Вы находитесь на странице: 1из 191

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ВОПРОСЫ

ФИЛОСОФИИ

5

МОСКВА

НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ ИЗДАЕТСЯ С ИЮЛЯ 1947 ГОДА ВЫХОДИТ ЕЖЕМЕСЯЧНО

Журнал издается под руководством Президиума Российской академии наук

2012

“НАУКА”

СОДЕРЖАНИЕ

Конференция Международного института философии в Москве в 2011 г.

От редакции А.А. Гусейнов – Мораль как предел рациональности В.С. Степин – Научная рациональность в техногенной культуре: типы и историче- ская эволюция В.А. Лекторский – Рациональность как ценность культуры

Философия и общество

Д.М. Фельдман – О правилах мировой политики О.В. Афанасьева – Информационная открытость и проблема устойчивого развития

Философия и наука

Ю.В. Чайковский – О первых философах – для всех. Пояснения к сборнику фраг- ментов Фалесовы фрагменты И.З. Цехмистро – Импликативно-логическая природа квантовых корреляций (II) А.В. Боровских, Н.Х. Розов – Категория деятельности и деятельностные принципы в педагогике

3

4

18

26

35

47

59

62

77

90

Из истории отечественной философской мысли

В.И. Коцюба – Можно ли считать прот. Ф.А. Голубинского провозвестником русской софиологии?

103

© Российская академия наук, 2012 г.

© Редколлегия журнала “Вопросы философии” (составитель), 2012 г.

В.М. Летцев – К уяснению основной проблематики философской психологии В.В. Целищев – Логика и философия (записки семидесятника)

История философии

М.Т. Степанянц – Предисловие к словарю «Буддизм» В.К. Шохин – Раджашекхара и его синтез двух форматов традиционного индийского науковедения Раджашекхара – Исследование поэзии (Кавьямиманса). Перевод с санскрита и примечания В.К. Шохина А.А. Глухов – Политическая логика Платона (в контексте интерпретаций П. Наторпа и М. Хайдеггера)

Критика и библиография

И.Ю. Алексеева – Л.А. Микешина. Диалог когнитивных практик. Из истории эпистемологии и философии науки Н.В. Громыко – В.М. Розин. Введение в схемологию: Схемы в философии, культу- ре, науке, проектировании М.С. Киселева – М.А. Корзо. Нравственное богословие Симеона Полоцкого:

освоение католической традиции московскими книжниками второй половины XVII века В.Н. Белов, В.А. Дудышкин – Неокантианство немецкое и русское: между теорией познания и критикой культуры А.Г. Дружинин – А. Брюне, Ж.-П. Гишар. Геополитика меркантилизма: новый взгляд на мировую экономику и международные отношения Коротко о книгах Наши авторы

114

124

134

143

149

157

170

172

176

180

182

185

190

Председатель Международного редакционного совета – Лекторский Владислав Александрович

МЕЖДУНАРОДНЫЙ РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ:

Э. Агацци (Италия), Ань Цинянь (Китай), А.А. Гусейнов (Россия), В.П. Зинченко (Россия), А.Ф. Зотов (Россия), А.Н. Нысанбаев (Казахстан), А.П. Огурцов (Россия), Т.И. Ойзерман (Россия), М.В. Попович (Украина), В.Н. Садовский (Россия), В.С. Степин (Россия), Ю. Хабермас (Германия), Р. Харре (Великобритания)

Главный редактор – Пружинин Борис Исаевич

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

П.П. Гайденко, А.А. Гусейнов, В.К. Кантор, В.А. Лекторский, В.Л. Макаров, В.В. Миронов, Н.С. Мотрошилова, И.С. Разумовский (ответственный секретарь), А.М. Руткевич, Ю.Н. Солонин, В.С. Степин, Н.Н. Трубникова (заместитель главного редактора), Т.В. Черниговская Сайт журнала – http://www.vphil.ru

Конференция Международного института философии в Москве в 2011 г.

