимея и других предшественников см.: Илюшеч-
KUH В. Н. Эллинистические историки // Эллинизм: восток и запад. М., 1992.
С. 280 слл.
40 Часть I

* * *

Ограниченные рамки данного краткого очерка, конечно, не поз­


волили автору дать исчерпывающую характеристику исторической
культуры и исторической памяти древнегреческой цивилизации. Ка­
кие-то сюжеты поневоле пришлось просто оставить в стороне, какие-
то — затронуть лишь конспективно (хочется надеяться, что не декла­
ративно). В наибольшей мере внимание было акцентировано на от­
дельных аспектах рассматривавшейся тематики — аспектах, которые
представляются особенно парадоксальными, особенно необычными
для нашего современного восприятия истории, аспектах, которые на­
глядно подчеркивают специфику менталитета античных эллинов в
интересующем нас отношении.
...Согласно греческому мифу, человечество сотворили два брата-
титана, Прометей и Эпиметей. Символизм образов этих «культурных
героев» ясно просматривается в их именах. Прометей — «предвидя­
щий», буквально — «мыслящий вперед». Ему был присущ дар про­
рочества, который он, однако, не передал созданному им роду людей,
считая, что знание о будущем — источник больших несчастий: легче
жить в неведении. Эпиметей — фигура значительно менее популярная
в традиции и, соответственно, более неясная и расплывчатая. Из его
имени, однако, можно заключить, что этот титан — в известном смыс­
ле «антипод» своего брата. Эпиметей — «мыслящий назад». Очевид­
но, ему, в отличие от Прометея, был присущ дар верного знания о
прошлом (выше мы видели, что в Греции это тоже рассматривалось
как разновидность пророческих способностей). Как Прометей знал
всё о грядущем — так Эпиметей помнил всё о минувшем. И опять же
этого дара люди от него не получили. Прошлое растворялось во мгле
лет и веков, уходило невозвратно, стиралось из памяти. Ведь умение
забывать — тоже своеобразное благодеяние человечеству: насколько
тяжким, тянущим назад грузом была бы абсолютная память, память
без «провалов»!
Память и забвение, «Мнемосина и амнезия» оказывались двумя
сторонами одного диалектического процесса. Греки очень хорошо
умели не только помнить, но и забывать. А забыть они хотели бы мно­
гое. Не случайно в их представлениях о загробном мире души пьют
воду из Леты, чтобы утратить память о земной жизни. Кстати, одно­
временно они, по сведениям некоторых авторов, обретали «память о
будущем», то есть пророчество. Поэтому одним из видов гадания в
Греции было вопрошение душ умерших.
Но зачем говорить о мертвых? Та же «жажда забвения» была при­
суща и живым. Характернейшее обстоятельство: греки, насколько
Глава 1. Мнемосина и амнезия 41

известно, изобрели амнистию (слова «амнистия» и «амнезия», есте­


ственно, одного корня). Впервые амнистию применил Солон в Афи­
нах в 594 г. до н. э. (Plut. Sol. 19), и с тех пор она стала удобным сред­
ством разрешения внутриполисных противоречий77. Какие-то вещи из
прошлого не следует помнить, их нужно забывать — это было прочно
усвоено. Бесспорно, подобное мироощущение не могло не отразить­
ся и на формирующейся исторической культуре со всеми ее вышепе­
речисленными особенностями — тяготением к исследованию, а не к
изложению, взглядом на историю как на «пророчество о минувшем»,
наличием обширных лакун комплексного характера в исторической
памяти, активным использованием мифа в реконструировании и кон­
струировании прошлого, преобладанием циклистских концепций.

77
См.: Natalicchio Α. «Μη μνησίκακων»: l'amnistia //1 Greci: Storia, cultura,
arte, società. Vol. 2. II. Torino, 1997. P. 1305—1322; Суриков И. Е. Из истории
греческой аристократии... С. ИЗ.
ГЛАВА 2

И С Т О Р И Я В ДРАМЕ — ДРАМА В И С Т О Р И И
(НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИСТОРИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ
В КЛАССИЧЕСКОЙ Г Р Е Ц И И ) 1

Древнегреческая цивилизация, не будучи первой в истории чело­


вечества, не являлась, естественно, и родиной исторического созна­
ния. Однако несомненен тот факт, что именно в ее рамках это сознание
впервые приобрело рефлектированную, дискурсивную форму, стало
эксплицитным предметом теоретического осмысления. Собственно,
сказанное относится не только к истории, но и, по сути дела, ко всем
ментальным феноменам2.
Греки уже обладали средствами рефлексии по поводу собствен­
ного прошлого. И это то, что роднит их с нами. Однако очень часто
возникает соблазн, поддавшись этому (в конечном счете, лишь час­
тичному) сходству, абсолютизировать его и при этом закрыть глаза
на существенные различия, которые тоже имеют место. В подобной
системе координат греки предстают как бы «недооформившимися»
европейцами Нового времени: оказывается, что в их мироощущении
присутствовали элементы историзма, но просто они находились еще
in statu nascendi.
В действительности, однако, ситуация значительно сложнее. Нам
представляется перспективным применить к эволюции исторического
сознания разработанную в свое время С. С. Аверинцевым на материале
литературных памятников весьма удачную категорию «рефлективного

1
Первый вариант этого текста был опубликован под тем же названием
в: Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории. М., 2008.
С. 371—409.
2
Ср.: «Как известно, теоретический дискурс — по крайней мере в странах
Средиземноморья — обязан своим возникновением греческой культуре» (Асс-
ман Я. Египет: теология и благочестие ранней цивилизации. М., 1999. С. 27).
Цитированное суждение тем более показательно, что оно принадлежит не како­
му-нибудь антиковеду, которого, так сказать, положение обязывает быть «пат­
риотом» своей эпохи, а крупнейшему современному египтологу, специалисту
по истории религии и культуры.
Глава 2. История в драме — драма в истории 43

традиционализма»3. Этот последний, сложившийся в ходе греческой


интеллектуальной революции классической эпохи и просуществовав­
ший вплоть до XVIII в., противостоит как наивному, чуждому рефлек­
сии традиционализму предшествующего времени, так и антитрадици­
оналистской тенденции индустриальной эпохи. Суть «рефлективного
традиционализма» как раз в том, что, хотя традиция уже является пред­
метом теоретического дискурса, тем не менее культура осознает себя
по-прежнему как часть этой самой традиции, в ее рамках. До разрыва с
традицией, до окончания традиционалистской установки еще далеко.
Распространение вышеописанной категории на процессы истори­
ческого сознания влечет за собой важные следствия и делает более
ясными многие нюансы, которые отмечались, естественно, и ранее,
но не находили однозначной и исчерпывающей интерпретации. Так,
исключительное значение имеет то обстоятельство, что для античных
греков прошлое еще не осознавалось как некая «отдельная» реаль­
ность, принципиально отделенная от настоящего. Прошлое продолжа­
ло жить в настоящем4, воспринималось «сквозь призму настоящего»,
точнее, настоящее виделось как часть прошлого5. Подобный подход,
в рамках которого прошлое меняется вместе с настоящим, постоян-

3
Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции.
М., 1996. С. 101—114, 146—157.
4
Отметим к слову, что весьма перспективным (к сожалению, на сегодняш­
ний день еще практически не разработанным) направлением изучения типов
исторического сознания и мироощущения в рамках различных цивилизаций
мог бы стать анализ в соответствующем ракурсе грамматики использовавшихся
в этих цивилизациях языков (ничто в такой степени не отражает мышление,
как язык), в частности, временных форм глагола. С данной точки зрения можно
отметить, что древнегреческий перфект — не просто прошедшее время совер­
шенного вида; в нем значительно более важна результативная функция, указы­
вающая, собственно, не столько на прошедшее действие, сколько на состояние,
ставшее результатом этого действия, но длящееся в настоящем. «Не-оторван-
ность» настоящего от прошлого — вот черта, проступающая здесь.
5
Ср. очень схожие соображения по поводу исторического сознания сред­
невековой Европы в работе: Бобкова М. С. «Мы сами — время»: прошлое и
настоящее в историческом сознании эпохи Средневековья // «Цепь времен»:
проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 133 слл.: «На протяжении почти
всего Средневековья история строилась на непрерывности, преемственности...
Прошлое продолжало присутствовать, жить в настоящем, и поэтому важно
было его выявить: история естественным образом освещала настоящее... Для
современных историков изучение истории строится на обостренном осознании
радикального разрыва между миром прошлого и научной реконструкцией». На­
лицо тот же контраст между установками «рефлективного традиционализма»
и современными дисциплинарными нормами, порожденными антитрадициона­
листской тенденцией.
44 Часть I

но конструируется, в современной историографии иногда называют


«презентизмом»6. Применительно к античности, как нам представля­
ется, может быть, несколько более терминологически точным было
бы говорить о «принципе актуализма».
Уместно рассмотреть этот актуализм древнегреческого истори­
ческого сознания прежде всего на примере той довольно специфич­
ной формы этого сознания, которое проявилось у драматургов клас­
сической эпохи. Такая постановка вопроса — изучать историческое
сознание на материале произведений не собственно историков, а авто­
ров иных жанров — может показаться парадоксальной, и необходимо
сказать несколько слов для ее обоснования.

* * *

Клио НА ПОДМОСТКАХ: КЛАССИЧЕСКАЯ ГРЕЧЕСКАЯ ДРАМА И ИСТОРИЧЕСКОЕ


СОЗНАНИЕ. Классическая эпоха древнегреческой истории, и в частно­
сти ее первая половина (V в. до н. э.), во многом прошла, если можно
так выразиться, «под знаком театра». Во всяком случае, это в полной
мере относится к Афинам, где, собственно, зародилось и сделало свои
первые шаги само театральное искусство. И не случайно праздник Ве­
ликих Дионисий, на котором происходили драматические представле­
ния, как магнитом притягивал в афинский полис множество гостей-
зрителей из самых разных частей греческого мира7. V в. до н. э. — это
время Эсхила и Софокла, Еврипида и Аристофана; вряд ли их имена
нуждаются в каких-либо комментариях.
С другой стороны, та же историческая эпоха была временем, когда
создавались первые грандиозные и сразу же ставшие парадигматич-
ными (отнюдь не только для античной цивилизации) исторические
труды. И опять же в данной связи приходится говорить прежде всего
об Афинах. «Отец истории» Геродот, хотя и происходил из малоазий-
ского Галикарнасса, в период своей наиболее активной деятельности
прочно связал свою судьбу с судьбой Афин8. У нас есть основания

6
Подробнее см.: Савельева И. М, Полетаев А. В. О пользе и вреде презен-
тизма в историографии // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания.
М., 2005. С. 63—88.
7
Для понимания отношения греков к афинскому театру в высшей степени
показателен рассказ Плутарха (Nie. 29) о том, как афинских воинов, попавших в
плен на Сицилии в 413 г. до н. э., спасло от гибели хорошее знание ими произве­
дений Еврипида. См. к этому: Allan W. Euripides in Megale Hellas: Some Aspects
of the Early Reception of Tragedy // G&R. 2001. Vol. 48. № 1. P. 67—86.
8
Нам уже приходилось писать об афинском периоде биографии Геродо­
та. См.: Суриков И. Е. Первосвященник Клио (О Геродоте и его труде) // Ге-
Глава 2. История в драме — драма в истории 45

предполагать, что и его многочисленные путешествия, в ходе которых


он собирал материал для своего труда, или, по крайней мере, некото­
рые из них следует трактовать в контексте афинской политики. Весь­
ма вероятно, в частности, что в Скифии Геродот побывал в какой-то
связи с черноморской экспедицией Перикла9. И уже совсем никако­
му сомнению не подлежит тот факт, что историк по инициативе того
же Перикла переселился в панэллинскую колонию Фурии в Италии,
основанную под эгидой Афин.
Что же касается младшего современника Геродота — Фукидида,
чья «История» так и осталась высшим, никогда и никем не превзойден­
ным шедевром древнегреческой историографии, «достоянием на все
времена», по выражению самого автора, — то он был, как известно,
уроженцем Афин, афинским политическим деятелем и полководцем,
занявшимся историческими изысканиями после того, как вынужден­
но прервалась его публичная карьера. Во многом те же слова могут
быть отнесены и к продолжателю Фукидида, еще одному историку-
афинянину — Ксенофонту.
Итак, первые великие драматурги и первые великие представите­
ли исторической мысли действовали в одной и той социокультурной
среде, буквально бок о бок друг с другом. То, что их жизненные пути
пересекались, само собой разумеется: иначе и не могло быть в усло­
виях «face-to-face society» (модный ныне, но, к сожалению, неудобо-
переводимый термин), каким в целом ряде отношений был античный
греческий полис10. Достоверно известно, например, что Софокл и Ге­
родот были дружны п . Фукидид, несомненно, лично (и неоднократно)

родот. История в девяти книгах. М., 2004. С. 12 слл. Из новейших работ см.
также: Forsdyke S. Athenian Democratic Ideology and Herodotus' Histories //AJPh.
2001. Vol. 122. P. 329—358; Moles J. Herodotus and Athens // Brill's Companion
to Herodotus. Leiden, 2002. P. 33—52; Fowler R. Herodotos and Athens // Herodotus
and his World. Oxf., 2003. P. 303—318.
9
Об этой экспедиции см.: Surikov I. Ε. Historico-geographical Questions,
Connected with Pericles' Pontic Expedition // Ancient Civilizations from Scythia to
Siberia. 2001. Vol. 7. № 3/4. P. 341—366.
10
О классическом афинском полисе как «face-to-face society» см.: Wel-
weiK.-W. Die Entwicklung des Gerichtswesens im antiken Athen: von Solon bis zum
Ende des 5. Jahrhunderts v. Chr. // Große Prozesse im antiken Athen. München, 2000.
S. 17,28.
11
Это факт, установленный уже давно (см., например: Зелинский Φ. Φ.
Софокл и Геродот (новые данные) // Гермес. 1912. № 15 (101). С. 379—380;
Egermann F Herodot — Sophokles. Hohe Arete // Herodot: Eine Auswahl aus der
neueren Forschung. München, 1962. S. 249—255). Разумеется, из него совершен­
но не обязательно делать выводы о тех или иных конкретных заимствованиях
Софокла у Геродота. Некоторые скороспелые суждения такого рода подверг-
46 Часть I

видел в афинском театре Диониса постановки трагедий того же Со­


фокла и Еврипида. И трагедии в немалой мере повлияли на сам стиль
изложения у этого историка, на структуру его труда12 — образчика не
только научной, но и «трагической» историографии. В частности, на­
сколько можно судить, обилие речей действующих лиц в «Истории»
Фукидида — феномен, опирающийся не только на риторическую
практику V в. до н. э. (на что обычно обращается внимание, хотя, мо­
жет быть, и не следовало бы переоценивать степень развития рито­
рики на этом этапе), но и на черты драматического искусства13. Для
последнего, как известно, уже в середине V в. до н. э. были в высшей
степени характерны сольные монологи, — по сути дела, те же речи,
только в поэтической форме.
Но о влиянии театра на античную историографию в целом вряд ли
имеет смысл подробно говорить. Это тема, уже не раз освещавшаяся в
исследовательской литературе14, в том числе и в отечественной (писа­
лось, в частности, о восприятии идеи театра в исторической науке15).
А нам в контексте настоящей работы представляется более интерес­
ным и перспективным подойти к проблеме, так сказать, с противопо­
ложного конца, заняться иным аспектом взаимодействия истории и
драмы. Не «история как драма», а «драма как история» — вот о чем
пойдет речь. Это тем более актуально, что в таком ракурсе вопрос,
как правило, не ставится. А между тем постановка его представляется
вполне оправданной — оправданной прежде всего тем фактом, что
сама греческая античность в лице Аристотеля (Poet. 1451b) трактова­
ла историю и драматическую поэзию как явления одного порядка, раз­
личные, но вполне сопоставимые. Позволим себе привести in extenso
соответствующую цитату: «Историк и поэт различаются не тем, что

нуты аргументированной критике в недавней работе: Синицын А. А. Геродот,


Софокл и египетские диковинки (Об одном историографическом мифе) // ΑΜΑ.
2006. Вып. 12. С. 3 6 3 ^ 0 5 .
12
BuckR. J. The Sicilian Expedition //AHB. 1988. Vol. 2. № 4. P. 78 f. (с указа­
ниями на предшествующую литературу по сюжету).
13
Кстати, драма в фукидидовское время (в частности, в лице Еврипида) и
сама была тесно связана с риторикой. См.: Riedweg Chr. Der Tragödiendichter als
Rhetor? Redestrategien in Euripides' Hekabe und ihr Verhältnis zur zeitgenössischen
Rhetorik // RhM. 2000. Bd. 145. S. 1—32.
14
Приведем лишь несколько примеров: Marasco G. Ctesia, Dinone, Eraclide
di Cumae e le origine délia storiografia «tragica» // SIFC. 1988. Vol. 6. P. 48—67;
Said S. Herodotus and Tragedy // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002.
P. 117—147.
15
См. одну из последних работ: Смирнова О. П. Идея театра в античной и
ранневизантийской историографии // Проблемы исторического познания. М.,
2002. С. 209—222.
Глава 2. История в драме — драма в истории 47

один пишет стихами, а другой прозою (ведь и Геродота можно пере­


ложить в стихи, но сочинение его все равно останется историей, в
стихах ли, в прозе ли), — нет, различаются они тем, что один говорит
о том, что было, а другой — о том, что могло бы быть. Поэтому поэзия
философичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об
общем, история — о единичном»16.
Суждение, представляющееся сознательно-парадоксальным, воз­
можно, даже заостренно-полемичным. Для нас важнее всего то, что
Аристотель судит историографию и драму, пользуясь одними и теми
же законами. Историография драматична — у него это не вызывало
сомнения. А «историографична» ли драма? Следует ли считать ее
произведения, помимо всего прочего, еще и проявлением историче­
ского сознания эллинов классической эпохи? Некоторые мысли по
этому поводу мы и попытаемся сформулировать.
Начнем с вещи достаточно очевидной. Аттическая трагедия, яв­
лявшаяся в V в. до н. э. ведущим театральным жанром, вплоть до кон­
ца этого столетия не пользовалась вымышленными сюжетами17. Это
однозначно можно сказать обо всех дошедших до нас произведениях
трагедиографов — будь то Эсхил, Софокл или даже Еврипид. Функция
трагедии виделась в другом — представлять вниманию зрителей вос­
произведение событий реально происшедших (или, во всяком случае,
тех, которые считались реально происшедшими). Собственно, иначе
и быть не могло, пока трагедия сохраняла память о своем сакральном
происхождении. Являясь по своим истокам синтетическим культо­
вым действом в известной мере даже «литургического» характера18,
она неизбежно зиждилась на некотором каноне. Сказанное относится

16
Перевод М. Л. Гаспарова. Из всего контекста данного места «Поэтики»
следует, что, говоря здесь о поэзии, Аристотель имеет в виду прежде всего дра­
матическую поэзию. Ср.: Kitto H. D. F. Greek Tragedy: A Literary Study. 3 ed. L.,
1966. P. 36.
17
Первым трагедиографом, который обратился в своем творчестве к вы­
мышленным сюжетам, принято (и, по-видимому, вполне справедливо) счи­
тать Агафона, младшего современника Еврипида (см. об этом: Arist. Poet.
1451b20 sqq.). Основные произведения Агафона были созданы в период Пело­
поннесской войны.
18
См. подробнее: Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания афинян
во второй половине V в. до н. э.: Софокл, Еврипид и Аристофан в их отношении
к традиционной полисной религии. М., 2002. С. 243 слл. О «синтетическом»
характере ранней трагедии см.: Wallace R. W. Frammentarietà е trasformazione:
evoluzioni nei modi della comunicazione nella cultura ateniese fra V e IV sec. //
QUCC. 1994. Vol. 46. Fasc. 1. P. 7—20; Idem. Speech, Song and Text, Public and
Private. Evolutions in Communication Media and Fora in Fourth-Century Athens //
Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. P. 199 ff.;
48 Часть I

прежде всего к сюжетной, «фактологической» стороне драм; понят­


но, что, скажем, в интерпретации психологической мотивировки тех
или иных поступков авторам предоставлялась значительно большая
свобода. В драмах Эсхила, Софокла и Еврипида, написанных на один
и тот же сюжет, Орест убивает мать. В произведениях трех драматур­
гов те чувства, которыми он руководствуется, то душевное состояние,
которое порождает в нем необходимость этого акта, — всё это трак­
туется отнюдь не одинаковым образом. Но сама фабула должна быть
сохранена. Невозможно представить себе классическую трагедию, в
которой Орест сжалился бы над матерью и сохранил бы ей жизнь.
Равным образом, скажем, Эдип не мог по ходу действия умереть в
родных Фивах, а Ифигения — выйти замуж за Ахилла. А именно эта
незыблемость сюжетной стороны для нас и важна в контексте насто­
ящей работы.
Вплоть до конца V в. до н. э. все произведения трагического жан­
ра (включая те, которые дошли до наших дней, и те, о которых про­
сто сохранились какие-либо сведения) могут быть по своей сюжетике
разделены на две неравные группы. В одну из них, привлекающую
наше внимание прежде всего, входят те, которые можно назвать «ис­
торическими драмами» в собственном, привычном для нас смысле.
Таковых — очень незначительное меньшинство; можно сказать, они
практически единичны. В качестве цельного текста в нашем распоря­
жении есть только «Персы» Эсхила; по названиям и основным сюжет­
ным линиям известны еще несколько. Характерно, что все трагедии
данной категории хронологически относятся к одному и тому же (и не
слишком протяженному) периоду — первой четверти V в. до н. э.
Судя по всему, это не случайное совпадение. С внешней, чисто
исторической точки зрения обозначенный период — время первого,
самого ожесточенного периода Греко-персидских войн, время самых
славных побед эллинов. А эти войны, как известно, в колоссальной
степени повлияли на историческое сознание древнегреческой циви­
лизации. Отлившись усилиями нескольких поколений в грандиозный
миф, они стали одним из ключевых, структурообразующих элементов
классической греческой картины мира — с ее живущей и по сей день
дихотомией «Запада» и «Востока», «свободы» и «рабства», «эллин-
ства» и «варварства»19. В это создание «образа иного» вносили свой
вклад и трагедия, и историография, и Эсхил, и Геродот.

о ее сакральных истоках: Иванов Вяч. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994.


С. 222 слл.
19
См. об этом общеисторическом контексте: Purcell N. Mobility and
the Polis // The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991; Hall E. Inventing
Глава 2. История в драме — драма в истории 49

А с точки зрения развития театрального искусства на начало V в.


до н. э., насколько можно судить, пришлась попытка реформирования
трагического жанра. Эту попытку, очевидно, следует связать в пер­
вую очередь с поэтом Фринихом20. К величайшему сожалению, его
произведения утрачены, и нам приходится довольствоваться косвен­
ными свидетельствами, которые, впрочем, сами по себе достаточно
информативны. В 492 г. до н. э. огромный резонанс вызвала в Афинах
его драма «Взятие Милета», темой которой стало подавление пер­
сами Ионийского восстания. По словам Геродота (VI. 21), «когда он
поставил ее на сцене, то все зрители залились слезами. Фриних же
был присужден к уплате штрафа в 1000 драхм за то, что напомнил о
несчастьях близких людей. Кроме того, афиняне постановили, чтобы
никто не смел возобновлять постановку этой драмы» (ср. также: Strab.
XIV. 635).
Столь брутальное обращение афинян с автором художественного
произведения отчасти может быть объяснено конкретными перипети­
ями политической ситуации21. Однако, на наш взгляд, могло сыграть
свою роль и творческое новаторство Фриниха, его стремление повер­
нуть трагический жанр лицом от древних мифов к актуальным ис-
торико-политическим темам. Это, видимо, показалось непривычным
и вызвало неприятие. Фриних, однако, и в дальнейшем продолжал
экспериментировать в том же духе. В 476 г. до н. э. он написал и по­
ставил трагедию «Финикиянки» (Plut. Them. 5), также посвященную
Греко-персидским войнам22. Эксперименты Фриниха в целом почти
не нашли подражателей. Значимым исключением являются, конечно,
«Персы» Эсхила — трагедия о Саламинском сражении, в котором,
кстати, участвовал сам автор.
На примере этого последнего произведения, сохранившегося пол­
ностью, можно в наиболее ясной форме осознать, что представляла со­
бой раннеклассическая «историческая драма». Характерная черта не
может не броситься в глаза всякому, кто читает эту пьесу. Она повест-

the Barbarian: Greek Self-definition through Tragedy. Oxf., 1991; Georges P.


Barbarian Asia and the Greek Experience: from the Archaic Period to the Age of
Xenophon. Baltimore, 1994.
20
О Фринихе в целом и его интересе к современным сюжетам см.: Martin А.
La tragédie attique de Thespis à Eschyle // Culture et cité: L'avènement d'Athènes à
l'époque archaïque. Bruxelles, 1995. P. 23.
21
О политическом контексте творчества Фриниха см.: Суриков И. Е. Ат­
тическая трагедия и политическая борьба в Афинах // Античный вестник.
Вып. 4—5. Омск, 1999. С. 189 ел.
22
O'Neill Ε. Note on Phrynichus' Phoenissae and Aeschylus' Persae // CIPh.
1942. Vol. 37. № 4. P. 425—427.
50 Часть I

вует о конкретном историческом событии, в котором приняли участие


и персы, и греки. Но вот отражены в трагедии эти две действующие
стороны отнюдь не в равной степени. Главные герои принадлежат к
персидскому лагерю: это царь Ксеркс, его мать Атосса и покойный
отец Дарий (появляющийся в качестве призрака). В монологах дей­
ствующих лиц появляются десятки имен других персов — вельмож и
военачальников. Создается впечатление, что Эсхилу интересно нани­
зывать одно на другое эти экзотически звучащие имена.
А что же греки? В трагедии не упоминается ни один эллинский
герой, прославившийся в Саламинской битве. Мы не находим в ней
ни слова ни о Фемистокле, ни об Аристиде, ни об Еврибиаде, ни о
Ксантиппе... Победившие греки выступают некой единой, едва ли не
безличной массой. Нередко считается, что эсхиловские трагедии по
своему подходу к изображению действительности во многом исходят
еще из эпического, гомеровского наследия. Собственно, этой точки
зрения придерживался уже сам Эсхил, утверждавший, что он лишь
подбирает крохи со стола Гомера23. Однако гомеровские поэмы пере­
полнены именами греческих героев! А здесь, в трагедии, мы встреча­
ем какой-то совсем иной тип исторического сознания, иной по срав­
нению и с эпосом, и, кстати, с историографией Геродота и Фукидида,
труды которых тоже изобилуют эллинскими именами24.
Историческое сознание Эсхила, как оно проявилось в «Персах», —
сознание не индивидуальное, а коллективное. Оно в наибольшей мере
сродни духу раннеклассического полиса — тому духу, который поро­
дил и «строгий стиль» в искусстве, игнорирующий индивидуальные
черты. Сразу припоминается эпизод, происшедший вскоре после Ма­
рафонской битвы, о котором рассказывает Плутарх (Cim. 8): «Миль-
тиад домогался было масличного венка, но декелеец Софан, встав со
своего места в народном собрании, произнес хотя и не слишком ум­
ные, но все же понравившиеся народу слова: "Когда ты, Мильтиад,
в одиночку побьешь варваров, тогда и требуй почестей для себя од­
ного"».
Такое отношение выработалось, повторим, после победы при
Марафоне, в период молодой клисфеновской демократии в Афинах,
когда, по словам Аристотеля (Ath. pol. 22. 3), «народ стал уже чув­
ствовать уверенность в себе». Именно в это время наиболее активно в
афинской политической жизни применялась процедура остракизма, с
помощью которой гражданский коллектив удалял из полиса наиболее

23
Тройский И. М. История античной литературы. 5-е изд. М., 1988. С. 116.
24
Хотя и не в такой степени, как эпос. Героями исторических произведений
становятся уже не только индивиды, но и полисы.
Глава 2. История в драме — драма в истории 51

влиятельных, наиболее ярко-индивидуальных политиков25. В период


ранней классики коллективистская тенденция общественного созна­
ния существенно возобладала над индивидуалистической. Любое вы­
дающееся деяние воспринималось как заслуга не личности, но общи­
ны. Вполне естественно, что драматическая поэзия, по самому свое­
му существу являвшаяся (в отличие, скажем, от лирики архаической
эпохи) воплощением полиса, причем полиса демократического, стала
рупором именно такого типа исторического сознания.
Как бы то ни было, трагедии, сюжет которых был взят из реальной
современной авторам и зрителям действительности, так и остались
чрезвычайно большой редкостью. Подавляющее большинство произ­
ведений этого жанра относятся к категории (к ней и мы теперь перехо­
дим), которую можно определить как «мифологическая драма».
Но вот здесь необходима чрезвычайно существенная оговорка.
Это для нас миф (да и то скорее по инерции, идущей от позитивизма
XIX в.) предстает как нечто внеположенное по отношению к исто­
рической истине или даже противопоставленное ей26. Отнюдь не так
было в античности, когда легендарно-мифологическая традиция «вос­
принималась и трактовалась как историческая»27. Греки воспринима­
ли свои мифы не как вымысел, а как собственную «древнюю исто­
рию»28 или — cum grano salis — «священную историю». Не то чтобы
мифы виделись некой догмой, которая не может быть оспорена. Ско­
рее, напротив, мы встречаем в истории греческой культуры многочис­
ленные примеры критики ряда конкретных мифов29. Однако критика
частностей не обозначала отхода от общей картины мира, в которой

25
Подробнее см.: Суриков И. Е. Функции института остракизма и афинская
политическая элита // ВДИ. 2004. № 1. С. 3—30; Он лее. Остракизм в Афинах.
М., 2006.
26
Ср. критику этого подхода в посмертно опубликованной работе выдаю­
щегося отечественного антиковеда: Утченко С. Л. Факт и миф в истории // ВДИ.
1998. № 4 . С. 4—14.
27
Видаль-Накэ 77. Черный охотник. Формы мышления и формы общества в
греческом мире. М., 2001. С. 228. Ср. Starr СИ. G. The Origins of Greek Civilization
1100—650 В. С. L., 1962. P. 68.
28
Интересно, что во многом они были правы. В частности, большинство так
называемых героических мифов действительно отражает (другой вопрос, насколь­
ко адекватно) историческую ситуацию II тыс. до н. э. Одну из наиболее плодотвор­
ных попыток привлечения данных мифологической традиции для реконструкции
исторических реалий крито-микенской эпохи см. в работе: Молчанов А. А. Соци­
альные структуры и общественные отношения в Греции II тысячелетия до н. э.
(Проблемы источниковедения миноистики и микенологии). М., 2000.
29
См. важнейшие данные: Суриков И. Е. Эволюция религиозного созна­
ния... С. 247 слл.
52 Часть I

миф занимал место одного из краеугольных камней. Характерный


пример: один из первых древнегреческих историков (если не самый
первый) — логограф Гекатей, известный своим рационализмом, на­
зывавший многие мифы «смехотворными» (Hecat. FGrHist. l. Fl), при
этом вполне признавал другие, не менее фантастические, и уж ни в
коей мере не отрицал реальности богов и героев30.
Иными словами, имея дело с любым древнегреческим литератур­
ным памятником, не следует абсолютизировать дихотомию «миф —
история». Это относится и к драме, и к историографии. Равным об­
разом для Эсхила и Фукидида Греко-персидские войны и Троянская
война — явления одного порядка, просто одно ближе, а другое дальше
отстоит во времени от актуальной современности31.
Мы выходим на важную проблему актуальности античного гре­
ческого исторического сознания, как оно проявилось в драме. Каза­
лось бы, что может быть менее актуального, чем те «дела давно ми­
нувших дней, преданья старины глубокой», о которых повествуется в
трагедиях с мифологическими сюжетами. И тем не менее эти сюжеты
воспринимались и трактовались драматургами (следовательно, нуж­
но полагать, и их аудиторией) только сквозь призму современности.
Игра парадигмами, прототипами, аллюзиями — одна из важных черт
драматического искусства. Процитируем в данной связи небольшой
пассаж из того же Плутарха (Aristid. 3):
«Когда в театре прозвучали слова Эсхила об Амфиарае:
Он справедливым быть желает, а не слыть.
С глубокой борозды ума снимает он
Советов добрых жатву, —
все взоры обратились к Аристиду, который, как никто другой, прибли­
зился к этому образцу добродетели».
Речь здесь идет о трагедии Эсхила «Семеро против Фив», кото­
рая и в остальном была пронизана аллюзиями на современные по­
эту реалии и персоналии32. В нашем случае намек вполне прозрачен:

30
Суриков И. Е. Лунный лик Клио: элементы иррационального в концеп­
циях первых европейских историков // Проблемы исторического познания. М.,
2002. С. 226 слл.
31
Ср.: Vandiver E. Heroes in Herodotus: The Interaction of Myth and History.
Frankfurt a. M , 1991. P. 19.
32
О политическом контексте названной трагедии см.: Post L. A. The Seven
Against Thebes as Propaganda for Pericles // Classical Weekly. 1950. Vol. 44.
№ 4. P. 49—52. В целом о политической подоплеке творчества Эсхила см.:
Podlecki A. J. The Political Background of Aeschylean Tragedy. Ann Arbor, 1966;
Глава 2. История в драме — драма в истории 53

описывая древнего героя Амфиарая, Эсхил (вне сомнения, сознатель­


но) дает ему эпитет «Справедливый» (dikaios) — тот самый, который
устойчиво связывался с именем афинского политика Аристида33. Зри­
тели, как видим, намек вполне уловили.
Это лишь одна иллюстрация к тезису об актуальности истории в
памятниках трагического жанра. Действие в трагедиях может проис­
ходить где угодно — в зависимости от того, с каким местом связы­
вался исходный миф. Это могут быть Микены, Фивы, Аргос, Троя...
Кстати, как раз Афины оказываются полем действия довольно редко
(это связано с тем, что афинский цикл мифов был куда более бедным
по сравнению с фиванским или микенским). Однако выявляется лю­
бопытная закономерность, которую мы как раз и назвали бы «принци­
пом актуальности»: под Фивами или Микенами далекого прошлого
всегда подразумеваются Афины и афинские реалии V в. до н. э.
Конкретное действие этого принципа нам не раз уже приходилось
освещать в предшествующих работах34. Вряд ли имеет смысл вновь
подробно повторять сказанное ранее. Поэтому ограничимся очень
кратким суммированием и синтезом полученных результатов.
Чаще всего говорят в данной связи о трагедии Эсхила «Евмени-
ды»35. Трилогия «Орестея», в которую она входит одной из составных
частей, была поставлена вскоре после известной демократической ре­
формы Эфиальта, в ходе которой древний Совет Ареопага был лишен
ряда своих полномочий. И отнюдь не удивительно, что Ареопаг ста­
новится, по сути дела, одним из главных героев «Евменид». Действие
трагедии развертывается в легендарные времена, в числе персонажей,
как и положено, мифические герои и боги. А Ареопаг, тем не менее,
предстает тем самым Ареопагом, который был столь знаком зритель­
ской аудитории Эсхила. Связать прошлое с настоящим в некую еди-

GoldhillS. Civic Ideology and the Problem of Difference: The Politics of Aeschylean
Tragedy, Once Again // JHS. 2000. Vol. 120. P. 34—36.
33
Об Аристиде см.: Piccirilli L. Temistocle, Aristide, Cimone, Tucidide di
Melesia fra politica e propaganda. Genova, 1987; Суриков И. Ε. Аристид «Спра­
ведливый»: политик вне группировок // ВДИ. 2006. № 1. С. 18—47 (в этой же
нашей работе, в прим. 78, см. также соображения по поводу проблемы, связан­
ной с разночтением в данном месте у Эсхила).
34
Суриков И. Е. Афинский ареопаг в первой половине V в. до н. э. // ВДИ.
1995. № 1. С.23—40; Он же. Аттическая трагедия...; Он же. Из истории гре­
ческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М., 2000.
С. 188—209; Он же. Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба
в Афинах // ВДИ. 2002. № 1. С. 15—24.
35
См. наиболее подробно: Braun M. Die «Eumeniden» des Aischylos und der
Areopag. Tübingen, 1998.
54 Часть I

ную цепь, актуализовать прошлое, использовать его как обоснование


тех или иных вполне современных шагов — такова одна из главных
задач драматурга.
Кстати, обратим внимание на редко привлекающее внимание ис­
следователей и, однако, весьма характерное обстоятельство. В усло­
виях религиозного менталитета (а в том, что древнегреческий мента­
литет был религиозным, ныне вряд ли кто-либо усомнится36) любой
сюжет, взятый из прошлого, даже из далекого прошлого, неизбежно
становился актуальным и связанным с настоящим уже в силу нали­
чия, так сказать, «божественного фактора». В любом мифе действова­
ли герои и боги. И если герои воспринимались как персонажи уже не
существующие (во всяком случае, в «человеческом измерении»), то
боги (выступавшие, кстати сказать, в качестве даже не предмета веры,
а некой эмпирической данности37) являлись той самой нитью, которая
соединяла века и эпохи. Зевс, Афина, Аполлон были во времена Те-
сея или Ореста. Но те же самые Зевс, Афина, Аполлон, в представле­
ниях греков классической эпохи, и в их собственные времена никуда
не исчезли и по-прежнему продолжали блюсти миропорядок. Боги
оказывались гарантом стабильности в меняющемся универсуме38.
Собственно, именно их наличие и придавало единичному и частному
смысл общего.
Но вернемся к основной нити изложения. Несколько (но ненамно­
го) раньше, чем «Евмениды», в тот же период активизировавшегося

36
Кажется, миновало то время, когда античную Грецию считали едва ли
не «светским обществом». Из последних работ, в которых наконец воздается
должное религиозному фактору, в жизни греков, см.: Polignac F. de. La naissance
de la cité grecque: Cultes, espace et société Ville — Vile siècles avant J.-C. P., 1984;
Sourvinou-Inwood Chr. What is Polis Religion? // The Greek City: From Homer to
Alexander. Oxf., 1991. P. 295—332; Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии:
Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998.
37
См.: Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания... С. 37.
38
Правда, при том, что у богов была своя «история», своя, если можно
так выразиться, эволюция. Нельзя не заметить в «Теогонии» Гесиода (а это
едва ли не первый памятник древнегреческой культуры, в котором обнару­
живаются исторические концепции) определенный параллелизм «божествен­
ной» и «человеческой» истории: меняются поколения богов — от древнего
Хаоса до Зевса, меняются «века» людей — от золотого до железного (см. в
данной связи: Видаль-Накэ П. Указ. соч. С. 69 слл.). Правда, параллелизм этот
нельзя считать полным. Уже подмечено (Жигунин В. Д. Очерки античной есте­
ственной истории (От Гомера до Анаксагора и его последователей) // Μνήμα:
Сб. науч. тр., посвящ. пам. проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 57), что
истории людей у Гесиода атрибутируется регрессивный ход, а «истории» бо­
гов — прогрессивный.
Глава 2. История в драме — драма в истории 55

демократического дискурса тем же Эсхилом была написана трагедия


«Просительницы»39. В ней, на первый взгляд, речь идет о событиях
совсем уж далеких времен (задолго до Троянской войны), к тому же
происходивших в Аргосе. Однако темы, понимаемые в этом произве­
дении, были темами, насущными отнюдь не для Аргоса ахейской эпо­
хи, а для раннеклассических Афин. Демократия40, ответственность
властей перед народом, моральный долг помощи слабым и обижен­
ным — все это, бесспорно, находило отзвук в сердцах афинян, совре­
менников Эсхила.
В произведениях трагического жанра встречаются аллюзии не
только внутриполитического, но и внешнеполитического характера.
Эта проблематика также была весьма актуальной для классической
афинской драмы41. Целый ряд событий, будь то военная помощь вос­
ставшему против персидского владычества Египту, проникновение
Афин в Западное Средиземноморье или заключение ими союза с Ар­
госом, преломлялись сквозь причудливую призму мифологического
повествования, но и в таком виде, бесспорно, были вполне понятны
зрительской аудитории Эсхила.
Творчество младшего современника Эсхила — Софокла — тоже
может быть рассмотрено с точки зрения «принципа актуальности».
Этот поэт, кстати, помимо занятий чистым искусством, играл так­
же и видную роль в общественно-политической жизни афинского
полиса второй половины V в. до н. э.42 В частности, по авторитет­
ному свидетельству традиции (Aristoph. Byz. Hypoth. Sophocl. An­
tig.), после громкого успеха его трагедии «Антигона», поставленной
в 442 г. до н. э., он был даже избран стратегом. Можно сколько
угодно иронизировать над афинянами, сделавшими драматурга
военачальником. Однако, если отрешиться от столь поверхностного

39
В дальнейшем изложении мы исходим из того, что время создания «Про­
сительниц» — 460-е гг. до н. э., а не самое начало V в. до н. э., как считалось
раньше. Наиболее детальное обоснование поздней датировки см. в моногра­
фии: GarvieA. F. Aeschylus' Supplices: Play and Trilogy. Cambridge, 1969.
40
Самого слова «демократия» мы в тексте «Просительниц» еще не встре­
чаем. Однако эта трагедия — едва ли не первый античный литературный па­
мятник, в котором рядом друг с другом, в едином и взаимосвязанном контек­
сте стоят корни dem- и krat-. См. к данной проблематике: Lotze D. Bürger und
Unfreie im vorhellenistischen Griechenland: Ausgewählte Aufsätze. Stuttgart, 2000.
S. 207—218.
41
См., в частности: Mariotta G. Riflessi della politica ateniese in Occidente
nelle Eumenidi (vv. 295—297)? // SIFC. 2003. Vol. 96. Fase. 1/2. P. 129—135.
42
Конкретные факты см.: Суриков И. Ε. Эволюция религиозного сознания...
С. 265 слл.
56 Часть I

подхода и посмотреть на вещи глубже, данный факт как раз и


окажется прекрасным символом глубинной связи театра и политики,
шире — театра и полиса43.
Самой злободневной, особенно тесно связывавшей историю и
современность была знаменитейшая из трагедий Софокла — «Эдип-
царь», написанная в начале Пелопоннесской войны, как раз в то самое
время, когда Аттика страдала от чумы, а многолетний лидер государ­
ства — Перикл — попал в опалу. Не будет преувеличением сказать,
что одна из ключевых тем названной драмы является «тема Перик-
ла». Вряд ли уместно будет здесь включаться в давнюю дискуссию
о том, сочувствует ли Софокл Периклу или же, напротив, осуждает
его44. Главное в том, что софокловский Эдип — это в известной мере
именно Перикл. В ином виде, кроме как в облике мифологического
прототипа, реальный политик и не мог быть выведен на трагическую
сцену. Но, повторим еще раз, для зрителей и эта форма была вполне
достаточной.
Наконец, Еврипид тоже вполне может быть назван политиче­
ским — соответственно историческим sensu Graeco — драматургом45.
Целый ряд его трагедий, написанных в период войны со Спартой
(«Гераклиды», «Просительницы», «Троянки», «Елена»), могут быть
полностью и правильно поняты только в историческом контексте.
И в высшей степени интересно наблюдать за тем, как по мере тех или
иных перемен в ходе военных действий меняется и позиция автора:
то ему свойственны жгучий патриотизм и стремление сражаться
«до победного конца», то он переходит (после крупного поражения
афинян на Сицилии) к мягкой, примиренческой линии46.
В последние десятилетия аттическую трагедию модно изучать в
структурно-антропологическом и социально-психологическом аспек-

43
Это опять же вполне закономерно. Для полисного типа общества харак­
терна, как справедливо отмечалось (Murray О. Cities of Reason // The Greek City:
From Homer to Alexander. Oxf., 1991. P. 1—25), определенная «тотальность», от-
центирированность всех сфер бытия вокруг политического «стержня». Можно
сказать, что и драма, и историография, в конечном счете, были политическими
жанрами.
44
См. наиболее подробно: Ehrenberg V. Sophokles und Perikles. München,
1956.
45
Еврипид и в целом был автором, особенно отзывчивым на интеллек­
туальные веяния его эпохи. См.: Egli E Euripides im Kontext zeitgenössischen
intellektueller Strömungen: Analyse der Funktion philosophischer Themen in den
Tragödien und Fragmenten. Lpz., 2003.
46
Ярхо В. Н. Миф и политика в древнегреческой трагедии // Вопросы исто­
рии. 1970. № 1.С. 209—214.
Глава 2. История в драме — драма в истории 57

те47. Но нам представляется вполне оправданным и другой ракурс ее


анализа — исторический, или, чуть точнее, историко-политический
(ввиду неразрывности истории и политики в полисном греческом
мире48). Обращение к «вечным» мифологическим сюжетам гаранти­
ровало сочетание общего и единичного (вспомним цитировавшееся в
начале работы высказывание Аристотеля), вневременного и актуаль­
ного.
Перейдем теперь к комедии — второму важнейшему драмати­
ческому жанру эпохи классики49. Так называемая древняя аттическая
комедия, представленная дошедшими полностью сочинениями Ари­
стофана, фрагментами Кратина, Евполида и ряда других авторов, кар­
динально отличается от трагедии, прежде всего в том отношении, что
она как раз пользовалась практически исключительно вымышленны­
ми сюжетами, причем не просто вымышленными, а замысловатыми
до фантасмагоричности.
Однако — и в этом еще один парадокс — вымышленный сюжет
постоянно сочетался в произведениях древней комедии с вполне ре­
альными действующими лицами. Комедиографы V в. до н. э. (в от­
личие, скажем, от работавшего век спустя Менандра, у которого пер­
сонажи уже являются только продуктом художественной фантазии)
активно выводят на сцену своих реальных современников — поли­
тиков, философов, поэтов50. Демагог Клеон и полководец Ламах, Со­
крат и Еврипид — все они появляются в пьесах Аристофана. Кратин

47
См., например: Vernant J.-R, Vidal-Naquet P. Mythe et tragédie en Grèce
ancienne. T. 1—2. P., 1981—1986; Nothing to Do with Dionysus? Athenian Drama
in its Social Context / Ed. by J. J. Winkler, F. I. Zeitlin. Princeton, 1990; Gagliardi M.
Folie et discourse de la folie dans la tragédie grecque du Ve siècle avant J.-C. //
Histoire & Mesure. 1999. Vol. 14. № 1/2. P. 3—50.
48
О политической интенции в классической трагедии см.: Meier Chr.
Die politische Kunst der griechischen Tragödie. Dresden, 1988; Роде П. Дж. Афин­
ский театр в политическом контексте // ВДИ. 2004. № 2. С. 33—56.
49
Мы не будем в данной работе касаться еще одного существовавшего в
Афинах интересующего нас времени драматического жанра — так называе­
мой «сатировой драмы». Памятников этого жанра почти не сохранилось, что
делает проблематичным изучение его в контексте эволюции исторического
сознания.
50
Degani Ε. Aristofane e la tradizione dell'invettiva personale in Grecia //
Entretiens sur l'antiquité classique. 1991. Vol. 38. P. 1—49; Storey L Poets, Politicians
and Perverts: Personal Humour in Aristophanes // Classics Ireland. 1998. Vol. 5.
P. 85—134; Stark I. Athenische Politiker und Strategen als Feiglinge, Beitrüger und
Klaffarsche. Die Wannung vor politischer Devianz und das Spiel mit den Namen
prominenter Zeitgenossen // Spoudaiogeloion: Form und Funktion der Verspottung in
der aristophanischen Komödie. Stuttgart; Weimar, 2002. S. 147—167.
58 Часть I

высмеивал самого Перикла51. Естественно, здесь же присутствуют и


вездесущие боги — этот элемент вечного в современности. Но боги,
конечно, могут быть выведены в комедии только в комическом виде —
иной подход противоречил бы природе жанра52.
А как обстоят дела с историческими деятелями и событиями в
собственном, привычном нам смысле слова? И здесь мы тоже обнару­
живаем в комедии специфические черты, отличающие ее от трагиче­
ского жанра. «Принцип актуальности» в ней тоже работает, но прини­
мает несколько иное обличье.
Так, одним из типичных сюжетных ходов комедиографов V в.
до н. э. является то, что можно назвать «воскрешением мертвых».
Души славных героев прошлого, законодателей, полководцев и го­
сударственных деятелей в подобии некоего спиритического сеанса
вызываются драматургами из Аида. Это — тоже способ «столкнуть
лицом к лицу» прошлое с настоящим, но способ, естественно, специ­
ально комический.
Солон, выдающийся реформатор афинского полиса, действовав­
ший в начале VI в. до н. э., полтора века спустя появляется в комеди­
ях Кратина («Хироны», «Законы») и Евполида («Демы»)53. Но если
Солона еще можно назвать для этих авторов деятелем достаточно
отдаленным во времени, как бы теряющимся во мгле забвения54, то

51
Schwarze J. Die Beurteilung des Perikles durch die attische Komödie und ihre
historische und historiographische Bedeutung. München, 1971.
52
Подробнее см.: Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания...
С. 197—239 (с указаниями на важнейшую литературу по вопросу).
53
У Кратина уже заметна тенденция к героизации фигуры Солона, к прида­
нию ей нормативно-идеальных черт. Судя по всему, именно он — автор версии,
согласно которой прах Солона после смерти был якобы развеян над островом
Саламином, который он присоединил к Афинскому государству. Эта версия (не­
смотря на то, что впоследствии она ввела в заблуждение самого Аристотеля)
ни в коей мере не соответствует действительности (см.: Суриков И. Е. Зако­
нодательство Солона об упорядочении погребальной обрядности // ДП. 2002.
№ 1 (9). С. 19). Это — творимый комедиографом «исторический миф». Нам
лишний раз приходится вспомнить о близости мифологического и историческо­
го в греческом менталитете и греческой традиции.
54
Судьба исторической традиции о Солоне представляет собой исключи­
тельно интересную иллюстрацию к тезисам о специфике греческого историче­
ского сознания. Полузабытый к концу V в. до н. э., великий законодатель впо­
следствии оказался «возрожден из небытия», естественно, получив при этом
ряд новых, в жизни не свойственных ему черт и деяний. Из обширной литера­
туры по сюжету см.: Mossé С. Comment s'élabore un mythe politique: Solon, «père
fondateur» de la démocratie athénienne // Annales: économies, sociétés, civilisations.
1979. Vol. 34. № 3. P. 425—437; David Ε. Solon, Neutrality and Partisan Literature
Глава 2. История в драме — драма в истории 59

совсем другое дело, например, Перикл. А он тоже «воскрешается из


мертвых» в одной из комедий Евполида.
Можно было бы еще долго говорить о специфике историческо­
го сознания, проявляющегося в греческой драме классической эпохи.
Но пора уже подводить некоторые предварительные итоги. На осно­
вании вышесказанного, как нам представляется, можно с достаточной
долей уверенности сформулировать следующие соображения.
Во-первых, классическая драма, как трагедия, так и комедия,
несомненно, с полным основанием может быть отнесена к жанрам
исторического характера. Само по себе это настолько очевидно, что
для обоснования данного тезиса вряд ли стоило писать специальную
работу. Важнее другое: как и в чем этот исторический характер прояв­
лялся, какими отличительными чертами обладал.
Таких черт, видимо, можно выделить несколько, но важнейшей,
определяющей из них будет актуальность исторического сознания
драмы. Прошлое воспринималось не иначе как в контексте настоя­
щего. Становление — лишь подготовка бытия, таков, как известно,
один из краеугольных камней всего древнегреческого мировоспри­
ятия55. Бытие, бесспорно, не следует отождествлять с непосред­
ственно данным hic et nunc. Однако на эмпирическом уровне они
непрерывно коррелировали (во многом, кстати сказать, посредством
вневременного «божественного фактора»).
«Поэзия говорит об общем, история — о единичном», если сле­
довать словам Аристотеля. Для него это — похвала поэзии. Но разве
и историки, по крайней мере крупнейшие из них, не понимали свою
задачу сходным образом? И они старались говорить об общем. И их
тоже дела прошлого интересовали только в той мере, в какой это было
важно для настоящего и будущего. Геродот начинает свой труд сле­
дующими словами (I. prooem.): «Геродот из Галикарнасса собрал и
записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением време­
ни не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния
как эллинов, так и варваров не остались в безвестности». Еще яснее
выражается Фукидид (I. 22. 4): «Если кто захочет исследовать досто­
верность прошлых и возможность будущих событий (могущих ког­
да-нибудь повториться по свойству человеческой природы в том же
или сходном виде), то для меня будет достаточно, если он сочтет мои

of Late Fifth-Century Athens // Museum Helveticum. 1984. Vol. 41. Fasc. 3.


P. 129—138; Hansen M. H. Solonian Democracy in Fourth-Century Athens // Classica
et mediaevalia. 1989. Vol. 40. P. 71—99.
55
Что справедливо подчеркнуто в известной книге: Коллингвуд Р. Дж. Идея
истории. М., 1980. С. 19 слл.
60 Часть I

изыскания полезными. Мой труд создан как достояние навеки (кур­


сив наш. — И. С), а не для минутного успеха у слушателей».
История и для Геродота, и для Фукидида — не самоцель, не анти­
кварные штудии, не интерес к «прошлому ради прошлого»56. Интерес­
но, что среди древнегреческих историков классической эпохи почти
не было, так сказать, «древних историков», историков древности. За­
дачу освещать далекое прошлое историки предоставили мифографам
и тем же поэтам, а сами сконцентрировались на прошлом близком и
предельно близком. В определенной мере имело место «разделение
труда» между историком и поэтом (для V в. до н. э. в первую очередь
драматургом). При схожих исходных методологических принципах,
при одном и том же типе исторического сознания они говорили о раз­
ном. Трагедия в самом начале классической эпохи предприняла попыт­
ку вторгнуться в домен историографии. Не раз нечто подобное делала,
со своей стороны, и историография. И, помимо всего прочего, уже это
говорит о том, что мы имеем дело с близкими друг другу реалиями.
Космос — ХАОС — ИСТОРИЯ: типы ИСТОРИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ В КЛАС­
СИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ. Итак, для классической греческой драмы характерен
актуализм исторического сознания. Не иначе, однако, дело обстоит
и собственно с первыми историками. Как отмечалось чуть выше, не
случайно в исторических произведениях V в. до н. э. речь шла прежде
всего о событиях недавних, о прошлом — но о прошлом близком или
даже предельно близком57. Эту принципиальную черту, актуализм,
нам необходимо будет постоянно держать в памяти при дальнейшем
анализе основной проблематики данной работы.
Как известно, «отцом истории» называют Геродота, и эта тради­
ция не изобретена современной историографией, а восходит к самой
античности (например: Cic. De leg. I. 1. 5). Говоря строго формаль­
но, такое определение не вполне верно. Геродот не был самым пер­
вым в мире историком; его нельзя назвать даже первым из античных
историков — в том смысле, что не его перу принадлежал наиболее
ранний из исторических трактатов, созданных в Древней Греции58.

56
Античные греки четко отделяли друг от друга собственно историче­
ское исследование и исследование антикварное. См.: Momigliano A. Studies in
Historiography. N. Y., 1966. P. 1 ff.
57
Геродот писал о Греко-персидских войнах, которые при его жизни еще
продолжались, а те события, которые он непосредственно освещал, еще хорошо
помнили люди, с которыми он встречался и беседовал. Фукидид избрал предме­
том своего сочинения Пелопоннесскую войну — а ведь он сам принял участие
в первом этапе этого вооруженного конфликта в качестве полководца.
58
Подробнее см.: Суриков И. Е. Первосвященник Клио... С. 5 слл.
Глава 2. История в драме — драма в истории 61

И тем не менее, если исходить из духа, а не из буквы факта, в цице­


роновской характеристике, цитируемой из поколения в поколение во
всех трудах о Геродоте, все-таки содержится значительная доля ис­
тины. Историописание «догеродотовской» эпохи существовало, но
не оно легло в основу последующей историографической традиции.
Труд Геродота настолько затмил творения его предшественников —
логографов (Гекатея и др.), что эти последние, насколько можно
судить, довольно скоро вообще практически перестали читаться и
переписываться. Как следствие, все они безвозвратно погибли, не
считая незначительных фрагментов, и не оказали заметного влия­
ния на дальнейшую эволюцию исторической науки. А труд Геродота
остался в веках.
Но, если сказанное справедливо, Геродот по справедливости дол­
жен разделить титул «отца истории» со своим младшим современни­
ком — Фукидидом, в творчестве которого античная историография,
лишь недавно возникшая, достигла своего пика, наивысшего уров­
ня59, впоследствии так ею и не превзойденного. Да что говорить толь­
ко об античности: и по сей день все мы, работающие в самых разных
областях исторического знания, являемся прямыми наследниками
этих двух великих древнегреческих историков. Их фундаментальные
труды, как две колонны, гордо стоят у входа в «храм Клио», начиная
собой историю как научную дисциплину
Тем более интересен и даже парадоксален тот факт, что, сравни­
вая «Историю» Геродота и «Историю» Фукидида, нельзя не поразить­
ся тому, как непохожи друг на друга эти произведения, разделенные
лишь несколькими десятилетиями60. Различия до такой степени ве­
лики, что их нельзя отнести на счет расхождений стилистического
порядка и даже на счет своеобразия исследовательских методов двух
ученых. Как мы попытаемся показать, речь следует вести именно о
двух разных типах исторического сознания, один из которых пришел
на смену другому как раз в хронологических рамках V в. до н. э.

59
Ср.: Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки античной общественной мыс­
ли. Л., 1981. С. 118: «Фукидид являет собой... высшую стадию в процессе ста­
новления античной исторической науки».
60
Геродот внес последние штрихи в свое повествование (создававшееся
на протяжении длительного хронологического отрезка) в 420-х гг. до н. э., то
есть на начальном этапе Пелопоннесской войны (есть мнение, что даже позже,
см.: Fornara СИ. W. Evidence for the Date of Herodotus' Publication // JHS. 1971.
Vol. 91. P. 25—34). Именно в это время уже начал работу над своим трудом
Фукидид (как он сам сообщает: Thuc. I. 1. 1), а оборвалась эта работа (именно
оборвалась, а не окончилась, поскольку «История» Фукидида осталась незавер­
шенной) в самом начале IV в. до н. э.
62 Часть I

В первую очередь бросаются в глаза именно отличия в стиле: они


настолько существенны, что влияют даже на жанровые характерис­
тики двух интересующих нас литературных и научных памятников.
Сочинение Геродота часто — и совершенно справедливо — относят к
категории «эпической историографии»61, тем самым сближая его с ге­
роическим эпосом, представленным на греческой почве прежде всего
поэмами Гомера. Что же касается труда Фукидида, то он дает несрав­
ненно больше оснований для параллелей с драматическим жанром,
с классической трагедией, и такие параллели неоднократно проводи­
лись62.
«Истории» Геродота в высшей степени свойственно «эпическое
раздолье» (термин, традиционно употребляемый филологами в отно­
шении «Илиады» и «Одиссеи»). Автор щедро делится с читателями
самыми разнообразными сведениями, сплошь и рядом отклоняется от
основного предмета своего интереса—Греко-персидских войн, чтобы
дать обширные экскурсы на самые неожиданные темы: то о переселе­
ниях эллинских племен много веков назад, то о становлении царской
власти в далекой Мидии, то о нравах скифов, то о разливах Нила, то
о каких-нибудь муравьях величиной с собаку, стерегущих индийское
золото... «История» Фукидида — полная противоположность: ее ав­
тор строго придерживается одного сюжета — предпосылок, начала,
хода Пелопоннесской войны. Нельзя сказать, что в этом сочинении
совсем нет экскурсов. Но они немногочисленны, обычно кратки, а
главное — всегда концептуально и композиционно мотивированны.
Если труд Геродота производит порой впечатление повествования
бессистемного до хаотичности, то труд его младшего современника,
напротив, весьма стройно и четко структурирован.
Геродот раскован и информативен — Фукидид точен и аккуратен.
Первый (если прибегнуть к аналогии, взятой на этот раз из области

61
Например: Артог Ф. Первые историки Греции: историчность и история //
ВДИ. 1999. № 1.С. 178 слл. В отечественной исследовательской литературе см.:
Кузнецова Т. И., Миллер Т. А. Античная эпическая историография: Геродот. Тит
Ливии. М., 1984. В целом в российском антиковедении Геродоту в известной
степени «повезло»: ему посвящены специальные (и весьма высококвалифици­
рованные) монографические исследования: Лурье С. Я. Геродот. М.; Л., 1947;
Доватур А. И. Повествовательный и научный стиль Геродота. Л., 1957. Что же
касается Фукидида, то с ним дело обстоит значительно хуже: на русском языке
по сей день нет ни одной монографии о нем (ни оригинальной, ни даже перевод­
ной), и это, конечно, представляет собой весьма прискорбную лакуну.
62
Connor W. R. Thucydides. Princeton, 1984. Passim; Buck R. J. Op. cit.
P. 78 f.; Will W Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003.
S. 67 ff.
Глава 2. История в драме — драма в истории 63

изобразительного искусства), подобно живописцу, наносит на по­


лотно новые и новые мазки, создавая пеструю и красочную карти­
ну; второй скорее напоминает скульптора — он работает, отсекая всё
лишнее. А порой элиминируется даже и такой материал, который мы
никак не назвали бы лишним.
Здесь мы выходим на проблему пропусков и умолчаний у Фуки-
дида, исключительно важную для понимания творчества этого ис­
торика, но пока еще не получившую однозначного решения63. Суть
проблемы заключается в том, что великий афинский историк, практи­
чески никогда не прибегая к прямым искажениям фактов и в этом от­
ношении всегда оставаясь в рамках объективности, с другой стороны,
вполне мог — и не так уж редко — в силу различных причин вооб­
ще не упомянуть в соответствующем контексте о том или ином, даже
весьма важном, событии, попросту проигнорировать такое событие
в том месте, где ему надлежало бы появиться. Достаточно привести
exempli gratia хотя бы несколько взятых почти наугад исторических
фактов большого значения, ставших жертвами «фигуры умолчания»
у Фукидида: реформа Эфиальта 462/461 г. до н. э., знаменовавшая со­
бой важнейший этап формирования афинской демократии, перенос
казны Делосского союза на афинский Акрополь в 454 г. до н. э., после
которого произошло перерождение этой симмахии в гегемониальную
державу, Каллиев мир 449 г. до н. э., завершивший Греко-персидские
войны64, попытка созыва общегреческого конгресса в Афинах в 448 г.
до н. э., интенсивная внешняя политика афинян в Центральном Сре-

63
К этой проблеме см.: Herman G. Nikias, Epimenides and the Question of
Omissions in Thucydides // C1Q. 1989. Vol. 39. № 1. P. 83—93; Badian E. From
Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia.
Baltimore, 1993. P. 27 f., 59. Неоднократно, по самым различным поводам, при­
ходилось касаться упоминаемой здесь проблемы также и автору этих строк.
См., в частности: Суриков И. Е. Историко-географические проблемы понтий-
ской экспедиции Перикла // ВДИ. 1999. № 2. С. 100—101; Он лее. К историко-
хронологическому контексту последнего афинского остракизма // Античность:
эпоха и люди. Казань, 2000. С. 19; Он же. Внешняя политика Афин в период
Пентеконтаэтии // Межгосударственные отношения и дипломатия в антично­
сти. Ч. 2. Казань, 2002. С. 44.
64
Строго говоря, речь, скорее всего, следует вести не об одном, а, как ми­
нимум о двух Греко-персидских договорах — 464 и 449 гг. до н. э. (см.: Су­
риков И. Е. Два очерка об афинской внешней политике классической эпохи //
Межгосударственные отношения и дипломатия в античности. Ч. 1. Казань,
2000. С. 105—106). У Фукидида нет ни слова ни об одном из них, равно как и об
еще одном договоре — т. н. Эпиликовом мире 423 г. до н. э. (о нем см.: Рунг Э. В.
Эпиликов мирный договор // ВДИ. 2000. № 3. С. 85—96), хотя этот последний
прямо укладывался в хронологические рамки основной части «Истории».
64 Часть I

диземноморье в 450-х — 440-х гг. до н. э. (включая основание под


афинской эгидой панэллинской колонии Фурии), крупная морская
экспедиция Перикла в Понт Эвксинский ок. 437 г. до н. э., остракизмы
444 и 415 гг. до н. э., в ходе которых из полиса изгонялись крупные
политические деятели... Ни о чем из перечисленного у Фукидида нет
ни слова65, и, если бы не сообщения других, более поздних античных
авторов (Аристотеля, Плутарха и др.), мы вообще не узнали бы об
этих событиях, что, безусловно, обеднило бы наше понимание исто­
рии классической Греции. Вполне обоснованным будет суждение о
том, что молчание Фукидида никогда не должно становиться для нас
аргументом против историчности какого-либо факта.
Итак, если Геродот подчас говорит больше, чем необходимо, то
Фукидид, наоборот, часто говорит меньше, чем следовало бы. Здесь
контраст тоже очевиден, и в связи со сказанным необходимо коснуть­
ся вопроса о принципах отбора двумя историками находившегося в
их распоряжении фактологического материала, их подхода к данным
предшествующей традиции. К счастью, оба эксплицитно продеклари­
ровали эти свои принципы, и они опять же оказываются прямо проти­
воположными. Вот позиция Геродота (VII. 152): «Мой долг передавать
все, что рассказывают, но, конечно, верить всему я не обязан». А вот
что пишет Фукидид (I. 22. 2), вне сомнения, в пику своему великому
предшественнику: «Я не считал согласным со своей задачею записы­
вать то, что узнавал от первого встречного, или то, что я мог предпо­
лагать, но записывал события, очевидцем которых был сам, и то, что
слышал от других, после точных, насколько возможно, исследований
относительно каждого факта, в отдельности взятого».
Иными словами, в первом случае историк считает своим долгом
преподнести читательской аудитории всю информацию, которая есть
в его распоряжении; соответственно, мы слышим в его труде многого­
лосый хор самых различных мнений66. Во втором же случае историк

65
Только об остракизме 415 г. до н. э. Фукидид упоминает — мимоходом,
в двух словах, и при этом не в том месте, где следовало бы, а гораздо позже.
См. по поводу этого пассажа: Brenne S. Thukydides 8, 73, 3 (400—395 ν. Chr.?):
Motive fur die Ostrakisierung des Hyperbolos (ca. 416 v. Chr.) // Ostrakismos-
Testimonien I: Die Zeugnisse antiker Autoren, der Inschriften und Ostraka über das
athenische Scherbengericht aus vorhellenistischer Zeit (487—322 v. Chr.). Stuttgart,
2002. S. 258—270.
66
По вопросу об источниках Геродота за последнее время сложилась нема­
лая и интересная своим полемическим характером историография. Начало дис­
куссии положил Д. Фелинг, в намеренно провокативной работе высказавший
крайне гиперкритическое отношение к традициям, отразившимся у «отца исто­
рии»: FehlingD. Herodotus and his 'Sources': Citation, Invention and Narrative Art.
Глава 2. История в драме — драма в истории 65

прибегает к сознательному отбору, излагает только те факты и сужде­


ния, которые представляются ему, лично ему достоверными. Метод
Фукидида обычно считается началом исторической критики67. Пожа­
луй, что это и так (хотя, наверное, все-таки не лучший способ кри­
тики — замалчивание тех взглядов, с которыми автор не согласен).
Но в то же время перед нами — начало догматизма в историописании,
догматизма, который Геродоту был еще чужд68. Данные соответству­
ющим образом «препарируются» и подаются в таком свете, чтобы
не вызвать у читателя и тени сомнения в правильности проводимой
историком концепции69. А между тем насколько ценнее был бы эпо­
хальный труд Фукидида, если бы в нем, в дополнение к его прочим
многочисленным достоинствам, еще и приводились иные точки зре­
ния на спорные вопросы, если бы автор не пытался взять на себя роль
высшего арбитра в вопросе о том, «что есть истина»...
Можно сказать, что практически с самого момента «рождения
Клио», в V в. до н. э., наметились две противостоящие друг другу
принципиальные установки, которые можно охарактеризовать как
«диалогичную» и «монологичную». Они-то и проявились соответ­
ственно у Геродота и Фукидида. В дальнейшем «геродотовская» и
«фукидидовская», «диалогичная» и «монологичная» линии проти­
воборствовали в античной историографии. В частности, «Афинская
полития» Аристотеля написана всецело в русле второй из них; не
случайно в ней, как и у Фукидида, столь редки ссылки на источни­
ки. Совсем иное дело — Плутарх70. Он, следуя заветам Геродота71,

Leeds, 1989. В продолжение дискуссии см.: Vandiver Ε. Op. cit.; Pritchett W. К.


The Liar School of Herodotus. Amsterdam, 1993; Thomas R. Herodotus in Context:
Ethnography, Science and the Art of Persuasion. Cambridge, 2000; Bichler R.
Herodots Welt: Der Aufbau der Historie am Bild der fremden Länder und Völker,
ihrer Zivilisation und ihrer Geschichte. 2 Aufl. В., 2001. Из других важных ра­
бот о Геродоте, появившихся относительно недавно, см.: Hartog F. Le miroir
d'Hérodote: Essai sur la représentation de l'autre. P., 1980; Bichler R., Rollinger R.
Herodot. Hildesheim, 2000.
67
Ср. Raubitschek Α. Ε. The School of Hellas: Essays on Greek History,
Archaeology, and Literature. Oxf., 1991. P. 292—294.
68
Ср. противопоставление Геродота и Фукидида в известной работе: Кол-
лингвуд Р. Дэн:. Указ. соч. С. 30—31.
69
На ряде конкретных примеров это убедительно показано в монографии:
Badian Ε. Op. cit. Э. Бадиан даже сравнивает приемы, использовавшиеся Фуки-
дидом, с приемами, характерными для современной журналистики.
70
Подробнее см.: Суриков И. Е. «Солон» Плутарха: некоторые источнико­
ведческие проблемы // ВДИ. 2005. № 3. С. 151—161.
71
Сказанное, конечно, не отменяет того факта, что субъективно Плутарх
относился к Геродоту отрицательно (и даже написал обличающий его трактат
66 Часть I

«передает все, что рассказывают», даже если он со многим и не согла­


сен. Херонейский биограф очень любит, разбирая какой-нибудь во­
прос, сталкивать друг с другом две (или более) противоречащие друг
другу трактовки, обнаруживаемые им в предшествующей традиции.
При этом чаще всего сам он не делает однозначного выбора в поль­
зу одной из версий, предоставляя такой выбор читателю72. Плутарх
принципиально не догматичен, его стиль проникнут «диалогической»
установкой (здесь, между прочим, еще и влияние метода Сократа, ко­
торый — через труды Платона — оказал определяющее воздействие
на весь склад плутархова мышления)73. И эта черта — не только одна
из самых импонирующих в его творчестве, но еще и одна из особенно
коррелирующих с наиболее передовыми ныне методиками историче­
ской науки74. Парадоксальным образом Геродот и Плутарх оказыва­
ются близкими и современными нам по своим подходам.
Труд Геродота можно назвать открытой текстовой структу­
рой, а труд Фукидида — закрытой. И в этом отношении опять же
напрашивается сравнение соответственно с эпосом и драмой. Па­
мятник эпического жанра принципиально не замкнут, он имеет
тенденцию к постоянному разрастанию, причем как «вовне», так
и «внутри себя» — посредством вставок, делавшихся новыми и но­
выми поколениями аэдов75. Что же касается драм, особенно траге­
дий, то их жанр характеризуется, как известно, чрезвычайно строй­
ной композицией, в которой нельзя ничего «ни прибавить, ни уба­
вить».
Различно и отношение ко времени в произведениях двух великих
историков. У Геродота оно тоже «эпично»: этот автор мыслит широ­
кими временными категориями, живет в мире веков и десятилетий,
а не лет. Скрупулезно точные, тем более аргументированно точные

«О злокозненности Геродота»), а Фукидида просто-таки боготворил (ср. Will W.


Thukydides... S. 275).
72
Ср. Plut. Sol. 19: «Над этим вопросом ты подумай сам».
73
Эта черта хорошо видна не только в биографиях, написанных Плутархом,
но и в трактатах, входящих в состав его «Моралий». Эти трактаты очень часто
принимают форму диалога.
74
См., в частности, о необходимости для историка «завязать диалог с куль­
турой иного времени»: Гуревич А. Я. Средневековый мир: культура безмолв­
ствующего большинства. М., 1990. С. 9.
75
Гомеровские «Илиада» и «Одиссея» обрели свою окончательную, кано­
ническую форму лишь достаточно поздно, в VI в. до н. э., когда усилиями Со­
лона, а затем Писистрата их текст был зафиксирован. См. к вопросу: Cook Ε. F.
The Odyssey in Athens: Myths of Cultural Origins. Ithaca, 1995; Sauge A. «L'Iliade»,
poème athénien de l'époque de Solon. Bern, 2000.
Глава 2. История в драме — драма в истории 67

датировки у него трудно найти76. Фукидид и здесь являет собой пол­


ную противоположность: рассказ о Пелопоннесской войне строго раз­
бит у него по годам, начало каждой очередной кампании у него четко
фиксируется во времени. Порой хронологическая точность достигает
уровня таких малых промежутков, как несколько дней77.
И еще один небезынтересный нюанс нам представляется уместным
отметить. В античной традиции Гераклита называли «плачущим фило­
софом», а Демокрита — «смеющимся философом». К историкам, на­
сколько нам известно, подобные эпитеты не прилагались. Однако если
попробовать охарактеризовать с их помощью двух крупнейших пред­
ставителей историографии V в. до н. э., то выйдет (просим прощения у
читателя за несколько разговорное выражение») просто-таки «попада­
ние в десятку». Геродот — в полном смысле слова «смеющийся исто­
рик». Все его жизнеощущение проникнуто глубочайшим оптимизмом,
который прорывается почти на каждой странице его труда. Создается
впечатление (и, кажется, не ложное), что этот галикарнасский грек ра­
ботал с улыбкой удовлетворения на устах. Поражает жизнерадостность
и доброжелательность, с которой он относится ко всему человечеству.
Он не склонен сводить старые счеты, с симпатией относится не только к
«своим», эллинам, но говорит немало добрых слов и по адресу народов
Востока — египтян, лидийцев и даже «исконных врагов» — персов78.
Если Геродот — историк-оптимист, то Фукидид, напротив, —
историк-пессимист, «плачущий историк». Его мировоззрение порой
мрачно до безысходности. Некоторые фукидидовские пассажи (на­
пример, И. 51—54; III. 82—84), написанные с огромной силой выра­
зительности, при этом принадлежат, без преувеличения, к самым тя­
желым и даже страшным страницам всего античного историописания,
наряду со знаменитыми тирадами Тацита. Не могут не вспомниться в
данной связи аристотелевские категории трагического — сострадание
и страх, вызывающие очищение (Arist. Poet. 1449b27)79.

76
В целом о категории времени у Геродота см.: Payen P. Comment résister à la
conquête: temps, espace et récit chez Hérodote // REG. 1995. Vol. 108. P. 308—338.
77
Ср. в рассказе о захвате в плен афинянами отряда спартиатов на остро­
ве Сфактерия (Thuc. IV. 39): «Осада этих людей на острове продолжалась це­
лых 72 дня, считая от морского сражения до битвы на острове. Из них около
20 дней... лакедемонян снабжали съестными припасами; остальное время они
жили тем, что им доставлялось тайно». Клеон «в течение 20 дней... доставил в
Афины пленников, как и сулил».
78
За это много веков спустя Плутарх раздраженно называл Геродота «фи-
ловарваром».
79
По поводу теории трагедии у Аристотеля (в историографическом ас­
пекте) см.: Schlesier R. Lust durch Leid: Aristoteles' Tragödientheorie und die
68 Часть I

Это кардинальное различие в мироощущении между двумя вели­


чайшими историками древней Эллады уже в античности не ускольз­
нуло от внимания такого тонкого и проницательного знатока литера­
туры, как Дионисий Галикарнасский (Epist. ad Pomp. 774—777 R).
Сравнивая Геродота и Фукидида, он, в числе прочего, пишет: «Я упо­
мяну еще об одной черте содержания... — это отношение автора к
описываемым событиям. У Геродота оно во всех случаях благожела­
тельное, он радуется успехам и сочувствует при неудачах. У Фукиди­
да же в его отношении к описываемому видна некоторая суровость и
язвительность, а также злопамятность... Ведь неудачи своих сооте­
чественников он описывает во всех подробностях, а когда следует ска­
зать об успехах, он или вообще о них не упоминает, или говорит как
бы нехотя... Красота Геродота приносит радость, а красота Фукидида
вселяет ужас».
Говоря об оптимизме Геродота и пессимизме Фукидида, следует
отметить, что перед нами — не просто индивидуальная позиция кон­
кретных авторов, а выражение общего исторического сознания эпохи.
На это убедительно указывает тот факт, что в другой области афин­
ского литературного творчества на том же хронологическом отрезке
имели место аналогичные перемены. Старший из трех великих атти­
ческих трагедиографов — Эсхил, участник и певец Греко-персидских
войн, — отличался, как видно из его драм, могучим, непоколебимым
оптимизмом. А младшие представители того же жанра — Софокл и
особенно Еврипид, чей творческий расцвет пришелся на время Пело­
поннесской войны, — несравненно более пессимистичны80.
Как же получилось, что на протяжении V в. до н. э. древнегрече­
ское (в частности, афинское) историческое сознание проделало такой
путь — от «эпического» к «трагическому» типу? Чтобы лучше понять
это, необходимо обратиться к проблемам исторического контекста.
Следует оговорить: мы отнюдь не считаем, что эволюция менталь­
ных феноменов всегда и всецело происходит под влиянием внешних
исторических обстоятельств. В действительности, конечно, каждая
отдельная форма духовной жизни изменяется прежде всего по соб­
ственным внутренним законам, в соответствии с собственной логикой
развития, заключающейся в вырастании проблем внутри традиции и
последующем их разрешении имеющимся средствами81. Всё это так,

Mysterien. Eine interpretationsgeschichtliche Studie // Die athenische Demokratie


im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 389—415.
80
Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания... С. 76.
81
См. этот тезис в максимально общей форме: Поппер К. Р. Нищета исто-
рицизма. М., 1993. С. 169—174. Применение его, в качестве примера, к такой
Глава 2. История в драме — драма в истории 69

но не будем забывать, что историческое сознание — это такая специ­


фическая сфера духовной жизни, предметом которой является именно
та самая историческая реальность; перемены в этой последней неиз­
бежно влекут за собой модификацию инструментов ее постижения, то
есть субъектно-объектные связи здесь налицо.
А главной исторической реальностью первой половины V в.
до н. э., отразившейся в труде Геродота, были, бесспорно, закончив­
шиеся победой эллинов Греко-персидские войны. Совершенно не ка­
саясь здесь этого конфликта с чисто военной точки зрения, мы ни­
как не можем обойти стороной его грандиозный цивилизационный
смысл. Ведь, в сущности, именно в ходе столкновения с Персидской
державой Ахеменидов, если так можно выразиться, «Греция стала
Грецией». Произошло своеобразное «похищение Европы», впервые
сформировалось представление об особом, отдельном мире Запада,
резко отличающемся от мира Востока и, более того, во всем противо­
стоящем ему. Это представление, как известно, имело колоссальные,
и по сей день дающие о себе знать последствия для всей последую­
щей европейской истории: обычные географические ориентации по­
лучили культурную и ценностную семантику.
Именно в таком ракурсе написана вся «История» Геродота, о чем
ее автор сразу же, с самого начала эксплицитно дает знать читателям
(I. 1 sqq.), отмечая как свою главную задачу описание войн между эл­
линами и варварами (под последними разумеются в первую очередь
именно восточные варвары). «Эллины» и «варвары» — в рамках этой
бинарной оппозиции вращается вся греческая мысль, начиная с V в.
до н. э. Это достаточно известный факт82, и для нужд нашего иссле­
дования, пожалуй, следует лишь подчеркнуть специально вот какой
нюанс. Сами понятия «эллин» и «варвар» возникли, разумеется, не в
классическую эпоху, а значительно раньше83. Но именно Греко-пер-

конкретной сфере культуры, как древнегреческая скульптурная пластика, см.:


Hallen С. Я. The Origins of the Classical Style in Sculpture // JHS. 1986. Vol. 106.
P. 71—84. Некоторые уточнения методологического характера, снимающие
жесткую категоричность данного тезиса, см: Суриков И. Е. Олимпийские игры
и греческая скульптура конца VI — V вв. до н. э. // Античность: общество и
идеи. Казань, 2001. С. 259.
82
См., в частности, о формировании этнического и цивилизационного са­
мосознания греков и о роли Греко-персидских войн в этом процессе: Georges P.
Op. cit.
83
Если не во времена Гомера, то, во всяком случае, у писателей архаиче­
ского периода. Появление концепта «варваров» во многом было обусловлено Ве­
ликой греческой колонизацией, в ходе которых эллины неоднократно вступали
в контакты с самыми различными чужими народами. Характерно, впрочем, что
70 Часть I

сидские войны привели к тому, что эти два концепта оказались не


просто отчленены друг от друга (как бывает при всяком нормальном
процессе формирования этнического самосознания), а прочно встали
в ситуацию тотального противопоставления84, на котором зиждилась
историческая идентичность цивилизации85.
Ментальный дуализм, о котором идет речь, стал главным мето­
дологическим средством постижения мира и конструирования исто­
рии, с помощью которого она предельно упорядочивалась: пестрый
хаос повседневной реальности, взятый в подобном ракурсе, легко и
быстро выстраивался в гармоничный космос, как на природном, так
и на социальном уровне. Рождалось оптимистическое ощущение86,
согласно которому миропорядок мог быть понят, освоен разумом.
Не случайно V в. до н. э. — время высшего расцвета античного гре­
ческого рационализма, период, когда «на волне побед» большее, чем
раньше, распространение получили представления об историческом
прогрессе, развитии от низшего, первобытного состояния к высшему,
культурному87 — представления, в целом для античной цивилизации
не слишком-то характерные.