От редакции. 15–17 сентября 2011 г. в Москве в Институте философии РАН заседа- ли члены Международного Института философии (имеющего штаб-квартиру в Париже). В рамках заседания была проведена трёхдневная конференция «Рациональность и её гра- ницы» с участием философов Германии, Франции, России, Италии, Финляндии, Испании, Швеции, Канады, Китая. Конференция прошла очень живо, все доклады вызывали дис- куссию. Мы публикуем доклады трёх российских участников в том порядке, в каком до- клады были произнесены.

On 15–17 Sept. 2011 in Institute of Philosophy of Russian academy of sciences Moscow members of the International Institute of Philosophy (which has it's headquarters in Paris) took part in a meeting. During this meeting a conference was held entitled ”Rationality and its boundaries”, in which philosophers from Germany, France, Russia, Italy, Finland, Spain, Sweden, Canada, China took part. The conference passed very vividly, all the reports provoked discussions. We have published the reports of three Russian participants in the same order that they were given during the conference.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: рациональность, наука, культура.

KEY WORDS: rationality, science, culture.

Мораль как предел рациональности

А. А. ГУСЕЙНОВ

Тема моего доклада: роль морали в обозначении пределов рациональности. При рас- смотрении данного вопроса существенное значение имеет различие и взаимодействие между разумом в его теоретическом и практическом аспекте. С этого и начну.

1

Чтобы придать наглядность познающему разуму, обычно используется образ света. Как свет, распространяясь от своего источника, выделяет освещаемое пространство и тем самым отделяет себя от тьмы, так и познающий разум, схватывая мир в качестве своего предмета, одновременно ограничивает его, отделяет известное от неизвестного, отчленяет в конечном счёте истину от заблуждения. Это означает, что разум сам обозначает и опре- деляет свои пределы и они, эти пределы, ограничены только возможностями самого разу- ма, только знанием, которое он производит. Если бы разум был единственной способно- стью человека, то вопрос о его пределах, возможно, не вставал бы вовсе или, по крайней мере, не заключал бы в себе внутреннего драматизма. Он оставался бы сугубо эпистемо- логической задачей. Для самого разума вопрос о его пределах и возможностях решается также легко и естественно, как, например, для солнца вопрос о силе его сияния. Данный вопрос обостряется и становится задачей постольку, поскольку нет возможности оста- ваться в пределах самого разума. Такой возможности нет не потому, что разум наталкива- ется на нечто непроницаемое для него, типа тёмной материи современных астрономов. Её нет в силу того, что человек – существо не только разумное, но ещё и живое. Более того, он является прежде всего и, в первую очередь, живым существом, а потом уже, во вто- рую очередь, разумным. Он разумен именно в качестве живого существа. Такова, на мой взгляд, основная причина, в силу которой вопрос о пределах разума превращается в про- блему и приобретает драматический характер. Жизненная активность в человеке протекает в форме целесообразной деятельности. Это означает, что она имеет осознанный характер, её непременным, обязательным элемен- том является разум. Человек не только действует, но и осознаёт, что он действует, стремит- ся дать себе отчёт о причинах, в силу которых он действует так, как он действует. Прежде чем действовать и для того, чтобы действовать, он принимает решение о действии. Имен- но решением и через решение разум подключается к жизненному процессу. И оно, реше- ние о действии, становится пределом разума в его практическом применении. Если зна- ние, характеризующее теоретическое применение разума, считать его верхним пределом, то решение, обозначающее включение знаний в жизненный процесс, практику, является