изначально термин «варвар» осмыслялся как принадлежащий к чисто языковой


сфере. «Варвар» — буквально «бормочущий, невнятно говорящий», то есть не
владеющий «нормальной» греческой речью (ср. обозначение древними славяна­
ми иноземцев как «немцев», то есть «немых»).
84
Интересно, что как раз незадолго до описываемых событий, ближе к концу
VI в. до н. э., в греческой философии (конкретно — в раннем пифагореизме) была
детально разработана теория бинарных оппозиций («предел — беспредельное»,
«нечет — чет», «единство — множество», «правое — левое», «мужское — жен­
ское», «прямое — кривое», «свет — тьма», «добро — зло» и т. д., см.: Трубец­
кой С. Н. Курс истории древней философии. М., 1997. С. 131 слл.). Пары оппо­
зиций выстроены в два ряда, четко соотносимых друг с другом, и, главное, не
нейтральны, а имеют выраженный оценочно-этический характер. Как хорошо
впоследствии вписалась в эту систему мышления пара «эллины — варвары»!
*5 Ср. Hall E. Op. cit.
86
Для предшествующей, архаической, эпохи, напротив, скорее характерен
пессимизм. Девизом для всего ее мировоззрения могут служить знаменитые
строки Феогнида (425 sqq.):
Лучшая доля для смертных — на свет никогда не родиться
И никогда не видать яркого солнца лучей.
Если ж родился, войти поскорее в ворота Аида
И глубоко под землей в темной могиле лежать.
87
Подробнее см.: Виц-Маргулес Б. Б. Античные теории общественного раз­
вития и прогресса // Античный полис. СПб., 1995. С. 134—144 (впрочем, в этой
работе реальная роль «прогрессистских» теорий в древнегреческой обществен­
ной мысли, как нам представляется, несколько преувеличена).
Глава 2. История в драме — драма в истории 71

Геродот, живший и писавший в этом упорядоченном космосе, в


котором всё «встало на свои места», именно поэтому мог позволить
себе известные вольности, внести в свой труд упоминавшуюся выше
пестроту и разноголосицу. Ведь прочный стержень дуального ми­
ровосприятия ничто в тот момент не могло поколебать. Победители
могли позволить себе быть «открытыми» миру. Само четкое вычле­
нение понятий «своего» и «чужого»88 способствовало завязыванию
диалога.
Еще одним важнейшим историческим событием периода, о кото­
ром идет речь и на который пришлась деятельность Геродота, стало,
бесспорно, резкое возвышение Афин. Этот полис, до Греко-персид­
ских войн остававшийся, в общем-то, в числе ординарных, в ходе кон­
фликта с державой Ахеменидов решительно выдвинулся на первое
место, занял со временем положение лидера сопротивления «варвар­
скому» натиску, встал во главе крупнейшего в греческой истории во­
енно-политического союза и превратился в конце концов в «культур­
ную столицу» Эллады. Расцвела афинская демократия, которая яви­
лась в целом ряде отношений предельным воплощением потенций,
заложенных в самом феномене античного полиса. Значительная часть
V в. до н. э. прошла в Греции «под знаком Афин», это всем извест­
ный факт, вряд ли нуждающийся в аргументации. Происходили собы­
тия огромного исторического значения, события, подобных которым
еще не было; назревало ощущение колоссального прорыва, грядущих
невиданных высот. Эти события оказали самое прямое влияние и на
личную судьбу Геродота.
В историографии на протяжении десятилетий не прекращается
дискуссия по вопросу о том, был ли великий галикарнасский историк
сторонником или противником демократических Афин89. Выдвига­
лась и обосновывалась как та, так и другая точка зрения. Касаясь этой
проблемы, прежде всего необходимо отметить, что вопрос «Геро­
дот и Афины» должен быть отделен от вопроса «Геродот и Перикл».
Обычно эти два сюжета жестко увязывают друг с другом, что, на наш

88
Вплоть до рубежа VI—V вв. до н. э. греки не ощущали себя «чужими» по
отношению к миру Востока. См.: Purcell N. Op. cit.
89
См. из важнейшей литературы по вопросу: Strasburger H. Herodot und
das perikleische Athen // Historia. 1955. Bd. 4. Ht. 1. S. 1—25; Harvey F D.
The Political Sympathies of Herodotus // Historia. 1966. Bd. 15. Ht. 2. S. 254—255;
Schwartz J. Hérodote et Périclès // Historia. 1969. Bd. 18. Ht. 3. S. 367—370;
Develin R. Herodotos and the Alkmeonids // The Craft of the Ancient Historian.
Lanham, 1985. P. 125—139; OstwaldM. Herodotus and Athens//1СS. 1991. Vol. 16.
№ 1/2. P. 111—124; Forsdyke S. Op. cit.; Moles J. Op. cit.; Fowler R. Herodotos and
Athens...
72 Часть I

взгляд, не вполне правомерно. Действительно, нет категорических


оснований однозначно считать Геродота горячим приверженцем Пе­
рикла, членом «культурного кружка», созданного этим афинским по­
литическим деятелем90. Перикл упоминается в труде Геродота лишь
один-единственный раз (VI. 131), причем в довольно двусмысленном
контексте91.
С другой стороны, говорить о враждебности Геродота к Афинам
как таковым, афинскому полису, афинской демократии, на наш взгляд,
нет решительно никаких оснований. Историк неоднократно бывал в
«городе Паллады» и даже подолгу жил там. Более того, напомним, что
в результате активной внешней политики Афин Геродот смог обре­
сти себе «новую родину». Еще в молодости ему пришлось покинуть
родной Галикарнасс после того, как он принял участие в неудачном
заговоре против тирана Лигдамида. После этого он стал лицом без
гражданства, не имевшим политических прав где бы то ни было. А в
середине 440-х гг. до н. э., когда под эгидой Афин была основана в
Южной Италии панэллинская колония Фурии, Геродот принял уча­
стие в этом мероприятии. Он переселился в Фурии, стал и до конца
жизни продолжал оставаться их гражданином.
Итак, историческое сознание, отразившееся у Геродота, было ти­
пично для эпохи «великого проекта». Какая-то удивительная свобода
и широта духа, целостность в сочетании с разнообразием проявлений
отличала человеческие натуры этого времени. Сам Перикл, многолет­
ний лидер афинского государства, мог, отложив все дела, целый день
беседовать с философом Протагором о каком-нибудь чисто умозри­
тельном вопросе (Plut. Pericl. 36).
Что же касается Фукидида (который был лишь одним поколени­
ем моложе Геродота), то он в своей молодости еще застал конец этой
блестящей эпохи92. Более того, именно он дал самую полную и адек­
ватную во всей античной историографии характеристику «великого
проекта». Мы имеем в виду, разумеется, знаменитую «Надгробную
речь Перикла» в труде Фукидида (П. 35—46)93, в которой дано луч-

90
Ср. скептические соображения по поводу традиции о пресловутом «круж­
ке интеллектуалов», сплотившихся вокруг Перикла: Stadter P. A. Pericles among
the Intellectuals // ICS. 1991. Vol. 16. № 1/2. P. 111—124; Will W Thukydides...
S. 313—316.
91
Will W. Perikles. Reinbek, 1995. S. 23.
92
Legon R. P. Thucydides and the Case for Contemporary History // Polis
and Polemos: Essays on Politics, War and History in Ancient Greece in Honor of
D. Kagan. Claremont, 1997. P. 3—22.
93
Эта речь всегда оставалась предметом самого пристального внимания в
современном антиковедении. Укажем несколько посвященных ей работ, отно-
Глава 2. История в драме — драма в истории 1Ъ

шее из современных описаний классической афинской демократии


(конечно, скорее ее идеальных принципов, нежели повседневной ре­
альной действительности) и в которой Афины названы «школой всей
Эллады».
Но в целом на период жизни второго гиганта античной историче­
ской науки пришлось как раз крушение «великого проекта». Мощней­
шим катализатором этого процесса стала, бесспорно, Пелопоннесская
война. Эта война — самый крупный и продолжительный вооруженный
конфликт внутри самого греческого мира, помимо прочего, имевший
все черты настоящей «тотальной войны», ведшийся с чрезвычайным
ожесточением — поставила на повестку дня совершенно новые про­
блемы. В частности, имевший столь большое значение в труде Геро­
дота топос «эллины — варвары», для Фукидида оказывался уже прак­
тически иррелевантным. Какие уж тут «варвары», когда сами эллины,
борясь друг с другом, презрели все когда-то незыблемые нормы...
В Пелопоннесской войне, в сущности, не было победителя. Она
положила начало общему кризису греческого полисного мира в целом,
в том числе и в идейном плане94. Но особенно тяжело она ударила по
Афинам. «Город Паллады» пережил сокрушительное поражение, ка­
питулировав перед спартанцами. Демократия дважды (в 411 и 404 гг.
до н. э.) свергалась в результате государственных переворотов95, а
после своего восстановления уже не достигла прежних высот96. Рух-

сящихся к самому последнему времени: Bosworth А. В. The Historical Context


of Thucydides' Funeral Oration // JHS. 2000. Vol. 120. P. 1—16; Balot R. Pericles'
Anatomy of Democratic Courage //AJPh. 2001. Vol. 122. P. 505—525; Winton R.
Thucydides 2, 37, 1: Pericles on Athenian Democracy // RhM. 2004. Bd. 147. Ht. 1.
S. 26—34.
94
О роли Пелопоннесской войны в нарастании кризисных явлений в Гре­
ции (с особенным акцентом на ее последствия для Афин) см.: Levy E. Athènes
devant la défait de 404: Histoire d'une crise idéologique. P., 1976; Strauss B. S. Athens
after the Peloponnesian War. Croom Helm, 1986; Bleckmann B. Athens Weg in die
Niederlage: Die letzten Jahre des Peloponnesischen Kriegs. Lpz., 1998; Фролов Э. Д.
Огни Диоскуров: Античные теории переустройства общества и государства. Л.,
1984. С. 11 слл.; Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания...
95
Krentz P. The Thirty at Athens. Ithaca, 1982; Lehmann G. A. Oligarchische
Herrschaft im klassischen Athen: Zu den Krisen und Katastrophen der attischen
Demokratie im 5. und 4. Jahrhundert v. Chr. Opladen, 1997; Heftner H. der
oligarchische Umsturz des Jahres 411 v. Chr. und die Herrschaft der Vierhundert in
Athen: Quellenkritische und historische Untersuchungen. Frankfurt a. M., 2001.
96
Это наше принципиальное убеждение, идущее вразрез со все более по­
пулярным в современной западной науке мнением, согласно которому IV в.
до н. э. был чуть ли не временем наибольшего развития и совершенства афин­
ской демократии.
74 Часть I

нул союз полисов, возглавлявшийся Афинами, а с ним — и претензии


этих последних на гегемонию в Элладе.
Война и лично для Фукидида стала временем тяжелых испыта­
ний. В ее начале он оказался одной из жертв обрушившейся на Атти­
ку эпидемии, но, к счастью, выжил. А затем, в 424 г. до н. э., в ходе
своего единственного полководческого опыта, будущий историк, ко­
мандуя в качестве стратега эскадрой афинских кораблей, неудачно
осуществил операцию у северного побережья Эгейского моря. За
это на родине он был приговорен к пожизненному изгнанию и много
лет провел в чужих краях. Если Геродот, как мы видели, в резуль­
тате политики Афин обрел полис, то Фукидид потерял свой полис
(и здесь контраст!). Возвратиться с чужбины историк смог лишь по
окончании Пелопоннесской войны, скорее всего, в результате амни­
стии, проведенной в 403 г. до н. э. 97 Впрочем, дело, повторим, даже
не в персональной судьбе Фукидида, а в кардинальной смене общего
духовного климата.
Стройный космос, возникший в ходе Греко-персидских войн, за
считанные годы развалился, превратился в хаос. Мир стремительно
утрачивал смысл. К сложившейся тогда ситуации удивительно точ­
но подходят сделанные на совсем другом материале наблюдения
И. Рюзена о «катастрофическом» кризисе исторического сознания.
Не удержимся от того, чтобы процитировать слова немецкого иссле­
дователя in extenso98. Кризис такого рода «разрушает способность
исторического сознания превращать последовательность событий в
осмысленное и значимое повествование. В этом случае под сомнение
ставятся сами принципы образования смысла, благодаря которым
историческое повествование приобретает последовательность. Они
должны быть вынесены за пределы культуры или даже быть призна­
ны бесполезными. Поэтому такому кризису трудно найти место в па­
мяти тех, кто вынужден страдать от него. Когда он возникает, язык
исторического смысла немеет. Кризис становится травмирующим.
Требуется время (иногда даже поколения), чтобы найти слова, кото­
рые могут выразить его».
В Афинах, правда, осмысление новой реальности пришло доволь­
но быстро — прежде всего именно благодаря гению Фукидида, его

97
Об этой амнистии см.: Natalicchio Α. «Μη μνησικακβΐν»: L'amnistia //
I Greci: Storia, cultura, arte, società. Vol. 2. II. Torino, 1997. P. 1305—1322; Carawan
E. The Athenian Amnesty and the 'Scrutiny of the Laws' // JHS. 2002. Vol. 122.
P. 1—23.
98
Рюзен Й. Кризис, травма и идентичность // «Цепь времен»: проблемы
исторического сознания. М., 2005. С. 42.
Глава 2. История в драме — драма в истории 75

могучему интеллекту, которому оказалось под силу сразу выработать


новый тип исторического сознания, ставший столь необходимым.
В условиях потери старых «смыслов» приходилось форсированно
искать и создавать новые, конструируя их буквально на руинах и об­
ломках. И тут уже никак нельзя было сохранить геродотовскую от­
крытость и широту тем и взглядов. Напротив, если в эпоху «космоса»
историк мог позволить себе быть несколько «хаотичным», то в эпоху
«хаоса» исторический труд должен был стать максимально «космич-
ным», строго-упорядоченным (пусть даже до концептуальной узости)
и закрытым в структурном плане. Разумный миропорядок, утрачен­
ный на уровне реальной жизни, требовалось восстановить хотя бы на
уровне нарратива.
Геродот писал для «поколения победителей», осознавшего свою
силу; первой читательской аудиторией Фукидида было «поколение
побежденных», «потерянное» поколение послевоенных лет", ощу­
щавшее только собственную слабость, растерянность и утрату всяче­
ских ориентиров. Эти ориентиры и восстанавливает историк, соответ­
ствующим образом расставляя акценты и давая ответы на ключевые
вопросы (подчас в противоречие с реальными фактами). Война была
неизбежной, во всяком случае, не афиняне развязали ее, и поэтому в
данном отношении им не в чем винить себя. Афины не были обрече­
ны на поражение, они могли бы победить, если бы у руля государства
по-прежнему стояло «поколение отцов», представленное в первую
очередь Периклом: так пусть же его деятельность служит потомкам
уроком и идеалом. Таковы основные элементы исторического миро­
воззрения Фукидида.
Геродот в четко структурированном ментальном космосе своего
времени мог совершать увлекательные «путешествия духа» без вся­
кой опаски заблудиться. В погрузившемся в хаос мире Фукидида та­
кая опасность была вполне реальной, и историк, никуда не отклоня­
ясь, строго следует вехам своих базовых принципов, дабы поддержать
поколебленную идентичность. Подчеркнем еще раз: когда мы говорим
«Геродот» и «Фукидид», это следует понимать в смысле поколения
Геродота и поколения Фукидида, столь близких друг к другу, но в то
же время разделенных непреодолимой чертой.
В дальнейшем, в IV в. до н. э. и в эллинистическую эпоху, в гре­
ческой исторической мысли восторжествовала скорее не «фукидидов-

99
Ср. Will W. Thukydides... S. 230. Релевантными в данной связи представ­
ляются интересные размышления Милорада Павича о чередовании «сильных»
и «слабых» поколений, «киновитов» и «идиоритмиков». См.: Павич М. Ящик
для письменных принадлежностей. СПб., 2001. С. 173—193.
76 Часть I

екая», а «геродотовская» линия |0°. Не Фукидид с его утрированным


рационализмом стал «путеводным маяком» для новых поколений
историков. Фукидида почитали, но его методу работы не следовали.
Крайне немногочисленные исключения (важнейшим из них следует
назвать Полибия с его «прагматической историей») способны лишь
подтвердить общее правило.
И все же, если мы скажем, что Эфор, Феопомп или Ктесий Книд-
ский явились в полной мере прямыми «наследниками» Геродота, это
будет не совсем верно. Безвозвратно исчезло что-то неуловимое, что
прочно ассоциируется у нас именно с Геродотом. Ушел тот самый го­
рячий, искренний, открытый миру оптимизм. На смену ему пришел
холодноватый, порой несколько искусственный пафос риторической
историографии; появились ностальгические нотки. Прошлое по-пре­
жнему осознавалось сквозь призму настоящего, в тесной связи с ним;
но характер этой связи значительно изменился, он уже больше не
отвечал «эпическим» критериям. Гармоничный космос «Периклова
века», заслоненный полосой хаоса, так и остался «потерянным раем»,
недосягаемым образцом для подражания. «Мир Геродота» прошел че­
рез суровое чистилище Фукидида.

100
SeidenstickerB. Dichtung und Gesellschaft im 4. Jahrhundert v. Chr.: Versuch
eines Überblicks // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart,
1995. S. 181; Суриков И. Ε. Лунный лик Клио... С. 231 слл.
ГЛАВА 3

«ПРЕВОЗНЕСТИ АФИНЯН ПЕРЕД АФИНЯНАМИ»:


ЛОКАЛЬНЫЕ ТРАДИЦИИ ИСТОРИОПИСАНИЯ
В КЛАССИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ1

Название этой главы — дословная цитата из «Менексена», одного


из сократических диалогов Платона. В отличие от большинства других
ранних платоновских сочинений, имеющих, как правило, вполне диа­
логичное построение, большую часть «Менексена» занимает монолог
Сократа, представляющий собой подражание афинским надгробным
речам (επιτάφιοι λόγοι)2 (или, согласно другой точке зрения, пародию
на них). Эти последние в классическую эпоху ежегодно произносились
в Афинах при погребении павших воинов и, судя по сохранившимся
образчикам, представляли собой весьма интересные памятники устной
исторической традиции3 (лишь единичные из них записывались). При­
чем, что следует специально подчеркнуть, традиции конкретно афин­
ской, направленной на воспевание и прославление Афин, трактующей
все упоминаемые события со специфически афинской точки зрения.
Совершенно закономерно видная французская исследовательница Ни-
коль Лоро в вышеупомянутом фундаментальном труде (см. прим. 2) на­
зывает эти надгробные речи «афинской историей Афин». Говорили их,
повторим и подчеркнем, афиняне для афинян и об афинянах.
Не приходится поэтому удивляться тому, что Сократ, перед тем
как начать речь, делает несколько иронических замечаний — в при-

1
Первоначальный вариант текста был опубликован под тем же названи­
ем в: Локальные исторические культуры и традиции историописания. М., 2011.
С. 11—36.
2
О них в целом см.: Loraux N. L'invention d'Athènes: Histoire de l'oraison
funèbre dans la cité classique. P., 1981; Ziolkowski J. Thucydides and the Tradition
of Funeral Speeches in Athens. Ν. Υ., 1981; Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде
Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегрече-
ского историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 25—37.
3
Суриков И. Е. Афинская демократия и устная историческая традиция //
Восточная Европа в древности и средневековье. Устная традиция в письменном
тексте. М , 2010. С. 247—252.
78 Часть I

сущем ему духе4, — в частности, следующее: «Если бы нужно


было превознести афинян перед пелопоннесцами или же пелопон-
несцев перед афинянами, требовался бы хороший оратор, умею­
щий убеждать и прославлять; когда же кто выступает перед теми
самыми людьми, коим он воздает хвалу, недорого стоит склад­
ная речь» (Plat. Menex. 235d). В ответ на удивление собеседника
Сократа — юного Менексена5, Сократ акцентированно и категорич­
но повторяет: «...И любой обученный хуже меня... был бы вполне
в состоянии превознести афинян перед афинянами ('Αθηναίους· ye
èv 'Αθηναίοι? έπαινών)». Смысл сказанного и причина, по кото­
рой мы начинаем изложение именно с этого пассажа, надеемся, бу­
дут ясны из дальнейшего.
В основу данной главы лег доклад с тем же названием, который
был прочитан на заседании Круглого стола «Локальные исторические
культуры и традиции историописания», проведенного Центром исто­
рии исторического знания ИВИ РАН в апреле 2010 г. Получив лю­
безное приглашение организаторов принять участие в этом научном
мероприятии, мы восприняли его с большим энтузиазмом, поскольку
обозначенная тематика оказалась глубоко созвучной тем проблемам,
над которыми нам в последние годы часто приходится работать. Дело
в том, что античная Греция — это, так сказать, подлинное «царство»
локальных традиций историописания.
Остановимся и сразу расставим точки над i. Само понятие «ло­
кальный» в нашем контексте может быть трактовано в двух разных
смыслах. С одной стороны, можно, в принципе, говорить о древне­
греческой историографии как таковой в качестве одной из локальных
исторических культур. Так она будет восприниматься в сопоставле­
нии, скажем, с римской или (если выйти за пределы античности) с ка­
кой-либо из национальных европейских или восточных исторических
школ последующих эпох.
Такая постановка вопроса вполне имеет право на существование.
Более того, насколько понимаем, именно ее имели в виду организато­
ры Круглого стола, ставя древнегреческую историческую культуру в
один ряд, скажем, с древнерусской или шотландской. С другой сторо­
ны, не можем не заметить, что применительно к античной Элладе по­
нятие «локальный» может означать и «полисный». Иными словами, в
данной системе координат локальными традициями историописания

4
О сократовской иронии см. прежде всего: Vlastos G. Socrates, Ironist and
Moral Philosopher. Ithaca, 1991.
5
О нем см.: Nails D. The People of Plato: A Prosopography of Plato and Other
Socratics. Indianapolis, 2002. P. 202—203.
Глава 3. «Превознести афинян перед афинянами» 79

окажутся традиции, развивавшиеся в различных греческих полисах6.


А древнегреческая традиция историописания в целом — как сово­
купность этих полисных традиций — приобретет тогда статус «ре­
гиональной» или «национальной» (последнюю лексему в особенной
степени употребляем cum grano salis, поскольку, как известно, при­
менительно к античности термины «нация», «национальный» и т. п.
предпочитают не использовать).
Мы, по возможности, будем излагать материал и рассматривать
возникающие вопросы с обеих точек зрения, то есть говорить и о
древнегреческой локальной традиции историописания, и о древнегре­
ческих локальных традициях историописания. Возможно, некоторый
акцент будет сделан в сторону этих последних, — что, впрочем, не­
избежно.

* * *

Итак, в античной Греции количество и диапазон локальных исто­


рических культур и традиций историописания (в данном случае по­
нимаем «локальные» как полисные) просто поражают; они достигали
необычайного, фантастического размера, — возможно, максимально­
го в сравнении с любой другой цивилизацией. Эллада, как известно,
справедливо считается родиной исторической науки7, и последняя,
что интересно и парадоксально, сразу появилась на свет (невольно
припоминается греческий же миф об Афине, вышедшей из головы
Зевса сразу взрослой, даже вооруженной) как бы «готовой» — во всей
своей полноте и многообразии. Ситуация, весьма схожая с рождени­
ем философии8 на той же греческой земле: та также возникла, хоть
и впервые в мире, но почти без подготовительного периода робких

6
См. в связи с этим прежде всего недавнюю монографию, где вопрос рас­
сматривается именно в указанном аспекте: Clarke К. Making Time for the Past:
Local History and the Polis. Oxf., 2008.
7
Разумеется, не историописания как такового (оно зародилось ранее, на
Древнем Востоке, см.: Вейнберг И. П. Рождение истории: Историческая мысль
на Ближнем Востоке середины I тыс. до н. э. М., 1993), а, подчеркнем, именно
исторической науки, характеризующейся не описанием фактов, но их исследо­
ванием.
8
Нам уже доводилось сопоставлять «рождение истории» и «рождение фи­
лософии» в Греции — два этих процесса имеют ряд просто-таки разительных
черт сходства. См.: Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в античной
Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала нового
времени. М , 2006. С. 61 слл.
80 Часть I

попыток, сразу во всем блеске. Всё это — различные аспекты знаме­


нитого «греческого чуда»9.
Сотни полисов существовали в эллинском мире (включая колони­
альный). И, наверное, среди них практически не было таких, в которых
не имелось бы собственных историков. Во всяком случае, если такие
полисы и были, то они являлись редкими исключениями из общего
правила. Коль скоро применительно к какому-либо полису в источни­
ках и не упоминается о собственной историографической школе, это,
судя по всему, обусловлено чаще всего не отсутствием такой школы,
а плохой сохранностью самих источников.
Лишнее напоминание об этой плохой сохранности, возможно, бу­
дет сочтено банальностью, однако всё же не можем не сказать с при­
скорбием: дошедшие до нас целиком (или хотя бы в значительной час­
ти, как, например, сочинение Полибия) труды представителей древне­
греческого историописания — это лишь жалкие крохи по сравнению с
тем, что оказалось утрачено. Погибло (или сохранилось в ничтожных
отрывках) в сотни, тысячи раз больше!
Достаточное представление об этом дает хотя бы грандиозный
проект Феликса Якоби — многотомное издание «Die Fragmente der
griechischen Historiker» (FGrHist). Этот эпохальный свод ученый вы­
пускал на протяжении ряда десятилетий (1923—1958), посвятил ему
значительную часть своей жизни, издал 17 томов с текстами и ком­
ментариями (856 включенных древнегреческих авторов!) — и всё-та­
ки смерть помешала ему довести дело до конца: настолько колоссален
оказался объем материала. К счастью, не столь давно прерванная ра­
бота была возобновлена (по наметкам, оставленным Ф. Якоби) кол­
лективом ученых, задавшихся целью завершить издание. Из уважения
к авторитету Якоби новые тома по-прежнему выходят под фамилией
покойного антиковеда10.
Весьма значимую часть свода Якоби составляют как раз фрагмен­
ты трудов историков, принадлежавших к историческим школам, кото­
рые сложились в различных полисах, и писавших по большей части
именно об истории своих полисов. Несомненно, что одним из главных
мотивов, побуждавших этих авторов работать над своими сочинени-

9
К характеристике «греческого чуда» см., например: Андреев Ю. В. Цена
свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации.
СПб., 1998. С. 7слл.
10
В частности: Jacoby F. Die Fragmente die griechischen Historiker Continued.
Pt. 4. Biography and Antiquarian Literature / Ed. by G. Schepens. IVA: Biography.
Fase. 1 : The Pre-Hellenistic Period / By J. Bollansée, J. Engels, G. Schepens, Ε. Theys.
Leiden, 1998. Там же в предисловии см. историю издания и его возобновления.
Глава 3. «Превознести афинян перед афинянами» 81

ями, был именно полисный патриотизм. Соотношение такого патрио­


тизма с принципом объективности — отдельный большой вопрос, но
уже a limine ясно, что они не могли не мешать другу. Представители
различных полисных школ историописания постоянно вступали в по­
лемику друг с другом, трактовали одни и те же факты совершенно раз­
личным образом, и нельзя избавиться от впечатления, что зачастую
для этих историков апология собственного города была важнее, чем
достижение истины.
Так, серьезная историческая школа сложилась начиная с клас­
сической эпохи в Мегарах11. Основные особенности творчества ее
представителей обусловливались в первую очередь тем обстоятель­
ством, что по соседству с Мегарами лежали мощные Афины, и между
двумя полисами постоянно возникали трения, подчас — серьезные
конфликты. Силы были неравны, и на полях сражений (да и в дипло­
матической борьбе) афиняне по большей части одерживали верх; ну,
а мегаряне пытались взять реванш на почве историописания.
Затяжной конфликт между Афинами и Мегарами за владение ост­
ровом Саламином (VII—VI вв. до н. э.) завершился победой афинян:
третейские судьи присудили спорный остров им. Для обоснования
афинских претензий знаменитый политик Солон, исследовав древние
погребения на Саламине, приводил на арбитраже следующий аргу­
мент: «...умершие похоронены на Саламине не по обычаю мегарян,
а так, как хоронят афиняне: мегаряне обращают тела умерших к вос­
току, а афиняне — к западу. Однако мегарянин Герей на это возражает,
что и мегаряне кладут тела мертвых, обращая их к западу, и, что еще
важнее, у каждого афинянина есть своя отдельная могила, а у мегарян
по трое или четверо лежат в одной» (FGrHist. 486 F4, ар. Plut. Sol. 10).
Перед нами, в сущности, первые шаги археологии!
Мегарский историк Герей жил в III в. до н. э.; к тому времени ста­
рый афино-мегарский спор о Саламине, казалось бы, давно уже был
неактуален, остров столетия принадлежал Афинам, стал неотъемле­
мой частью их государства, и отнять Саламин у них не было никакой
возможности. Однако же, видимо, у мегарян оставалось желание «со­
хранить лицо».
Нельзя, впрочем, не отметить, что в полемику сплошь и рядом всту­
пали не только представители различных полисных историографиче-

11
Об этой школе и ее главных представителях см.: Пальцева Л. А. Из ис­
тории архаической Греции: Мегары и мегарские колонии. СПб., 1999. С. 4—5.
Впрочем, вряд ли оправданно мнение автора, согласно которому первые мегар­
ские историки действовали чуть ли не в VI в. до н. э. Столь ранние представите­
ли исторической науки в Мегарах неизвестны.
82 Часть I

ских школ, но и историки, принадлежавшие к одному и тому же полису.


Об этом подробнее пойдет речь ниже, преимущественно на материале
знаменитейшей в античной Элладе локальной традиции историопи-
сания, а именно афинской. Речь идет о так называемой аттидографии.
Произведения этой школы лучше всего сохранились (хотя и они тоже —
фрагментарно) и наиболее глубоко изучены в современном антиковеде-
нии12, что и оправдывает специальное обращение к ее данным.
Аттидографы — принятое среди специалистов обозначение груп­
пы древнегреческих историков, писавших труды по истории Афин и
Аттики. Сочинения аттидографов носили одинаковое название «Атти­
да» (то есть буквально «жительница Аттики, афинянка»). Аттидогра-
фия зародилась в конце V в. до н. э., достигла наивысшего расцвета в
IV—III вв. до н. э. Основоположником и первым представителем этого
жанра был, как ни парадоксально, не коренной афинянин, а Гелланик
Лесбосский (вторая половина V в. до н. э.), один из так называемых
«младших логографов». Среди его многочисленных исторических
сочинений одним из самых поздних, завершенным в последние годы
Пелопоннесской войны, была первая «Аттида».
Следуя примеру Гелланика, в дальнейшем уже и афинские граждане
начали писать работы того же названия и содержания. «Аттиды» состав­
лялись такими историками, как Клидем (первая половина IV в. до н. э.;
в некоторых источниках имя этого автора фигурирует как Клитодем),
Фанодем и Андротион (середина IV в. до н. э.) и др. В первой половине
III в. до н. э. крупнейшую, самую значительную из «Аттид» написал
историк Филохор13. Аттидографы были, как правило, не только учены­
ми, но и достаточно крупными фигурами в общественной жизни свое-
12
Главный вклад в их исследование внес тот же Феликс Якоби. Классиче­
ским стал его труд «Аттида» (Jacoby F. Atthis: The Local Chronicles of Ancient
Athens. Oxf., 1949), а также обширный комментарий к сочинениям аттидогра­
фов {Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Tl. 3b. A Commentary
on the Ancient Historians of Athens. Vol. 1—2. Leiden, 1954). В качестве кратко­
го введения см. также: Pearson L. The Local Historians of Attica. Repr. ed. Ann
Arbor, 1981. В последнее время изучением аттидографии наиболее плодотворно
занимается Ф. Хардинг. Он опубликовал ряд статей (в т. ч.: Harding Ph. Atthis
and Politeia // Historia. 1977. Bd. 26. Ht. 2. S. 148—160; Idem. Local History and
Atthidography // A Companion to Greek and Roman Historiography. Oxf., 2007.
P. 180—188), монографию об Андротионе, одном из крупнейших аттидографов
(Harding Ph. Androtion and the Atthis. Oxf., 1994), и, наконец, совсем недавно —
комплексное исследование об «Аттидах» в целом (Harding Ph. The Story of
Athens: The Fragments of the Local Chronicles of Attika. L.; N. Y., 2008).
13
О нем см.: Суриков И. Ε. Филохор, афинский историк эпохи раннего эл­
линизма // Политика, идеология, историописание в римско-эллинистическом
мире. Казань, 2009. С. 65—73.
Глава 3. «Превознести афинян перед афинянами» 83

го времени. Клидем, Фанодем, Филохор занимали важные жреческие


должности, являлись экзегетами (истолкователями сакральных обыча­
ев) |4; Андротион активно занимался политической деятельностью.
Во второй половине III в. до н. э. александрийский историк Истр
из кружка Каллимаха составил труд «Собрание Аттид» (или «История
Аттики»), представлявший собой компендиум предыдущих «Аттид».
Истр стал, таким образом, завершителем аттидографической традиции;
впрочем, он не был афинянином, историю Аттики знал только по лите­
ратуре, и его компиляция, таким образом, имеет вторичный характер.
Произведения аттидографов дошли до нас лишь во фрагментах,
но даже в таком виде являются ценными источниками по афинской
истории|5. Аттидографы начинали повествование с легендарных вре­
мен и доводили до своего времени. В их трудах содержались инте­
ресные экскурсы об аттических мифах и культах, государственном
устройстве Афин, сведения по топографии и т. п. Скрупулезно изучая
и добросовестно излагая события прошлого, аттидографы тем не ме­
нее зачастую подходили к имевшемуся в их распоряжении материалу
некритически, перемешивая мифы с реальными фактами (особенно
это касается древнейших периодов). Отражалась в их трудах также и
политическая позиция авторов. Так, считается, что, например, Кли­
дем был сторонником радикальной демократии, а Андротион более
симпатизировал демократии умеренной, и это влияло на их оценку и
трактовку событий прошлого16. Стиль трудов аттидографов обычно
сух и прост, напоминает деловую прозу; впрочем, порой встречаются
и элементы риторической обработки.

* * *

В развитии тематики данной главы, при постановке и разработке


вопросов, мы стремились в наибольшей степени ориентироваться на
нюансы, которые были обозначены в информационном письме Цен­
тра истории исторического знания ИВИ РАН, разосланном потенци-

14
Об афинских экзегетах см.: Oliver J. H. The Athenian Expounders of
the Sacred and Ancestral Law. Baltimore, 1950.
15
Насущной задачей, как нам представляется, является перевод фрагментов
аттидографов на русский язык. Пока эта задача еще весьма далека от полноценной
реализации. Существует подготовленная автором этих строк подборка переводов
некоторых характерных отрывков из «Аттид», см.: Махлаюк А. В., Суриков И. Е.
Античная историческая мысль и историография. М , 2008. С. 126—148.
16
Так считал Ф. Якоби, а, например, Ф. Хардинг с ним в этом не вполне
согласен. В целом вопрос является дискуссионным.
84 Часть I

альным участникам в процессе подготовки Круглого стола «Локаль­


ные исторические культуры и традиции историописания».
В письме, в частности, указывалось: «Можно говорить, по край­
ней мере, о двух основных способах работы историков с трудами сво­
их предшественников. В одном случае оригинальный текст сохранял
доминирующее значение и с течением времени лишь до известной
степени совершенствовался. В другом, напротив, бесцеремонно раз­
бирался "по кирпичикам" и служил своего рода строительным мате­
риалом для нового произведения».
Мы просто попытаемся показать, как в данном отношении об­
стояли дела в классической Греции, дабы читатели сами могли на
основе этих данных оценить ситуацию, которая, на наш взгляд, не
вмещается в полной мере в рамки ни одной из двух обозначенных
альтернативных парадигм. В данном случае речь пойдет именно об
особенностях древнегреческой традиции историописания в целом, а
ее афинская, аттидографическая ветвь будет просто выступать в роли
вполне репрезентативного поля для конкретных примеров и иллю­
страций.
Сразу оговорим, что особенно далека от древнегреческой исто­
риографической традиции первая из вышеуказанных парадигм. Со­
ответствующий подход мы характеризуем как хронографический,
характерный для исторических хроник17. Как нам доводилось писать
в указанных работах, хроники приобретают черты определенной «аг­
глютинативности». Они сливаются друг с другом и вливаются друг
в друга. Хронист, начиная свой труд подчас «от сотворения мира»,
включает в него произведения своих предшественников. Хроника —
в известной мере внеличностный и даже безличный, не-авторский
жанр. Зачастую она анонимна, иногда псевдонимна (так, некоторые
древневосточные хроники составлены от имени царей, хотя понятно,
что писали их не сами венценосцы, а их подчиненные-писцы).
Ничего не могло быть более чуждого историописанию античных
эллинов. Древнегреческая историческая культура — культура не из­
ложения и описания событий, а их исследования, поиска истины18.

17
Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти... С. 56 слл.; Он же. Ге­
родот. М., 2009. С. 200 слл.
18
Наверное, имеет смысл специально оговорить, что мы не принимаем
постмодернистскую позицию, прямо приравнивающую историческое знание
как таковое к мифу (см., например: Ионов И. Н. Национальные мифы, цивили-
зационный дискурс и историческая память в XVII—XIX вв. // Диалог со време­
нем: Альманах интеллектуальной истории. 2007. Вып. 21. С. 244), и не считаем,
что историки всегда были и остаются занятыми только построением каких-то
конструкций, а поиск истины — это-де не их прерогатива.
Глава 3. «Превознести афинян перед афинянами» 85

Этот исследовательский дух, — пожалуй, главное, что внесли греки в


историографию и что впервые в мире сделало ее наукой.
Взять тех же аттидографов. «Аттиды» иногда называют афинскими
хрониками19, а, соответственно, аттидографов — хронистами. Однако
такое определение не вполне корректно. Аттидографы, в отличие от хро­
нистов, в первую очередь не излагали и описывали прошлое, а изучали
и исследовали его. В этом они следовали лучшим традициям античной
исторической науки, заложенным Гекатеем, Геродотом, Фукидидом.
Безусловно, методы их работы современному историку могут показать­
ся крайне нестрогими, произвольными, порой примитивными. Многие
свои гипотезы эти авторы основывали скорее на умозрительных сооб­
ражениях, нежели на детальном и объективном анализе фактов, порой
наивно рационализировали мифы. Тем не менее заслуживает внимания
уже сам этот исследовательский дух. Каждый аттидограф стремился
сказать новое слово, внести собственный вклад в изучение афинской
истории. Поэтому, кстати, все они активно полемизировали друг с дру­
гом, горячо оспаривали выводы предшествующих представителей ат-
тидографической традиции. Собственно, потому и появилось так много
сочинений данного жанра, что в любом из этих сочинений выдвигалась
какая-то новая точка зрения и опровергались предыдущие.
Приведем один из самых характерных примеров подобной поле­
мики — споры между афинскими историками по ряду вопросов, свя­
занных с плаванием героя Тесея на Крит к Миносу, его поединком с
Минотавром в Лабиринте и т. п. Яркую картину ведшихся дискуссий
развертывает Плутарх (Thés. 16—19), великолепно эрудированный во
всех отношениях, прекрасно знакомый и с сочинениями аттидографи-
ческого жанра. Процитируем некоторые отрывки20:
«Если верить преданию, наиболее любезному трагикам, достав­
ленных на Крит подростков губил в Лабиринте Минотавр, или же,
по-другому, они умирали сами, блуждая и не находя выхода...
Но, по словам Филохора21, критяне отвергают это предание и го­
ворят, что Лабиринт был обыкновенной тюрьмой, где заключенным

19
Мы встречаем такой речевой оборот в заголовках трудов как Ф. Якоби,
так и Ф. Хардинга, посвященных этим памятникам.
20
См. также: Махлаюк А. В., Суриков И. Е. Указ. соч. С. 132 слл.
21
Миф о критском подвиге Тесея — один из предметов «национальной гор­
дости» афинян — неоднократно становился объектом пристального внимания
аттидографов, острой полемики между ними (ср. совершенно иную версию
Клидема, приведенную чуть ниже). Версия Филохора характеризуется рацио­
нализацией легенды, что в целом типично для аттидографов. Самая интересная
черта здесь — использование каких-то критских источников, которые, возмож­
но, сохранили (конечно, в искаженной временем форме) определенные аутен-
86 Часть I

не делали ничего дурного и только караулили их, чтобы они не убе­


жали, и что Минос устраивал гимнические состязания в память об
Андрогее22, а победителю давал в награду афинских подростков, до
поры содержавшихся под стражею в Лабиринте. На первых состяза­
ниях победил военачальник по имени Тавр, пользовавшийся тогда у
Миноса величайшим доверием, человек грубого и дикого нрава, обхо­
дившийся с подростками высокомерно и жестоко...
Прибывши на Крит, Тесей, как говорится у большинства писателей
и поэтов, получил от влюбившейся в него Ариадны нить, узнал, как
не заплутаться в извивах Лабиринта, убил Минотавра и снова пустил­
ся в плавание, посадив на корабль Ариадну и афинских подростков.
Ферекид23 добавляет, что Тесей пробил дно у критских судов, лишив
критян возможности преследовать беглецов. Более того, по сведени­
ям, которые мы находим у Демона24, пал военачальник Миноса Тавр,
завязавший в гавани бой с Тесеем, когда тот уже снялся с якоря.
Но Филохор рассказывает все совершенно по-иному. Минос на­
значил день состязаний, и ожидали, что Тавр снова всех оставит поза­
ди. Мысль эта была ненавистна критянам: они тяготились могущест­
вом Тавра из-за его грубости и вдобавок подозревали его в близости с
Пасифаей25. Вот почему, когда Тесей попросил решения участвовать
в состязаниях, Минос согласился. На Крите было принято, чтобы и
женщины смотрели игры, и Ариадну потрясла наружность Тесея и
восхитила его победа над всеми соперниками. Радовался и Минос, в
особенности — унизительному поражению Тавра; он вернул Тесею
подростков и освободил Афины от уплаты дани.
По-своему, ни с кем не схоже, повествует об этих событиях Кли-
26
дем , начинающий весьма издалека. По его словам, среди греков су-

тичные сведения. К таковым можно отнести характеристику Лабиринта (она, во


всяком случае, реалистичнее, чем в традиционном варианте мифа), указание на
достаточно свободное положение женщин на Крите и др.
22
Согласно мифам, Андрогей — сын Миноса, погибший в Афинах.
23
Ферекид (1-я половина — середина V в. до н. э.) еще не может быть от­
несен непосредственно к аттидографам, скорее к их предтечам. Он — самый
первый афинский историк. См. о нем: Jacoby F. Abhandlungen zur griechischen
Geschichtsschreibung. Leiden, 1956. S. 116 ff.; Ruschenbusch E. Weitere Unter­
suchungen zu Pherekydes von Athen (FGrHist 3) // Klio. 2000. Bd. 82. Ht. 2.
S. 335—343.
24
Демон — родственник Демосфена, один из «малых» аттидографов конца
IV в. до н. э.
25
Пасифая — жена Миноса.
26
Изложение Клидемом предания о плавании Тесея на Крит действительно
очень сильно отличается от основной версии, несет явные черты рационализа­
ции мифа.
Глава 3. «Превознести афинян перед афинянами» 87

ществовало общее мнение, что ни одна триера не должна выходить


в море, имея на борту сверх пяти человек27. Лишь Ясон, начальник
«Арго», плавал, очищая море от пиратов. Когда Дедал на неболь­
шом корабле бежал в Афины28, Минос, вопреки обычаю, пустился
в погоню на больших судах, но бурею был занесен в Сицилию и там
окончил свои дни. Его сын Девкалион29, настроенный к афинянам
враждебно, потребовал выдать ему Дедала, в противном же случае
грозился умертвить заложников, взятых Миносом. Тесей отвечал
мягко и сдержанно, оправдывая свой отказ тем, что Дедал — его
двоюродный брат и кровный родственник через свою мать Меропу,
дочь Эрехтея, а между тем принялся строить корабли как в самой
Аттике, но далеко от большой дороги, в Тиметадах, так и в Трезене,
с помощью Питфея: он желал сохранить свои планы в тайне. Когда
суда были готовы, он двинулся в путь30; проводниками ему служили
Дедал и критские изгнанники. Ни о чем не подозревавшие критяне
решили, что к их берегу подходят дружественные суда, а Тесей, заняв
гавань и высадившись, ни минуты не медля устремился к Кноссу,
завязал сражение у ворот Лабиринта и убил Девкалиона вместе с его
телохранителями31. Власть перешла к Ариадне, и Тесей, заключив с
нею мир, получил обратно подростков-заложников; так возник дру­
жеский союз между афинянами и критянами, которые поклялись ни­
когда более не начинать войну».
Комментарии мы постарались сделать минимальными; собствен­
но, тексты говорят сами за себя.

* * *

Итак, для характеристики специфики древнегреческой традиции


историописания парадигма «фундамента» не подходит. Но не впол­
не вмещается эта традиция (во всяком случае, в хронологических

27
Специалисты подозревают здесь какую-то порчу текста.
28
Согласно основной версии мифа, Дедал бежал с Крита на Сицилию при
помощи изобретенных им крыльев.
29
По основной версии мифа, критский подвиг Тесея имел место еще в цар­
ствование Миноса, а не Девкалиона.
30
Клидем представляет дело так, что Тесей плавал на Крит, уже будучи ца­
рем; согласно основной версии мифа, это случилось, когда царствовал еще отец
Тесея Эгей. В целом нетрудно заметить, что нарисованный Клидемом образ
Тесея с его «морской программой» выступает как мифологический прототип
Фемистокла.
31
Клидем совершенно удаляет из повествования ключевой элемент мифа —
поединок Тесея с Минотавром.
88 Часть I

рамках классической эпохи) и в парадигму «кирпичиков», «строй­


материала». Если уж оставаться в русле всей этой строительной ме­
тафорики, то картина вырисовывается следующая: каждый новый
эллинский историк не использовал труды своих предшественни­
ков как фундамент для своих построений, но и не разбирал их «по
кирпичикам», дабы использовать в качестве «стройматериала», —
нет, он делал третье, несколько неожиданное. Он не оставлял от их
построек камня на камне, разрушал их, а потом возводил взамен
предшествующих свою собственную постройку — «с нуля». Он, в
известном смысле, не продолжал дело своих предшественников, а
тотально, безапелляционно критиковал и даже попросту отрицал их
достижения.
Сам ход развития историописания шел как бы по привычному
для античности пути циклизма32. Крупнейший «логограф»33 Гекатей
в высшей степени пренебрежительно отзывается о своих предше­
ственниках — мифографах, в свою очередь, Геродот дает не менее
пренебрежительную оценку самому Гекатею34. Для Фукидида как
бы не существует Геродота, хотя они были лично знакомы; Фукидид,
правда, в одном месте (I. 21. 1) имплицитно, но довольно узнавае­
мо критикует «отца истории»35, но вот имени его не упоминает ни
разу.
Далее, для Полибия, в свою очередь, практически не существует
ни Геродота, ни Фукидида36. Если же этот эллинистический историк и

32
Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти... С. 84—85.
33
Употребляем термин «логографы» применительно к первым древ­
негреческим историкам, поскольку он стал общепринятым в науке, однако
всегда ставим его в кавычки, поскольку по существу своему этот термин не­
корректен. Подробнее см.: Суриков И. Ε. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида...
С. 25 слл.
34
West S. Herodotus' Portrait of Hecataeus // JHS. 1991. Vol. 111. P. 144—
160.
35
Доказательства того, что пассаж Thuc. I. 21. 1 направлен именно против
Геродота, см.: Суриков И. Ε. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида... С. 26 слл. См. к
вопросу также: Rogkotis Ζ Thucydides and Herodotus: Aspects of their Intertextual
Relationship // Brill's Companion to Thucydides. Leiden, 2006. P. 57—86;
Bringmann К. Herodot und Thukydides: Geschichte und Geschichtsschreibung im 5.
Jahrhundert v. Chr. // Historie und Leben: Der Historiker als Wissenschaftler und
Zeitgenosse. Festschrift für L. Gall zum 70. Geburtstag. München, 2006. S. 3—14;
Wqcowski M. Friends or Foes? Herodotus in Thucydides' Preface // The Children of
Herodotus: Greek and Roman Historiography and Related Genres. Newcastle upon
Tyne, 2008. P. 34—57.
36 pj т о т и друГОй упомянуты у Полибия по одному разу, причем мимоходом
и без какой-либо оценки (Polyb. VIII. 13. 3; XII. 2. 1).
Глава 3. «Превознести афинян перед афинянами» 89

останавливается поподробнее на творчестве кого-либо из своих более


ранних коллег (Феопомпа, а особенно часто — Тимея), то лишь для
того, чтобы подвергнуть их самым жестоким (и часто несправедли­
вым) нападкам37.
Здесь самое время подробнее остановиться на такой проблеме,
как система и принципы ссылок античных историков на своих пред­
шественников. В данном отношении они особенно разительно кон­
трастировали с нами, их нынешними «коллегами».
Поль Вен — ученый, с исходными эпистемологическими установ­
ками которого (постмодернизм) мы далеко не но всём солидарны, —
тем не менее делает в своей интересной, сознательно провокатив-
ной книге «Греки и мифология: вера или неверие?»38 (посвященной,
вопреки заголовку, преимущественно античной историографии) ряд
весьма тонких, метких наблюдений, в том числе и по тому вопросу,
который мы сейчас подняли39.
Античный историк, отмечает П. Вен, не называет свои источни­
ки, — вернее, делает это редко и, главное, не из тех побуждений, как
мы. Ему совершенно чуждо столь хорошо знакомое нам понятие, как
подстрочное примечание со ссылкой на авторитет; он хочет, чтобы
читатели верили ему на слово. «В Греции история (имеется в виду ис-
ториописание. —И. С.) родилась не из борьбы мнений, как у нас, а из
исследования (таков точный смысл греческого слова historié)»40. Со­
временные историки дают читателю возможность проверить инфор­
мацию и ее интерпретации, а древние занимались такой проверкой
сами и не обременяли ею читателя. Ведь если читатели современных
ученых-историков — в большинстве своем тоже ученые-историки,
специалисты, то читательской аудиторией трудов античных историков
была просто широкая образованная публика. Ссылки на авторитеты и
научный аппарат примечаний — вообще не изобретение историков.
Их истоки — теологические контроверзы и юридическая практика.
«Научное примечание обязано своим появлением крючкотворству и
полемике»41.