его нижним пределом. Здесь, в данном пункте, на стадии решения о действии и в процес- се этого решения разум встречается с иррациональными силами и отделяется от них. “Ре- шение одним и тем же жестом связывает и разделяет разум и безумие” [Деррида, 2011, 109]. Разум – не единственный источник активности человека, наряду с ним существует другой источник, человеческая биология, внутри себя дифференцированная, но единая в том отношении, что она отличается от разума и действует стихийно, со слепой настойчи- востью, не выходя за рамки самого действия. В отличие от теоретического применения, от познания, где пределы разума определяются им самим, в практическом применении они задаются также извне и, как пишет Деррида, “силы безумия” неусыпно бдят вокруг cogito. Возникает вопрос: какова роль разума в реальном жизненном процессе человека? Речь идёт не о пропорции, не о количественном соотношении разумного (осознан- ного) начала и иррациональных (внерациональных) импульсов, ибо совершенно очевид- но, что за исключением физиологических процессов организма, протекающих в автомати- ческом режиме, вся деятельность человека, в том числе и та, которая делает возможным поддержание самой физиологии, имеет осознанный характер, реализуется через санкцио- нированные разумом решения. Биология человека действует через когнитологию. В ко- личественном смысле участие разума в жизненном процессе человека является таким же полным (стопроцентным) как и его внерациональных основ; сознания здесь столько же, сколько и живой материи. Проблемой является качественная роль сознания, разума. Че- ловек, у которого отключён разум, просто не может существовать, а если разум повреж- дён в такой степени, что не способен принимать решения и индивид не сознает возмож- ных последствий своих действий, то он лишается необходимого видового признака и не может самостоятельно функционировать в человеческом сообществе. Вопрос, следова- тельно, состоит в следующем: выполняет ли разум лишь вспомогательную роль, состоя- щую в том, что он только опосредует жизненный процесс, пропуская через голову то, что в случае других живых существ реализуется непосредственно, через врождённые способ- ности, или он призван управлять жизнедеятельностью в соответствии со своими сужде- ниями, направлять её к целям, которые он, разум, находит наилучшими? Проблемой явля- ется иерархия рациональных и иррациональных аспектов. Находится ли cogito на службе биологии, как она представлена в индивиде, или ведёт свою собственную игру, стремясь подчинить её себе? Если бы разум только опосредовал жизнедеятельность человека и его роль ограничи- валась опережающим отражением и простым расчётом возможных следствий, то он был бы просто одной из природных способностей, отличающих человека от других живых су- ществ не больше, чем последние отличаются друг от друга: разум был бы таким же при- способительным свойством человека, каким являются панцирь черепахи или длинная шея жирафа. Правда, как заметил ещё Кант, в этом случае оставалось бы непонятным, зачем природе понадобился разум, ибо она могла достичь своих целей через инстинктивные ме- ханизмы – путём привычным и более надёжным. Разум – больше, чем приспособитель- ный механизм, обеспечивающий самосохранение человека как биологического вида, хотя, разумеется, он и выполняет эту функцию. Он представляет собой или, по крайней мере, претендует на то, чтобы считаться высшей способностью человека, которая призвана под- чинить себе и преобразовать все другие способности. Его назначение состоит в том, чтобы придать бытию человека иной – надприродный, сверхприродный – смысл и саму эволю- цию природы перевести из стихийной формы в сознательную. Практическое применение разума связано с теоретическим и его роль в принятии решения заключается в том, чтобы оно было принято на основе правильного суждения и ориентировано на такую цель, ко- торая в совокупности возможных целей является наилучшей. Речь идёт о том, чтобы сама цель соответствовала гносеологическим критериям – была несомненной в своей истинно- сти, безусловно истинной. Фундаментальный принцип разума, обосновывающий одновременно его верховную роль в жизнедеятельности человека – это принцип единства истины и блага. Истина яв- ляется основой и движущей силой познания, благо является основой и движущей силой деятельности. Участие разума в принятии решения в конечном счете предназначено для

того, чтобы реализовать принцип единства истины и блага, перевести истину во благо и направить деятельность на истинное благо. Его задача – говорить индивиду, что и как де- лать, чтобы его действия были осмысленными, вели по пути к истинному благу. Разумные действия – осмысленные действия.

2

Проблема заключается в том, чтобы практическое применение разума было продол- жением и выражением его теоретического применения и чтобы решения применялись на основе знания, в соответствии с адекватно сформулированными целями, и тем самым са- мому жизненному процессу в человеке был придан разумный смысл 1 . Проблематизиро- ванная таким образом роль разума в деятельности разворачивается в подлинную драму че- ловеческого существования. Первый акт этой драмы состоит в том, что завязывается конфликт между инструмен- тальным использованием разума в качестве расчётного механизма, призванного обслужи- вать витальные потребности и интересы индивида, и его ролью как смысловой основы деятельности. Конфликт этот неизбежен и неустраним. Так как желания и интересы инди- вида реализуются через посредство разума, то они стремятся использовать разум в своих целях, как если бы человеческие желания и интересы отличались от желаний и интересов животных только тем, что они осознаны. Поэтому разум как высшая инстанция, которая придаёт смысл человеческой жизнедеятельности, является одновременно обуздывающей инстанцией по отношению к желаниям и интересам, выполняет роль возницы, если вос- пользоваться известным образом Платона. Греческие софисты первыми усмотрели отличие человеческой формы бытия от при- родных процессов в том, что она имеет осознанный и в силу этого произвольный харак- тер, зависит от обдуманного выбора, решения самих действующих индивидов. И они же первыми использовали эту особенность для извлечения выгоды, обучая других тому, как можно с выгодой пользоваться искусством рассуждения. Позиция софистов встретила возражения со стороны Сократа, который полагал, что подлинная выгода, заключенная в разумном характере человеческой деятельности, состоит в том, чтобы строить её ра- зумно – на основе познания объективного смысла этой деятельности. По мнению Сокра- та, добродетель состоит не в том, чтобы выгадывать, а выгода состоит в том, чтобы быть добродетельным. Так завязался спор между платными учителями добродетели и беско- рыстными искателями истинной добродетели – спор, который с тех пор многократно ви- доизменялся, конкретизировался, но никогда не прекращался и дошёл до наших дней 2 . У познания и деятельности – разные хронотопы и разные масштабы. Это является ещё од- ной причиной неизбежного и неустранимого конфликта между теоретическим примене- нием разума, ориентированным на познании истины, и его практическим применением, связанным с осознанным принятием решения. Познание истины не ограничено ничем, кроме успехов в самом познании, оно не привязано жестко к предмету познания, ибо мо- жет само конструировать его, иметь дело с абстрактными объектами, оно может длиться бесконечно долго: существуют математические задачи, которые ждут своего решения сто- летиями и могут ждать ещё неограниченное время. Сказанное относится не только к ес- тественному научному познанию, но и к познанию человека, и прежде всего к познанию человека, споры о природе и предназначении которого тянутся тысячелетиями. Что каса- ется практического применения разума, то оно определяется не наличием качественных знаний, которые могут быть интегрированы в процесс принятия решения, а непрерывно- стью жизненного процесса в индивиде, который протекает в жёстко заданных простран- ственных и временных координатах. Суждения разума включаются в процесс принятия решения так, как если бы они были правильными, независимо от того, являются ли они та- ковыми по эпистемологическим критериям или нет. Говоря по-другому, какое-то из сужде- ний разума по вопросу, составляющему предмет решения, непременно должно быть при- знано правильным, даже если ни одному из них нельзя отдать преимущество по степени

вероятности. Практическое применение разума является безотлагательным, оно ориенти- руется не на истину, а на цель деятельности 3 . Практическое применение разума, будучи относительно автономным от степени его истинности, оказывает обратное (как правило, сдерживающее, искажающее) воздействие на его теоретическое применение, поскольку и то, и другое суть два аспекта одного и того же живого разумного существа 4 . Существенно важно подчеркнуть, что решимость в осуществлении сделанного выбора не зависит прямо от степени его истинности. Если здесь и существует зависимость, то она скорее обратная. Как свидетельствует опыт, люди, придерживающиеся ложных и даже просто плохо проду- манных воззрений, бывают более настойчивы в их отстаивании, словно желая твёрдостью воли компенсировать интеллектуальную ущербность своей позиции. Конечно, практический разум и теоретический разум, будучи двумя аспектами одного и того же живого существа, связаны между собой. Более того, они связаны между собой таким образом, что одно невозможно без другого. Утверждение Фауста о том, что вначале было дело, можно было бы отвергнуть на том же основании, что дело не могло быть вна- чале, так как оно прежде должно было быть задумано, запечатлено в слове. Слово и дело закольцованы между собой, они опережают друг друга. И тем не менее слово и дело, ра- циональность, как она обнаруживает себя в познании, и рациональность, как она обнару- живает себя в деятельности, различаются между собой качественно, существенно. Они едины именно в этих различиях, взаимно отрицающих переходах. Основой и фокусом по- знания является истина. Основой и фокусом деятельности является цель. Истина говорит

о том, что существует. Цель говорит о том, что ещё будет. Истина объективна. Цель субъ-