37
О критике Полибием Тимея и других предшественников см.: Илюшеч-
KUH В. Н. Эллинистические историки // Эллинизм: восток и запад. М., 1992.
С. 280 слл.
38
Такое название книге почему-то дали в русском переводе. В оригинале
оно означает «Верили ли греки в свои мифы?». Не понимаем, почему нельзя
было так и перевести.
39
Вен 77. Греки и мифология: вера или неверие? Опыт о конституирующем
воображении. М., 2003. С. И слл.
40
Там же. С. 17.
41
Там же. С. 18.
90 Часть I

Кое-что из процитированного или пересказанного близко к тек­


сту, бесспорно, звучит как крайности (например, в том, что касается
«крючкотворства»). В то же время не приходится сомневаться, что
зерно истины в приведенной точке зрения есть. Отчетливо видно,
что античный историк (или представитель какого-либо из близких к
историописанию жанров — биограф, антиквар42), как правило, ссы­
лается на предшественника не тогда, когда соглашается с ним и сле­
дует ему, а тогда, когда хочет с ним полемизировать. Именно поэтому,
например, у всем известного Плутарха столь обильны ссылки, как бы
мы сейчас сказали, «второстепенные», но почти никогда нет ссылок
«главных». Иными словами, излагая основную версию того или ино­
го события, с которой он сам согласен, он по большей части делает
это без ссылки на источник (а зачем, коль скоро автор, принимая дан­
ную версию, сам становится ее источником для читателя?), а затем
дает иные, менее вероятные, на его взгляд, версии, которые желает
оспорить, и вот тут уже приводит имена писателей, высказавших эти
версии.
Еще одним возможным поводом сослаться на предшественника
было обнаружение в его труде какой-нибудь чрезвычайно редкой ин­
формации. Уже сам факт такого разыскания являлся предметом гор­
дости для историка, и он зачастую не упускал возможности о нем
упомянуть. Одним словом, подчеркнем, ссылка была не некой инте­
гральной нормой, а чем-то скорее факультативным.
Акцентированно критический подход к произведениям предшест­
вующих историков (а он передавался из поколения в поколение) имел
одним из побочных следствий то, что уровень исторической культуры
с течением веков, в общем-то, не рос, а в лучшем случае оставался
неизменным. Историография оказалась подвержена общему «зако­
ну круговращения»: как в калейдоскопе, сменяли друг друга более
или менее причудливые наборы одних и тех же базовых элементов.
Не случайно высшие достижения античной историографии пришлись
на самый первый период ее существования. На уровень, заданный
Геродотом и Фукидидом, уже, в общем, не вышли ни Ксенофонт, ни
Эфор, ни Тимей, ни Полибий... Не говоря уже о десятках и сотнях их
менее талантливых коллег.

42
Об антикварных штудиях как особом жанре античной словесности,
отличном от историописания в строгом смысле слова (имевшего дело пре­
имущественно с событиями и реалиями недавнего по отношению к автору
прошлого или настоящего), см.: Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y.,
1966. P. 1 ff.; Idem. The Classical Foundations of Modern Historiography. Berkeley,
1990. P. 54 ff.
Глава 3. «Превознести афинян перед афинянами» 91

Справедливости ради следует упомянуть, что критика предше­


ственников сопровождалась демонстративно бережным отношени­
ем к самим их текстам. В информационном письме Центра исто­
рии исторического знания ИВИ РАН к Круглому столу «Локальные
исторические культуры и традиции историописания» обознача­
лась, в числе прочих, следующая проблема: «Историческое произ­
ведение в ином культурном контексте. Появление любого историче­
ского труда обусловлено его актуальностью для конкретной ауди­
тории. Смена аудитории приводит либо к его забвению, либо к от­
крытию в нем новой актуальности. Второе, как правило, получает
наглядное воплощение в виде дополнений, исправлений или про­
должений оригинального текста. Как именно и в чем конкретно они
выражаются?»
Дабы не растекаться мыслию по древу, приведем только один
(но в высшей степени типичный) пример из области классического
греческого историописания, который, кажется, должен всё расставить
по своим местам, внести полную ясность.
Как известно, Фукидид не успел завершить свое историческое
сочинение. Он, несомненно, планировал довести повествование
до конца Пелопоннесской войны, но труд его, очевидно, оборвала
смерть, и изложение завершается событиями 411 г. до н. э. Рабо­
та великого историка оказалась продолжена целым рядом крупных
представителей историографии следующего поколения43. С того, на
чем остановился Фукидид, начинаются «Греческая история» Ксено-
фонта, «Греческая история» Феопомпа, сочинение менее известного
Кратиппа, а также дошедший в папирусных фрагментах труд ано­
нимного «Оксиринхского историка». «С того, на чем остановился
Фукидид» в данном контексте, разумеется, не следует понимать в
строго буквальном смысле слова. Тем не менее все указанные здесь
произведения берут за точку отсчета именно 411 г. до н. э. — един­
ственно по той причине, что это последний год, о котором написал
Фукидид, ибо какие-то другие существенные причины вряд ли мож­
но обнаружить.
Продолжал труд предшественника каждый из перечислен­
ных авторов по-своему, весьма непохоже друг на друга, и, главное,
каждый под собственным именем44; феномена, аналогичного, ска­
жем, византийскому Theophanes Continuatus, мы здесь отнюдь не

43
См. об этом: Nicolai R. Thucydides Continued // Brill's Companion to
Thucydides. Leiden, 2006. P. 693—719.
44
Имени «Оксиринхского историка» мы не знаем не потому что он его не
поставил, а потому, что текст дошел во фрагментарном состоянии.
92 Часть I

имеем, и это не удивительно, учитывая то, что было сказано выше


о ярко выраженном личностно-авторском и исследовательском (а не
описательно-хронографическом) характере классического греческого
историописания.
Особенно же характерно то, что никому из продолжателей даже и
в голову не пришло каким-либо образом вмешиваться в сам исходный
текст «Истории» Фукидида: исправлять, дополнять, «улучшать» его.
Нет, каждый из них делал свою работу, как бы подхватив эстафет­
ную палочку, но ничего не менял в работе, уже сделанной другим, не
«переписывал прошлое».

* * *

Наконец, в конце этой главы нам хотелось бы остановиться, пусть


очень кратко, на специфике самого понятия «историописания» в
рамках древнегреческой исторической культуры. Анализу названного
понятия на материале различных традиций целиком посвящен
сборник, недавно выпущенный Центром истории исторического
знания ИВИ РАН45, но в нем, к сожалению, совершенно отсутствует
античная составляющая.
Если в современной отечественной науке семантика терминов
«историография» и «историописание» в силу ряда причин настолько
разошлась, что в каких-то контекстах они могут даже едва ли не про­
тивопоставляться друг другу, то совсем иначе обстояло дело «у колы­
бели Клио» — в классической Греции. Для этого периода историче­
ской мысли нельзя проследить наличия двух подобных, не совпадаю­
щих по значению терминов. Собственно, русское слово «историопи­
сание» — не что иное, как буквальная калька древнегреческого слова
ιστοριογραφία.
Правда, сама лексема ιστοριογραφία в греческом языке доста­
точно поздняя, в классическую эпоху она явно еще не существова­
ла. Даже сопряженное существительное ιστοριογράφο?, похоже,
появляется (да и то лишь в очень редких случаях) не ранее второй
половины IV в. до н. э., причем вначале, возможно, в ироническом
смысле (таково название не дошедшей до нас пьесы комедиографа
Диоксиппа).
Ранее же применительно к историческим сочинениям функцио­
нировали два обозначения: ιστορία и συγγραφή, употребляемые со­
ответственно Геродотом и Фукидидом (не исключаем, что последний

45
Терминология исторической науки. Историописание / Отв. ред. М. С. Боб-
кова, С. Г. Мереминский. М., 2010.
Глава 3. «Превознести афинян перед афинянами» 93

ввел новый термин, а не воспользовался существующим потому, что


писал свой труд во многих отношениях «в пику» Геродоту). Кстати,
в принципе допустимо предположение (хотя оно вряд ли может быть
безоговорочно доказано), что именно из корней двух этих лексем,
ίστορ- и γραφ- (συγ- у Фукидида — приставка) в дальнейшем и сло­
жилось искомое ιστοριογραφία.
Что же касается предметного поля и границ дисциплины, они, по
мере того как сама дисциплина делала первые, но уже знаменательные
шаги, оформлялись, очерчивались, а самое главное — ограничивались
и сужались. У Геродота «история» — чрезвычайно широкое понятие.
Собственно, изначально само слово ιστορία (как и мы отмечали выше,
да и без нас это прекрасно известно) означает «исследование», и даже
«расследование, следствие». Оно совершенно не обязательно должно
относиться к изучению именно событий и процессов прошлого, как в
нашем современном понимании.
И Геродот вполне закономерно насыщает свой труд самыми
различными деталями и описаниями, не имеющими отношения к
истории в современном смысле. Достаточно вспомнить, как много
у него географии (причем не только исторической, но и чисто фи­
зической), биологии и т. п. Интересно, что на раннем этапе эволю­
ции древнегреческой историографии, о котором сейчас идет речь,
существовало немало связующих звеньев, роднивших историков с
поэтами46.
С Фукидидом приходит резкое, кардинальное изменение47. На­
чиная с него, историописание занимается политической (преимуще­
ственно внешнеполитической), военной, дипломатической, — од­
ним словом, событийной историей, причем с явным аберрационным
перевесом в сторону недавнего прошлого, граничащего с настоящим,
в ущерб познанию прошлого сколько-нибудь отдаленного.
В дальнейшем долго и решительно торжествует не «геродотов-
ская», а именно «фукидидовская» линия в понимании предметного
поля и границ историописания. Она полностью преобладает и до

46
Недавно это было в очередной раз подчеркнуто в интересном докладе Де­
боры Бедекер (США) «Раннегреческие поэты и/как историки» на Гаспаровских
чтениях — 2010 (РГГУ, апрель 2010 г.).
47
В связи с дальнейшим см.: Momigliano A. Essays in Ancient and Modern
Historiography. Oxf., 1977. P. 142; Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982.
P. 179; Legon R. P. Thucydides and the Case for Contemporary History // Polis
and Polemos: Essays on Politics, War and History in Ancient Greece in Honor of
D. Kagan. Claremont, 1997. P. 3—22; Суриков И. Е. «Несвоевременный» Геро­
дот (Эпический прозаик между логографами и Фукидидом) // ВДИ. 2007. № 1.
С. 150; Он же. Геродот... С. 371 слл.
94 Часть I

конца античности, и позже, вплоть до XIX в., когда в деятельности


историков-позитивистов достигает нового апогея (вспомним извест­
ный лозунг Ранке «Wie ist es eigentlich gewesen»48). Ситуация меня­
ется лишь в XX в. с его возобновившимся (школа «Анналов» и др.)
интересом к «структурам повседневности» и, соответственно, новым
расширением границ историописания (новым лозунгом стало «Впе­
ред, к Геродоту»).

48
Справедливости ради отметим, что даже некоторые позитивисты не
принимали этот категоричный лозунг во всей его полноте. См., например:
Lamprecht К. Alternative zu Ranke: Schriften zur Geschichtstheorie. Lpz., 1988.
S. 136 ff. Лампрехт предлагал следующую модификацию: «Wie ist es eigentlich
geworden», что уже являлось прогрессом.
ГЛАВА 4

ЛУННЫЙ ЛИК КЛИО:


ЭЛЕМЕНТЫ ИРРАЦИОНАЛЬНОГО
В КОНЦЕПЦИЯХ ПЕРВЫХ АНТИЧНЫХ
ИСТОРИКОВ 1

Историческая наука, как известно, родилась в Древней Греции2.


Кстати, уже в этом обстоятельстве кроется некий парадокс: научная
дисциплина, имеющая своим предметом развитие человечества во
времени, появляется в рамках цивилизации, менталитету которой в
целом был присущ, по выражению С. С. Аверинцева, скорее «про­
странственный», чем «временной» модус3, что влекло за собой от-

1 Первоначальный вариант текста был опубликован под тем же названи­


ем в: Μνήμα: Сб. науч. тр., посвящ. пам. проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002.
С. 4 0 2 ^ 1 2 .
2
Не столь давно это хрестоматийное положение попытался оспорить
И. П. Вейнберг, противопоставив ему «полигенетический» взгляд на рождение
исторической науки, тезис о возникновении ее «во многих местах, в том числе и
на Ближнем Востоке» (Вейнберг И. П. Рождение истории: Историческая мысль
на Ближнем Востоке середины I тысячелетия до н. э. М., 1993. С. 316). Приве­
денный им в подкрепление этого тезиса обильный древневосточный (в основ­
ном ветхозаветный) материал свидетельствует, однако, о существовании в этом
регионе традиции историописания (что само по себе, конечно, немаловажно),
но не исторической науки в собственном смысле слова.
3
См. сопоставление С. С. Аверинцевым древнегреческого и ближневос­
точного (ветхозаветного) восприятия мира соответственно как κόσμο? и 'wlm
(αιών, saeculum): Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной
традиции. М , 1996. С. 36—37. Характерно, что жанр исторической хроники,
в отличие от жанра исторического исследования, действительно зародился на
Древнем Востоке и стал органичным достоянием античной культуры, в сущ­
ности, лишь в результате греко-восточного синтеза эпохи эллинизма (Там же.
С. 44—45). Р. Коллингвуд даже говорит, и небезосновательно, об определен­
ной антиисторической тенденции древнегреческой мысли, признававшей по­
стигаемым и достойным постижения лишь бытие, но не становление (Коллинг­
вуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 19 слл.). См. также:
Бычков В. В. Эстетика поздней античности (II—III вв.). М., 1981. С. 22—23,
96 Часть I

сутствие существенного интереса к процессам изменения, ориента­


цию на познание законченного и совершенного бытия4. Вряд ли слу­
чайно, впрочем, что сам термин ιστορία в древнегреческом обиходе
изначально обозначал просто «исследование»; ничего специфически
исторического в нашем понимании он не подразумевал и мог приме­
няться в равной степени и к материалу природного мира, а не только
человеческого общества (достаточно вспомнить «Историю живот­
ных» Аристотеля или «Историю растений» Феофраста)5.
Однако речь в данной главе пойдет о другом. Будем исходить из
того кажущегося достаточно обоснованным положения, что истори­
ческая наука — действительно плод древнегреческой цивилизации,
причем, подчеркнем, конкретного периода эволюции этой цивилиза­
ции. Первые исторические труды были созданы, как известно, в са­
мом конце архаической эпохи и в начале эпохи классической, т. е. в
VI—V вв. до н. э. Обычно в них видят проявление нарастающего и
достигающего апогея рационализма, являющегося, по общему убеж­
дению, едва ли не наиболее характерным признаком древнегрече­
ского стиля мышления, древнегреческой культуры. «Рождение исто­
рии» считается одним из этапов судьбоносного для формирования
европейского мироощущения пути «от мифа к логосу», проделанного
греками, пути, на котором в рамках примерно того же хронологиче­
ского отрезка, разве что чуть раньше, возникла также и философия,
предпринявшая первые попытки объяснить мироздание с позиций не
традиционных представлений, а разума и логики.
Следует сказать, что дошедшие до нас сведения о творчестве са­
мых первых в Греции (а следовательно, и в мире) историков, так назы­
ваемых логографов, крупнейшим из которых был Гекатей Милетский,
кажется, отчасти подтверждают высказанный тезис. Гекатей, который
и в жизни, насколько можно судить, был личностью рационально
мыслящей и мало обремененной пиететом к традиционной религии
(ср. Herod. V. 36), начинает свой исторический труд многозначитель­
ными словами: «Я пишу это так, как мне представляется истинным,

где приведена литература по проблеме. Возражения см.: Шичалин Ю. А. Анти­


чность — Европа— история. М., 1999. С. 137 слл.
4
Нам уже приходилось в другой связи писать о циклизме и «аисторизме»
древнегреческого мироощущения: Суриков И. Е. Камень и глина: к сравнитель­
ной характеристике некоторых ментальных парадигм древнегреческой и рим­
ской цивилизаций // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисцип­
линарный подход). М., 2000. С. 277, 284.
5
О специфике употребления термина «история» в античности см.: Тахо-Го-
диА. А. Ионийское и аттическое понимание термина «история и родственных с
ним // Вопросы классической филологии. Вып. 2. М, 1969. С. 107 слл.
Глава 4. Лунный лик Клио 97

ибо рассказы эллинов многоразличны и смехотворны, как мне кажет­


ся» (Hecat. FGrHist. 1 Fl). Под «рассказами эллинов» в данном случае
понимаются, конечно, мифы. Перед нами, таким образом, хронологи­
чески первое в античной историографии теоретическое суждение об­
щего характера, и суждение это не может не представляться насквозь
рационалистическим; оно ориентирует всецело на критическое вос­
приятие существующей мифологической традиции, а ведь из такой
критики во многом и вырастает историческая мысль6.
Однако, если поставить вопрос о границах рационализма у Гека-
тея, сразу выясняется ряд любопытных обстоятельств. Так, милетский
историк не может примириться с мифом об адском псе Кербере, кажу­
щимся ему несогласным с доводами разума, и превращает Кербера в
огромную ядовитую змею, якобы обитавшую некогда на мысе Тенар
(FGrHist. 1 F27). Но, с другой стороны, он не видит ничего удивитель­
ного, например, в мифе, согласно которому собака одного из героев
родила... виноградную лозу (FGrHist. 1 F15). Таким образом, чудесное
в картине мира Гекатея отнюдь не исчезает; скорее лишь несколько
уменьшается его количество. О том же свидетельствует и еще один
фрагмент (FGrHist. 1 Fl9), в котором Гекатей, полемизируя с Гесио-
дом, так излагает миф о Данаидах и Египтиадах: «Сам Египет в Аргос
не пришел, а только сыновья его, которых, как Гесиод сочинил, было
пятьдесят, а как по-моему, то не было и двадцати». Иными словами,
логографы, в том числе и Гекатей, ничтоже сумняшеся вносили в сво­
их произведениях изменения в традиционные мифы, причем, похоже,
новые версии попросту придумывали сами, исходя из соображений
«здравого смысла». Если это и рационализм, то мало в чем схожий с
тем типом рационализма, который привычен нам и считается науч­
ным.
Не говорим уже о том, что Гекатей ни в коей мере не отрицал су­
ществования олимпийских богов и даже возводил к ним свою родо­
словную, педантично подсчитывая поколения (FGrHist. 1 F300). А ведь
в это самое время философ и поэт Ксенофан Колофонский, современ­
ник и почти земляк Гекатея, проповедовал идеи, представлявшие со­
бой что-то среднее между пантеизмом и монотеизмом, и подвергал ре­
шительному осмеянию антропоморфизм народных верований7. Вряд
ли стоит видеть в подобном воззрении признак «наивности» Гекатея,

6
О месте логографов в эволюции критического отношения к мифологиче­
ской традиции см.: Wipprecht F. Zur Entwicklung der rationalistischen Mythen­
deutung bei den Griechen. Tübingen, 1902. S. 45 ff.
7
О религиозных идеях Ксенофана см.: Freudenthal J. Ueber die Theologie
des Xenophanes. Breslau, 1886; Трубецкой С. Я. Курс истории древней филосо-
98 Часть I

который мог бы служить основанием для пренебрежительного отно­


шения к нему как ученому. Дело, как нам представляется, несколь­
ко в ином. Великий логограф в своем подходе к родовым преданиям
опирался на вековые традиции, сложившиеся в среде греческой ари­
стократии, к которой он принадлежал. Божественное происхождение
знати в глазах отнюдь не только ее самой, но и рядовых граждан, было
чем-то само собой разумеющимся, фактом, не нуждающимся в дока­
зательствах и не подверженным каким бы то ни было сомнениям.
Как бы то ни было, наши суждения о взглядах Гекатея и других
логографов могут быть в известной степени лишь фрагментарными
и гипотетичными, поскольку ни один из трудов этих историков не
сохранился, и все они известны лишь по цитатам у позднейших ав­
торов. Первым историческим трудом, который полностью находится
в распоряжении современной науки, является «История» Геродота
Галикарнасского. В сущности, именно Геродот вполне справедливо
носит гордый титул «отца истории» (данный ему уже Цицероном), и
о его сочинении представляется необходимым и возможным сказать
несколько подробнее.
Всё мировоззрение Геродота — и это не может не броситься в
глаза каждому, кто открывает его книгу — буквально пронизано ир­
рациональными, в особенности религиозными, элементами и кате­
гориями; они фигурируют в «Истории» повсеместно8. Разного рода
оракулы, знамения, представления о воле богов, судьбе и т. п. для Ге­
родота были настолько актуальны, что иной раз ставится даже вопрос:
не представляет ли собой его творчество «шаг назад» по сравнению
с логографами? О последних слишком мало известно, чтобы можно
было делать какие-либо категоричные выводы, но, во всяком случае,
несомненно, что в историческом труде Геродота можно обнаружить
целый ряд весьма архаичных идей.
Одна из этих идей связана с так называемой «завистью богов»
(φθόνο? θεών)9 и наиболее отчетливо выражена во «вставной новел­
ле» о Солоне и Крезе. Геродот вкладывает в уста афинскому мудре­
цу слова: «Всякое божество завистливо и вызывает у людей тревоги»
(Herod. I. 32) |0 . Та же мысль не менее эксплицитно проявляется и в

фии. М., 1997. С. 159—165; Залюбовина Г. Т. Идеи пантеизма в архаическом


мировоззрении древних эллинов. М., 1993. С. 84-88.
8
О религиозных взглядах Геродота наиболее подробно см.: Lachenaud G.
Mythologies, religion et philosophie de l'histoire dans Hérodote. Lille, 1978.
9
О «зависти богов» у Геродота см.: Доддс Э. Р. Греки и иррациональное.
СПб., 2000. С. 49 слл.
10
Вся речь Солона у Геродота могла быть составлена историком на осно­
ве какого-то не дошедшего до нас стихотворения самого Солона (Chiasson Ch.
Глава 4. Лунный лик Клио 99

других местах произведения этого историка. Так, гибель самосского


тирана Поликрата он относит на счет той же «зависти богов» к чело­
веку, достигшему «чрезмерного» успеха и благополучия. В рассказе о
Греко-персидских войнах — а это, как известно, основной сюжетный
костяк геродотовского повествования — представление о «зависти
богов» тоже неоднократно прослеживается.
Еще одна старинная религиозная идея у Геродота связана с родо­
вым проклятием и наследственной виной. Историк искренне убежден
в том, что за преступления, совершенные тем или иным индивидом,
боги могут наказать его ни в чем не повинных потомков. Именно та­
кую кару несет уже упоминавшийся Крез Лидийский за то, что его
предок в пятом поколении узурпировал престол, свергнув и убив за­
конного царя. И ничто — ни благочестие Креза, ни его щедрые дары
храмам и святилищам, ни постоянные вопрошания богов посредством
их оракулов о своей дальнейшей судьбе — не может предотвратить
цепь обрушивающихся на него бед.
Интерес к родовым проклятиям тесно связан у Геродота с обост­
ренным вниманием к разного рода родословным. В этом отношении
историк следует традиции, к его времени уже прочно утвердившейся
в греческой литературе, как поэтической, так и прозаической п . Иро­
нически высказываясь по поводу вышеупомянутых генеалогических
гипотез Гекатея как чересчур прямолинейных и наивных (Herod. И.
143), Геродот тем не менее и сам уделял аристократическим родо­
словиям весьма значительное место в своем труде. Ограничиваясь
здесь афинским материалом, укажем, что историк, как правило, не
упускает случая сказать хотя бы несколько слов о происхождении
и генеалогических связях аттической знати, будь то Гефиреи, Пи-
систратиды или те же Филаиды (Herod. V. 57; V. 65; VI. 35); все эти
вопросы вызывают его нескрываемый интерес. Довольно загадоч­
ным в такого рода контексте выглядит умолчание Геродота об ис­
токах Алкмеонидов — рода, о котором он пишет много и подробно.
Как известно из сообщения Павсания (П. 18. 8—9), Алкмеониды

The Herodotean Solon // GRBS. 1986. Vol. 27. № 3. P. 249—262; Суриков И. Ε.


Гостеприимство Креза и афиняне // Закон и обычай гостеприимства в античном
мире. М., 1999. С. 74). Идея божественной зависти, однако, чужда Солону, для
Геродота же весьма характерна.
11
Об интересе греческих авторов к генеалогическим сюжетам см.:
Prakken D. W. Studies in Greek Genealogical Chronology. Lancaster, 1943. P. 47,
71—72; Broadbent M. Studies in Greek Genealogy. Leiden, 1968. P. 4—7; Сури­
ков И. Е. Место аристократических родословных в общественно-политиче­
ской жизни классических Афин // ИИАО. Вып. 7. Нижний Новгород, 2001.
С. 138—147.
100 Часть I

считались потомками пилосской царской династии Нелеидов, эми­


грировавшей в Аттику после дорийского вторжения. Почему «отец
истории» ни словом не упоминает об этом? Однозначное и удовле­
творяющее всех решение проблемы вряд ли когда-нибудь будет най­
дено 12. Можно предположить (как это и было сделано более века на­
зад 13), что являвшийся Алкмеонидом по матери Перикл14, с которым
Геродот близко общался в Афинах, отнюдь не желал афишировать
свое родство с тираном Писистратом (тоже возводившим свой род к
Нелеидам15), тем более что их внешнее сходство и без того эксплу­
атировалось политическими противниками афинского «олимпийца»
(Plut. Per. 7).
Следует сказать, что представления о «зависти богов» и родовом
проклятии уже ко времени Геродота, к V в. до н. э., начали в Греции
изрядно устаревать. Передовые представители интеллектуальной
элиты уже в предшествующем столетии, на исходе эпохи архаики,
критиковали эти идеи, а старший современник галикарнасского ис­
торика — великий афинский драматург Эсхил — предложил в своих
творениях оригинальную теодицею, признающую страдания любого
индивида не следствием родового проклятия и не проявлением боже­
ственной зависти к его благополучию, а соразмерным воздаянием по
его делам16. Мимо Геродота все эти новые веяния в духовной сфере,

12
Из обширной литературы проблемы см.: Petersen J. С W. Quaestiones
de historia gentium atticarum. Kiel, 1880. P. 76 sqq.; Wade-Gery H. T. Essays in
Greek History. Oxf., 1958. P. 106 f.; Schachermeyr F. Die frühe Klassik der Griechen.
Stuttgart, 1966. S. 61 f.; Littman R. J. Kinship and Politics in Athens 600—400 B. C.
N. Y., 1990. P. 81 f.; Колобова К. M. К вопросу о возникновении афинского госу­
дарства // ВДИ. 1968. № 4. С. 41—55; Строгецкий В. М. Геродот и Алкмеони-
ды // ВДИ. 1977. № 3. С. 145—155; Молчанов А. А. Микенские истоки семейных
традиций у древних греков (генеалогический и сакральный аспекты) // Соци­
альные структуры и социальная психология античного мира. М., 1993. С. 77;
Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и ранне-
классической эпох: Род Алкмеонидов в политической жизни Афин VII—V вв.
до н. э. М., 2000. С. 50—52.
13
ToepfferJ. Attische Genealogie. В., 1889. S. 225 f.
14
О происхождении Перикла см.: Суриков И. Е. Перикл и Алкмеониды //
ВДИ. 1997. № 4 . С. 14—35.
15
О генеалогии афинских Писистратидов см.: Shapiro H. A. Painting, Politics,
and Genealogy: Peisistratos and the Neleids // Ancient Greek Art and Iconography.
Madison, 1983. P. 87—96; Молчанов Α. Α., Суриков И. Е. Писистратиды — потом­
ки отказавших в гостеприимстве (Актуализация династического мифа) // Закон
и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С. 122—130.
16
Об этой проблематике у Эсхила и предшествующих ему поэтов архаиче­
ской эпохи см.: Доватур А. И. Феогнид и его время. Л., 1989. С. 102—ИЗ.
Глава 4. Лунный лик Клио 101

кажется, проходят почти без всякого следа; он остается на почве бла­


гочестивого традиционализма17.
Можно было бы привести много самых разнообразных при­
меров иррационального в труде Геродота, но ограниченные рамки
главы заставляют ограничиться лишь одним-двумя. Так, «отец ис­
тории» абсолютно убежден в божественном происхождении сума­
сшествия (VI. 84), а ведь в это самое время Гиппократ на Косе
(и опять же почти земляк Геродота) доказывал совершенно обрат­
ное 18. Геродот искренне верит в вещие сны, не сомневается в право­
те изречений оракулов. Со всем этим у него довольно причудливым
образом сочетается решительный фатализм, признание, что все беды
человека изначально предрешены судьбой (I. 8; VI. 135; IX. 109).
Этот перечень мог бы быть продолжен. Однако у нас ни в коем слу­
чае не должно создаться впечатление о Геродоте как о примитивном
писателе с отсталыми и чуть ли не варварскими воззрениями. Если
бы это было так, он не снискал бы себе репутацию «отца истории»,
а скорее занял бы место в паноптикуме курьезов. В действительно­
сти же Геродот как историк пользуется большим авторитетом в наши
дни и пользовался им уже в древности. Не будем забывать о том,
что он был близок к Периклу19, входил в кружок передовых мыс­
лителей, сплотившихся вокруг этого государственного деятеля, вне
сомнения, общался с натурфилософами и софистами, был в курсе их
учений. Геродот являлся человеком колоссальных знаний и широ­
ких воззрений. В этой ситуации его веру в иррациональное следует
считать не признаком «отсталости», а сознательным, ответственным
убеждением.
Труд Геродота очень сложен и неоднороден по своей структуре:
наряду с пассажами фольклорного характера у него можно встретить

17
Не случайно в афинский период своей жизни и деятельности Геродот был
близок к Софоклу — наиболее консервативному в религиозном отношении гре­
ческому поэту и мыслителю V в. до н. э. См.: Суриков И. Е. Перикл и Алкмео-
ниды... С. 26.
18
См.: Жуана Ж. Гиппократ. Ростов-на-Дону, 1997. С. 202 слл.
19
Не столь давно представление о кружке интеллектуалов, сплотившем­
ся вокруг Перикла, было серьезно пересмотрено: Städter Ph. Pericles among
the Intellectuals // ICS. 1991. Vol. 16. № 1/2. P. 111—124. В целом мы склонны
солидаризироваться со Стэдтером, критикующим сложившуюся в современной
историографии тенденцию включать в «кружок Перикла» едва ли не всех пред­
ставителей греческой духовной элиты V в. до н. э., так или иначе связанных с
Афинами. Однако отрицать близость к Периклу тех или иных конкретных де­
ятелей культуры, в том числе Геродота, на наш взгляд, нет достаточных основа­
ний. См.: Суриков И. Е. Перикл и Алкмеониды... С. 26.
102 Часть I

вполне рационалистические места20. К таковым можно отнести, на­


пример, его толкование древних мифов, стремление удалить из них
всё чудесное или, по крайней мере, дать ему естественное, правдопо­
добное, с его точки зрения, объяснение, чаще всего квазиисториче­
ское. Историк пытается рационально, логически подходить к сложив­
шемуся у греков религиозно-мифологическому комплексу, выделяя в
нем элементы «чуждого» происхождения (например, египетские), и
даже занимается специальными изысканиями на этот счет21. Впрочем,
нам эти изыскания не могут не представляться наивными и по боль­
шей части лишь вводящими в заблуждение. Откровенно говоря, Геро­
дот лучше выглядит и становится более информативным тогда, когда
он не занимается спекулятивными толкованиями, а, следуя своему же
правилу (VII. 152), «передает всё, что рассказывают». Это позволяет
ему остаться самим собой и сохранить для современных исследовате­
лей облик образованного грека классической эпохи со всеми особен­
ностями и противоречиями его мировоззрения.
Переходя от Геродота к следующему великому греческому исто­
рику — его младшему современнику афинянину Фукидиду, следует
отметить, что отношение к последнему в историографии античности
всегда было несравненно более однозначным. Фукидида, как прави­
ло, признавали «рационалистом по преимуществу», таким предста­
вителем античной исторической мысли, в творчестве которого раци­
оналистические тенденции достигли своего наивысшего и впослед­
ствии уже не превзойденного воплощения22. В целом это суждение,
конечно, нельзя не признать верным, но не следует, абсолютизируя
его, забывать о том, что и Фукидид был сыном своего непростого в
интеллектуальном и идейном отношении времени, древнегреческим
историком; полностью освободиться от элементов иррационального
в своем мировоззрении он просто не мог23. Не столь давно в работах

20
О структуре труда Геродота в данной связи см. и по сей день не утра­
тившую своего значения работу: Доватур А. И. Повествовательный и научный
стиль Геродота. Л., 1957.
21
Decharme P. La critique des traditions religieuses chez les Grecs des origines
au temps de Plutarque. P., 1904. P. 65 ss.
22
Из новейших работ, в которых высказывается эта мысль, см., например:
Синицын А. А. Представление о судьбе в Греции классического периода и по­
нятие theie tyche у Фукидида // Духовная сфера деятельности человека. Вып. 3.
Саратов, 1998. С. 46—49.
23
Периодически в западной историографии предпринимаются попытки
«развенчать» Фукидида, показать принципиальное отличие используемых ме­
тодов от методики работы историка в современном понимании (см.: Зельин К. К.
Из иностранной литературы о Фукидиде // ВДИ. 1950. № 4. С. 114—122). Недав-
Глава 4. Лунный лик Клио 103

некоторых исследователей на это было обращено специальное вни­


мание24. Отмечено, что Фукидид был явно неравнодушен к разного
рода оракулам, предсказаниям, предзнаменованиям. Он говорит о них
по всякому удобному поводу, иногда, правда, отвергая их или пред­
лагая рационалистические толкования, но в других случаях, насколь­
ко можно судить, вполне доверяя этим проявлениям божественной
воли. Довольно значительное место в «Истории» Фукидида занимают
указания на предание погребению тел погибших в сражении воинов.
Казалось бы, в годы Пелопоннесской войны с ее ежегодными крово­
пролитными кампаниями этот обряд должен был стать повседневной
рутиной; он обязательно имел место после каждой битвы и предпи­
сывался религиозными обычаями. На наш современный взгляд, вряд
ли даже и стоило бы специально всякий раз сообщать о том, что по
окончании сражения павшие были похоронены, — а Фукидид тем не
менее это делает, и делает вполне скрупулезно. Видимо, такого рода
вещи имели для него действительно принципиальное значение.
В любом случае, не Фукидид с его утрированным рационализ­
мом стал «путеводным маяком» для следующих поколений античных
историков. Специалисты, прослеживавшие дальнейшее развитие
античной исторической мысли в IV в. до н. э. и в эллинистическую
эпоху, справедливо обращали внимание на то, что на греческой почве
(равно как впоследствии и на римской) всецело восторжествовала не
«фукидидовская», а «геродотовская» линия25. Единственным извест­
ным нам существенным исключением был, пожалуй, Полибий с его
«прагматической историей», которого можно назвать наследником
традиций Фукидида26. Остальные же представители историописания
склонялись в сторону риторизации и морализации описываемого и
обнаруживали большой, порой гипертрофированный интерес к про-

но эта тенденция достигла апогея в книге Эрнста Бадиана, которую по своему


настрою можно просто назвать «антифукидидовской» (Badian E. From Plataea to
Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore,
1993; ср. рецензию на эту книгу, принадлежащую автору данных строк, в: ВДИ.
1996. № 3. С. 197—201). При всей утрированности выпадов Бадиана и прочих
нельзя не признать, что определенное зерно истины в них есть.
24
Oost S. I. Thucydides and the Irrational: Sundry Passages // CIPh. 1975. Vol. 70.
№ 3. P. 186—196; Lateiner D. Heralds and Corpses in Thucydides // Classical World.
1977. Vol. 71. № 2. P. 9 7—106.
25
Seidensticker B. Dichtung und Gesellschaft im 4. Jahrhundert: Versuch eines
Überblicks // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995.
S. 181.
26
О рационализме Полибия см.: Тыжов А. Я. Полибий и его «Всеобщая
история» II Полибий. Всеобщая история. Т. 1. СПб., 1994. С. 24—25.
104 Часть I

явлениям «чудесного» и даже чудовищного в жизни человеческого


общества. Это в полной мере можно сказать о крупнейших предста­
вителях позднеклассической историографии — Эфоре и Феопомпе27,
учениках знаменитого ритора Исократа. Оба этих автора формально
ставили перед собой цель продолжать фукидидовский труд. Однако
практически ничего общего в подходе к историческому материалу, в
его отборе и интерпретации между ними и их великим предшествен­
ником не наблюдается.
Несколько сложнее обстоит дело в случае с Ксенофонтом — еще
одним продолжателем Фукидида. Ксенофонт получил не риториче­
ское, а хорошее философское образование (у самого Сократа!), кроме
того, как и Фукидид, он был не только писателем, но и практическим
деятелем — политиком и полководцем. Соответственно, ему времена­
ми лучше удается удержать фукидидовский дух. Но по большей час­
ти его повествование также выливается в занимательный рассказ, где
вместо научного осмысления событий на первый план выдвигается их
этическая трактовка, целям которой служат, помимо прочего, твори­
мые Ксенофонтом мифы. Особенно ясно это видно на примере прина­
длежащего ему трактата «Киропедия»28. По форме это вроде бы исто­
рическое произведение, предметом которого является возникновение
мировой державы Ахеменидов. Однако, по справедливому замечанию
Э. Д. Фролова, «исторический материал, с первого взгляда столь бо­
гатый, на деле исполнял служебную роль условного фона... Персид­
ская история как таковая его (Ксенофонта. — И. С.) не интересовала.
Эта история была для него — еще больше, чем новая европейская
для Александра Дюма, — лишь стеной, на которую он вешал свою
картину». «Картиной» же этой была разрабатывавшаяся на квазиисто­
рическом персидском фоне социально-политическая утопия.
Еще одна группа представителей позднеклассической и ранне-
эллинистической историографии — аттидографы (афинские истори­
ки — «краеведы» и антиквары, писавшие о прошлом родного поли­
са)29, к числу которых принадлежат Андротион (тоже ученик Исо­
крата), Клидем, Фанодем, Филохор (все они были экзегетами, то есть
уполномоченными государством толкователями оракулов и прорица-

27
Не случайно Полибий противопоставляет Фукидида и Феопомпа, уважи­
тельно относясь к первому и откровенно порицая второго (Polyb. VIII. 11—13).
28
О «Киропедии» см.: Фролов Э. Д. Огни Диоскуров: Античные теории
переустройства общества и государства. Л., 1984. С. 155 слл.
29
Об аттидографах см.: Jacoby F. Atthis: The Local Chronicles of Ancient
Athens. Oxf, 1949; Pearson L. The Local Historians of Attica. Repr. ed. Ann Arbor,
1981.
Глава 4. Лунный лик Клио 105

ний, а также занимали другие религиозные должности) и др.30 Ат-


тидографы в своих сочинениях, носивших одинаковое название «Ат-
тида» (от «Аттика»), концентрировались в основном на изложении
фактов, что делает эти сочинения (к сожалению, дошедшие до нашего
времени лишь во фрагментах) ценным историческим источником. Од­
нако, следует подчеркнуть, источник этот в гораздо большей степени
содержит сведения о разного рода верованиях, локальных мифах и
связанных с ними культах, нежели о конкретной политической исто­
рии. Такое положение дел вызвано несколькими причинами. Прежде
всего, все аттидографы сознательно сосредоточивали свое внима­
ние на древнейшем, легендарном периоде истории Аттики и Афин.
А так как сколько-нибудь достоверной информацией о столь далеком
прошлом они, естественно, не располагали, то история в их трудах
сплошь и рядом перемешивалась с мифом, и более того, попросту
мифологизировалась31: реальные исторические события облекались в
ткань мифа и начинали жить новой жизнью, уже всецело подчиняясь
законам мифотворчества. Отсюда вытекал и общий повышенный ин­
терес этих историков к мифологическим (особенно этиологическим)
сюжетам, чему способствовал, кстати, и статус создателей «Аттид»
как лиц, напрямую связанных с религиозной жизнью полиса. Во вся­
ком случае, не вызывает сомнений, что аттидографы примыкают ско­
рее к «геродотовской», чем к «фукидидовской» линии древнегрече­
ской историографии.
Отмеченные тенденции получают еще более полное воплощение
в результате походов Александра Македонского, в ходе которых греки
лицом к лицу встретились с издавна будоражившим их воображение
миром Востока. Собственно говоря, даже историки классической эпо­
хи (тот же Геродот, например), когда они в той или иной связи загова­
ривали о восточных странах, давали полный простор таинственному и
чудесному. И чем дальше к восходу солнца уносилось повествование
этих авторов, тем фантастичнее становились рисуемые ими картины.
Скажем, о делах лидийских, малоазийских «отец истории» рассказы-

30
Обычно первым аттидографом считают Гелланика, написавшего свой
труд «Аттида» в конце VI в. до н. э. Однако Гелланик не был афинским уро­
женцем, да и хронологически принадлежал к другому поколению историков —
к поколению логографов. Впрочем, если не создателем, то непосредственным
предшественником жанра аттидографии, предопределившим некоторые его
важные особенности (повышенный интерес к легендарному периоду истории
Афин, к этиологическим мифам, вообще к религиозным аспектам исторических
событий), действительно следует назвать именно его
31
О мифологизации истории как черте, характерной для древнегреческой
цивилизации, см.: Суриков И. Е. Камень и глина... С. 277.
106 Часть I

вает, в общем-то, вполне реалистично. Но переходит к Египту, Вави­


лонии, Мидии — областям более отдаленным, — и роль фольклорных
элементов значительно возрастает. Касается, наконец, таких «край­
них» регионов ойкумены, как Индия или Эфиопия, — и появляются
муравьи величиной с собаку или крылатые змеи32.
Очень характерны в этом отношении фрагментарно сохранившие­
ся труды Ктесия Книдского (FGrHist. 688) — врача и историка первой
половины IV в. до н. э., подвизавшегося в качестве лейб-медика пер­
сидского царя Артаксеркса II и писавшего о Персии, Мидии, Ассирии,
Индии, иными словами, сделавшего Восток своей «специальностью».
Кажется, ему, как человеку, не понаслышке знакомому с темами, ко­
торые он описывал, следовало бы доверять. Однако же это отнюдь не
так. Ктесий всегда — и с полным основанием — считался автором не­
достоверным, к серьезной исторической науке не имевшим никакого
отношения. Его исторические сочинения больше напоминают рома­
ны, а порой — сказочные истории. Восток властно воздействовал на
сознание греческого интеллектуала, он очаровывал, заставлял забыть
о голосе трезвого рассудка; похоже, писать о нем можно было только
с использованием иррациональных мотивов. Впрочем, разве не так на
протяжении очень долгого времени относились к Востоку и в новой
Европе?
В эпоху Александра знакомство греков с Востоком стало гораздо
более тесным, но интенсифицировалось и влияние Востока на греков,
что отразилось, в частности, и в особенностях историописания. Вели­
кие походы македонского царя, потряся воображение современников,
породили целую когорту писателей исторического жанра33. Многие
из этих историков сами участвовали в походах, занимали при Алек­
сандре высокое положение. И тем не менее роль элементов чудесного,
неправдоподобного в их сочинениях по большей части весьма высока,
причем это можно сказать не только о таких пользующихся в целом
не лучшей репутацией авторах, как «кормчий небылиц» Онесикрит
или Клитарх, но и о значительно более авторитетных Каллисфене и
Аристобуле.
Впоследствии вся эллинистическая историография развивалась
под аналогичным знаком. Фукидида почитали, но его методу работы

32
О Востоке в труде Геродота см.: Georges P. Barbarian Asia and the Greek
Experience: From the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994.
P. 167—206.
33
Об историках эпохи Александра см.: Маринович Л. П. Время Алексан­
дра Македонского // Источниковедение Древней Греции (эпоха эллинизма). М.,
1982. С. 23—35.
Глава 4. Лунный лик Клио 107

не следовали. Крайне немногочисленные исключения (важнейшим из


них следует назвать вышеупомянутого Полибия) способны лишь под­
твердить общее правило.
Из вышесказанного легче всего сделать вывод, что античная исто­
рическая наука в своей большей части была какой-то «недоразвитой»,
еще не овладела всеми признаками подлинно научного мировоззре­
ния. Но, как ни парадоксально, это не так, во всяком случае, не вполне
так, и у нас нет достаточных оснований смотреть свысока на наших
древнегреческих предшественников. Может быть, имеет смысл взгля­
нуть на проблему под другим углом: не утратили ли мы чего-то по
сравнению с ними? Не грешим ли мы подчас (особенно со времен гос­
подства в исторических трудах позитивизма второй половины XIX в.,
наследие которого и по сей день не вполне изжито) уклонением в
противоположную крайность — стремлением осмыслить категории
исторического бытия с помощью только рациональных критериев, со­
вершенно устраняя или игнорируя всё, что не поддается постижению
с этой точки зрения? Впрочем, у нас складывается впечатление, что
историческая наука последних десятилетий, по крайней мере в неко­
торых своих направлениях, имеет тенденцию совершить определен­
ные шаги «назад, к Геродоту»34. Так это или не так, но нам не мешало
бы, пусть хоть изредка, вспоминать о том, что история с самого мо­
мента ее возникновения — почти единственная из наук, находящаяся
под покровительством музы.