ективна. Истина общезначима. Цель произвольна. Истину открывают. Цель избирают. Ис- тину отражают. Цель проектируют. Познание и деятельность противоположно направле- ны, но у них есть точка схождения, перехода. Такой точкой является решение, которое уже не познание, но ещё не цель. Пределом разума в его практическом применении является разумность самой прак- тики, воплощённая прежде всего в её целях. При рассмотрении целей человеческой дея- тельности, определении меры их разумности, решающим является вопрос о высшей, по- следней цели, которая является точкой отсчета, фокусом и критерием для всех остальных целей. Это – уже предметная область этики, для которой вопрос о высшем благе или доб- ре, был и остаётся самым главным. Тем самым можно сказать, что одним из пределов ра- циональности является этика.

3

Для понимания того, как этика связана с гносеологией, как знание о мире трансфор- мируется в решение о деятельности, важное значение имеет принцип единства истины и добра. Принцип этот важен как для гносеологии, так и для этики. Оппозиция истины и заблуждения не является сугубо эпистемологическим фактом. Она несет на себе несомненную аксиологическую нагрузку. Истина не просто говорит

о том, что есть, что оно есть, и о том, чего нет, что его нет. А заблуждение – наоборот: о

том, что есть, что его нет, и о том, чего нет, что оно есть. Русский философ Лев Шестов, подчеркивая ущербность этически нейтральной гносеологии, возмущался тем, что для неё нет разницы между смертью Сократа и смертью бешеной собаки, что то и другое яв- ляются для неё равно несомненными утверждениями. Человек, считал Шестов, не мо- жет быть скован безличной… истиной, и истина не может быть пределом человеческих стремлений. Шестов был прав в своей критике этически нейтральной гносеологии. Но был ли он прав, полагая, что европейская гносеология в своём мейнстриме является эти- чески нейтральной? На самом деле она всегда исходила из того, что истина – это хорошо, а заблуждение – это плохо. Она всегда считала, что к тому, что является истиной, следует стремиться, а того, что является заблуждением, следует избегать. При таком понимании познание становится одновременно поиском того, что достойно избрания. Аксиологиче- ская основа европейской гносеологии обнаруживается в том, что она всегда озабочена во-