34
О тенденциях, которые, как нам кажется, могут иметь такого рода имп­
ликации, см.: Бессмертный Ю. Л. Некоторые соображения об изучении фено­
мена власти и о концепциях постмодернизма и микроистории // Одиссей. 1995.
С. 5—19. Оценку Геродота с позиции новых течений в исторической науке см.:
Артог Ф. Первые историки Греции: историчность и история // ВДИ. 1999. № 1.
С. 177—187.
ГЛАВА 5

ИСТОРИЧЕСКАЯ АРГУМЕНТАЦИЯ И
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЛЕМИКА
В АНТИЧНОЙ ГРЕЦИИ
(НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ)

«Исторический факт как аргумент политической полемики» —


тема Круглого стола, в рамках которого был зачитан доклад, легший
в основу настоящей главы, выбрана исключительно удачно (не мо­
жем не подчеркнуть, что этот меткий выбор сюжетов для обсужде­
ния вообще в высшей степени характерен для научных мероприятий,
проводимых Центром истории исторического знания ИВИ РАН); хо­
телось бы также акцентировать, что очень богатый материал, име­
ющий прямое отношение к указанной проблематике, дает история
Древней Греции. Вышесказанное покажется вполне закономерным,
если учитывать два важных нюанса. С одной стороны, античный эл­
линский мир — это тот регион, где зародилась историческая наука
как таковая ! ; с другой — там же впервые в мире приобрела развитые
формы политическая полемика 2 . Соответственно, отнюдь не удиви-

1
Об этом нам (да и, естественно, не только нам) приходилось писать так
часто, что не хочется лишний раз повторяться. Поэтому просто отошлем чита­
телей хотя бы к нашей работе: Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в
античной Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала
Нового времени. М, 2006. С. 56—86. Из зарубежных исследований о древне­
греческой историографии в целом, число которых тоже постоянно возрастает,
упомянем опять же лишь несколько достаточно недавних: Luce Т. J. The Greek
Historians. L.; N. Y., 1997; Marincola J. Greek Historians. Oxf., 2001. Важное мес­
то ее рассмотрение занимает также в фундаментальном коллективном труде:
A Companion to Greek and Roman Historiography / Ed. by J. Marincola. Vol. 1—2.
Oxf., 2007 (на сегодняшний день это, пожалуй, «последнее слово» современной
мировой науки в области изучения античного историописания).
2
Мы рады заметить здесь, что совсем недавно такой видный, оригиналь­
но мыслящий специалист, как П. Картледж, опубликовал монографию как
раз по этому предмету: Cartledge P. Ancient Greek Political Thought in Practice.
Cambridge, 2009. Из более ранней литературы см. книгу, считающуюся ныне
едва ли не классической (хотя, на наш взгляд, и не лишенную существенных не-
Глава 5. Историческая аргументация 109

тельно, что рано установилось самое активное взаимодействие этих


двух форм дискурса (оговорим сразу, что речь в данной связи при­
ходится вести применительно как к внешне-, так и внутриполитиче­
ским спорам).
Начнем изложение с того, что приведем один конкретный при­
мер, который сразу, подобно прожектору, осветит нам всю специфику
древнегреческого менталитета применительно к рассматриваемым
вопросам. Вообще нужно сказать, что порой один, но яркий и харак­
терный пример имеет большее эвристическое значение, чем какая-
нибудь пространная сводка фактов и ссылок на источники (особенно
если составитель подобной сводки не подверг ее необходимой обра­
ботке, и в ней важное соседствует с откровенно второстепенным; так,
увы, бывает слишком часто, и это мешает читателю, не являющемуся
узким специалистом в данной конкретной проблеме, полноценно ра­
зобраться в ней)3.
Пример, который мы имеем в виду, относится к весьма раннему
историческому периоду. Перед нами — греческая архаика, первая
половина VI в. до н. э., затяжной конфликт между двумя соседними
полисами — Афинами и Мегарами — за остров Саламин, лежащий в
Сароническом заливе, почти одинаково близко к обоим названным го­
родам4. Началась эта борьба еще в предыдущем столетии; решитель­
ный момент наступил около 600 г. до н. э., когда великий афинянин
Солон отвоевал Саламин у Мегар. Но это был отнюдь не последний
акт противостояния, завершившегося, в конечном счете, в 560-х гг.
до н. э. дипломатическим путем. Процитируем здесь повествующий
об исходе конфликта пассаж (Plut. Sol. 10), заранее прося прощения у

достатков): Farrar С. The Origins of Democratic Thinking: The Invention of Politics


in Classical Athens. Cambridge, 1994.
3
Великолепным мастером доказывать принципиальные тезисы не посред­
ством скучных сводок данных, а именно посредством немногочисленных, но пра­
вильно подобранных рельефных примеров был Мозес Финли, — по нашему глу­
бокому убеждению, крупнейший антиковед второй половины XX в., больше, чем
кто-либо другой в обозначенную эпоху, сделавший для движения вперед нашей
дисциплины. О выше охарактеризованной черте подхода М. Финли см., в част­
ности, в редакторском предисловии к сборнику его работ: Finley M. I. Economy
and Society in Ancient Greece / Ed. by B. D. Shaw, R. P. Sailer. N. Y, 1982.
4
О конфликте в целом см.: Касаткина Н. А. Солон Афинский и остров Са­
ламин // АКРА: Сб. науч. ст. Нижний Новгород, 2002. С. 59—70; Суриков И. Е.
Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М.,
2005. С. 118—120, 181—182; Он же. Великая греческая колонизация: экономи­
ческие и политические мотивы (на примере ранней колонизационной деятель­
ности Афин) // ΑΜΑ. Вып. 14. Саратов, 2010. С. 38—41; Frost F. J. Solon and
Salamis, Peisistratos and Nisaia //Ancient World. 1999. Vol. 30. № 1. P. 133—139.
по Часть I

читателей за достаточно обширную выдержку из источника, которая


представляется совершенно необходимой:
«...Мегаряне упорствовали в намерении вернуть себе Саламин;
много вреда причиняли они во время этой войны афинянам и сами
терпели от них. Наконец, обе стороны пригласили спартанцев в по­
средники и судьи. По свидетельству большей части авторов, Солону
помог в этом споре авторитет Гомера: говорят, Солон вставил в "Спи­
сок кораблей" стих и прочел его на суде:
Мощный Аякс Теламонид двенадцать судов саламинских
Вывел и с оными стал, где стояли афинян фаланги.
Сами афиняне, впрочем, думают, что это вздор: Солон, говорят
они, доказал судьям, что сыновья Аякса, Филей и Еврисак, получили
у афинян право гражданства, передали остров им и поселились в Ат­
тике...
Желая еще убедительнее опровергнуть мнение мегарян, Солон
ссылался на то, что умершие похоронены на Саламине не по обычаю
мегарян, а так, как хоронят афиняне: мегаряне обращают тела умер­
ших к востоку, а афиняне — к западу Однако мегарянин Герей на это
возражает, что и мегаряне кладут тела мертвых, обращая их к западу,
и что еще важнее, у каждого афинянина есть своя отдельная могила,
а у мегарян по трое или четверо лежат в одной. Но Солону, говорят,
помогли и какие-то пифийские (т. е. дельфийские. — К С.) оракулы,
в которых бог назвал Саламин "Ионией". Дело это разбирали пять
спартанских судей: Критолаид, Амомфарет, Гипсихид, Анаксилай и
Клеомен».
Спартанские арбитры в конечном счете присудили спорный ост­
ров афинянам, и Саламин с тех пор был неотъемлемой частью афин­
ского полиса. Однако остановимся вот на чём: итак, какого же рода
ситуация здесь предстает перед нами (если, конечно, верить антично­
му автору — но это отдельный вопрос, а мы будем исходить из сооб­
щения источника и предполагаемых им реалий)? Нетрудно заметить,
что Солон для обоснования претензий Афин прибегает прежде всего
к категории «исторического права».
В современных международно-правовых системах, базирую­
щихся в целом на позитивистских основах, принцип «исторического
права», мягко говоря, не в чести. В нынешних условиях, если в ка­
ком-либо территориальном споре одна из заинтересованных сторон
будет указывать в качестве довода на то, что когда-то, много веков
назад, спорная территория принадлежала ей и поэтому должна быть
ей возвращена, аргументы этой стороны вряд ли будут приняты во
Глава 5. Историческая аргументация 111

внимание (мало ли что кому принадлежало за многовековую историю


человечества!)5.
В античности, напротив, принцип «исторического права» во внеш­
ней политике, в межгосударственных отношениях не просто призна­
вался как весьма весомый, но считался неоспоримым. Укажем здесь
на то, что сам этот принцип попал в государственное право из права
частного6, в частном же он действует (пусть даже и с определенны­
ми оговорками) и по сей день. Если истцу на суде удается доказать,
что спорная вещь когда-то принадлежала ему (или лицу, чьим на­
следником истец является) на легальных основаниях, а впоследствии
этой вещью кто-то другой незаконно завладел, то вещь истцу воз­
вращается. Древние рассуждали так: почему, собственно, в отно­
шениях государств должно быть иначе, чем в отношениях частных
лиц? Греческий полис тоже был ведь в некотором роде индивидом, —
выражаясь современным языком, «юридическим лицом». Соответ­
ственно, считалось, что и к спорам полисов «историческое право»
должно быть применимо. И вполне резонно, в категориях тогдаш­
него времени, третейские судьи из Спарты встали на сторону Афин
(хотя в этническом отношении стояли ближе к мегарянам, тоже до­
рийцам, так что, казалось бы, скорее должны были проявить с ними
солидарность7), очевидно, сочтя доводы Солона более убедитель­
ными.

5
Так, относительно недавно при решении вопроса о статусе Косова ника­
ким образом не было учтено то, что на территории этого края располагались
древнейшие центры сербской государственности, а албанцы населили его
лишь позднее; Косово было объявлено независимым от Сербии, несмотря на
активные протесты последней (в связи с аргументацией сербов можно было
бы сослаться на массу научных работ, но мы предпочтем назвать прекрасный
публицистический роман известного сербского писателя и политика, в котором
ситуация обрисована с предельной ясностью: Драшкович В. Русский консул. М.,
1992). Аналогичным образом, если бы Россия захотела бы ныне официально
предъявить претензии, допустим, на Киев, это вряд ли бы было бы воспринято
серьезно международными инстанциями, несмотря на то, что Киев — колыбель
нашей государственности и «мать городов русских».
6
См. подробный разбор данного вопроса в этапной работе, богатой весьма
тонкими наблюдениями: Chaniotis A. Justifying Territorial Claims in Classical and
Hellenistic Greece: The Beginnings of International Law // The Law and the Courts
in Ancient Greece. L., 2004. P. 185—213.
7
Достоверно неизвестно, входили ли тогда уже Мегары в Пелопоннесский
союз под эгидой Спарты (по истории Мегар этих лет см.: Legon R. P. Megara:
The Political History of a Greek City-State to 336 В. С Ithaca, 1981. P. 136 ff.;
Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции: Мегары и мегарские колонии.
СПб., 1999. С. 257 слл.). Это, во всяком случае, не исключено. Тогда тем более
112 Часть I

Основаниями же для того, чтобы владение некой территорией в


прошлом воспринималось как законное, считались следующие: завое­
вание, получение по наследству, покупка, дарение8. Бросается в глаза,
кстати, опять-таки почти полное (за вычетом, естественно, завоева­
ния) совпадение с требованиями норм частного права относительно
признания законности собственности.
Вернемся к Солону. Судя по свидетельству Плутарха, он провел
специальное исследование саламинских некрополей, — иными слова­
ми, выступил в роли едва ли не первого в мировой истории археолога9
(понятно, преследуя не абстрактно-научные, а политические цели).
Далее, невозможно не заметить его апелляцию к «Списку кораблей»
из гомеровой «Илиады». Правда, если мерить нашими современными
мерками, то в данном случае речь следует вести не об исторической,
а о мифологической аргументации. Но это мы знаем (или считаем?),
что тот же Солон — исторический персонаж, а Аякс — герой мифа10;
Солон же (как и его современники), понятно, видел в Аяксе такое же
реальное лицо, как и он сам. В солоновские времена (да и много поз­
же) легендарно-мифологическая традиция «воспринималась и трак­
товалась как историческая» и , греки воспринимали свои мифы не как
вымысел, а как собственную «древнюю историю». О столь очевидных
вещах, возможно, не стоило даже и говорить специально, но на вся­
кий случай, во избежание возможных недоразумений, мы это делаем.

знаменательно, что спартанцы презрели политическую близость во имя «исто­


рического права».
8
ChaniotisA. Op. cit. P. 194 ff.
9
Суриков И. Ε. Проблемы раннего афинского законодательства. М , 2004.
С. 108; Он Dice. Античная Греция... С. 120.
10
Насколько всё на самом деле сложнее, видно хотя бы из сопоставления
следующих двух обстоятельств. С одной стороны, историческая фигура Солона
сейчас находится под очень серьезной критической атакой и в результате как
бы «тает на глазах» (ср.: BlokJ. Η., Lardinois A. P. M. H. Introduction // Solon of
Athens: New Historical and Philological Approaches. Leiden; Boston, 2006. P. 10).
Если так и дальше пойдет, то не исключено, что афинский мудрец рано или
поздно будет объявлен «мифом». С другой стороны, у многих героев греческих
мифов, запечатленных в гомеровском эпосе (в том числе, вполне возможно, и у
Аякса), были реальные исторические прототипы (в освещение данного вопроса
важный вклад внесли книги: Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Гомер и история
Восточного Причерноморья. М., 1996; Молчанов А. А. Социальные структуры и
общественные отношения в Греции II тысячелетия до н. э.: Проблемы источни­
коведения миноистики и микенологии. М., 2000).
11
Видаль-Накэ П. Черный охотник. Формы мышления и формы общества в
греческом мире. М., 2001. С. 228. Ср. Starr Ch. G. The Origins of Greek Civilization
1100—650 В. С L., 1962. P. 68.
Глава 5. Историческая аргументация 113

Итак, Солон в дипломатическом споре обратился к «Списку ко­


раблей» — тексту являвшемуся в античности весьма авторитетным в
историческом смысле, — и даже вроде бы внес в него в политических
интересах интерполяцию касательно Аякса (самого знаменитого из ле­
гендарных правителей Саламина), сделав этого героя каким-то образом
связанным с Афинами. В принципе, исключать факт подобной вставки
нельзя. Хорошо известно, что эпическая традиция получила в Афинах
VII—VI вв. до н. э. особенное развитие. Афины сыграли значительную
роль в складывании гомеровского эпоса; некоторые специалисты счи­
тают даже, что эта роль была определяющей12. Как раз при Солоне и
затем при Писистрате осуществлялась письменная фиксация канониче­
ского текста «Илиады» и «Одиссеи»|3, причем, естественно, с целями
отнюдь не чисто антикварными (для столь ранней эпохи это еще никак
невозможно предположить), а прежде всего насущно-политическими.
Ничего удивительного бы не было, если бы и вправду Солон (а он ведь
и сам был поэтом, следовательно, прекрасно владел техникой стихосло­
жения) прибег к подобной интерполяции.

* * *

Ограниченный объем главы, конечно, не позволяет нам чрезмерно


увлекаться приведением конкретных примеров использования антич­
ными эллинами исторической аргументации в политической жизни,
политической полемике (хотя таких примеров можно было бы отыс­
кать с избытком). Да и задача работы иная — оттенить специфические
черты преломления рассматриваемой проблематики в древнегрече­
ских полисных условиях. Разумеется, имеются в виду те черты, ко­
торые представляются специфическими автору этих строк, а в какой
степени они действительно являются таковыми — это уж решать чи­
тателям.
1. Напомним: сама историческая наука находилась в рассматри­
ваемый период еще в стадии становления (так, во времена Солона

12
См., например: CookE. F. The Odyssey in Athens: Myths of Cultural Origins.
Ithaca, 1995; Sauge A. «L'Iliade», poème athénien de l'époque de Solon. Bern, 2000
(автор последней работы, пожалуй, впадает даже в крайность: уже из ее назва­
ния видно, что «Илиада» здесь признается афинской поэмой эпохи Солона). От­
метим, что в западной классической филологии последнего времени и в целом
всё отчетливее проявляется тенденция считать, что гомеровский и гесиодовский
эпос создавался в действительности несколько позже, чем предполагают тради­
ционные представления. См., например: Irwin E. Solon and Early Greek Poetry:
The Politics of Exhortation. Cambridge, 2005. P. 12 f.
13
Лосев А. Ф. Гомер. М., 1996. С. 84—90.
114 Часть I

никаких историков вообще не было), «выкристаллизовывалась» из


мифа и оставалась пока связанной с ним неразрывными узами. Как
отмечалось чуть выше, четкого водораздела между историческими и
мифологическими категориями в принципе не наблюдалось, мифоло­
гия воспринималась как древнейшая часть истории и . Аргументация
«от истории» подчас совпадала с аргументацией «от мифа», что мы,
кстати, уже имели возможность видеть из вышеприведенного приме­
ра с Солоном. Для всей этой проблематики по-прежнему сохраняют
большое значение, продолжают быть принципиально важными клас­
сические работы М. Нильссона15.
Подчеркнем существенный момент. Крайне наивным было бы по­
лагать, что историописание в Греции возникло из какого-то бескорыст­
ного интереса к прошлому. Антикварные штудии, порожденные таким
интересом, правда, тоже возникли на эллинской почве, но позже, и к
тому же они никогда не вливались в единое русло с историографией как
таковой или, по крайней мере, с ее основным направлением16. Истори­
описание, повторим и подчеркнем, возникает из интересов насущно-
политических, из попыток объяснить и оправдать те или иные факты
настоящего и даже будущего.
Сказанное последним — относительно будущего — может, на пер­
вый взгляд, показаться преувеличением или вызвать некоторое недо­
умение. Однако достаточно четко интенция эта выражена, например,
у великого Фукидида — в ряде отношений «образцового» античного

14
Хотя и обладавшая особыми темпоральными качествами (ср. в данной
связи: Суриков И. Е. Солон и представления о времени в архаической Греции //
Формы и способы презентации времени в истории. М., 2009. С. 13 слл.; Он же.
Парадоксы «отца истории»: Геродот — исследователь архаической и классиче­
ской Греции // Вестник РГГУ. 2010. № 10 (53) / 10. С. 67 слл.), так что, отождест­
вляя мифологические представления с раннеисторическими, мы сознательно
идем на некоторое схематизирующее упрощение. Но в данном контексте нам
важны именно черты сходства между ними, которые к тому же в любом случае
превалировали.
15
Прежде всего: Nilsson M. P. Cults, Myths, Oracles, and Politics in Ancient
Greece. Lund, 1951. Применение этим исследователем своих общих теоретиче­
ских принципов к некоторым конкретным ситуациям см., например, в ра­
боте: Idem. Political Propaganda in Sixth Century Athens // Studies Presented to
D. M. Robinson. Vol. 2. St. Louis, 1953. P. 743—748. Из исследований более
позднего времени этапной является статья: Connor W. R. Tribes, Festivals and
Processions: Civic Ceremonial and Political Manipulation in Archaic Greece //
Journal of Hellenic Studies. 1987. Vol. 107. P. 40—50.
16
В изучение этого круга вопросов наибольший вклад внес Арнальдо Мо-
мильяно. См.: Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 1 ff; Idem.
The Classical Foundations of Modem Historiography. Berkeley, 1990. P. 54 ff.
Глава 5. Историческая аргументация 115

историка. Напомним его приобретшую широкую известность сентен­


цию: «Мой труд создан как достояние навеки (ktema es aiei), a не для
минутного успеха у слушателей» (Thuc. I. 22. 4). Почему, собственно,
историческое произведение — «достояние навеки»? Сам же Фукидид
во фразе, которая предшествует только что процитированной, дает не­
обходимое разъяснение: его трактат пригодится тому, «кто захочет ис­
следовать достоверность прошлых и возможность будущих событий
(могущих когда-либо повториться по свойству человеческой приро­
ды в том же или сходном виде)» (Thuc. loc.cit. Курсив наш. — И. С).
В этом-то и дело: прошлое так или иначе повторяется в будущем.
Задолго до стоиков, придавших этой идее «вечного возвращения» ка­
тегорически обязательную форму, о том же говорил (пусть не столь
категорично, скорее в сослагательном наклонении) Фукидид. Перед
нами циклизм, без которого античность, насколько можно судить, во­
обще не жила |7 , что бы ни говорили в опровержение данного тезиса.
А разве не из него же исходит знаменитое цицероновское Histo-
ria magistra vitae? Обычно это изречение приводят изолированно, но,
возможно, небесполезно будет дать соответствующий пассаж цели­
ком: «А сама история — свидетельница времен, свет истины, жизнь
памяти, учительница жизни, вестница старины...» (Cic. De or. IL 9.
36). История именно потому «учительница жизни», что она «свиде­
тельница времен» и «жизнь памяти»18. Прошлое опять же определяет
собой будущее. Добавим здесь, что стоицизм с его законченным цик-
лизмом, бесспорно, повлиял на Цицерона, который, хоть и не считал
себя адептом этого учения, но всё же относился к нему в целом поло­
жительно (в отличие, например, от эпикуреизма).
Но оставим Цицерона, поскольку говорим все-таки о греках, да
заодно перестанем распространяться и о будущем: более важна для
нас, разумеется, связь истории с настоящим.
2. Возвращаясь к эллинскому миру, добавим еще: ситуация с ис­
пользованием исторической аргументации в исторической полемике

17
Ср.: Суриков И. Е. Время и человеческая жизнь в древнегреческом мента­
литете и древнегреческой историографии: линия и цикл // Время в координатах
истории. М., 2008. С. 64—66 (в указанной работе мы, безусловно, подчеркива­
ем несводимость древнегреческих темпоральных ощущений исключительно к
циклизму).
18
Цицерон даже на фоне других античных ораторов выделялся предель­
ной тщательностью в подборе слов. Он никак не написал бы «vita memoriae,
magistra vitae», (т. е. не употребил бы дважды vita на протяжении четырех слов)
если бы не хотел сделать этим специальной акцентировки; в противном случае
получается грубая тавтология, вряд ли допустимая даже для новичка в искус­
стве красноречия.
116 Часть I

значительно осложнялась еще и тем, что Греция была не единым го­


сударством, а конгломератом сотен независимых полисов. И если не
в каждом, то в очень многих из них существовала, само собой, своя
историческая традиция, писали свои историки19.
Рискуем надоесть постоянной оговоркой, что причина тому —
опять же не абстрактный интерес к изучению древностей, а нужды
политической полемики; но что ж поделать, если так оно и было? Из-
за постоянных межполисных споров, в которых, как отмечалось, ре­
гулярно обращались к категории «исторического права», возникало
большое количество конкурирующих исторических традиций — каж­
дая, понятно, с целью обосновать какие-либо претензии. И представи­
тели любой из этих локальных школ историописания имели, бесспор­
но, свои аргументы.
В связи с афино-мегарским конфликтом из-за Саламина упоми­
нался, в частности, Герей — один из крупных историков, которых
породили Мегары20. Мы видели, что он полемизировал с Солоном
по вопросу о том, как древние мегаряне и афиняне хоронили своих
умерших. Причем Плутарх обрисовывает дело таким образом, что не­
искушенному читателю может показаться: речь идет об очном споре.
В действительности же Герей жил целыми столетиями позже Соло­
на, в III в. до н. э. Казалось бы, к тому времени вопрос о Саламине
был уже совершенно неактуален: остров давным-давно принадлежал
Афинам, стал неотъемлемой частью их государства, и отнять у них
эту спорную территорию не было никакой возможности. Однако же,
как видим, у мегарян оставалось желание «сохранить лицо», взять ре­
ванш если не на полях сражений, то хотя бы на историографическом
поприще.
3. Нельзя не упомянуть и об определенном «пассеизме» общеис­
торического ощущения, который, похоже, был характерен для полис­
ного менталитета как такового21. Эта глубоко консервативная идео­
логия подразумевала ориентацию на обычаи старины, на «добрые
нравы предков» (ср. лат. mos maiorum), стремление придать даже лю­
бым реформам и новшествам вид простого возобновления древних,

19
Мы говорили об этом подробнее в докладе «Превознести афинян пе­
ред афинянами: Локальные традиции историописания в классической Гре­
ции» на проведенном Центром истории исторического знания в апреле 2010 г.
Круглом столе «Локальные исторические культуры и традиции историописа­
ния».
20
В Мегарах существовала достаточно сильная историографическая школа.
О ней, в том числе о Герее, см.: Пальцева Л. А. Указ. соч. С. 4—5.
21
Суриков И. Е. Античная Греция... С. 55.
Глава 5. Историческая аргументация 117

некогда (якобы) существовавших порядков22. Что было в прошлом,


то обязательно хорошо и правильно, нужно сохранять эти традиции
старины, а в случае их утраты — прилагать все усилия к тому, чтобы
к ним возвратиться.
С подобным мировоззрением была тесно связана популярная кон­
цепция «отеческого государственного устройства» (patrios politeia)23,
выражавшая однозначно положительное восприятие всего «отеческо­
го», восходящего к предкам. Особенно большой интерес к себе этот
лозунг начинал вызывать в периоды разного рода смут и неурядиц.
Именно так случилось, в частности, в Афинах последней трети V в.
до н. э. Известно, что это годы Пелопоннесской войны со Спартой,
однако с определенного момента вооруженный конфликт с внешним
врагом повлек за собой и жестокий внутренний кризис24. Афинская
демократия в ряде отношений начала вырождаться в охлократию25,
утрачивать прежнюю эффективность, признававшуюся даже ее вра­
гами; на полях сражений государство всё чаще терпело серьезные
неудачи. Это не могло не повести к дебатам по вопросу о том, какие
реформы необходимо провести для улучшения положения. Приведем
теперь еще одну цитату, связанную как раз с одним из эпизодов деба­
тов, о которых идет речь:
«Клитофонт... внес еще дополнительно письменное предложение
о том, чтобы избранные лица... рассмотрели отеческие законы, ко­
торые издал Клисфен, когда устанавливал демократию, и чтобы, за­
слушав также и их, приняли наилучшее решение — потому, говорил
он, что государственный строй Клисфена был не демократический, а
близкий к солоновскому» (Arist. Ath. pol. 29. 3).

22
С. Я. Лурье называет это «консервативной юридической фикцией» {Лу­
рье С. Я. Антифонт: творец древнейшей анархической системы. М., 1925.
С. 18).
23
Об этом лозунге см.: Ruschenbusch Ε. ΠΑΤΡΙΟΣ ΠΟΛΙΤΕΙΑ. Theseus,
Drakon, Solon und Kleisthenes in Publizistik und Geschichtsschreibung des 5. und 4.
Jahrhunderts v. Chr. // Historia. 1958. Bd. 7. Ht. 4. S. 398—424; FubA. The Ancestral
Constitution: Four Studies in Athenian Party Politics at the End of the Fifth Century
B. C. Westport, 1971; FinleyM. I. The Ancestral Constitution. Cambridge, 197; Иса­
ева В. И. Античная Греция в зеркале риторики: Исократ. М., 1994. С. 82 слл.
24
См. о его различных аспектах: Murray G. Reactions to the Peloponnesian
War in Greek Thought and Practice // JHS. 1944. Vol. 64. P. 1—9; North H.F.A Period
of Opposition to Sôphrosynê in Greek Thought // TAPhA. 1947. Vol. 78. P. 1—17;
Levy E. Athènes devant la défaite de 404: Histoire d'une crise idéologique. P., 1976;
Bleckmann В. Athens Weg in die Niederlage: Die letzten Jahre des Peloponnesischen
Kriegs. Lpz., 1998.
25
Суриков И. Е. Солнце Эллады: История афинской демократии. СПб.,
2008. С. 204 слл.
118 Часть I

Как можно прокомментировать данный пассаж? Теперь мы —


в области внутриполитической полемики. Идет дискуссия о реформе
государственного устройства, а сама эта реформа, как легко заметить,
видится единственно как возвращение к какому-то моменту в про­
шлом — к такому, когда еще не началась пресловутая «порча». На­
лицо значительная мифологизированность политического сознания,
с присущим миру мифа базовым представлением, согласно которому
было когда-то парадигматичное «время оно»26.
И вопрос стоит только так: где же конкретно он, тот самый момент
в прошлом, к которому оптимально было бы возвратиться? Кипят
оживленные споры, и в них постоянно задействуется историческая
аргументация. Возвращаться ли к порядкам Клисфена, который уже
тогда имел реноме «отца афинской демократии», но при этом, как счи­
талось, установил умеренный, а не радикальный тип народовластия?
Но перед принятием столь ответственного решения вначале предстоя­
ло еще разобраться с тем, что в действительности представляли собой
эти самые клисфеновские порядки? Были ли они на самом деле уже
демократическими или еще нет? От деятельности Клисфена (507 г.
до н. э.) до описываемой дискуссии (411 г. до н. э.) прошел почти век,
и не приходится удивляться тому, что о столь давних событиях обще­
ственное мнение имело лишь самое смутное представление. А про­
вести профессиональное изыскание на предмет выявление истины
тоже было крайне непросто27.
Некоторые участники дебатов шли и дальше: а может быть, воз­
вращаться стоит к порядкам Солона, то есть сделать еще шаг назад?
Или отступить еще глубже в прошлое — к досолоновской политии,
заведомо имевшей чисто олигархический характер? Случалось, что
верх одерживали именно представители этой последней точки зрения.
Во всяком случае, в Афинах конца V в. до н. э. дважды устанавлива­
лась (мирным путем, без кровопролития) весьма жесткая олигархия
(перевороты 411 и 404 г. до н. э.)28, хотя оба раза — ненадолго.

26
Эту категорию особенно детально разбирает в своих работах такой выда­
ющийся религиовед, как Мирна Элиаде. См., например: Элиаде М. Священное
и мирское. М., 1994; Он же. Аспекты мифа. М., 1996.
27
Это связано с тем, что афиняне по большей части весьма небрежно от­
носились к письменной фиксации и сохранению своих законодательных актов.
Данный факт признается даже учеными, в целом занимающими по вопросу
более или менее оптимистичную позицию, например: Sickinger J. The Laws of
Athens: Publication, Preservation, Consultation // The Law and the Courts in Ancient
Greece. L., 2004. P. 93—109.
28
Krentz P. The Thirty at Athens. Ithaca, 1982; Lehmann G. A. Oligarchische
Herrschaft im klassischen Athen: Zu den Krisen und Katastrophen der attischen
Глава 5. Историческая аргументация 119

* * *

Если говорить о классических Афинах (а материалом именно из


этого полиса поневоле приходится особенно часто пользоваться, по­
скольку он наиболее обилен и характерен), бросается в глаза наличие
нескольких самых популярных исторических фигур, постоянно ис­
пользовавшихся в политическом дискурсе, — фигур, в полном смысле
слова парадигматичных. Среди них — персонажи, принадлежавшие
по отношению к V—IV вв. до н. э. как к далекому, полулегендарному
прошлому, так и к временам куда более близким.
На первое место среди подобного рода «образцовых афинян» сле­
дует поставить, вне сомнения, Тесея — этого «патрона» афинского
полиса29. Наверное, уже излишним будет снова и снова напоминать,
что Тесея все греки рассматриваемой эпохи, вплоть до наиболее се­
рьезных историков, однозначно признавали реально существовавшим
лицом, сомнений в этом ни у кого не возникало.
В годы наиболее развитого народовластия Тесей в глазах обще­
ственного мнения вырос в грандиозный (в чем-то парадоксальный)
образ царя, который одновременно являлся основателем демократи­
ческого устройства в своем государстве. В таком качестве он пред­
стает не только (пожалуй, даже не столько) в исторических трактатах,

Demokratie im 5. und 4. Jahrhundert v. Chr. Opladen, 1997; Heftner H. Der


oligarchische Umsturz des Jahres 411 v. Chr. und die Herrschaft der Vierhundert in
Athen: Quellenkritische und historische Untersuchungen. Frankfurt am Main, 2001.
29
Образу Тесея в политическом дискурсе афинской демократии посвя­
щена обширная литература. Упомянем несколько важных работ: Dugas Ch.
L'évolution de la légende de Thésée // REG. 1943. Vol. 56. P. 1—24; Sourvinou-
Inwood Chr. Theseus Lifting the Rock and a Cup near the Pithos Painter // JHS. 1971.
Vol. 91. P. 9 4—109; Podlecki A. J. Cimon, Skyros and 'Theseus' Bones' // JHS.
1971. Vol. 91. P. 141—143; Davie J. N. Theseus the King in Fifth-Century Athens //
G&R. 1982. Vol. 29. № 1. P. 25—34; Hurwit J. M. The Art and Culture of Early
Greece, 1100—480 В. С Ithaca, 1985. P. 311 ff.; Shapiro H. A. Theseus in Kimonian
Athens: The Iconography of Empire // Mediterranean Historical Review. 1992.
Vol. 7. № 1. P. 2 9 ^ 9 ; Walker H. J. The Early Development of the Theseus Myth //
RhM. 1995. Bd. 138. Ht. 1. S. 1—33; Connor W. R. Theseus and his City // Religion
and Power in the Ancient Greek World. Uppsala, 1996. P. 115—120; Gouschin V.
Athenian Synoikism of the Fifth Century B. C , or Two Stories of Theseus // G&R.
1999. Vol. 46. № 2. P. 168—187; Τιβέριος Μ θησεύς και Παναθήναια // The
Archaeology of Athens and Attica under the Democracy. Oxf., 1994. P. 131—142;
FellM. Kimon und die Gebeine des Theseus // Klio. 2004. Bd. 86. Ht. 1. S. 15—54.
А наиболее подробно формирование и эволюция образа Тесея в Афинах описа­
ны в монографиях: Calante С. Thésée et l'imaginaire athénien: Légende et culte en
Grèce antique. Lausanne, 1990; Walker H. J. Theseus and Athens. N. Y.; Oxf., 1995;
Mills S. Theseus, Tragedy and the Athenian Empire. Oxf, 1997.
120 Часть I

но и в трагедиях Софокла, Еврипида30. Посему вполне закономерно,


что адепты демократии постоянно апеллировали к этому образу, стре­
мясь тем самым доказать, что защищаемая ими политическая система
имеет в Афинах чрезвычайно древние корни, а не является каким-то
сомнительным новшеством (вспомним сказанное выше о «пассеизме»
тогдашнего мироощущения).
Далее, Тесей же считался и объединителем Аттики в единый по­
лис, «отцом» афинского синойкизма. Разумеется, это — типичный
исторический миф, причем порождение уже «вторичной мифоло­
гии». Сейчас ученые, как правило, убеждены, что синойкизм, о ко­
тором идет речь, не имеет никакого отношения к Тесею (даже если
у того имелся реальный прототип) и в действительности происходил
в первой половине I тыс. до н. э., на протяжении нескольких столе­
тий. Не вдаваясь сейчас в очень непростой вопрос о синойкизме Афин
(он в действительности гораздо сложнее, чем еще не столь давно ка­
залось даже специалистом), поскольку он сильно выходит за рамки
проблематики данной главы, подчеркнем: в данном случае не важно,
как было на самом деле, а имеет значение лишь то, как воспринимали
событие сами афинские граждане. А в этом контексте принципиально
то, что признаваемая всеми связь синойкизма с древним Тесеем опять
же становилась мощным аргументом в пользу сохранения единства и
целостности афинского государства.
И эта ментальная «скрепа» оказалась в высшей степени прочной!
Если вдуматься, поразителен тот факт, что в афинском полисе (не­
смотря на то, что он был одним из самых крупных по территории во
всей Греции) вообще не наблюдалось сепаратистских устремлений
отдельных регионов31. Этот факт выглядит особенно контрастно на
общем фоне эллинского мира, где партикуляристские традиции, как
правило, сильно преобладали. Так, соседнюю с Аттикой Беотию не
удалось превратить в единый полис, хотя Фивы, крупнейший центр
этой области, на протяжении ряда столетий предпринимали все воз­
можные усилия в этом направлении. Порой им и удавалось достичь
объединения, но таковое всегда оказывалось непрочным. Мелкие бео-
тийские городки до последнего держались за собственную независи-

30
Но, что интересно, не Эсхила. О причинах см.: Суриков И. Е. Трагедия
Эсхила «Просительницы» и политическая борьба в Афинах // ВДИ. 2002. № 1.
С. 15—24.
31
Строго говоря, можно назвать один пример, когда в конце V в. до н. э. из
состава афинского полиса на несколько лет вышел Элевсин. Но данный случай
совершенно особый, он связан с переходом в этот городок свергнутых в 403 г.
до н. э. афинских олигархов, а не с сепаратизмом местных жителей.
Глава 5. Историческая аргументация 121

мость. А вот мелкие аттические городки и не помышляли ни о чем


подобном, оставаясь всегда верными Афинам.
Даже от такого сильного полиса, как Спарта, отделилась в IV в.
до н. э. Мессения — и прежде всего потому, что ее жители помнили:
они несколько веков назад были завоеваны спартанцами32. В Афинах
же, повторим, ситуация была принципиально иной: там централиза­
ция считалась сакрализованным деянием парадигматичного «перво­
основателя» и потому воспринималась как нечто само собой разуме­
ющееся.
В связи с Тесеем можно обратить внимание и на несколько менее
значимых нюансов. Традиция утверждала, что этот герой присоеди­
нил к Афинам Мегары (Plut. Thés. 25). В историческую эпоху Мегары
были самостоятельным государством, но вышеуказанное предание до­
вольно долго воспринималось в Афинах как почва для территориаль­
ных притязаний к соседнему городу. Воевали афиняне с мегарянами
весьма часто, с переменным успехом, то отбирали у них те или иные
территории, то вынуждены были отдавать их обратно, то преуспевали
в стремлении поставить Мегары под свой контроль, то (чаще) терпе­
ли в этом неудачу. Но попыток тем не менее не прекращали: ведь это
было завещано им «самим Тесеем»!
Тесей, а также его сыновья Акамант и Демофонт33, согласно ми­
фам, прославились тем, что с готовностью вступались за обижаемых
и гонимых, предоставляли им приют и помощь. Этот сюжет весьма
популярен в аттической трагедии V в. до н. э.34 (названному жанру,
кстати, было присуще, как мы писали в другом месте35, достаточно
обостренное, хотя и своеобразное, чувство историзма). И опять же
Афины гордились данным обстоятельством, в своей политической
пропаганде классической эпохи подчеркивали, что, следуя завету сво­
их древних правителей, всегда рады постоять за обиженных. По сути
дела, тем вкладывался еще один «кирпичик» в крайне выигрышный,
благоприятный имидж «города Паллады», который, разумеется, афи-

32
Хотя во всей этой истории с завоеванием Мессении тоже очень много ле­
гендарных напластований, порожденных мифологизированной памятью поколе­
ний. См. об этом в новейшем исследовании: Luraghi N. The Ancient Messenians:
Constructions of Ethnicity and Memory. Cambridge, 2008.
33
Они выступали в роли его, так сказать, «мифологических заместителей»
для тех эпизодов, в которых сам Тесей по хронологическим соображениям по­
явиться не мог (ср.: Суриков И. Е. Трагедия Эсхила... С. 21.
34
«Просительницы» и «Гераклиды» Еврипида, «Эдип в Колоне» Софокла.
35
Суриков И. Е. Клио на подмостках: классическая греческая драма и ис­
торическое сознание // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М.,
2005. С. 89—104.
122 Часть I

нянам был крайне выгоден, тем более что их противники распростра­


няли в то время об Афинах совсем иную славу — недобрую славу
«города-тирана»36.
Еще одним парадигматичным персонажем, который в рассматри­
ваемое время воспринимался как исторический, а нами тоже будет
скорее отнесен к миру мифа, являлся царь Кодр. О его подвиге и по­
ныне многим известно. Отметим, впрочем, деталь, на которую реже
обращают внимание: Кодр был важен для афинян не только как при­
мер беззаветного героизма, без колебаний отдавший свою жизнь ради
спасения родины, но еще и тем, что он был ионийцем, причем не ат­
тическим автохтоном, а иммигрантом из мессенского Пилоса. Здесь,
во-первых, подчеркивалось опять же благородное гостеприимство
афинян (они не просто дали прибежище знатной пилосской семье,
вынужденной бежать с родины, но и сделали ее своей царской ди­
настией!); во-вторых, намекалось на особую роль Афин в ионийском
мире. Ведь, согласно легендарной традиции, именно потомки Кодра
стали основателями славных эллинских городов Ионии37; стало быть,
оправданной оказывалась установленная в V в. до н. э. гегемония
Афин над этими городами. Как тут не вспомнить, что еще Солон (fr. 4
Diehl) называл свой город «древнейшей землей Ионии».
Как раз самое время теперь перейти к Солону, уже неоднократно и
в разных контекстах упоминавшемуся выше. Ведь и он в полной мере
принадлежал к числу тех самых парадигматичных фигур прошлого,
постоянно появлявшихся в политическом дискурсе. Представал он
всегда как образец и идеал не только законодателя, но и гражданина
в целом (см. весьма характерные пассажи: Demosth. XIX. 251—256;
XX. 102—104; XX. 30—32: XXIV. 113—115).
В отличие от тех персонажей, которые рассматривались ранее,
Солон — лицо уже вполне историческое, но его деятельность в по­
следующей античной литературе активно подвергалась последова­
тельной мифологизации38; вполне естественный процесс, когда исто­
рия используется в политической полемике. Отметим вот какой за­
нятный факт: Клисфен — реформатор, по масштабу и последствиям

36
Суриков И. Е. Солнце Эллады... С. 177 слл.
37
Roebuck С. Ionian Trade and Colonization. N. Y., 1959. P. 26 ff.
38
Из работ, в которых освещается этот процесс, см.: Oliva P. Solon im
Wandel der Jahrhunderte // Eirene. 1973. Vol. 11. P. 31—65; Mossé C. Comment
s'élabore un mythe politique: Solon, «père fondateur» de la démocratie athénienne //
Annales: économies, sociétés, civilisations. 1979. Vol. 34. № 3. P. 425—437; David E.
Solon, Neutrality and Partisan Literature of Late Fifth-Century Athens // Museum
Helveticum. 1984. Vol. 41. Fasc. 3. P. 129—138; Hansen M. H. Solonian Democracy
in Fourth-Century Athens // Classica et mediaevalia. 1989. Vol. 40. P. 71—99.
Глава 5. Историческая аргументация 123

своей деятельности вполне сопоставимый с Солоном39, но проводив­


ший свои преобразования почти на век позже, — в число подобных
же парадигматичных фигур ни в малейшей степени не вошел, ока­
зался почти забыт40. Потому что он принадлежал к «одиозному» роду
Алкмеонидов? Или по какой-либо иной причине? Возможно, в ходе
дальнейшего анализа кое-что прояснится.
А мы тем временем продолжаем. Одно из ключевых мест в афин­
ской «демократической мифологии» устойчиво занимали фигуры
«тираноубийц» Гармодия и Аристогитона41. Они тоже — из числа
парадигматичных персонажей, о которых идет речь.
Как известно, два названных афинянина в 514 г. до н. э. из личной
мести убили Гиппарха, брата тирана Гиппия, после чего были сами
схвачены и умерщвлены. Они не свергли тиранию в своем полисе и
не установили демократию — а между тем впоследствии в народных
представлениях однозначно выступали именно в такой роли (хотя в
действительности и свержение тирании, и установление демокра­
тии — инициатива того же Алкмеонида Клисфена). По какому прин­
ципу политический дискурс выбирал своих «исторических героев»?
Снова и снова встает этот вопрос.
Нельзя не заметить, что уже в классическую эпоху серьезные
ученые, как могли, боролись с устоявшимся, но противоречащим
действительности мифом о «тираноубийцах». Во второй половине
V в. до н. э. его опровергал Геродот (V. 55 sqq.), на рубеже V—IV вв.
до н. э. — Фукидид (VI. 53 sqq.), во второй половине IV в. до н. э. —
Аристотель (Ath. pol. 18 sq.). Но всё напрасно! Уже сам тот факт, что
данную традицию приходилось снова и снова оспаривать, надежно
свидетельствует о ее живучести. Потомки Гармодия и Аристогитона
после установления демократии получили «на вечные времена» ряд
почетнейших льгот и привилегий (хотя лично эти люди абсолютно

39
Stahl M, Walter U. Athens // A Companion to Archaic Greece. Oxf., 2009.
P. 160.
40
Интересно, что и в современной историографии он разделяет ту же незавид­
ную судьбу Ему, кажется, посвящено лишь одно монографическое исследование,
да и то довольно давнее (Lévêque Ρ, Vidal-Naquet P. Clisthène l'Athénien. P., 1964),
в то время как число монографий о Солоне, наверное, приближается уже к трем
десяткам (именно поэтому не будем утомлять читателей их перечислением).
41
Складыванию традиции о них тоже посвящена достаточно обильная
литература (см., например: Podlecki A. J. The Political Significance of the Athe­
nian «Tyrannicide»-Cult // Historia. 1966. Bd. 15. Ht. 2. S. 129—141). Но наиболее
подробно, со ссылками на предшествующие исследования, см.: Lavelle В. М.
The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a History of Athens under the Peisi-
stratids, с 560—510 В. С. Stuttgart, 1993.
124 Часть I

ничем не блистали), а потомки Клисфена — Алкмеониды — никаки­


ми подобного рода почетными правами не пользовались42 (хотя среди
них как раз имелся ряд выдающихся деятелей).
Наконец, была в афинской истории начала классической эпохи
даже целая большая группа людей, которая в полном составе полу­
чила статус «парадигматичных героев», эталонных граждан. Это —
знаменитые «марафономахи», бойцы, одержавшие в 490 г. до н. э.
победу над персами при Марафоне43. Тех из них, которые погибли в
сражении, благодарные сограждане похоронили прямо на поле боя,
воздвигнув над братской могилой грандиозный курган, существую­
щий и по сей день44. Но погибли-то только 192 человека из 8—9 ты­
сяч, а остальные жили после этого, как говорится, долго и счастливо,
окруженные постоянным почтением со стороны прочих афинян. По­
следних представителей этой славной когорты застал еще Аристофан
более полувека спустя, и в его произведениях Μαραθωνομάχοι — едва
ли не высшая возможная похвала.
Интересно, что почитались именно все «марафономахи» в совокуп­
ности (в какой-то степени воспринимавшиеся, можно сказать, как некая
генерация), а отнюдь не их командующий Мильтиад, внесший главный
вклад в победу. Судьба последнего, напротив, была грустной: уже через
год после Марафона он попал под суд, был приговорен к огромному
денежному штрафу, и только скорая смерть спасла его от бесчестья45.
Легко заметить, как изменился менталитет афинян очень скоро
после установления классической демократии в ходе клисфеновских

42
Строго говоря, у Клисфена, насколько известно, не было сыновей, а
только дочери (см. разбор вопросов личной жизни этого реформатора в статье:
Cromey R. D. Kleisthenes' Fate // Historia. 1979. Bd. 28. Ht. 2. S. 129—147; выше­
упомянутая монография П. Левека и П. Видаль-Накэ отнюдь не посвящена
Клисфену как человеку); соответственно, прямого потомства по мужской ли­
нии у него и в следующих поколениях быть не могло (по женской — имелось,
например, знаменитый Алкивиад). Однако не сомневаемся, что, даже если бы
таковое и было, никаких привилегий ему всё равно не предоставили бы.
43
Их славу, что интересно, не затмила впоследствии более крупномасштаб­
ная и важная по последствиям победа при Саламине 480 г. до н. э. О причинах
этого можно было бы долго говорить, а здесь отметим только то, что «марафо­
номахи» запечатлелись в памяти как идеальные гоплиты, Саламинская же битва
состоялась на море и в силу ряда особенностей древнегреческого менталитета
не могла стать столь же прославленной.
44
Whitley J. The Monuments that Stood before Marathon: Tomb Cult and Hero
Cult in Archaic Attica // American Journal of Archaeology. 1994. Vol. 98. № 2.
P. 213—230.
45
О перипетиях биографии Мильтиада см.: Суриков И. Е. Античная Гре­
ция... С. 270 слл.
Глава 5. Историческая аргументация 125

реформ46. Афинскому демосу удалось как-то практически моменталь­


но переключиться от почитания аристократических вождей к почита­
нию своего полиса как такового (воспринимаемого в качестве некоего
«супер-аристократа»47), то есть, в сущности, к самопочитанию. Легко
заметить, что, например, в трагедии Эсхила «Персы» отразилась сле­
дующая характерная черта.
Драма посвящена конкретному историческому событию (Сала-
минской битве), в котором приняли участие персы и греки. Но вот
отражены в произведении эти две действующие стороны отнюдь не
в равной степени. Главные герои принадлежат к персидскому лаге­
рю: это царь Ксеркс, его мать Атосса и покойный отец Дарий (появ­
ляющийся в качестве призрака). В монологах действующих лиц по­
являются десятки имен других персов — вельмож и военачальников.
Создается впечатление, что Эсхилу интересно нанизывать одно на
другое эти экзотически звучащие имена.
А что же греки? В трагедии не упоминается ни один эллинский
герой, прославившийся в Саламинской битве. Мы не находим в ней
ни слова ни о Фемистокле, ни об Аристиде, ни об Еврибиаде, ни о
Ксантиппе... Победившие греки выступают некой единой, едва ли не
безличной массой. Нередко считается, что эсхиловские трагедии по
своему подходу к изображению действительности во многом исходят
еще из эпического, гомеровского наследия. Собственно, этой точки
зрения придерживался уже сам Эсхил, утверждавший, что он лишь
подбирает крохи со стола Гомера48. Однако гомеровские поэмы пере­
полнены именами греческих героев! А здесь, в трагедии, мы встреча­
ем какой-то совсем иной тип исторического сознания, иной по срав­
нению и с эпосом, и, кстати, с историографией Геродота и Фукидида,
труды которых тоже изобилуют эллинскими именами49.
Историческое сознание Эсхила, как оно проявилось в «Персах», —
сознание не индивидуальное, а коллективное. Оно в наибольшей мере
сродни духу раннеклассического полиса — тому духу, который поро­
дил и «строгий стиль» в искусстве, игнорирующий индивидуальные
черты. Сразу припоминается эпизод, происшедший вскоре после Мара­
фонской битвы, о котором рассказывает Плутарх (Cim. 8): «Мильтиад

46
О громадном значении этой эпохи именно в ментальном плане см.:
Anderson G. The Athenian Experiment: Building an Imagined Political Community
in Ancient Attica, 5 0 8 ^ 9 0 В. С Ann Arbor, 2003.
47
Stahl M, Walter U. Op. cit. P. 159.
48
Тройский И. M. История античной литературы. 5-е изд. М , 1988. С. 116.
49
Хотя и не в такой степени, как эпос. Героями исторических произведений
становятся уже не только индивиды, но и полисы.
126 Часть I

домогался было масличного венка, но декелеец Софан, встав со своего


места в народном собрании, произнес хотя и не слишком умные, но
все же понравившиеся народу слова: "Когда ты, Мильтиад, в одиночку
побьешь варваров, тогда и требуй почестей для себя одного"».
Такое отношение выработалось, повторим, после победы при
Марафоне, в период молодой клисфеновской демократии в Афинах,
когда, по словам Аристотеля (Ath. pol. 22. 3), «народ стал уже чув­
ствовать уверенность в себе». Именно в это время наиболее активно в
афинской политической жизни применялась процедура остракизма, с
помощью которой гражданский коллектив удалял из полиса наиболее
влиятельных, наиболее ярко-индивидуальных политиков50. В период
ранней классики коллективистская тенденция общественного созна­
ния существенно возобладала над индивидуалистической. Любое вы­
дающееся деяние воспринималось как заслуга не личности, но общи­
ны. Вполне естественно, что драматическая поэзия, по самому свое­
му существу являвшаяся (в отличие, скажем, от лирики архаической
эпохи) воплощением полиса, причем полиса демократического, стала
рупором именно такого типа исторического сознания.
Не здесь ли коренится ответ на поставленный выше вопрос, почему
Солон для афинского историко-политического дискурса вошел в чис­
ло парадигматичных фигур, а Клисфен (современник Мильтиада) —
уже не вошел? Что-то в общественном сознании теперь противилось
акцентированной героизации отдельных людей, даже выдающихся; в
V в. до н. э. предпочтительно «возводили на пьедестал» как образец для
подражания не индивидов, а группы граждан (например, после «мара-
фономахов» — вообще воинов, погибших на полях сражений, в честь
которых стали ежегодно произноситься прославляющие надгробные
речи51). Иногда даже говорят в связи с этим процессом о деградации
самой концепции героя52. В IV в. до н. э., правда, процесс, насколько
можно судить, пошел вспять. Но дальнейшее отслеживание этих пери­
петий уже выходит за пределы наших задач в рамках данной главы.
Завершим же констатацией того факта (надеемся, в его пользу
говорят соображения, приведенные нами по ходу изложения), что в
греческом полисном мире история постоянно жила в политике — так
же, как, со своей стороны, политика жила в истории.

50
Подробнее см.: Суриков И. Е. Остракизм в Афинах. М., 2006.
51
Об этом интереснейшем феномене см. прежде всего в фундаментальном
исследовании: LorauxN. L'invention d'Athènes: Histoire de l'oraison funèbre dans
la cité classique. P., 1981.
52
Rose H. J. The Degradation of Heroes // Studies Presented to D. M. Robinson.
Vol. 2. St. Louis, 1953. P. 1052—1057.
Часть II
ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИЧЕСКОГО
ТВОРЧЕСТВА ГЕРОДОТА
ГЛАВА 1

ПЕРВОСВЯЩЕННИК КЛИО
(о ГЕРОДОТЕ И ЕГО ТРУДЕ) 1

«Отцом истории» назвал Геродота Цицерон2. И пусть с формаль­


ной точки зрения великий римский оратор не вполне прав: Геродот не
был самым первым в мире историком, нельзя его назвать даже первым
из античных историков — в том смысле, что не его перу принадлежал
наиболее ранний из исторических трактатов, созданных в Древней
Греции. И тем не менее в цицероновской характеристике, цитируе­
мой из поколения в поколение во всех трудах о Геродоте, все-таки со­
держится значительная доля истины. Именно этот грек из малоазий-
ского Галикарнасса, а не кто-либо из его предшественников, твердо
и прочно ассоциируется для нас с началом историописания. Можно,
конечно, считать, что причиной тому — некоторые обстоятельства, в
известной мере, случайного характера. Например, то, что произведе­
ния древнейших в Элладе представителей исторического жанра, жив­
ших и творивших еще до Геродота (это так называемые логографы,
о которых подробнее будет сказано в дальнейшем), не сохранились
до нашего времени. Или то, что, насколько известно, Геродот был
первым писателем, назвавшим свое сочинение просто и кратко —
«История»3 (на том, какой смысл имел в его время этот термин, тоже
придется специально остановиться ниже). Наверное, эти факторы
действительно сыграли свою роль. И все же не оставляет ощущение,
что Геродот стал, как ныне модно выражаться, «знаковой фигурой» не
по капризу судьбы, а вполне закономерно. Его труд, очень непохожий

1
Первоначальный вариант текста опубликован под тем же названием в ка­
честве вступительной статьи к одному из недавних переизданий Геродота: Ге­
родот. История. М.: Олма-Пресс, 2004. С. 5—20.
2
Cic. De leg. I. 1.5.
3
Впрочем, проблема названия труда Геродота не так уж и проста. Не ис­
ключено, что изначально это произведение вообще не имело общего заголовка,
а «Историей» его позже назвали филологи эллинистической эпохи. Как бы то
ни было, однако, уже в самой первой фразе труда мы встречаем слово «история»
(к сожалению, в переводе Г. А. Стратановского это не отражено).
130 Часть II

на все остальное, созданное в рамках столь богатой на литературные


и научные шедевры древнегреческой цивилизации, и по сей день не
перестает удивлять читателя уникальным сочетанием таких черт, как
глубочайший интерес к событиям прошлого и настоящего, неутоми­
мое стремление отыскать истину, широкий охват фактического мате­
риала, яркий и занимательный стиль изложения, подчеркнутая толе­
рантность ко всему «чужому», непохожему Эти черты не могут не
оказаться актуальными и импонирующими и в нашу, вроде бы столь
далекую во всех отношениях от классической Эллады эпоху
НАУКА УДИВЛЯТЬСЯ. «АХ, СОЛОН, СОЛОН! ВЫ, ЭЛЛИНЫ, вечно остае­
тесь детьми, и нет среди эллинов старца!» Если верить Платону, так
будто бы говорил египетский жрец, беседуя в начале VI в. до н. э. с
Солоном — прославленным афинским мудрецом, прибывшим в ходе
одного из своих путешествий в долину Нила4. Конечно, Платон был
великим фантазером, творцом грандиозных мифов (некоторые из этих
мифов и по сей день властвуют над человечеством, как, например,
миф об Атлантиде5), и вряд ли разговор между афинянином и египтя­
нином, который он описывает, когда-либо имел место в действитель­
ности. Но дело ведь не в точной и скрупулезной передаче конкретных
фактов, а в общем понимании ситуации, и в этой сфере Платон про­
явил удивительную проницательность, блестяще подметив различие в
мировосприятии между греками и жителями Древнего Востока.
Да, по сути дела, греки так и оставались вечными детьми в кругу
рано состарившихся древневосточных цивилизаций. Широко откры­
тыми глазами смотрели они на мир, не уставая замечать всё новое,
необычное — и удивляться этому необычному, проступающему не
только во впервые встречающихся, но и во вполне повседневных ве­
щах. Эта свежесть и, может быть, даже наивность взгляда, это умение
удивиться, восхититься, залюбоваться тем, что вдруг попадало в поле
зрения, — характернейшая черта эллинского менталитета, проявляв­
шаяся даже в такой, казалось бы, насквозь проникнутой традицией
и ритуалом области, как религия, взаимоотношения людей и богов6.

4
Plat. Tim. 22b. Пер. С. С. Аверинцева.
5
См.: Панченко Д. В. Платон и Атлантида. М., 1990.
6
Выдающийся исследователь древнегреческой культуры Бруно Снелль
справедливо подчеркивает, что чувством, которое испытывал древний грек по
отношению к богам, был не страх, как во многих других архаических обще­
ствах, и даже не уважение, но в то же время и не любовь (как она понимается,
скажем, в христианстве), а именно беспредельное восхищение. См.: Snell В.
The Discovery of the Mind: The Greek Origins of European Thought. N. Y., 1960.
P. 33.
Глава 1. Первосвященник Клио 131

Что уж говорить обо всех остальных «пластах бытия»! Парадоксаль­


ным, но, в сущности, правомерным, представляется взгляд на грече­
скую античность как на своего рода «патологическое отклонение в
семье "нормальных" цивилизаций»7. На наш взгляд, именно отсюда
и следует выводить истоки древнегреческой исторической мысли.
Ведь сама история — это, по сути дела, не что иное, как «наука удив­
ляться».
Поясним свою идею. Еще задолго до греков или одновременно
с ними на обширных просторах Древнего Востока — от Египта до
Китая — начали появляться произведения, которые при всем их раз­
нообразии явно принадлежат к одному жанру и обычно определяются
специалистами как исторические хроники8. Деяния царей, войны и
союзы с соседними государствами, подавление внутренних мятежей,
возведение монументальных построек — вот предмет этих хроник.
Сразу встает вопрос: так чего же нам еще искать у греков? Вот оно,
настоящее «рождение истории» — не в мелких и раздробленных го­
родах-государствах Эллады, а в могучих державах, лежавших в бас­
сейнах великих рек и на их периферии! Такого рода тезис — о том,
что историческая мысль возникла на Востоке, как минимум, не позже,
чем в Греции, — встречаем, например, в упоминавшейся выше книге
И. П. Вейнберга.
Кажется, все верно в этом суждении, и тем не менее — если исхо­
дить не из формы, а из содержания, внутреннего духа — ощущается
в нем какая-то глубинная неправомерность. Чего-то не хватает этим
древневосточным хроникам, что позволило бы сопоставить их «на
равных» хотя бы с тем же Геродотом. Приведем несколько коротких,
но вполне показательных (хотя и взятых почти наугад) примеров. Вот
отрывок из египетской хроники фараона Рамсеса III:
«Ливийцы и машауаши осели в Египте. Захватили они города
западного побережья от Мемфиса до Кербена. Достигли они Вели­
кой реки по обеим ее сторонам, и грабили они города Ксоисского
нома в течение очень многих лет, пока они были в Египте. И вот я
(текст написан от лица самого Рамсеса. — И. С.) поразил их, истре­
бив разом. Я ниспроверг машауашей, ливийцев, себетов, кикешей,
шаитепов, хесов, бекенов, повергнув их в кровь, сделав из них горы
трупов. Заставил я их уйти до границы Египта...»9

7
Петров М. К. Античная культура. М., 1997. С. 11—12.
8
См. об этих произведениях: Вейнберг И. П. Рождение истории: Историче­
ская мысль на Ближнем Востоке середины I тысячелетия до н. э. М., 1993.
9
Цит. по: Монтэ П. Египет Рамсесов. М , 1989. С. 249—250.
132 Часть II

Ассирийская хроника Тиглатпаласара I:


«Двадцать восемь раз я переправлялся через Евфрат, преследуя
арами, в год по два раза. От Тадмора в стране Амурру и Анату в
стране Сухи до Панику в стране Кар-Дунияш я нанес им пораже­
ние... Жителей этих территорий взял в плен, их богатства привез в
свой город Ашшур»10.
Анналы Хеттского царства в Малой Азии:
«Прежде царем был Лабарна; затем его сыновья, его братья, его
родственники по браку и его родственники по крови объединились.
И страна была мала, но, куда бы он ни шел в поход, он силой поко­
рял страны своих врагов. Он разрушал страны и делал их бессиль­
ными, и моря стали его границами» п .
Или хроники царей древнего Израиля, вошедшие в ветхозаветную
традицию:
«В восемнадцатый год царствования Иеровоама воцарился
Авия над Иудою. Три года он царствовал в Иерусалиме; имя ма­
тери его Михаия, дочь Уриилова, из Гивы. И была война у Авии с
Иеровоамом...»12
Для нас сейчас абсолютно не имеет значения, кто такие машау-
аши и арами, где находились Тадмор или Гива. Важно другое — об­
щий принцип изложения материала. Не оставляет ощущение, что все
процитированные тексты, написанные в разное время и в разных ре­
гионах, похожи друг на друга, как две капли воды. И дело даже не
в том, что однообразна их тематика: войны, походы, разрушения...
В конце концов, греческие историки тоже уделяли военным перипе­
тиям весьма значительное место. Больше поражает другое: какая-то
удручающая монотонность повествования, некая одномерность взгля­
да на мир. Древневосточные хроники можно изучать как ценнейшие
исторические источники, извлекать из них обильную информацию,
необходимую для развития науки. Но ими решительно нельзя зачиты­
ваться, как многие поколения людей зачитывались Геродотом.
Для хрониста Древнего Востока мир — нечто раз навсегда данное,
само собой разумеющееся. Ничего удивительного в нем нет и быть не
может. Все идет своим размеренным шагом: государства сталкивают-

10
Цит. по: Заблоцка Ю. История Ближнего Востока в древности. М., 1989.
С.292.
11
Цит. по: Герни О. Р. Хетты. М., 1987. С. 23.
12
2 книга Паралипоменон. 13. 1.
Глава 1. Первосвященник Клио 133

ся друг с другом, одни гибнут, другие возвышаются, власть переходит


от одного владыки к другому... Никакой альтернативы, никакого пред­
ставления о том, что могло бы быть иначе. Всё сухо, серьезно, мону­
ментально. И всё выливается в какую-то «дурную бесконечность».
А вот как, для сравнения, начинает свой труд (к сожалению, до­
шедший до нас лишь фрагментарно) крупнейший из предшественни­
ков Геродота, человек, которого, пожалуй, с наибольшим основани­
ем можно было бы назвать самым первым древнегреческим истори­
ком, — Гекатей Милетский (рубеж VI—V вв. до н. э.):
«Так говорит Гекатей Милетский: я пишу это так, как мне пред­
ставляется истинным, ибо рассказы эллинов многоразличны и сме­
хотворны, как мне кажется»13.
Ничего подобного не мог бы написать ни один древневосточный
хронист. Не мог бы по целому ряду различных оснований. Во-пер­
вых, как же так: уже в первых строках выставить всем напоказ свое
собственное имя?! Анналы восточных царств по большей части ано­
нимны, иногда псевдонимны, например, написаны, как мы видели, от
имени царей, хотя понятно, что их составляли не сами Рамсес или
Тиглатпаласар, а их подчиненные-писцы.
Во-вторых, Гекатей намеревается писать по собственному разу­
мению, а не так, как отцы и деды, иными словами, принципиально и
сознательно отказывается от традиции. Более того, он даже высме­
ивает эту традицию («рассказы эллинов») и в дальнейшем по ходу
труда не раз критикует ее, предлагая неортодоксальные варианты
различных событий прошлого. Древнегреческий историк хочет сам
искать и выходить, он выступает не в роли пересказчика, а в роли ис­
следователя, и даже, сказали бы мы, в роли самого настоящего следо­
вателя, сопоставляющего различные свидетельства, взвешивающего
их сравнительную ценность, поверяющего их логическими аргумен­
тами. Собственно, здесь-то мы и выходим на своеобразие первона­
чального значения греческого термина «история». Это слово означало
«расследование», «изыскание». Причем не обязательно именно о со­
бытиях прошлого, а и о мире природы. Например, главный зоологи­
ческий трактат Аристотеля назывался «История животных», а труд
Феофраста по ботанике — «История растений». Впоследствии дань
этому словоупотреблению отдал и знаменитый римский эрудит Пли­
ний Старший, озаглавивший свою фундаментальную энциклопедию
о природе «Естественная история».

13
Перевод А. В. Лебедева.
134 Часть II

Итак, древневосточный хронист описывает — греческий исто­


рик ищет. Но откуда возникла сама эта потребность искать какого-то
нового освещения уже оставшихся в прошлом фактов, не удовлетво­
ряться тем, что о них и без того известно? Припомним о том, о чем
говорилось чуть выше, — о безграничном удивлении эллинов перед
миром. Удивиться — значит задуматься: перед нами уже начало реф­
лективного мировосприятия14. У греков едва ли не впервые в истории
человечества складывается понимание того, что повседневная рутин­
ность бытия не безальтернативна, что мир (как мир природный, так
и мир человеческого общества) мог бы быть и иным. А коль скоро
это так, — неизбежен вопрос: а почему же тогда мир таков, каков он
есть? И таков ли он на самом деле, как нам кажется? И почему он стал
таким? И как всё на самом деле было и есть? Один вопрос влечет за
собой другой, и так до бесконечности. Но это уже не «дурная бес­
конечность» древневосточного менталитета, а творческая бесконеч­
ность, идущая вглубь и порождающая открытия.
Наверное, ни один народ никогда не задавал так много вопросов,
как древние греки, не доискивался так неутомимо до корней и перво­
причин всех явлений и событий. Может быть, это признак той са­
мой «детской наивности» обитателей Эллады, которая, если верить
Платону, озадачивала умудренных опытом египтян. Но, как бы то
ни было, ведь именно греческому миру выпала судьба создать циви­
лизацию совершенно нового типа, не похожую ни на одну из суще­
ствовавших прежде и ставшую фундаментом могучего европейского
социокультурного организма, к которому принадлежим и мы. В этой
цивилизации не было ничего самоочевидного, ничего априорно за­
данного. Всё приходилось осмыслять, доказывать, обосновывать
или опровергать. Например, какой, казалось бы, смысл тщательно
искать доказательство того факта, что две половины круга, разде­
ленного диаметром, равны между собой? Ведь это и так совершенно
ясно. А между тем первые ученые Эллады бились и над этой про­
блемой, формулировали ее как теорему с системой аргументации.
Одним словом, в доказательстве нуждалось всё, на веру не прини­
малось ничего.
В высшей степени символично, что примерно в одно и то же вре­
мя, в VI в. до н. э., из греческого «удивления перед миром» родились
два феномена грандиозного, мирового значения. Попытка по-новому,
отрешившись от традиционных мифов, взглянуть на физическую все-

14
Ср. о «рефлективном традиционализме» в античной культуре: Аверин-
цев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М, 1996.
С. 101—114,146—157.
Глава 1. Первосвященник Клио 135

ленную породила философию — и сразу во всем многообразии при­


сущих ей мнений (Анаксимандр и Пифагор, Гераклид и Парменид...).
Такая же попытка нового взгляда по отношению человеческому обще­
ству, его прошлому повела к появлению истории, что для нас сейчас
особенно важно.
Ранее в этой сфере всецело господствовали мифы. Впрочем, они
отнюдь не были забыты и впоследствии, после появления историче­
ской науки. Пожалуй, ни одному древнегреческому историку (не
только Геродоту, но и более прагматичным Фукидиду или Полибию)
не удалось, как бы они к тому ни стремились, полностью отрешить­
ся от элементов мифологического, иррационального мышления15.
Мифы о древних героях и их деяниях воспринимались греками как
бесспорные факты, как их собственная «древняя история»16. Вот яр­
кий образчик логики, характерной для древнейших представителей
античной исторической мысли, — логики, в которой доводы разума
тесно переплелись с мифологической аурой. Уже знакомый нам Гека-
тей, несмотря на критическое восприятие существовавшей к его вре­
мени легендарной традиции, тем не менее ни в коей мере не отрицал
существования олимпийских богов и даже возводил к ним свою родо­
словную, педантично подсчитывая поколения (по его калькуляциям,
между ним самим и небожителями пролегало 16 поколений)17. Факти­
чески историки выступали как некие «новые мифотворцы», ставили
мифы «собственного изготовления» на место старых, общепринятых.
Кстати, точно такими же мифотворцами были и первые философы.
Судя по всему, это было и неизбежно на столь раннем этапе разви­
тия общественной мысли. Да и разве не утратили бы труды и тех и
других значительную долю своей прелести, если бы логика в них не
перемешивалась с мифом? Не будем, кстати, забывать и о том, что
история в Древней Греции находилась под покровительством одной
из девяти муз — Клио, а стало быть, воспринималась скорее не как
строгая наука, а как искусство, наподобие эпоса, лирической поэзии
или драмы. А историки, получается, были чем-то вроде жрецов и про­
роков Клио.

15
Подробнее об этом см.: Суриков И. Е. Лунный лик Клио: элементы ирра­
ционального в концепциях первых европейских историков // Проблемы истори­
ческого познания. М., 2002. С. 223—235.
16
В этом, кстати, они не слишком-то грешили против истины. Современ­
ное антиковедение все более убеждается в том, что практически каждый герой
греческих мифов действительно имел реального прототипа в истории II тыс.
до н. э.
17
Об этом, кстати, рассказывает Геродот (П. 143). Интересно, что египет­
ские жрецы посмеялись и над этой наивностью грека.
136 Часть II

Кто же были эти первые греческие историки? В современной ис­


ториографии их принято условно называть логографами. Наряду с са­
мым знаменитым из них — Гекатеем — известно еще несколько имен:
Акусилай Аргосский, Харон Лампсакский, Эвдем Паросский, Ксанф
Лидийский, Гелланик Лесбосский и др.18 Одни из этих авторов рабо­
тали раньше Геродота (в конце VI — начале V в. до н. э.), другие —
одновременно с ним. От их сочинений дошли лишь незначительные
отрывки. Насколько можно судить, труды, о которых идет речь, были
небольшими по объему и по большей части повествовали об истории
какого-нибудь одного греческого города-государства. На фоне этих
произведений трактат Геродота, безусловно, выделялся несравнимо
большей широтой охвата материала. Не исключено, что именно по­
этому он и остался достоянием предшествующих эпох, в то время как
наследие логографов оказалось утраченным.
в ПРОСТРАНСТВЕ. История, как известно, является научной
ИСТОРИК
дисциплиной, имеющей своим предметом развитие человечества во
времени. И в связи с этим рождение исторической науки именно в
Элладе выглядит в определенной мере парадоксом. Дело в том, что
менталитету древнегреческой цивилизации, в отличие от древнево­
сточных, в целом было присуще, по меткому наблюдению С. С. Аве-
ринцева, скорее «пространственное», чем «временное» понимание
универсума19, что влекло за собой отсутствие существенного инте­
реса к процессам изменения, ориентацию на познание законченного
и совершенного бытия. Характерно, что, как мы уже видели, подра­
зумевавший последовательное описание событий жанр исторической
хроники, в отличие от жанра исторического исследования, зародился
не в Греции, а на Востоке и стал органичным достоянием античной
культуры, в сущности, лишь много позже Геродота, в результате гре­
ко-восточного синтеза эпохи эллинизма. Классической Греции хро­
нографический, анналистический подход к истории оставался чужд20.
Известный английский историософ Робин Коллингвуд тоже говорит,


В древнегреческой литературной традиции было необходимо указывать
при имени упоминаемого лица тот город, из которого он происходил.
19
Аверинцев С. С. Риторика и истоки... С. 36—37. Ср.: Бычков В. В. Эсте­
тика поздней античности (II—III вв.). М., 1981. С. 22—23 (где приведена лите­
ратура по проблеме).
20
Ruschenbusch Ε. Die Quellen zur älteren griechischen Geschichte // Symposion
1971. Köln, 1975. S. 68; Суриков И. Е. Камень и глина: к сравнительной харак­
теристике некоторых ментальных парадигм древнегреческой и римской циви­
лизаций // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный
подход). М, 2000. С. 277.
Глава 1. Первосвященник Клио 137

и небезосновательно, об определенной антиисторической тенденции


древнегреческой мысли, признававшей постигаемым и достойным
постижения лишь бытие, но не становление21.
В связи со сказанным обратим внимание на то, что и «История»
Геродота развертывается не только, а в своих первых частях даже не
столько во времени, сколько в пространстве. Прежде чем перейти к
основному сюжету труда — Греко-персидским войнам, автор созда­
ет обширную экспозицию (порой кажется, что это превращается для
него в самоцель), долго развертывает перед нашими глазами пеструю,
мозаичную картину разнообразных восточных царств и греческих
полисов с перипетиями их политических событий, своеобразными
нравами и обычаями, привлекающими интерес природными феноме­
нами... Он как бы приглашает читателя отправиться в увлекательное
путешествие. А сам Геродот путешествовать любил и умел.
Здесь необходимо сказать несколько слов о биографии Геродота, о
том, как сложилась его судьба. Именно несколько слов — потому что
для большего у современных исследователей, к сожалению, нет в рас­
поряжении достаточного материала: жизнь «отца истории» освещена
в источниках весьма скудно. Известно, что родился он в 484 г. до н. э.
в Галикарнассе — основанном еще в XII в. до н. э. и населенном до­
рийцами22 городе в области Кария, в юго-западной части Малой Азии.
К моменту рождения Геродота Галикарнасс уже несколько десятиле­
тий находился под персидским владычеством, в городе правила вас­
сальная по отношению к персам династия тиранов. Когда Геродот был
еще ребенком, в 480—479 гг. до н. э., произошло решительное столк­
новение между Персидской державой и полисами Балканской Греции:
«великий царь» (так греки называли владыку Персии) Ксеркс повел
на Элладу колоссальное войско и флот, но в конечном счете потерпел
полное поражение как на суше, так и на море. После этого эллины
перешли в наступление, один за другим отвоевывая у персов насе­
ленные своими сородичами города Эгеиды и Малой Азии. Впрочем,
Галикарнасс оставался под персидской властью еще довольно долго и
был освобожден лишь в 454 г. до н. э. Однако Геродот к тому времени
уже не жил в своем родном городе.
Будущий историк происходил из знатной и высококультурной
семьи; один из его родственников Паниасид был видным эпическим

21
Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 19 слл.
22
Дорийцы — одна из важнейших древнегреческих субэтнических групп.
В I тыс. до н. э. дорийцы заселяли значительную часть Пелопоннеса, несколько
островов Эгейского моря (в том числе Крит) и юго-западную оконечность Ма­
лой Азии.
138 Часть II

поэтом. Нет никаких сомнений, что Геродот получил прекрасное об­


разование, а впоследствии, еще в юном возрасте, принял активное
участие в политической борьбе, как и подобало молодому честолю­
бивому аристократу. Он вошел в число заговорщиков, стремившихся
свергнуть галикарнасского тирана Лигдамида. Заговор, однако, потер­
пел неудачу, и Геродоту пришлось покинуть родину. Он переселился
на Самос — большой остров на востоке Эгейского моря, к тому вре­
мени уже освобожденный от власти персов и входивший в мощный
союз греческих полисов во главе с Афинами. С этого времени в жизни
Геродота и началась «эпоха странствий».
Следует сказать, что заниматься практической политикой он от­
ныне уже больше не мог. В греческом мире, расколотом на мелкие не­
зависимые полисы, каждый человек обладал политическими правами
только в том городе-государстве, в котором он родился и гражданином
которого был. Повсюду за пределами Галикарнасса — на Самосе, в
Афинах или в любом другом месте — Геродот оставался чужаком,
пришельцем (сами греки называли таких людей «метэками»). Он мог,
конечно, снискать себе известность, авторитет, но от любых институ­
тов власти был теперь полностью отрезан. Наверное, это и обусловило
выбор Геродотом своего дальнейшего жизненного пути. Не политика,
а история стала его призванием. И, судя по всему, путешествуя по раз­
личным частям Средиземноморья, он имел это в виду, повсюду соби­
рая материал для своего фундаментального исторического труда.
Где побывал Геродот? Трудно ответить на этот вопрос сколько-
нибудь точно. Ведь вряд ли он лично посетил все страны и области,
впоследствии описанные им в «Истории». Например, маловероятно,
что он забирался в такие глубины Азии, как Мидия — страна на се­
веро-западе Ирана. А между тем описание Мидии и ее столицы Экба-
тан присутствует в его труде. Тем более, конечно, не бывал историк
в Индии, хотя рассказывает и о ней (несомненно, с чужих слов, и по­
этому его повествование об индийских реалиях переполнено фантас­
тическими подробностями)23. Тем не менее можно перечислить ряд
регионов, в которых Геродот, безусловно, был. В их числе — Египет,
облик которого столь красочно изображен в «Истории», Финикия, ряд
местностей в Малой Азии, северное побережье Понта Эвксинского
(Черного моря), а также многие полисы Балканской Греции. Среди
этих последних Дельфы с храмом и оракулом Аполлона — наиболее
авторитетный религиозный центр греческого мира, а также Фивы, Ко-

23
О странах Востока в труде Геродота см.: Georges P. Barbarian Asia and
the Greek Experience: From the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore,
1994. P. 167—206.
Глава 1. Первосвященник Клио 139

ринф, но в первую очередь, несомненно, Афины, где «отец истории»


бывал часто и подолгу.
Афины, как раз в это время превращавшиеся под мудрым прав­
лением Перикла в подлинную «школу Эллады», ставшие центром
обширнейшего военно-политического союза (Афинской морской де­
ржавы, как этот союз принято называть в литературе), который вклю­
чал сотни полисов разной величины и значения, необычайно разбо­
гатевшие, украшавшиеся монументальными постройками непревзой­
денного художественного уровня, в то время властно притягивали к
себе всех греческих интеллектуалов. Не стал исключением и Геродот.
Около 445 г. до н. э. он читал перед афинянами отрывки из своего уже
частично написанного труда и был удостоен за это награды.
В науке нет единого мнения по вопросу о том, какую позицию
занимал в это время Геродот по отношению к афинскому полису в
целом, к самому Периклу и к роду Алкмеонидов, из которого проис­
ходил этот последний24. Историка считают то восторженным поклон­
ником «афинского олимпийца» (так называли Перикла его современ­
ники) и проводимой им политики, то, напротив, полагают, что Геро­
дот относился к Периклу и Афинам скорее сдержанно, настороженно
и даже критически. Представляется наиболее вероятным, что «отец
истории» входил в состав кружка выдающихся деятелей культуры из
разных регионов Греции, сгруппировавшихся в середине V в. до н. э.
вокруг Перикла и его второй жены Аспасии, уроженки малоазийского
Милета, талантливой и высокообразованной женщины. Разумеется,
из факта близости Геродота к Периклу ни в коей мере не следует, что
великий историк проявлял в своем труде тенденциозность, искажал
факты в угоду тем или иным афинским притязаниям. Это отнюдь не
соответствует действительности. Автор «Истории» в равной степени
проявлял уважение и к Афинам, и к Спарте, и к другим наиболее вли­
ятельным политическим центрам греческого мира. Более того, мы не
найдем у него пренебрежения и к миру «варварскому».
Напомним, что «варварами» (то есть «невнятно говорящими»)
эллины называли все окружавшие их негреческие этносы, всех ино­
племенников, будь то египтяне или фракийцы, персы или скифы.
Изначально слово «варвар» не несло в себе уничижительного оттен-

24
К дискуссиям по проблеме см.: Strasburger H. Herodot und das perikleische
Athen//Historia. 1955. Bd. 4. Ht. l.S. 1—25; Harvey Ε D. The Political Sympathies
of Herodotus // Historia. 1966. Bd. 15. Ht. 2. S. 254—255; Develin R. Herodotos and
the Alkmeonids // The Craft of the Ancient Historian. Lanham, 1985. P. 125—139;
Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и ранне-
классической эпох. М., 2000. С. 94—99.
140 Часть II

ка, но после Греко-персидских войн ситуация изменилась. Одержав


победу над грандиозной Персидской державой, воплощавшей в себе
объединенную мощь народов Востока, граждане греческих полисов,
испытывая во многом вполне оправданную гордость, начали считать
«варваров» людьми принципиально «второго сорта», чуждыми сво­
боде и культуре, от рождения обреченными на рабство. Вся мировая
история постепенно стала восприниматься сквозь призму дихотомии
«светлого» эллинского и «темного» варварского миров, якобы извеч­
ной борьбы между ними. Дань подобному подходу отдал — в самых
первых главах своего труда — и Геродот. Однако в целом деклари­
рование превосходства греков над всем остальным человечеством
осталось этому историку совершенно чуждым. Он тонко подмечает
(и порой, кажется, не без удовольствия) многочисленные достоинс­
тва «варварских» народов: вековую мудрость египтян, воинскую доб­
лесть и благородство персов, свободолюбие скифов... Впоследствии
более «ангажированные» древнегреческие авторы (например, Плу­
тарх) даже презрительно называли за это Геродота «филоварваром».
Но у нас-то как раз эта черта геродотовского повествования — уважи­
тельное отношение ко всем народам, отказ от деления их на «высшие»
и «низшие» — вызывает особенную симпатию и понимание.
Около 444—443 гг. до н. э. афиняне по инициативе Перикла пред­
приняли неординарную, новаторскую внешнеполитическую акцию: в
Южной Италии под их эгидой была основана колония Фурии, в ко­
торую выслали контингента поселенцев многие греческие полисы.
Фактически осуществлялось одно из первых в истории Эллады об­
щегреческих колонизационных мероприятий. В основании Фурий с
энтузиазмом принял участие ряд интеллектуалов из «кружка Перик­
ла»: философ Протагор Абдерский написал для новой колонии свод
законов, архитектор Гипподам Милетский составил регулярный план
города. От начинания, всколыхнувшего, следует думать, всю Грецию,
не остался в стороне и Геродот. Он выехал с колонистами в Фурии и
поселился там, приняв гражданство этого полиса. Кстати, это была
для него хорошая возможность обрести статус полноправного граж­
данина, который, как мы помним, он утратил, бежав из родного Гали-
карнасса.
О дальнейшей судьбе Геродота практически ничего неизвестно.
В Фуриях, скорее всего, он дописывал свой исторический труд. Инте­
ресно, что некоторые списки «Истории» начинаются словами «Геро­
дот из Галикарнасса собрал и записал...», а некоторые, соответствен­
но, словами «Геродот из Фурий собрал и записал...». Не исключено,
что историк так до конца и не определился, считать или не считать
себя фурийцем, тем более что в Фуриях было неспокойно: практи-
Глава 1. Первосвященник Клио 141

чески сразу после их основания контингенты жителей, приоывших из


различных полисов, развязали ожесточенную междоусобную борьбу
(возможно, этого и следовало ожидать). Трудно сказать даже, прожил
ли Геродот на своей новой родине вплоть до кончины. Высказывалось
предположение, что в конечном счете он все-таки возвратился в Афи­
ны, но прямых подтверждений источников этому нет.
Умер Геродот около 425 г. до н. э., то есть уже в годы Пело­
поннесской войны — многолетнего кровопролитного конфликта
(431—404 гг. до н. э.) между Афинами и Спартой, в который оказался
втянутым едва ли не весь греческий мир. Ему уже не довелось уви­
деть ослабление Эллады, крушение афинского могущества, переход
греческих полисов Малой Азии (в том числе и Галикарнасса) обратно
под власть персов... Историк застал Грецию на ее высшем подъеме, и
его труд стал вдохновенным гимном победам и свершениям эллинов.
Судя по всему, труд этот так и не был полностью завершен, оконча­
тельно отделан; во всяком случае, он обрывается едва ли не на полу­
фразе (на событиях 479—478 гг. до н. э.). Скорее всего, «История»
была опубликована посмертно, в том виде, в каком ее оставил автор.
НАСЛЕДНИК ОДИССЕЯ. Итак, историческое повествование Геродота
развертывается как бы на грани эллинского и варварского миров, в
многочисленных точках их соприкосновения. Основной темой труда,
как упоминалось выше, являются Греко-персидские войны, однако
рассказ о них дается в широчайшем историко-географическом контек­
сте. «История» начинается с изложения обстоятельств возникновения
Персидской державы Ахеменидов и ее территориального роста; при
этом автор, рассказывая о присоединении к владениям персов той или
иной новой страны (Лидии, Мидии, Вавилонии, Египта и др.), всякий
раз дает подробный экскурс о географическом положении, природных
условиях, населении и предшествующей истории этих стран. Затем
Геродот переходит собственно к перипетиям греко-персидских столк­
новений (Ионийское восстание 500—493 гг. до н. э., сражение при Ма­
рафоне 490 г. до н. э., поход Ксеркса на Грецию 480—479 гг. до н. э.),
параллельно сообщая о важнейших событиях внутриполитической
истории греческих полисов (Афин, Спарты и др.). Композиция произ­
ведения, таким образом, в высшей степени сложна и непрямолиней­
на, порой производит даже хаотичное впечатление; связное повест­
вование очень часто прерывается отступлениями самого различного
рода. Многие из этих отступлений имеют новеллистический и даже
анекдотический характер, основываясь на фольклорных сюжетах.
Впрочем, вряд ли имеет смысл подробно пересказывать содер­
жание «Истории» Геродота: книгу может взять сам читатель и, так
142 Часть II

сказать, из первых рук узнать обо всех событиях, о которых расска­


зывается в трактате. Важнее, как нам представляется, остановиться
даже не на том, что пишет «отец истории», а на том, как он это де­
лает. И можем без преувеличения сказать, что Геродот — увлекатель­
нейшее чтение, какое только можно себе представить. Погрузившись
однажды в тот пестрый, красочный мир, который он развертывает
перед нами, подобно восточному ковру, мы всецело подпадаем под
его обаяние, и приходится совершать даже некоторое усилие, чтобы
оторваться от этого манящего миража.
Вот, например, самое начало труда. Сказав несколько слов об исто­
рии старинного противостояния эллинов и варваров, автор переходит
к изложению истории Лидийского царства в Малой Азии, главного
партнера греческих полисов на Востоке до персидского нашествия25.
Вначале все выглядит сухо и статично: Геродот называет имена ца­
рей, подсчитывает поколения и годы — как составитель какой-нибудь
древневосточной хроники. Но уже очень быстро стиль изложения
резко меняется: на смену потоку чистой информации приходит самая
настоящая сказка.
Лидийский царь Кандавл, пишет историк, был так влюблен в свою
жену, что однажды совершил непристойный и необдуманный посту­
пок — показал ее обнаженной своему телохранителю Гигесу. Женщи­
на была, конечно, страшно оскорблена и задумала отомстить мужу.
Орудием мести она избрала того же Гигеса, убедив его совершить
переворот, убить Кандавла, самому захватить престол и жениться на
ней. Телохранитель привел план в исполнение. Так Гигес стал царем
и основателем династии Мермнадов (последним представителем этой
династии, кстати, был знаменитый Крез, славившийся богатством и
тоже ставший одним из персонажей труда Геродота26).
Что перед нами — сказки «Тысячи и одной ночи»? Но нет, до
создания этих сказок под знойным солнцем далекой Аравии прой­
дут еще века и века. Во всяком случае, не оставляет ощущение, что
повествование Геродота меньше всего похоже на исторический труд
в привычном для нас понимании. Характерно, что в произведении
крупнейшего из историков следующего за Геродотом поколения —

25
Интересно, в частности, что именно в Лидии была впервые изобретена
чеканная монета. Греки быстро переняли полезное новшество у восточных со­
седей, а уже под их влиянием монетное обращение широко распространилось
по всему тогдашнему цивилизованному миру.
26
О Крезе см.: Суриков И. Е. Гостеприимство Креза и афиняне // Закон
и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С. 72—79; Он же. Ли­
дийский царь Крез и Балканская Греция // Studia historica. Вып. 1. M., 2001.
С. 3—15.
Глава 1. Первосвященник Клио 143

афинянина Фукидида — ничего подобного мы не найдем. Фукидид


подчеркнуто деловит, сдержан, недоверчив по отношению к любым
подробностям легендарного или фольклорного характера. Именно его
специалисты считают самым выдающимся, не имеющим себе равных
мастером античной историографии. Но, признаемся, Геродот читает­
ся все-таки с гораздо большим интересом. И горизонты перед своей
аудиторией он открывает значительно более широкие. У него еще не
утрачен интерес к сочной, полнокровной детали, вне зависимости от
ее правдоподобия.
Можно, конечно, сказать, что Геродот некритично относится к
оказавшемуся в его распоряжении материалу, не склонен отделять
истину от досужих побасенок. Но вряд ли стоит порицать его за это.
Дело в том, что галикарнасский историк выработал специфическую,
вполне сознательную позицию, которую он сам излагает следующим
образом: «Что до меня, то мой долг передавать все, что рассказывают,
но, конечно, верить всему я не обязан. И этому правилу я буду следо­
вать во всем моем историческом труде»27.
Итак, ключевой принцип Геродота — открытость для любой ин­
формации. И, между прочим, это представляется едва ли не более
плодотворным, чем подход Фукидида — просеивать все данные че­
рез сито критики и оставлять только те, которые выглядят заведомо
достоверными. Ведь это на самом деле слишком уж субъективный
критерий. Ведь то, что казалось вполне достоверным древнегрече­
скому историку, подчас может вызвать лишь скептическую усмешку
у исследователя наших дней, и наоборот. Взгляды Геродота и в этом
отношении оказываются шире.
Не будем забывать еще и вот о каком обстоятельстве. Геродот, ра­
ботая над своим историческим трудом, почти не имел предшествен­
ников и вынужден был идти непроторенными путями. Традиция ис-
ториописания в Элладе только-только начинала складываться (в лице
логографов), а составление хроник, анналов в греческих полисах, как
мы видели, не привилось. Уже гораздо легче было античным истори­
кам следующих эпох. Они имели возможность черпать информацию
друг у друга, ссылаться на сформировавшуюся письменную тради­
цию, создавать такой могучий инструмент работы, как научный аппа­
рат. Ссылками на произведения предшественников переполнены со­
чинения авторов, работавших в историческом жанре на протяжении
эллинистической и римской эпох: Полибия, Диодора Сицилийского,
Тита Ливия и многих других. А на кого было ссылаться Геродоту? До

27
Herod. VII. 152 («История» Геродота цитируется в переводе Г. А. Страта-
новского).
144 Часть II

него никто не писал о Греко-персидских войнах (во всяком случае,


с такой степенью фундаментальности и детальности). Сам историк
тоже не являлся непосредственным очевидцем описанных им собы­
тий: вспомним, что в момент изгнания персов из Эллады он был еще
ребенком. В результате, собирая необходимые сведения, ему приходи­
лось, объезжая города и страны, в буквальном смысле слова «снимать
показания» со свидетелей происшедшего. Он действовал как самый
настоящий следователь (впрочем, как мы видели выше, само слово
«история» изначально обозначало как раз что-то вроде «следствия»).
Когда же речь идет о событиях более древних, свидетелей которых
заведомо невозможно было найти, Геродот опирался на богатейшую
устную традицию. То тут, то там он внимательно слушал (и, наверное,
записывал) то, что предлагали ему местные жители, — рассказы о
прошлом, легенды, анекдоты, сказки... И сохранил всё это для нас —
пусть не без некоторого сумбура.
Одна из наиболее парадигматичных фигур не только для древ­
негреческой мифологии, но и для всего древнегреческого ментали­
тета — Одиссей. Как не похож этот персонаж гомеровских поэм на
обычный, «ходульный» образ героя, сокрушающего врагов исключи­
тельно своей силой и мужеством, — героя, каких множество и в гре­
ческом эпическом цикле (Геракл, Ахилл, Персей и десятки других), и
в эпосе других народов мира (будь то шумерский Гильгамеш, индий­
ский Рама или персидский Рустам)! Одиссей среди всех них воистину
уникален. Конечно, и ему тоже ни мужества, ни силы не занимать, но
главное в нем — другое: острый ум, проницательность, находчивость
и изобретательность. Одиссея называют «хитроумным», «многосве­
дущим»; он — неутомимый путешественник по Средиземноморью.
Этот царь Итаки, в сущности, в наибольшей степени воплотил в себе
основные особенности древнегреческого этноса, позволившие ему
создать блистательную античную цивилизацию.
Геродот с большим правом, чем кто-либо другой из писателей
Эллады, может быть назван «наследником Одиссея», человеком,
родственным ему по духу. И он тоже провел жизнь в путешествиях
(характерно, кстати, что маршруты странствий Одиссея и Геродота
отчасти даже совпадают). И он тоже тянулся ко всему новому, не­
изведанному. Не случайно «отец истории» очень умеет ценить ум и
презирает человеческую глупость, что не раз проявляется в его труде.
С особым удовольствием он рассказывает о разного рода хитрых вы­
думках, уловках, трюках, с помощью которых одни персонажи «Ис­
тории» вводят в заблуждение других и одерживают над ними верх.
Побеждать подобает не грубой силой, а интеллектом — таково кредо
нашего историка.
Глава 1. Первосвященник Клио 145

Приведем лишь один пример из рассказа Геродота о тиране Афин


Писистрате (VI в. до н. э.)28. Писистрат был изгнан согражданами
из полиса, но вскоре замыслил вновь возвратиться к власти и всту­
пил в сговор с другим афинским аристократом — Мегаклом. «Для
возвращения Писистрата, — пишет Геродот, — они придумали тогда
уловку, по-моему, по крайней мере весьма глупую. С давних пор, еще
после отделения от варваров, эллины отличались большим по срав­
нению с варварами благоразумием и свободой от глупых суеверий, и
все же тогда эти люди [Мегакл и Писистрат] не постеснялись разыг­
рать с афинянами, которые считались самыми хитроумными из элли­
нов, вот какую штуку». Далее повествуется об этой самой «штуке»:
в одной из аттических деревень отыскали рослую и красивую девицу,
нарядили ее богиней Афиной, и Писистрат, поставив ее рядом с со­
бой на колеснице, въехал в город: вот, дескать, сама божественная
покровительница Афин благоволит к бывшему тирану! «В городе все
верили, — завершает Геродот, — что эта женщина действительно бо­
гиня, молились смертному существу и приняли Писистрата»29. Так
и ощущается, как историк саркастически улыбается, описывая этот
эпизод.
Ценя ум и изобретательность, высоко ставя человеческие дости­
жения, умея оценить величие личности — не случайно он часто оста­
навливается на деятельности таких «сверхличностей» в греческой
истории, как тираны30, — Геродот (как и Одиссей) в то же время глу­
боко благочестив. Для его религиозности характерны даже некоторые
архаичные идеи, которые в просвещенный «Периклов век» могли ка­
заться уже анахронизмом. Так, историк свято верит в «зависть богов»,
в то, что небожители мстят и наказывают смертного, вознесшегося
чрезмерно высоко31. Типичнейший образчик подобных воззрений —
геродотовский рассказ о тиране острова Самоса Поликрате, в конеч­
ном счете жестоко пострадавшем именно из-за того, что он был уж
слишком удачлив и счастлив (в третьей книге «Истории»). Кстати, это
вообще одна из лучших вставных новелл в труде Геродота.

28
Herod. I. 60.
29
Эпизод, судя по всему действительно имел место. О его возможной
религиозно-политической семантике см.: Connor W. R. Tribes, Festivals and
Processions: Civic Ceremonial and Political Manipulation in Archaic Greece // JHS.
1987. Vol. 107. P. 40—50; Тумане X. Рождение Афины. Афинский путь к демо­
кратии: от Гомера до Перикла (VIII—V вв. до н. э.). СПб., 2002. С. 310—314.
30
О древнегреческих тиранах см.: БервеГ. Тираны Греции. Ростов-на-Дону,
1997.
31
Наиболее подробно о религиозных взглядах Геродота см.: Lachenaud G.
Mythologies, religion et philosophie de l'histoire dans Hérodote. Lille, 1978.
146 Часть II

Одним словом, Геродот — это настоящее, может быть, самое ха­


рактерное воплощение древнего грека со всеми его достоинствами и
недостатками, как близкими, так и непонятными для нас чертами. Чи­
тая «Историю», мы проникаемся самим духом древнегреческой циви­
лизации, начинаем лучше постигать, почему в ее рамках было создано
такое колоссальное, ни с чем не сравнимое количество культурных
шедевров мирового значения.
ПОСМЕРТНАЯ СУДЬБА. Какое влияние оказал Геродот на последую­
щее развитие античного историописания? Ответ на этот вопрос не так
уж и прост. Достаточно вспомнить, что непосредственно следующий
за Геродотом великий греческий историк — Фукидид — был, по сути
дела, его полным антиподом. Вместо геродотовского размаха, красоч­
ности, новеллистичности мы обнаруживаем у Фукидида совсем дру­
гое: утрированный рационализм, логичность, скрупулезность.
Однако же не Фукидид стал «путеводным маяком» для следую­
щих поколений античных историков. Специалисты, прослеживавшие
дальнейшую эволюцию античной исторической мысли в IV в. до н. э.
и в эллинистическую эпоху, справедливо обращали внимание на то,
что на греческой почве (равно как впоследствии и на римской) вос­
торжествовала скорее не «фукидидовская», а именно «геродотовская»
линия32. Пожалуй, одного лишь Полибия с его «прагматической ис­
торией» можно назвать наследником традиций Фукидида. Остальные
же представители историографии склонялись в сторону риторизации
и морализации описываемого и в результате проявляли большой, по­
рой гипертрофированный интерес к проявлениям чудесного и даже
чудовищного в жизни человеческого общества.
Тем не менее прямых последователей, а тем более таких, которые
могли бы подняться до его уровня, Геродот практически не имел. Сле­
дует отметить, что трудность освоения его наследия позднейшими ав­
торами обусловливалась, помимо прочих факторов, еще и тем обстоя­
тельством, что «отец истории» написал свой труд на ионийском диалек­
те древнегреческого языка, а впоследствии литературной нормой в Эл­
ладе (во всяком случае, для прозы) стал другой диалект — аттический.
У Геродота появлялись порой и критики, причем критики жестокие,
пристрастные и во многом несправедливые. Так, Ктесий Книдский —
греческий врач и историк первой половины IV в. до н. э., подвизавшийся
в качестве лейб-медика персидского царя Артаксеркса II и написавший
сочинения по истории Персии, Мидии, Ассирии, Индии, — упрекал Ге-

32
Например: Seidensticker В. Dichtung und Gesellschaft im 4. Jahrhundert //
Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 181.
Глава 1. Первосвященник Клио 147

родота в многочисленных ошибках и искажениях фактов. Но при этом


стоит отметить, что сам Ктесий всегда — и с полным основанием —
считался писателем недостоверным, к серьезной науке не имевшим ни­
какого отношения. Так что кому-кому, а уж ему менее всего пристало
порицать своего галикарнасского предшественника.
Знаменитый греческий биограф и моралист I—II вв. н. э. Плутарх
относился к Геродоту еще более негативно. Он даже написал неболь­
шой трактат, озаглавленный «О злокозненности Геродота». Сам Плу­
тарх, отделенный от Греко-персидских войн многовековой дистанци­
ей, имел перед глазами уже во многом мифологизированный их облик,
видел в них самое славное событие в истории своей родины. Поэтому
ему, естественно, не нравилась та «неортодоксальная», а на самом
деле — точная и правдивая картина этих войн, которую нарисовал Ге­
родот. Эллины, которые вместо того, чтобы объединяться накануне
вражеского нашествия, погрязают в мелких ссорах друг с другом...
Варвары, которые не уступают своим противникам в доблести, а иног­
да даже превосходят их... Всё это вызывало негодование Плутарха.
Но любой объективный исследователь, естественно, встанет в этом
споре Плутарха с Геродотом на позицию последнего.
В эпоху средневековья труд Геродота, как и произведения других
древнегреческих авторов, оказался в Западной Европе надолго забыт.
Только в Византии его продолжали читать и переписывать. Лишь на­
чиная с эпохи Возрождения в Италии, а затем и в других европейских
странах, вновь проявился интерес к наследию Эллады. Не стал исклю­
чением и «отец истории». В XV в. греческий текст его труда был издан
известным венецианским книгопечатником Альдом Мануцием; тогда
же появился и латинский перевод, выполненный гуманистом Лоренцо
Валлой. С тех пор «История» Геродота многократно переводилась на
самые разные языки, становилась предметом сотен и тысяч научных
исследований разного объема и значения. В науке Нового и Новейшего
времени к галикарнасскому историку относились по-разному. Порой,
идя по стопам Ктесия и Плутарха, Геродота уличали в грубых ошиб­
ках. Вряд ли такой подход по-настоящему продуктивен. Понятно, что
Геродот не может быть сравнен, скажем, с учеными-гуманитариями
XIX—XX вв. Его интеллектуальный багаж, система взглядов на мир,
методы работы — всё это совсем иное. Недостатков в его сочинении
можно при желании отыскать сколько угодно. Но ведь античного ав­
тора следует оценивать прежде всего по его достоинствам, а не по его
недостаткам, по тому, что он нам дал, а не по тому, чего он нам дать не
смог. А дал нам Геродот очень и очень много.
Позже, чем на Западе, уже в XIX в., серьезный интерес к Геродоту
проявился и в России. Крупнейшим специалистом по творчеству этого
148 Часть II

историка стал выдающийся русский ученый Ф. Г. Мищенко. Он выпол­


нил перевод труда Геродота на русский язык33. В качестве приложений
к этому переводу в том же издании им были помещены две прекрасные
большие статьи: «Геродот и его место в древнеэллинской образованно­
сти» и «Не в меру строгий суд над Геродотом». Особое внимание привле­
кает вторая из этих статей: в ней предпринимается аргументированная
попытка «реабилитации» Геродота, дается достойный ответ тем ученым,
которые считали его труд недостоверным историческим источником.
В XX в., в советский период, изучение Геродота в отечествен­
ной науке продолжалось. Появились первоклассные монографии о
нем, написанные высококвалифицированными исследователями —
С. Я. Лурье34, А. И. Доватуром35. Вышел новый русский перевод «Ис­
тории», сделанный Г. А. Стратановским. Этот перевод был впервые
издан в 1972 г.36 и с тех пор несколько раз переиздавался.

* * *

На Геродота можно, конечно, смотреть свысока, утверждая, что


он еще не овладел всеми признаками подлинно научного мировоззре­
ния. Однако есть ли у нас достаточные основания относиться к «отцу
истории» пренебрежительно? Может быть, имеет смысл взглянуть
на проблему под другим утлом: не утратили мы чего-то по сравне­
нию с ним? Не грешим ли мы подчас уклонением в противополож­
ную крайность — стремлением осмыслить категории исторического
бытия с помощью рациональных и только рациональных критериев,
совершенно устраняя или игнорируя всё, что не поддается постиже­
нию с этой точки зрения? Впрочем, складывается впечатление, что
историческая наука последних десятилетий, по крайней мере некото­
рых своих направлениях, имеет тенденцию совершить определенные
шаги «назад, к Геродоту»37. Так это или не так, но нам не мешало бы,
пусть хоть изредка, вспоминать о том, что история с самого момента
ее возникновения — почти единственная из наук, находящаяся под
покровительством музы.

33
Геродот. История в девяти книгах / Пер. Ф. Г. Мищенко. Т. 1—2. М.,
1885—1888.
34
Лурье С. Я. Геродот. М ; Л., 1947.
35
Доватур А. И. Повествовательный и научный стиль Геродота. М., 1957.
36
Геродот. История в девяти книгах / Пер. Г. А. Стратановского. М., 1972.
37
Оценку Геродота с позиции новых течений в исторической науке см.: Ар-
тог Ф. Первые историки Греции: историчность и история // ВДИ. 1999. № 1.
С. 177—187.
ГЛАВА 2

«НЕСВОЕВРЕМЕННЫЙ» ГЕРОДОТ
(ЭПИЧЕСКИЙ ПРОЗАИК МЕЖДУ ЛОГОГРАФАМИ И Ф У К И Д И Д О М ) 1

М. Л. Гаспарова как ученого отличали такие черты, как порази­


тельная широта и разносторонность исследовательских интересов, а
также редкостная научная интуиция, позволявшая ему делать тонкие
и глубокие наблюдения даже по таким сюжетам, которыми он специ­
ально не занимался. Так, Геродот, в общем-то, не входил в круг пред­
метов, которым Михаил Леонович уделял постоянное и углубленное
внимание. И тем не менее одной из самых интересных работ в совре­
менной отечественной историографии об этом древнегреческом авто­
ре является статья М. Л. Гаспарова «Неполнота и симметрия в "Ис­
тории" Геродота»2. Наши размышления над идеями, высказанными
в упомянутой статье, стали отправной точкой для написания данной
краткой заметки. В ней мы попытаемся сформулировать некоторые
характеристики, свойственные, на наш взгляд, творчеству «отца ис­
тории».
М. Л. Гаспаров развил достаточно популярный в исследователь­
ской литературе тезис, согласно которому в труде Геродота очень
важное место занимает так называемая фронтонная композиция, то
есть движение сюжета вначале «по нарастающей», от завязки к куль­
минации, а затем от кульминации («вершины фронтона») к развязке
«по убывающей»3. Но если ранее этот концепт, как правило, приме­
нялся в изучении отдельных геродотовских логосов, то М. Л. Гаспа-
рову впервые — и весьма доказательно — удалось продемонстриро­
вать, что и в целом «История» была построена именно по принципу
фронтонной композиции. А уже из этого последовал еще один исклю-

1
Первоначально опубликовано под тем же названием в: ВДИ. 2007. № 1.
С. 143—151, в подборке работ, посвященной памяти М. Л. Гаспарова.
2
Опубликована в кн.: Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. 1: О поэтах. М.,
1997. С. 483—489.
3
Наиболее подробно, даже с диаграммами, этот тезис развит в известной
монографии: Myres J. L. Herodotus Father of History. Oxf., 1953.
150 Часть II

чительно важный и принципиальный вывод: труд Геродота не был


окончен автором.
На этом нюансе следует остановиться чуть подробнее. Если по
поводу того факта, что «История» Фукидида осталась незавершен­
ной, кажется, разногласий нет4, то относительно «Истории» Геро­
дота в антиковедении преобладает иное мнение. Обычно считается,
что это сочинение появилось из-под пера автора именно в том виде,
в каком оно было задумано, целиком и полностью5. Это порожда­
ет определенные проблемы: ведь легко заметить, что труд Геродота
внезапно обрывается едва ли не на полуслове. Последнее, что мы в
нем находим — рассказ о взятии Сеста греческим флотом под ко­
мандованием Ксантиппа в 479/478 г. до н. э. 6 и коротенький логос о
Кире и персе Артембаре (Herod. IX. 122). Предполагается, что Геро­
дот исчерпал свою задачу, полностью рассказав о периоде военных
действий между греками и персами, начатом походом Ксеркса, и что
для него на этом периоде заканчивались Греко-персидские войны в
целом.
Но так ли это? М. Л. Гаспаров показал, что произведение «отца
истории» по построению сюжета являет собой один грандиозный
«фронтон», в качестве «вершины» которого, кульминации повество­
вания, выступает битва при Саламине. До нее — одно «крыло фрон­
тона», включающее завязку (возникновение Персидской державы) и
движение сюжета по нарастающей (рассказ о персидских завоева­
ниях, в который инкорпорирован очень пространный египетский ло­
гос, — Ионийское восстание — Марафон — Фермопилы и Артеми-
сий). По логике фронтонной композиции, после кульминации должно
следовать второе «крыло фронтона», приблизительно соразмерное
с первым. В действительности же мы обнаруживаем, что это «вто­
рое крыло» оказывается каким-то уж слишком коротким; симметрия
очевидным образом нарушена. Сразу после битв при Платеях и Ми-
кале (которые уравновешивают на другом «крыле фронтона» соот­
ветственно битвы при Фермопилах и Артемисии) труд завершается.
А значит — все-таки обрывается, поскольку невозможно допустить,
чтобы Геродот, блестящий мастер композиции, в данном случае про­
явил столь грубое незнание ее основных законов.

4
См. одно из последних по времени детальных обоснований этого тези­
са: Will W. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003.
S. 321 ff.
5
MyresJ. L. Herodotus... P. 299.
6
К вопросу о датировке события см.: Суриков И. Е. Ксантипп, отец Пери-
кла: штрихи к политической биографии // ПИФК. 2000. Вып. 8. С. 106.
Глава 2. «Несвоевременный» Геродот 151

«История», несомненно, должна была быть продолжена автором.


В полном варианте в нее обязательно вошли бы такие события, как
сражение при Евримедонте (соответствующее Марафонской бит­
ве на противоположном «крыле»7), египетская экспедиция афинян
(этот второй «египетский логос» уравновешивал бы первый, поме­
щенный ближе к началу труда). А конечным пунктом повествования,
скорее всего, стал бы Каллиев мир 449 г. до н. э., иными словами,
Греко-персидские войны были бы доведены до своего истинного
окончания.
Таковы взгляды М. Л. Гаспарова, с которыми мы, со своей сто­
роны, полностью солидаризируемся. Как представляется, эти на­
блюдения во многом помогают пролить свет на ряд общих вопросов
творчества Геродота, поныне остающихся нерешенными или дискус­
сионными. Одним из таких вопросов является эволюция структуры
«Истории» по мере работы автора над нею. Этот вопрос тесно связан
с проблемой жанровой принадлежности произведения.
В труде Геродота мы имеем, с одной стороны, основной сюжет —
войны между греками и персами от самого начала их противостоя­
ния. Но, с другой стороны, эта главная тема повествования постоянно
перебивается многочисленными отступлениями — логосами — са­
мого разнообразного характера: этнографического, географического,
культурного, религиозного... Всё это, судя по всему, представлялось
Геродоту не менее интересным, чем военно-политическая история8.
В каком отношении между собой находятся эти два важнейших
структурных элемента труда? За каким из них следует признать хро­
нологический приоритет? На этот предмет есть две противоположные
точки зрения. Согласно одной из них, вначале Геродот писал отде­
льные логосы, разрозненные и не связанные друг с другом. Затем, ког­
да у него возникло намерение дать историю Греко-персидских войн,
он инкорпорировал ранее написанные логосы в свой новый, обшир­
ный труд9.
Есть и иное мнение: Геродот изначально задумал свою «Историю»
как единое целое, как произведение, соединенное сквозной сюжетной
нитью. В это грандиозное единство вместился самый неоднородный
материал, почерпнутый автором как из своего личного опыта, так и из

7
Тем более, что появлялась великолепная возможность для связующей па­
раллели: победитель при Евримедонте Кимон был сыном марафонского побе­
дителя Мильтиада.
8
Ср.: Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 179.
9
Эту точку зрения развивал такой маститый специалист по Геродоту, как
Дж. Майрс (см. прим. 3 к этой главе).
152 Часть II

предшествующей богатой (в основном устной) традиции, но весь этот


материал подчинен одной большой цели10.
Сделать однозначный выбор между двумя названными позициями
очень нелегко. Возможно, перед нами вопрос из категории тех, кото­
рые никогда не будут решены. Во всяком случае, любой ответ на него
может носить только предположительный характер. Однако нам ка­
жется, что соображения М. Л. Гаспарова о симметричной фронтонной
композиции в какой-то степени работают на вторую из двух гипотез.
Во-первых, уже сам факт наличия такой единой композиции, в
рамках которой оказались органично слиты разнохарактерные эле­
менты, говорит об изначально существовавшем, хорошо продуман­
ном авторском замысле (другое дело, что он остался не реализован­
ным до конца). Во-вторых, можно подключить к аргументации не­
которые хронологические детали. Геродот умер, насколько можно
судить, в 420-х гг. до н. э. (он еще застал первые — но только пер­
вые — годы Пелопоннесской войны "). При этом закончить свой труд
он не успел, а следовательно, работал над ним до конца жизни. С дру­
гой стороны, известно, что уже около 445 г. до н. э. историк публично
читал какие-то части своего труда в Афинах, за что получил крупную
денежную награду12. Да и в целом в это время пришелец из Гали-
карнасса был уже известным в афинском полисе человеком. С ним
дружил Софокл13, игравший весьма значительную роль не только в
культурной, но и в общественной жизни|4; весьма вероятно, что и в
Фурии Геродот отправился по личному приглашению Перикла, при
этом вряд ли «отец истории» был просто одним из массы рядовых
колонистов.
Что читал Геродот в Афинах? Не думаем, чтобы это были какие-
то этнографические или географические логосы. Историк наверняка
выбрал для обнародования перед афинской аудиторией такие тексты,

10
Кузнецова Т. К, Миллер Т. А. Античная эпическая историография: Геро­
дот. Тит Ливии. М , 1984. С. 37.
1
' Есть мнение, что он слышал — лично или в чьей-то передаче — знамени­
тую надгробную речь Перикла, произнесенную в 431 г. до н. э., и что в истории
есть реминисценция этой речи (Herod. VII. 162). См.: Hart J. Op. cit. P. 174.
12
Лурье С Я. Геродот. M.; Л., 1947. С. 18 слл.; Lister R. P. The Travels of
Herodotus. L., 1979. P. 161 ff.
13
Egermann F. Herodot — Sophokles. Hohe Arete // Herodot: Eine Auswahl
aus der neueren Forschung. München, 1962. S. 249—255; Суриков И. Е. Клио на
подмостках: классическая греческая драма и историческое сознание // «Цепь
времен»: проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 90.
14
Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй поло­
вине V в. до н. э. М., 2002. С. 265 слл.
Глава 2. «Несвоевременный» Геродот 153

которые имели бы ярко выраженное политическое звучание и к тому


же оказались бы приятными для афинян (ср. Plut. Мог. 862ab) — об
этом свидетельствует уже тот факт, что он удостоился награды. Ины­
ми словами, практически несомненно, что он читал фрагменты, по­
вествовавшие о Греко-персидских войнах: ведь именно эти части его
труда полны прославлением Афин. А это означает, что к середине
440-х гг. до н. э. «История» Геродота — именно как история Греко-
персидских войн — была не только задумана, но частично уже и напи­
сана: на протяжении какого-то количества лет до 445 г. автор трудился
над этим сочинением. А в то же время к 420-м гг. до н. э. оно еще не
было доведено до финала. Следовательно, работал Геродот медленно
(это ни в коей мере не должно прозвучать упреком ему: не будем забы­
вать, что он шел непроторенным путем, открывал своим творчеством
новый жанр в античной и мировой литературе).
Писал ли Геродот что-либо до того, как начал «Историю»? Были
ли в этот ранний период его жизни созданы крупные логосы о раз­
личных странах и народах? Как видим, это оказывается маловеро­
ятным |5. Разве что предположить, что в юности он работал чрез­
вычайно интенсивно и быстро, а вступив в пору акме, вдруг утра­
тил это качество. Итак, несколько более вероятным представляется
следующий ход событий. Геродот уже в молодости, под впечатлени­
ем Греко-персидских войн, задумал написать их историю. Именно
это намерение, а не просто досужее любопытство руководило им,
когда он путешествовал, собирал материал и т. п. И, принявшись за
написание труда, он тут и там вплетал в его ткань те или иные фраг­
менты этого собранного им материала, поскольку они представля­
лись ему (как ныне представляются нам) весьма интересными сами
по себе.

15
В нескольких местах «Истории» Геродот ссылается (причем, обратим
внимание, в будущем времени) на какие-то свои ассирийские логосы. См.
Herod. I. 184: έν TOUJL Άσσυρίοισι λόγοισι μνήμην ποιήσομαι; ср. также
Herod. I. 106: ev έτέροισι λόγοισι δηλώσω. Обычно данный факт используют
как доказательство того тезиса, что у Геродота были, помимо «Истории», еще
какие-то (более ранние) произведения. Но почему же тогда будущее, а не про­
шедшее время? Если же принять точку зрения о незавершенности «Истории»,
то всё становится на свои места. Геродот планировал включить свой труд под­
робный рассказ об Ассирии, но не успел сделать это. Очевидно, ассирийский
логос должен был находиться где-то в конце труда; в рамках симметричной
фронтонной композиции он уравновешивал бы лидийский и мидийский ло­
госы в первой книге «Истории». Кстати, именно в первой книге содержатся
отсылки к ассирийскому логосу: одно «крыло фронтона» как бы переклика­
ется с другим.
154 Часть II

Как бы то ни было, в результате произведение «отца истории»,


при всей стройности его композиции, оказалось открытой текстовой
структурой16. Оно является таковой в первую очередь именно благода­
ря многочисленным отступлениям. Автор щедро делится с читателя­
ми самыми разнообразными сведениями, сплошь и рядом отклоняет­
ся от основного предмета своего интереса — Греко-персидских войн,
чтобы дать обширные экскурсы на самые неожиданные темы: то о
переселениях эллинских племен много веков назад, то о становлении
царской власти в далекой Мидии, то о нравах скифов, то о разливах
Нила, то о каких-нибудь муравьях величиной с собаку, стерегущих
индийское золото...
Не может не броситься в глаза резкий контраст с «Историей»
Фукидида, которая в этом отношении представляет собой полную
противоположность, закрытую текстовую структуру: ее автор строго
придерживается одного сюжета — предпосылок, начала, хода Пело­
поннесской войны. Нельзя сказать, что у Фукидида совсем нет экс­
курсов. Но они немногочисленны, обычно кратки, а главное — всегда
концептуально и композиционно мотивированны|7.
Как ни парадоксально, труд Геродота по обилию отступлений сто­
ит ближе к произведениям совсем иного литературного жанра — эпо­
са 18. Эпические поэмы тоже принципиально не замкнуты, они имели
тенденцию к постоянному разрастанию, причем как «вовне», так и
«внутри себя» — посредством вставок, делавшихся новыми и новыми
поколениями аэдов19.
«История» Геродота имеет черты принципиального сходства
с эпосом и по ряду других параметров, таких, как представления о
времени и пространстве20, отношение к предшествующей тради-
16
Ср.: Hart J. Op. cit. P. 177.
17
Для Фукидида характерны скорее не экскурсы, а, напротив, пропуски (ср.
Hanson V. D. Introduction // The Landmark Thucydides: A Comprehensive Guide to
the Peloponnesian War. N. Y., 1996. P. XXII).
lx
См. сопоставление «Истории» Геродота с эпическими поэмами: Boede-
ker D. Epic Heritage and Mythical Patterns in Herodotus // Brill's Companion to
Herodotus. Leiden; Boston; Köln, 2002. P. 97—116; Eadem. Pedestrian Fatalities:
The Prosaics of Death in Herodotus // Herodotus and his World. Oxf., 2003. 17—36.
Обнаруживаются, естественно, черты как сходства, так и различия.
19
Гомеровские «Илиада» и «Одиссея» обрели свою окончательную, кано­
ническую форму лишь достаточно поздно, в VI в. до н. э., когда усилиями Со­
лона, а затем Писистрата их текст был зафиксирован. См. к вопросу: Cook Ε. Ε
The Odyssey in Athens: Myths of Cultural Origins. Ithaca, 1995; Sauge A. «L'Iliade»,
poème athénien de l'époque de Solon. Bern, 2000.
20
В целом о категориях времени и пространства у Геродота см.: Payen P.
Comment résister à la conquête: temps, espace et récit chez Hérodote // REG. 1995.
Глава 2. «Несвоевременный» Геродот 155

ции21, общий оптимизм мироощущения22. Не случайно это произве­


дение нередко — и совершенно справедливо — относят к категории
«эпической историографии»23. Специально хотелось бы подчерк­
нуть, что это не просто красивая метафора, а существеннейшая чер­
та. Совершенно справедливо пишет один из крупнейших в современ­
ной мировой историографии знатоков Геродота — Франсуа Артог:
«Геродот хотел соперничать с Гомером и, завершив "Историю", стал
Геродотом... Геродот черпал силу или дерзость для того, чтобы на­
чать, в эпосе». Геродот и Гомер, в сущности, и работали в чрезвычай­
но схожей манере. Как последний нарисовал впечатляющую картину
Троянской войны на основе разрозненных героических песен своих
предшественников — аэдов, инкорпорировав эти песни в собствен­
ное повествование, так и у «отца истории» мы постоянно находим
инкорпорированные в труд логосы, в значительной мере взятые из
предшествующей традиции.
Главным отличием сочинения Геродота от эпических поэм явля­
ется то, что оно написано в прозе. Возникновение прозы в Греции
приблизительно в середине VI в. до н. э. имело огромное историко-
культурное значение24. Проза открывала новые возможности, но в то

Vol. 108. Р. 308—338; Alonso-Nunes J. Herodotus' Conception of Historical Space


and the Beginnings of Universal History // Herodotus and his World. Oxf., 2003.
P. 145—152.
21
По вопросу об отношении Геродота к предшествующей традиции, к сво­
им источникам в последние годы на Западе появилась обильная и весьма ин­
тересная литература. См., в частности: Fehling D. Herodotus and his 'Sources':
Citation, Invention and Narrative Art. Leeds, 1989; VandiverE. Heroes in Herodotus:
The Interaction of Myth and History. Frankfurt a. M., 1991; Pritchett W. K.
The Liar School of Herodotus. Amsterdam, 1993; Thomas R. Herodotus in Context:
Ethnography, Science and the Art of Persuasion. Cambridge, 2000; Bichler R.
Herodots Welt: Der Aufbau der Historie am Bild der fremden Länder und Völker,
ihrer Zivilisation und ihrer Geschichte. 2 Aufl. В., 2001.
22
Ср. проницательное сравнение оптимизма Геродота и пессимизма Фу­
кидида, сделанное Дионисием Галикарнасским (Epist. ad Pomp. 774—777 R):
«Я упомяну еще об одной черте содержания... — это отношение автора к опи­
сываемым событиям. У Геродота оно во всех случаях благожелательное, он ра­
дуется успехам и сочувствует при неудачах. У Фукидида же в его отношении
к описываемому видна некоторая суровость и язвительность, а также злопа­
мятность... Красота Геродота приносит радость, а красота Фукидида вселяет
ужас».
23
Кузнецова Т. //., Миллер Т. А. Указ. соч. С. 6 слл.; Артог Ф. Первые исто­
рики Греции: историчность и история // ВДИ. 1999. № 1. С. 178 слл.
24
Это значение справедливо подчеркнуто в работе: Шичалин Ю. А.
Επιστροφή, или Феномен «возвращения» в первой европейской культуре. М.,
1994. С. 37 слл.
156 Часть II

же время необходимость овладения ею порождала новые, ранее не­


известные трудности и проблемы. Проблемы эти решались первыми
поколениями греческих прозаиков по-разному. Но, во всяком случае,
вполне естественно, что выработанные в поэзии каноны, в том числе
композиционные, еще достаточно долго оказывали влияние на мно­
гих авторов, писавших прозой. Геродот — в числе таких авторов; он
уже не поэт, а прозаик, но, если можно так выразиться, «эпический
прозаик».
Формирование прозы в греческом мире шло бок о бок с другим
важнейшим культурным процессом — формированием ионийской на­
уки. Это последнее развертывалось в двух основных плоскостях: с
одной стороны, как появление и развитие натурфилософии, имевшей
дело с миром природных явлений, с другой стороны — как появление
и развитие истории25, имевшей дело с миром человеческого общества.
Первые историки (Гекатей и остальные логографы) были младшими
современниками первых натурфилософов (Анаксимандра, Анаксиме-
на и др.26) и во многом шли по их стопам. Характерный пример: Анак-
симандр первым среди греков составил карту ойкумены, а Гекатей ее
усовершенствовал27.
Ранние философы и ранние историки в традиции никогда не сме­
шиваются друг с другом. Не исключено, что они и сами сознавали
взаимное различие сфер своих изысканий и не вторгались в проблема­
тику друг друга. Тем не менее вполне очевидно, что рождение натур­
философии и рождение историографии — явления одного порядка,
имевшие место в силу аналогичных причин реального и ментального
характера28.

25
Есть мнение, что ионийский термин ίστορίη изначально означал именно
науку. См.: Шичалин Ю. А. История античного платонизма в институциональ­
ном аспекте. М , 2000. С. 109.
26
Не вполне ясно, следует ли начинать этот ряд уже с Фалеса — фигу­
ры, занимающей пограничное положение между «мудрецом» традиционного
типа и натурфилософом. О месте Фалеса в истории древнегреческой фило­
софии и науки см. интересную статью: Панченко Д. В. Фалес: рождение фи­
лософии и науки // Некоторые проблемы истории античной науки. Л., 1989.
С. 16—36.
27
Агтауог О. К. Herodotus, Hecataeus and The Persian Wars // The World of
Herodotus. Nicosia, 2004. P. 332—333.
28
Ср. Суриков И. Е. История как «пророчество о прошлом» (формирова­
ние древнегреческих представлений о труде историка) // Восточная Европа в
древности и средневековье: Время источника и время в источнике. М., 2004.
С. 193 ел.; Он же. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // Ис­
тория и память: Историческая культура Европы до начала нового времени. М.,
2006. С. 61 слл.
Глава 2. «Несвоевременный» Геродот 157

Какое место в рассматриваемом здесь интеллектуальном движе­


нии занимал Геродот, который, несомненно, может считаться одним
из ведущих представителей ионийской образованности (его «Ис­
тория» написана именно на ионийском диалекте, хотя сам автор и
был по происхождению дорийцем29)? Ответ на этот вопрос можно
дать, проведя сравнение между основными принципами, которых
придерживался Геродот, и теми, которыми руководствовались его
непосредственные предшественники — логографы. Труды послед­
них не сохранились; однако, по крайней мере, от крупнейшего из
логографов — Гекатея Милетского — дошло достаточно большое
количество фрагментов, в том числе теоретико-методологического
содержания, которые помогают составить представление о его базо­
вых установках.
Уже самый беглый анализ показывает значительное различие,
даже контраст между Гекатеем и Геродотом в целом ряде отношений30.
И в то же время, как ни парадоксально, принципы Гекатея оказывают­
ся ближе к принципам Фукидида. Проиллюстрируем этот тезис, со­
поставив суждения трех великих историков, касающиеся отношения
к данным предшествующей традиции:
Гекатей (FGrHist. 1. F 1): «Так говорит Гекатей Милетский: я пишу
это так, как мне представляется истинным, ибо рассказы эллинов мно­
горазличны и смешны, как мне кажется».

29
Этот парадокс сам по себе порождал различные интерпретации. Пред­
лагалось два основных решения проблемы. С одной стороны, высказывалась
мысль, что Геродот, родным диалектом которого был дорийский, «рано приоб­
щился к передовой ионийской культуре» {Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки
античной общественной мысли. Л., 1981. С. 104) и писал свой исторический
труд по-ионийски, потому что такова была сложившаяся к его времени тради­
ция, установленная логографами. С другой стороны, есть и мнение, согласно
которому Галикарнасс ко времени Геродота стал уже фактически ионийским
городом {Cook J. M. The Greeks in Ionia and the East. L., 1962. P. 30); соответ­
ственно, родным для «отца истории» являлся именно ионийский диалект. Од­
нозначный выбор между этими двумя альтернативными объяснениями вряд ли
представляется возможным.
30
Это было замечено уже давно. См., например: Wipprecht F. Zur Entwicklung
der rationalistischen Mythendeutung bei den Griechen. Tübingen, 1902. S. 45 f. Нам
также неоднократно приходилось писать в различных контекстах о различиях
между Гекатеем и Геродотом: Суриков И. Е. Лунный лик Клио: Элементы ир­
рационального в концепциях первых античных историков // Μνήμα. Сборник
научных трудов, посвященный памяти проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002.
С. 403 слл.; Он же. Эволюция религиозного сознания... С. 251—253; Он же.
Первосвященник Клио (О Геродоте и его труде) // Геродот. История. М., 2004.
С. 10; Он же. Парадоксы исторической памяти... С. 79 слл.
158 Часть II

Геродот (VII. 152): «Мой долг передавать все, что рассказывают,


но, конечно, верить всему я не обязан».
Фукидид (I. 22. 2): «Я не считал согласным со своей задачею запи­
сывать то, что узнавал от первого встречного, или то, что я мог пред­
полагать, но записывал события, очевидцем которых был сам, и то,
что слышал от других, после точных, насколько возможно, исследова­
ний относительно каждого факта, в отдельности взятого».
Как видим, подходы Гекатея и Фукидида достаточно схожи; мож­
но сказать, что позиция второго из них выглядит прямым продолже­
нием и развитием позиции первого: тот же критицизм по отношению
к источникам, то же стремление опереться прежде всего на собствен­
ный разум и собственное понимание истины. Это как бы два звена в
одной цепи становления античной исторической науки. А вот Геродот
из этой цепи явным образом выпадает. Его принцип — преподносить
своей аудитории всю ту информацию, которая есть в его распоряже­
нии (λέγειν τα λεγόμενα) — по сути своей эпичен. Это, кстати, при­
водит к возникновению «диалогичной» установки в историописании:
автор признает право на существование не только за своей точкой зре­
ния, но и за иными31.
Итак, Геродот—в определенной степени «анахронизм», писатель,
идущий наперекор преобладавшей в его эпоху тенденции, стремя­
щийся сделать из исторического повествования своеобразный «эпос в
прозе»? Это может прозвучать категорично и даже парадоксально, но
для подобной оценки его творчества есть основания32. Возьмем дру­
гой аспект — отношение к религии и мифам. Если Гекатей дает яркие
примеры критики традиционных верований (Hecat. FGrHist. l. F 19,
F 27), если Фукидид практически вообще игнорировал религиозную
сторону бытия общества33, то находящийся между ними Геродот, на­
против, уделяет этой стороне весьма значительное внимание34. Он, по

31
Впоследствии аналогичную установку обнаруживаем мы, например, у
Плутарха (см. Суриков И. Е. «Солон» Плутарха: некоторые источниковедческие
проблемы // ВДИ. 2005. № 3. С. 151—161), хотя субъективно Плутарх чрезвы­
чайно симпатизировал Фукидиду и неприязненно относился к Геродоту.
32
Кстати, не это ли снискало Геродоту дружбу Софокла, который тоже, как
мы писали в другом месте, «твердо противостоял волне новых течений» (Су­
риков И. Е. Эволюция религиозного сознания... С. 242), был наиболее «эпи­
ческим» из великих греческих драматургов (Там же. С. 122 ел.)? У Фукидида
наблюдается гораздо больше параллелей с Еврипидом (Hart J. Op. cit. P. 44).
»HartJ. Op. cit. P. 179.
34
См. по этой проблематике: Lachenaud G. Mythologies, religion et philo­
sophie de l'histoire dans Hérodote. Lille, 1978; Shimron B. Politics and Belief
in Herodotus. Stuttgart, 1989; Mikalson J. D. Religion in Herodotus // Brill's
Глава 2. «Несвоевременный» Геродот 159

словам П. Функе, «отражает сакральный ландшафт, который сущест­


вовал в качестве ментальной карты35 в сознании греков и направлял
их мысли и действия».
Здесь мы выходим на чрезвычайно значимую проблему. На фоне
как логографов, так и Фукидида «История» Геродота выделяется
большей широтой охвата материала. Сказанное справедливо в не­
скольких различных смыслах. Мы уже упоминали об отступлениях,
которыми изобилует геродотовский труд, которые, возможно, не­
сколько затрудняют читателю задачу последовательного отслежива­
ния основного сюжета — Греко-персидских войн, вносят определен­
ный элемент хаотичности в изложение, но зато создают настоящее
«эпическое раздолье». Это, кстати, важно и для нас, исследователей
греческой античности. Если бы Геродот писал в манере Фукидида и
рассказывал только о военном столкновении между греками и пер­
сами, никуда не уклоняясь, какой массы ценнейшей информации мы
лишились бы! Что мы знали бы, например, об архаической истории
Афин, если бы не геродотовские экскурсы о Писистрате, Гиппии,
Клисфене?36
Еще большее значение имеет тематическая широта37. Для Геро­
дота вполне законными предметами исторического исследования еще
являются темы, связанные с этнографией, географией, культурой,
менталитетом и т. п. Это придает целостность, многосторонность
картине социума и цивилизации. Уже начиная с Фукидида ситуация
резко изменяется. Именно этот последний, как справедливо отмеча­
лось38, определил ключевую проблематику всей последующей исто­
риографии, не только античной, но и европейской вплоть до XX в.
Военная, политическая, дипломатическая история, одним словом, со­
бытийная история — вот что прежде всего интересовало Фукидида и

Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 187—198; Funke P. Herodotus and the


Major Sanctuaries of the Greek World // The World of Herodotus. Nicosia, 2004.
P. 159—167.
35
О популярном в современной западной историографии понятии «мен­
тальная карта» см.: Подосинов А. В. Карта и текст: два способа репрезентации
географического пространства в античности и средневековье // Восточная Ев­
ропа в древности и средневековье: Восприятие, моделирование и описание про­
странства в античной и средневековой литературе. М., 2006. С. 153—159.
36
Другие важнейшие источники об Афинах VI в. до н. э. («Афинская поли-
тия» Аристотеля, Плутарх) в очень значительной, местами просто определяю­
щей степени зависят от Геродота.
37
В ichler R. Herodotus' Ethnography. Examples and Principles // The World of
Herodotus. Nicosia, 2004. P. 92 ff.
"Hart J. Op. cit. P. 179.
160 Часть II

тех, кто шел по его стопам (а таких всегда было подавляющее боль­
шинство)39. Остальные аспекты жизни общества, как правило, оста­
вались «за бортом» исторической науки, что означало, без сомнения,
сужение ее предметного поля.
Тем самым Геродот неожиданно оказался гораздо ближе истори­
кам современной нам эпохи. Те самые «структуры повседневности»,
которые занимали столь важное место в труде «отца истории», а начи­
ная с Фукидида совершенно игнорировались, в результате разработок
прежде всего представителей школы «Анналов» вновь нашли себе
полноправное и даже приоритетное место в кругу интересов истори­
ческой науки40. Нередко можно услышать лозунг «Назад, к Геродо­
ту!» (или в другой, более парадоксальной формулировке — «Вперед,
к Геродоту!»). «Эпический прозаик»41, шедший «не в ногу» со своим
временем, тысячелетия спустя оказался созвучен времени нашему.
И в этом есть своя закономерность: в конце концов Геродот, первым
изобразивший исторический процесс в форме векового конфликта За­
пада и Востока, внес ключевой вклад в формирование идентичности
европейской цивилизации42.

39
Momigliano A. Essays in Ancient and Modern Historiography. Oxf., 1977.
P. 142.
40
Эта проблематика стала на долгое время преобладающей, что в самые
последние годы начинает даже порождать обратную реакцию, возрождение
внимания к политической, событийной истории (см. Бессмертный Ю. Л. Неко­
торые соображения об изучении феномена власти и о концепциях постмодер­
низма и микроистории // Одиссей. 1995. С. 5 ел.). Однако в любом случае изу­
чение «структур повседневности» заняло прочное место в исторической науке
и этого места уже не утратит.
41
Характерно, что М. Л. Гаспаров включил статью о Геродоте в том своих
избранных трудов, посвященный поэтам. Геродот — единственный прозаиче­
ский автор, представленный в этом томе. Очевидно, своим безошибочным ис­
следовательским чутьем М. Л. Гаспаров уловил близость «отца истории» имен­
но к кругу поэтов.
42
Ср. Lister R. R Op. cit. Р. 1; Маринович Л. П. Возникновение и эволюция
доктрины превосходства греков над варварами // Античная цивилизация и вар­
вары. М., 2006. С. 19. Этот тезис иногда встречает и возражения, например:
Murray О. History // Greek Thought: A Guide to Classical Knowledge. L., 2000.
P. 333. Данный сюжет, на котором мы здесь не имеем возможности остановить­
ся подробно, получил детальное освещение в ряде важных работ о Геродоте:
Hartog F. Le miroir d'Hérodote: Essai sur la représentation de l'autre. P., 1980;
Bichler R. Herodots Welt...
ГЛАВА 3

ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ
В ТРУДЕ ФУКИДИДА (I. 21. 1) И ГЕРОДОТ
(ОБ ОДНОМ МАЛОИЗУЧЕННОМ ИСТОЧНИКЕ
РАННЕГРЕЧЕСКОГО ИСТОРИОПИСАНИЯ) !

Греческих историков самого первого поколения принято в антико-


ведческой литературе называть логографами2. Этот термин в данном
своем значении стал воистину хрестоматийным, его сплошь и рядом
можно встретить как в зарубежных, так и в отечественных исследова­
ниях3. Обычно логографов понимают как предшественников Геродо­
та. Однако если внимательно всмотреться в их перечень, кочующий
из работы в работу, то легко обнаружить, что в нем присутствуют не
только историки, которые действительно писали раньше, чем Геродот
(Акусилай, Гекатей и др.), но также и его современники, в том числе
даже младшие современники. Так, причисляют к логографам Гелла-
ника Лесбосского4. А этот автор, хотя и родился, возможно, несколько
ранее Геродота (Gell. XV. 23), но, во всяком случае, написал свои по­
следние труды через два десятилетия после смерти «отца истории» и,

1
Первоначально опубликовано под тем же названием в: ВДИ. 2008. № 2.
С. 25—37.
2
Насколько удается установить, это обыкновение пошло с немецкого уче­
ного Ф. Крейцера, который в первой половине XIX в. выступил основополож­
ником изучения древнегреческой историографии. Он выдвинул следующую
схему зарождения исторической мысли в Греции: гомеровский эпос — кикли-
ческие поэмы — логографы — Геродот. О Крейцере и значении его труда см.:
Momigliano L. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 75—90.
3
Приведем в чисто иллюстративных целях несколько взятых почти наугад
примеров: Wipprecht F. Zur Entwicklung der rationalistischen Mythendeutung dei
den Griechen. Tübingen, 1902. S. 45 f.; Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки
античной общественной мысли. Л., 1981. С. 93 слл.; Кузнецова Т. И., Мил­
лер Т. А. Античная эпическая историография: Геродот. Тит Ливии. М., 1984.
С. 37.
4
О нем см.: Ruschenbusch Ε. Was Hellanikos the First Chronicler of Athens? //
Klio. 2003. Bd. 85. Ht. 1. S. 7—8.
162 Часть II

судя по всему, пользовался сочинением последнего, полемизировал с


ним5.
В то же время сам Геродот из перечня логографов решительно ис­
ключается; напротив, его принято противопоставлять им в целом ряде
отношений. Возникает в некотором роде парадоксальная коллизия;
распространенным оправданием ей служит то, что, как часто считают,
обозначение первых историков как логографов не изобретено истори­
ографией Нового времени, а встречается уже в античности6.
Так ли это? В древнегреческих источниках лексема λογογράφο?
(дословно — «писатель речей») имеет, как правило, два значения: бо­
лее широкое и более узко-специальное. С одной стороны, она упот­
ребляется по отношению к писателям-прозаикам, дабы отличать их
от поэтов. С другой стороны, как известно, в классическую эпоху су­
ществовала особая профессия логографа — ритора, составлявшего за
плату судебные речи для тяжущихся сторон7. Но логографы как пер­
вые историки? Попытка найти античный текст с именно таким пони­
манием термина встречает уже значительные затруднения.
Обычно, впрочем, указывают на известное место из классическо­
го (во всех отношениях) автора — Фукидида (I. 21. 1), полагая, что
уже он — современник и активный участник первых шагов греческо­
го историописания — понимал под логографами именно тех же пи­
сателей, которых ныне понимаем мы. Действительно, у Фукидида —
единственный раз во всем его труде — фигурирует это слово, причем
в отчетливо критическом контексте. Данный пассаж принципиально
важен для интересующей нас проблематики; собственно, на нем будет
строиться всё дальнейшее изложение. Поэтому имеет смысл проци­
тировать его in extenso, а в примечании привести и греческий текст
оригинала:

5
Schreiner J. Η. Aristotle and Perikles: A Study in Historiography. Oslo, 1968.
P. 23—27.
6
Сразу хотим обратить внимание на курьезный случай, который способен
ввести неискушенного читателя в заблуждение. В переводе Геродота, выпол­
ненном Г. А. Стратановским, фигурирует «логограф Гекатей» (V. 36; V. 125).
В действительности, однако, в оригинале слова λογογράφο? мы не обнаружива­
ем, обнаруживаем же λογοποιό? (ср. также II. 143), а это далеко не одно и то же.
Для Геродота, например, Эзоп — тоже λογοττοιό? (II. 134).
7
Lavency M. Aspects de la logographie judiciaire à l'époque de Lysias //
L'Antiquité classique. 1957. Vol. 26. № 1. P. 125—135. Первым логографом тради­
ция называет афинского оратора и политика Антифонта из Рамнунта, действо­
вавшего во второй половине V в. до н. э. (см. о нем: Суриков И. Е. Antiphontea I:
Нарративная традиция о жизни и деятельности оратора Антифонта // Studia
historica. 2006. Вып. 6. С. 40—68).
Глава 3. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот 163

«Как ни затруднительны исторические изыскания, но все же не­


далек от истины будет тот, кто признает ход событий древности при­
близительно таким, как я его изобразил, и предпочтет не верить по­
этам, которые преувеличивают и приукрашивают воспеваемые ими
события, или историям, которые сочиняют логографы (более изящно,
чем правдиво), историям, в большинстве ставшим баснословными и
за давностью не поддающимся проверке»8.
Итак, Фукидид противопоставляет здесь свой собственный труд
сочинениям каких-то «логографов». Но кто именно фигурирует у него
под этим именем? Догеродотовские историки? Не похоже. Ни одного
конкретного имени в цитированном отрывке вообще не названо. Да и
в целом в «Истории» Фукидида, кажется, только однажды упомянут
один из тех авторов, которых современная наука причисляет к лого­
графам. Это Гелланик, причем речь о нем заходит совсем в другом
месте (Thuc. I. 97. 2) и совсем в другой связи.
Для того чтобы лучше понять и конкретизировать суть тирады
против логографов, представляется интересным рассмотреть ее кон­
текст и прежде всего обратить внимание на то, что говорит Фукидид
непосредственно перед тем, как дать процитированную уничижитель­
ную характеристику. И вот что мы встречаем (Thuc. I. 20. 3): «Да и
прочие эллины о многих других установлениях и обычаях, суще­
ствующих еще и поныне, память о которых не изглажена временем,
также имеют неправильные представления. Так, например, думают,
что лакедемонские цари при голосовании имеют не один, а два голоса
каждый и что у лакедемонян был питанатский отряд, которого вообще
никогда не существовало. Ибо большинство людей не затрудняет себя
разысканием истины и склонно усваивать готовые взгляды»9.

8
εκ δε των είρημένων τεκμηρίων ομω? τοιαύτα αν τις νομίμων
μάλιστα α διηλθον ούχ άμαρτάνοι, και ούτε ως ποιηται ύμνήκασι περί
αυτών επί το μεί£ον κοσμουντε? μάλλον πιστεύων, ούτε ώς λογογράφοι
ξυνε'θεσαν ε π ί το π ρ ο σ α γ ω γ ό τ ε ρ ο ν τη άκροασει ή αληθε'στερον,
όντα α ν ε ξ έ λ ε γ κ τ α και τα πολλά ύπο χρόνου αυτών αττίστω? ε π ί
το μυθώδε? έκνενικηκότα... Фукидид и Геродот здесь и далее цитируются в
переводе Г. А. Стратановского, который, как можно убедиться, местами боль­
ше похож на пересказ. Впрочем, принципиально для нас в данном случае
именно появление в данном пассаже λογογράφοι, метод которых Фукидид не
приемлет.
9
πολλά δε και άλλα ετι και νυν όντα και ου χρόνω άμνηστούμενα
καΐ οι άλλοι Έλληνε? ούκ όρθώ? οϊονται, ώσπερ τους τε Λακεδαιμονίων
βασιλε'α? μη μια ψήφω προστίθεσθαι έ κ α τ ε ρ ο ν , αλλά δυοΓν, και
τον Πιτανάτην λόχον αύτοι? εΐναι, δς ούδ' ε γ ε ν ε τ ο πώποτε. οϋτως
ταλαίπωρο? πολλοί? ή Сл т Л сп ? ТЛ? αληθείας*, και επί τα έτοιμα μάλλον
τρέπονται.
164 Часть II

И вот тут-то становится совершенно ясно: Фукидид здесь кри­


тикует совершенно конкретного автора, и автор этот — не кто иной,
как Геродот! Ведь именно у Геродота (VI. 57) сказано о двух голосах,
принадлежащих каждому спартанскому царю в герусии; упоминает­
ся у него (IX. 53) и питанатский лох (отряд). Как известно, «отец ис­
тории» ни разу не назван по имени Фукидидом, но не вызывает ника­
кого сомнения, что последний прекрасно знал сочинение Геродота.
Собственно говоря, существуют прямые свидетельства нарративной
традиции о том, что Фукидид еще ребенком прослезился, присут­
ствуя на одном из публичных чтений Геродотом своего сочинения,
а последний, заметив это, сделал поощрительное замечание Олору,
отцу юного слушателя. Правда, свидетельства, о которых идет речь,
довольно поздние (Marcellin. Vita Thuc. 54; Suid. s. v. Θουκυδίδη?),
но это отнюдь не повод отказывать им в аутентичности, поскольку
ничего заведомо недостоверного в них нет. Геродот действительно
неоднократно читал свой труд (на разных стадиях работы над ним)
перед различными аудиториями (Dio Chrys. Or. XXXVII. 7; Lucian.
Herod. 1; Euseb. Chron. a. Abr. 1572 = 01. 83, 4), — такова вообще
была общепринятая практика у прозаиков того времени10. Ясно
одно: если в детстве Фукидид и вправду был восхищен произведе­
нием маститого историка, то впоследствии, в годы зрелости, восхи­
щение сменилось у него значительно более критичным отношени­
ем. И не удивительно: методы и приемы, к которым он обращался
в своей работе, в целом ряде отношений едва ли не полярно проти­
воположны геродотовским, да и в целом трудно найти двух более
непохожих друг на друга авторов, чем эти два великих «служителя
Клио»11.
Итак, рассматривая контекст пассажа о «логографах» (а вся эта
часть введения к «Истории» Фукидида, представляющая собой ме­
тодологический экскурс, имеет огромное значение), мы видим, что
полемика ведется именно с Геродотом, а не с кем-либо иным. Из
сказанного прямо вытекает: критика «логографов», идущая сразу
же после полемического выпада против Геродота, должна быть, не-

10
В особенной степени — именно у историков: Momigliano A. The Historians
of the Classical World and their Audience: Some Suggestions //ASNP. 1987. Vol. 8.
Fase. 1.P.63.
11
Подробнее см.: Суриков И. Е. Космос — Хаос — История: типы исто­
рического сознания в классической Греции // Время — История — Память:
историческое сознание в пространстве культуры. М., 2007. С. 72—92; Он же.
Архаическая и классическая Греция: проблемы истории и источниковедения.
М.,2007. С. 21— 39.
Глава 3. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот 165

сомненно, относима на счет того же Геродота12 (а не Гелланика или


какого-либо историка догеродотовского периода). Фукидид просто
развивает и обобщает свою мысль. Иными словами, парадоксаль­
ным образом получается, что в его глазах именно Геродот был «ло­
гографом по преимуществу», хотя мы-то как раз его таковым не счи­
таем.
Но почему же все-таки Фукидид воспринимал Геродота как ло­
гографа? Тут нам прежде всего необходимо понять, кто же такие эти
λογογράφοι, упоминаемые в интересующем нас пассаже, то есть в
каком значении употреблен здесь данный термин (выше уже отме­
чалась его многозначность, обусловленная, кстати говоря, исклю­
чительной многозначностью первого компонента этого композита,
λόγο?). Хотя по частоте употребления у античных авторов на первом
месте стоит значение «составитель судебных речей для клиентов» 13,
здесь это значение исключено: насколько известно, Геродот никогда
не подвизался на ниве судебной логографии, да и контекст фукиди-
довской характеристики не имеет к этой последней никакого отно­
шения.
Но, может быть, λογογράφοι взяты у Фукидида в максимально ши­
роком смысле — как писатели-прозаики вообще? На первый взгляд
соблазнительно принять именно такое решение проблемы, тем более
что в пределах одной фразы λογογράφοι сопоставлены (хотя, заметим,
не противопоставлены!) с ποιηταί. Однако по здравом размышлении
и от такого хода рассуждений тоже приходится отказаться. Ведь мы
уже видели, что λογογράφοι Фукидидом осуждаются и критикуются,
он противопоставляет себя им. А между тем автор истории Пелопо­
несской войны ведь и сам, естественно, был прозаиком. Если проти­
вопоставление «Фукидид — логографы» понимать как противопо­
ставление «Фукидид — прозаики», то оно окажется не имеющим
никакого смысла.
Весьма интересную гипотезу в данной связи выдвинул У. Р. Кон-
нор — автор одного из лучших монографических исследований о
Фукидиде14. Он предположил, что «логографы» в приведенном мес­
те фукидидовского труда — не Геродот, но и не другие ранние ис­
торики, предшественники Фукидида, a λογογράφοι в самом прямом

12
Это не осталось незамеченным, в частности, со стороны схолиа­
ста к Фукидиду, который к слову λογογράφοι дает следующую ремарку:
ολνίττεται τον Ήρόδοτον — «намекает на Геродота» (Schol. Thuc. I. 21. 1).
13
Это отразилось и в лексиконах. См. Hesych. s. ν. λογογράφο?* ό δί,κα?
γράφων; Suid. s. ν. λογογράφος" ό δίκα?, ή του? δικανικού? γράφων.
14
Connor W. R. Thucydides. Princeton, 1984. P. 28, 66.
166 Часть II

смысле слова — ораторы, «сочинители речей» (разумеется, не судеб­


ных). С первой частью этого суждения согласиться трудно: выше мы
продемонстрировали, что к труду Геродота Фукидид явным образом
апеллирует. А вот предложение понимать фукидидовских «логогра­
фов» именно таким образом представляется весьма плодотворным.
Из него, правда, вытекает весьма важная импликация — уравнивание
в каких-то отношениях ранних историков с ораторами. Готовы ли мы
к столь ответственному выводу? Ведь в антиковедческой литературе
памятники ораторского искусства обычно не фигурируют в качестве
источника происхождения греческого историописания. Согласно наи­
более распространенной точке зрения, существовали «два основных
истока исторической традиции у греков — поэтические сказания и
официальные хроникальные записи»; они, «слившись воедино, по­
родили на рубеже архаического и классического времени настоящее,
правильное историописание»15. Как видим, ни о каких речах здесь не
говорится.
Но данная точка зрения представляет собой некоторое упрощение.
На самом деле, конечно, на складывание исторической науки в позд-
неархаической и раннеклассической Греции повлияли и иные рече­
вые жанры. Так, было показано16, что среди последних были, в част­
ности, циркулировавшие в Дельфах рассказы о прорицаниях оракула
и их исполнении (особенно часто следы данной традиции встречают­
ся как раз у Геродота). Рассказы эти были, несомненно, устными и
прозаическими17. Иными словами, историография рождалась в более

15
Фролов Э. Д. Факел Прометея... С. 92—93. Относительно того, действи­
тельно ли была так уж велика роль второго из указанных здесь компонентов
формирования греческой историографии — хроникальных записей, у нас су­
ществуют серьезные сомнения. Подробнее см.: Суриков И. Е. Парадоксы исто­
рической памяти в античной Греции // История и память: историческая культура
Европы до начала Нового времени. М., 2006. С. 56 слл.
16
Kindt J. Delphic Oracle Stories and the Beginnings of Historiography:
Herodotus' Croesus Logos // CIPh. 2006. Vol. 101. № 1. P. 34—51.
17
В целом о решительном преобладании устной традиции среди источни­
ков Геродота см.: Каллистов Д. П. Очерки по истории Северного Причерно­
морья античной эпохи Л., 1949. С. 87; Ruschenbusch E. Die Quellen zur älteren
griechischen Geschichte: Ein Überblick über den Stand der Quellenforschung
unter besonderer Berücksichtung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion
1971: Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1975.
S. 70 f.; BalcerJ. M. Herodotus and Bisitun. Stuttgart, 1987. P. 26; Evans J. A. S.
Herodotus, Explorer of the Past. Princeton, 1991. P. 89 ff; Murray О. Herodotus and
Oral History // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxf, 2001. P. 16 ff.;
Patzek B. Mündlichkeit und Schriftlichkeit im Geschichtswerk Herodots // Klio.
2002. Bd. 84. Ht. 1. S. 7—26.
Глава 3. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот 167

широком общекультурном контексте и в окружении большего числа


воздействующих факторов, чем часто полагают. Памятники оратор­
ского искусства (в ту пору тоже еще всецело устного) никак нельзя
исключать из анализа в интересующем нас аспекте.
Рассмотрим вопрос несколько подробнее. Не может не бросить­
ся в глаза, что крайне многозначная греческая лексема λόγο? в V в.
до н. э. начинает значительно чаще, чем когда-либо ранее, употреб­
ляться в смысле «речь». И это не случайно: шло время становления
риторики, теории рефлектированного, а не спонтанного ораторского
искусства. Кстати, уже сам тот факт, что в рамках греческого «куль­
турного переворота» история и риторика возникают практически од­
новременно (и, скажем, позже, чем философия), говорит о многом.
Идя «нога об ногу», две дисциплины просто не могли не взаимодей­
ствовать.
Среди многочисленных родов и видов речей особое положение
занимали так называемые эпитафии (επιτάφιοι) — надгробные речи,
произносившиеся при погребении павших воинов. Эпитафию как
культурному явлению посвящена в высшей степени фундаментальная
монография выдающейся французской исследовательницы Николь
Лоро «Изобретение Афин»18. Эта книга, по нашему глубокому убеж­
дению, является одним из лучших достижений мирового антиковеде-
ния второй половины XX в. Широта и разносторонность рассматри­
ваемых сюжетов исключительно удачно сочетаются в ней с глубиной
анализа; самые различные аспекты ментальной жизни классических
Афин изучаются в оригинальных, неожиданных ракурсах, и, что глав­
ное, они структурируются, как вокруг некоего «стержня», именно
вокруг феномена надгробной речи.
В трактовке древнегреческого эпитафия мы во многом опираемся
именно на выкладки Н. Лоро, хотя это отнюдь не означает, что мы во
всем и безоговорочно с ней согласны. В частности, нам представляет­
ся слишком поздней принимаемая ею датировка появления в Афинах
обычая произнесения надгробных речей. Подробно изучив вопрос и
рассмотрев различные предлагавшиеся ранее датировки19, исследова­
тельница отбрасывает их одну за другой (законодательство Солона,
реформы Клисфена, время после Платейского сражения 479 г. до н. э.
или после перенесения в Афины останков героя Тесея несколько лет

18
Loraux N. L'invention d'Athènes: Histoire de l'oraison funèbre dans la cité
classique. P., 1981. Далее мы ссылаемся, как на более позднее по времени, на
английское издание той же книги: Loraux N. The Invention of Athens: The Funeral
Oration in the Classical City. Cambridge Mass., 1986.
19
Loraux N. The Invention... P. 28 ff.
168 Часть II

спустя после этого), и в конце концов вслед за Ф. Якоби20 приходит к


мнению, что это случилось в 460-е гг. до н. э.
Дата, предложенная в столь авторитетном труде, каким является
книга Лоро (особенно если на ту же чашу весов добавлен еще и авто­
ритет самого Якоби!), естественно, стала с тех пор общепринятой21
и сомнению не подвергается. А на наш взгляд, она как раз весьма и
весьма сомнительна. Прежде всего, эта дата выведена чисто умозри­
тельным путем и не опирается ровно ни на какие свидетельства ис­
точников. А между тем свидетельства о времени введения надгробной
речи имеются, и все они единодушно (Anaximen. FGrHist. 72. F 24;
Plut. Public. 9; Schol. Thuc. IL 35. 1; cp. Diog. Laert. I. 55; Cic. De leg.
II. 26. 65) указывают на совсем другую эпоху, а именно — приурочи­
вают введение эпитафия к деятельности Солона. Что лучше — «изо­
бретать» собственную хронологию событий или все-таки исходить
из той, которая представлена в традиции? В ряде работ22 традиция
в данном отношении признается вполне достоверной. Наиболее по­
дробно и аргументированно указанная точка зрения отстаивается в
специально посвященной вопросу монографии Л. Вебера23. На тех же
позициях стоит и автор этих строк, о чем ему уже неоднократно при­
ходилось писать24, приводя соответствующие доводы, которые здесь
вряд ли имеет смысл повторять. По нашему мнению, начало обычаю
произносить надгробную речь положил Солон, а позже, скорее всего
при Клисфене, этот обычай получил институциональную форму как
акция, организуемая государством.
Но для Якоби и Лоро эти датировки неприемлемы, насколько мож­
но судить, потому и только потому, что они «слишком» ранние. Аргу­
менты Л. Вебера ими даже не рассматриваются, а попросту не прини­
маются во внимание и отвергаются a limine25, равно как и отмеченные

20
Jacoby F. Patrios Nomos: State Burial in Athens and the Public Cemetery in
the Kerameikos // JHS. 1944. Vol. 64. P. 37 ff.
21
Например: Cartledge P. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993.
P. 114 f.
22
Например: Hammond N. G. L. Studies in Greek History. Oxf., 1973. P. 356;
Alexiou M. The Ritual Lament in Greek Tradition. L., 1974. P. 23; Garland R.
The Greek Way of Death. Ithaca, 1985. P. 90.
23
Weber L. Solon und die Schöpfung der attischen Grabrede. Frankfurt a. M.,
1935.
24
Суриков И. Ε. Гостеприимство Креза и афиняне // Закон и обычай госте­
приимства в античном мире. М., 1999. С. 75; Он же. Проблемы раннего афин­
ского законодательства. М., 2004. С. 122—124.
25
Не исключаем, что по идеологическим причинам (Л. Вебер принадлежал
к числу фашистских историков).
Глава 3. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот 169

выше источниковые данные. Не думаем, что это самая корректная и


плодотворная позиция.
Как бы то ни было, ко времени Геродота жанр эпитафия, получив­
ший наибольшее развитие в Афинах, достиг уже полного развития.
Об обстоятельствах, при которых говорились надгробные речи в эту
эпоху, наиболее подробно сообщает Фукидид (II. 34): «...афиняне со­
вершили по обычаю предков от имени государства торжественную це­
ремонию погребения воинов, павших в первый год войны... Павших
погребают в государственной гробнице, находящейся в красивейшем
предместье города... Когда останки преданы земле, человек, занима­
ющий в городе, по всеобщему признанию, первенствующее положе­
ние за свой высокий ум и выдающиеся заслуги, произносит в честь
павших подобающее похвальное слово. Затем все расходятся»26.
О природе, сущности, основных характеристиках жанра эпитафия
можно судить по нескольким его образчикам, дошедшим до нашего
времени. Самым известным из них является, несомненно, «Надгроб­
ная речь Перикла», произнесенная в конце первого года Пелопоннес­
ской войны и пересказанная Фукидидом (II. 35—46)27. Надгробная
речь, занимающая большую часть диалога Платона «Менексен» и
вложенная в уста Сократа, как обычно считается, имеет пародийный
характер, хотя в чём конкретно заключается пародийность, пока еще
никто не смог убедительно показать. Во всяком случае, ясно, что эта
речь в действительности никогда не произносилась перед широкой
публикой. Лишь фрагментарно дошел до нас эпитафий, составленный
софистом и ритором Горгием (Gorg. fr. 5а, 5b, 6 DK); впрочем, по­
следний, не будучи афинским гражданином, не мог произносить его
лично, равно как и еще один знаменитый метек — Лисий, в корпу­
се речей которого также имеется эпитафий (Lys. II), относящийся ко
времени Коринфской войны 395—387 гг. до н. э. Очевидно, оба этих
текста были написаны авторами на заказ. Следующая по времени над­
гробная речь сохранилась под именем Демосфена (Demosth. LX); хотя
многие критики, как античные, так и современные, отрицают ее дей-
ствительную принадлежность великому оратору , все же этот памят-

26
См. к этому пассажу: ToherD. On «Thucydides' Blunder»: 2. 34. 5 // Hermes.
1999. Bd. 127. Ht. 4. S. 497—501.
27
Перикл произносил эпитафии и в ряде других случаев, в частности,
на похоронах воинов после победы над восставшим Самосом в 439 г. до н. э.
(Plut. Pericl. 28). Высказывалось мнение, что у Геродота (VII. 162) встречается
аллюзия на одну из надгробных речей Перикла {Hart J. Herodotus and Greek
History. L., 1982. P. 174).
28
Однако см. аргументированную защиту аутентичности этой речи: Sykut-
ris J. Der demosthenische Epitaphios // Hermes. 1928. Bd. 63. Ht. 1. S. 241—258;
170 Часть II

ник вполне может использоваться при анализе, поскольку основные


признаки жанра эпитафия в нем налицо, и, в конце концов, не имеет
принципиального значения, кто именно его сочинил. Наконец, на па­
пирусе дошла до нас (не полностью) «Надгробная речь» Гиперида,
произнесенная в честь афинян, павших в Ламийской войне.
Из всех перечисленных эпитафиев фукидидовская «Надгробная
речь Перикла», что и говорить, затмевает все остальные — в силу
своих огромных литературных достоинств и присущей ей глубины
мысли. Остальными эпитафиями занимаются достаточно редко, а
этим — практически постоянно; регулярно появляются специально
посвященные ему работы29. В результате возникает аберрация: в речи
Перикла видят характерный образец афинской надгробной речи и
именно по ней судят об этом жанре30.
Однако считающие так ошибаются. В действительности данный
текст не только не типичен для своего жанра, но и попросту уникален.
Как справедливо заметил Коннор, в нем речь идет не о прошлой славе,
а о современном говорящему образе жизни31. Выражаясь несколько
иначе, у Перикла (как это передает Фукидид) главное место занимает
панегирическое изложение основных принципов политической сис­
темы и политической жизни афинской демократии. Как раз этого-то
мы и не встречаем в остальных, менее известных, но более типичных
эпитафиях. В них речь идет совсем об ином: основной акцент делает­
ся на истории Афин, прежде всего на истории военно-политической.
Об этом фукидидовский Перикл в своей «Надгробной речи» поч­
ти ничего не говорит, ограничиваясь краткими суждениями общего
характера. А в других надгробных речах, напротив, развертывается
широкая картина, демонстрирующая воинскую доблесть афинян, их
всегдашнюю готовность помочь всем, кто подвергается обидам; они
предстают в образе постоянных «освободителей эллинов». Этот тезис
богато иллюстрируется историческими примерами, которые берутся,
с одной стороны, из далекого легендарного прошлого, с упоминани­
ем таких парадигматичных фигур, как Тесей, Кодр и т. п., а с другой

Maas Р. Zitate aus Demosthenes' Epitaphios bei Lykurgus // Hermes. 1928. Bd. 63.
Ht. l . S . 258—260.
29
Назовем лишь несколько из числа самых новых: Bosworth А. В. The Hi­
storical Context of Thucydides' Funeral Oration // JHS. 2000. Vol. 120. P. 1—16;
Balot R. Pericles' Anatomy of Democratic Courage // AJPh. 2001. Vol. 122.
P. 505—525; Winton R. Thucydides 2, 37, 1: Pericles on Athenian Democracy //
RhM. 2004. Bd. 147. Ht. 1. S. 26—34.
30
Например: Cartledge P. Op. cit. P. 115 f., где основные черты эпитафия
рассматриваются именно на материале речи Перикла.
31
Connor W. R. Thucydides... P. 66.
Глава 3. ΑΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот 171

стороны — из эпохи Греко-персидских войн. Деяния Мильтиада, Фе-


мистокла, Кимона, славные победы при Марафоне, Саламине, Еври-
медонте — вот сюжеты, излюбленные авторами эпитафиев, сюжеты,
набор которых кочует речи в речь.
Н. Лоро удачно называет традицию эпитафиев «афинской истори­
ей Афин»32. В этих памятниках Афины всегда на переднем плане, они
выступают едва ли не как главная действующая сила истории. Разу­
меется, строя изложение подобным образом, составители надгробных
речей ориентировались на запросы своей аудитории, говорили то, что
ей приятно было услышать. В результате, используя определенную,
уже сложившуюся подборку специфически ориентированных стерео­
типов, сочинить эпитафий было не так-то уж и сложно. Остроумно за­
мечает по этому поводу платоновский Сократ в «Менексене» (23 5d):
«Если бы нужно было превознести афинян перед пелопоннесцами
или же пелопоннесцев перед афинянами, требовался бы хороший ора­
тор, умеющий убеждать и прославлять; когда же кто выступает перед
теми самыми людьми, коим он воздает хвалу, недорого стоит складная
речь».
Жанр эпитафия, таким образом, характеризовался высокой ис­
торической «насыщенностью». Разумеется, история, представавшая
в эпитафиях, была крайне субъективной и тенденциозной историей.
Но иной, в общем-то, в ту эпоху и не имелось: объективное изучение
прошлого как самоцель, из «антикварного» интереса к самому этому
прошлому, а не ради нужд настоящего, было классической греческой
историографии чуждо33.
Ввиду своей широкой распространенности в V в. до н. э. жанр, о
котором здесь идет речь, просто не мог не оказать влияния на первые
этапы формирования древнегреческой исторической науки, — хотя
это влияние обычно не учитывается в исследовательской литературе
(во всяком случае учитывается недостаточно, далеко не в той мере, в
какой оно того заслуживает) и, соответственно, не было предметом
специального рассмотрения. Мы в данной главе тоже, разумеется, не
претендуем на то, чтобы сразу расставить все точки над i в едва ли
не впервые всерьез, а не мимоходом поднимаемой проблеме. Мы вы­
сказываем разве что самые первоначальные предположения, и если
какие-то из них окажутся верными, то и тогда мы будем считать свою
задачу вполне выполненной.

32
LorauxN. The Invention... P. 132.
33
Антикварные штудии составляли в античности особый жанр, строго
отличавшийся от собственного исторического исследования. Подробнее см.:
MomiglianoA. Studies... Р. 1—39.
172 Часть II

«Отец истории» Геродот, вне всякого сомнения, был знаком с


традицией эпитафиев и вдохновлялся ею — особенно в «афинских»
пассажах своего труда. Этот факт не остался незамеченным34, но по-
настоящему детально не изучался. А между тем влияние эпитафиев
прослеживается у Геродота как в частностях, так и в целом, как на
уровне отдельных эпизодов, так и на уровне всего повествования.
Из отдельных примеров исключительно характерна речь афинян
перед Платейской битвой (Herod. IX. 27). При подготовке к сражению
между контингентами из различных греческих полисов разгорелся
спор о том, кому занимать в строю второе по почетности место после
спартанцев. На это место претендовали представители Тегеи и Афин.
И вот как последние обосновывают свои притязания:
«Мы знаем, конечно, что собрались здесь на борьбу с варварами, а
не для словесных прений. Но так как тегейцы завели речь о том, чтобы
обе стороны перечислили здесь все свои подвиги в древности и в но­
вое время (παλαιά те και καινά... τα έκατέροισι èv τω παντί χρόνω
κατέργασται χρηστά), то и нам приходится рассказывать, какими под­
вигами мы как доблестные воины приобрели право занимать первое
место перед аркадцами. Во-первых, ... Гераклидов, которых после их
бегства от микенского рабства сначала изгоняли все эллины, к кому бы
они ни обращались, только мы одни приютили, смирив доблесть Ев-
рисфея и одолев вместе с ними тогдашних правителей Пелопоннеса.
Далее, когда аргосцы во главе с Полиником пошли походом на Фивы
и там, окончив свои дни, лежали без погребения, то мы начали вой­
ну с кадмейцами, спасли тела аргосцев, чем мы можем похвалиться,
и предали погребению в Элевсине, на нашей земле. Славное деяние
совершили мы также в борьбе с амазонками, которые некогда с реки
Фермодонта вторглись в Аттическую землю, да и в битвах под Троей
мы не уступали ни одному городу. Впрочем, об этом не будем вспо­
минать, потому что тогдашние храбрецы ныне могут быть трусами, а
тогдашние трусы — теперь стали победителями. Поэтому довольно о
делах стародавних. Но если мы даже ничего другого не совершили,
хотя за нами много славных подвигов, так же, как и у любого дру­
гого эллинского племени, то все же из-за Марафонской победы нам
подобает эта честь, да и не только эта! Мы бились тогда с персами со­
вершенно одни, одолели и разбили сорок шесть племен. Неужели же
мы недостойны получить почетное место в боевом строю ради этого
единственного подвига?»
Перед нами — речь, которая по обстоятельствам своего произне­
сения не имеет ровно ничего общего с эпитафиями. И тем не менее по

Например: LorauxN. The Invention... P. 74; CartledgeP. Op. cit. P. 28.


Глава 3. А0Г0ГРАФ01 в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот 173

всей своей топике это типичнейший эпитафий, который смело может


быть поставлен в один ряд с вышеперечисленными памятниками это­
го жанра — если не по букве, то по духу Сделаем несколько попутных
замечаний к этому месту. Во-первых, если признать, что Геродот хоть
сколько-нибудь аутентично передает содержание речи афинян, а не
выдумал ее от начала до конца, то приходится констатировать, что
уже к 479 г. до н. э. жанр надгробной речи в своих основных чертах
вполне сложился, — вопреки мнению исследователей, относящих ее
введение к 460-м гг. до н. э.
Во-вторых, несомненно неоднократное сюжетное пересечение
процитированного здесь «квази-эпитафия» (равно как и эпитафиев в
собственном смысле слова) с фабулами некоторых афинских трагедий
V в. до н. э., а именно той их группы, где главным событием являет­
ся мольба (гикетия) к афинянам о защите со стороны неких лиц, под­
вергающихся обиде, и следующая за этим помощь Афин. Эту группу
трагедий («Просительницы» и «Эвмениды» Эсхила, «Эдип в Колоне»
Софокла, «Гераклиды» и «Просительницы» Еврипида) мы выделили в
одной из предыдущих работ35. Тогда мы никак не связывали их с эпи-
тафием, поскольку еще не занимались специально этим культурным
феноменом. Теперь же для нас эта связь очевидна, тем более что уда­
лось выявить специфический тип тенденциозного историзма в клас­
сической аттической драме36, и он оказывается весьма близким тому,
который мы обнаруживаем в надгробных речах37. В свою очередь,
грандиозные памятники трагедии имели несомненное воздействие на
труды ранних историков38. В частности, известно, что Геродот и Со­
фокл были дружны39. Обычно замечают в данной связи заимствования

35
Суриков И. Е. Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба
в Афинах // ВДИ. 2002. № 1. С. 17.
36
Суриков И. Е. Клио на подмостках: классическая греческая драма и ис­
торическое сознание // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М.,
2005. С. 89—104.
37
Ср. также сопоставление жанра надгробной речи с «Антигоной» Софокла
(которую мы, впрочем, не включаем в выделенную выше группу трагедий) в
работе: Bennett L. J., Tyrrell W. В. Sophocles'Antigone and Funeral Oratory //AJPh.
1990. Vol. 111.4. P. 441—456.
38
См., например: Marasco G. Ctesia, Dinone, Eraclide di Cumae e le origine délia
storiografia "tragica" // SIFC. 1988. Vol. 6. P. 48—67; Nielsen К A. J. The Tragedy
in History: Herodotus and the Deuteronomistic History. Copenhagen, 1997. P. 46 ff.;
Fromentin V. L'histoire tragique a-t-elle existé? // Lectures antiques de la tragédie
grecque. Lyon, 2001. P. 92; Said S. Herodotus and Tragedy // Brill's Companion to
Herodotus. Leiden, 2002. P. 117—147.
39
Это факт, установленный уже давно (см., например: Зелинский Φ. Φ.
Софокл и Геродот (новые данные) // Гермес. 1912. № 15 (101). С. 379—380;
174 Часть II

Софокла у Геродота; но по меньшей мере вполне естественно допус­


тить и обратный процесс. Одним словом, «отец истории» испытывал
влияние эпитафия как непосредственно, так и опосредованно.
Разумеется, те надгробные речи, которые мог использовать Ге­
родот, не были еще записанными речами; они функционировали в
рамках устной традиции. Соответственно, чтобы слышать их, исто­
рик должен был побывать в Афинах. В том, что он там бывал, сомне­
ваться не приходится; более того, мы считаем, что, вопреки распро­
страненному мнению40, впервые он появился в «городе Паллады» не
в 440-х гг. до н. э., когда его труд был уже отчасти написан, а гораздо
раньше. Правда, источники об этом не сообщают, но как раз в данном
случае аргумент ex silentio не может иметь практически вообще ни­
какой силы. Ведь биографическая традиция о Геродоте в целом более
чем скудна. В сущности, известны лишь отдельные разрозненные со­
бытия его жизни (да и о них-то зачастую сохранились искаженные и
противоречивые сведения), которые нельзя выстроить в однозначную
хронологическую последовательность41.
Если же судить по общеисторическому контексту некоторых
пассажей «Истории» Геродота, можно с немалой долей вероятности