просом об истине истин, об абсолютной истине, которая является абсолютной не только в смысле неизменности, равенства самой себе, но и с точки зрения человеческого стремле- ния к ней, которая может стать надежной точкой для ориентации в мире. Философы, ища истину, искали одновременно умное место, в котором она обитает и в котором поэтому не убивают праведников. Гносеологические поиски всегда вдохновлялись моральным пафо- сом. Достаточно сослаться на два показательных эпизода из истории философии. В поэме Парменида границу между вечным царством истины и изменчивым миром мнений обо- значает богиня Правды, и делает она это в назидательной речи, обращенной к юноше, ко- торый озабочен вопросом о достойной жизни. Знаменитый тезис “мыслить и быть – одно и то же” – это и истина, и божественный путь. Не менее знаменитое положение Декарта “Cogito ergo sum” также было связано с его нравственными поисками; оно явилось след- ствием его решения “изучить самого себя”, чтобы, как он пишет, “выбрать путь, которым я должен следовать” [Декарт 1989 I, 256]. Словом, программой гносеологии была не про- сто истина, а, если можно так выразиться, истинная истина – истина, которая оборачива- ется для человека благом, становится благом, будучи избранной в качестве цели практи- ческой деятельности. Так выглядит принцип единства истины и добра, рассмотренный с точки зрения гносеологии. В этике акценты меняются. Если в гносеологии идет поиск истины, которая является благом, то в этике идёт поиск блага, которое является истинным. Человеческая деятель- ность нарастающе многообразна. Соответственно многообразны цели, которые люди пре- следуют. Как в природе ничего не происходит без причины, так в человеческой практике ничего не происходит без цели. И как причины сцепляются между собой, образуя законо- мерные целостности, так и цели стянуты в упорядоченные цепи. Мир целей организован таким образом, что он предполагает наличие последней цели. С этого положения, которым открывается “Никомахова этика” Аристотеля, собственно и начинается этика как наука. Аристотель рассуждает так: разные цели связаны между собой таким образом, что менее общие и важные цели подчиняются более общим и важным. То, что является целью, затем становится средством по отношению к другой цели, та, в свою очередь, оказывается сред- ством по отношению к другой цели и т.д. В результате складывается иерархия целей, кото- рая должна закончиться последней целью, ибо в противном случае образуется дурная бес- конечность и не может быть запущен механизм целесообразной деятельности. Последняя цель характеризуется тем, что она является целью как таковой и никогда не может быть низведена до уровня средства. По отношению к ней уже не возможен вопрос «для чего». Не она для чего-то, а напротив, все остальные цели – для неё. Она представляет собой цель целей, составляет конечную и всеобщую основу всех прочих целей. Последняя цель есть высшее благо, добро, то наилучшее, на что в конечном счете направлена человеческая деятельность. Высшее благо в качестве предмета этики претендует на то, чтобы быть ис- тинным благом. Оно характеризуется теми же признаками абсолютности, безусловности, несомненности, ясности, самоочевидности, которыми описывается и истина истин гно- сеологии, составляющая основу познавательного образа мира. Этика поэтому считается практической философией: она в сфере деятельности вы- полняет функцию, аналогичную той, которую теоретическая философия выполняет в об- ласти познания. Если теоретическая философия ищет истину, которая была бы добром, то практическая философия ищет добро, которое было бы истинным, понимая под этим доб- ро в абсолютном, несомненном, безусловном значении данного понятия. Идея высшего блага как абсолютного добра, завершенности всех желаний, той сверх- цели, которая маячит за всеми прочими целями и придаёт им субъектное единство, делая их целями данного субъекта, не является выдумкой философов. Она выражает логику са- мой нравственности, её место в сознании личности и общества. Как бы ни разнообрази- лось конкретное наполнение нравственных понятий (добра, совести, справедливости и других) в разные эпохи и в разных культурах они имеют между собой то общее, что рас- сматривается как высшая санкция человеческой легитимности действий. Нравственная квалификация действий – это их последний суд. Последний суд и в глазах тех, кто совер- шает действия, и в глазах окружающих. Поэтому, между прочим, зло всегда облекается в

личину добра, и ещё не было на земле насильников, которые не боролись бы за справедли- вость, достоинство, веру. И по этой же причине не нашлось таких радикальных критиков морали, которые, отрицая её, не скатились бы сами на моральные позиции. Именно эта особенность нравственности, её абсолютистские притязания, доставляют этике наиболь- шие трудности. Ибо речь идет не просто о том, чтобы трансформировать знания в цели и включить их в решение, а о том, чтобы найти такие знания и трансформировать их в такие цели, которые имели бы абсолютный смысл, стали основополагающими для целесообраз- ной деятельности как таковой. Невозможность устраниться от этой задачи и её невероят- ная сложность в значительной степени объясняют оппортунизм европейской этики, кото- рая постоянно пыталась убежать от самой себя. Многие столетия она пыталась спрятаться за теологию. В Новое время она стремилась найти прибежище в науке, чаще всего в био- логии, в социальном активизме, а то, случалось, и вовсе склонялась к суициду. Но лучшие её страницы связаны со стремлением дать адекватный и прямой ответ на вызов нравствен- ности, найти рациональное объяснение её абсолютистских притязаний, а не интерпрети- ровать их как иллюзию, обман и т.д. Я попытаюсь остановиться на нескольких, с моей точ- ки зрения, наиболее важных её страницах.

4

Первая из них, как уже упоминалось, связана с именем Аристотеля. Аристотель получил в наследство этический рационализм Сократа, согласно которо- му добродетель есть знание. Сократ рассуждал так: все люди стремятся к добродетели,

ибо добродетель, по общему признанию, представляет собой наилучшее для человека. И если, тем не менее, они таковыми не являются, то только потому, что не знают, в чём заключается добродетель, и следуют ложным суждениям. Они не могут сделать правиль- ный выбор, потому что не знают, какой выбор является правильным. И Сократ наметил

в качестве философской перспективы познание добродетели. Аристотель выдвинул про-

тив Сократа два возражения. Во-первых, добродетель не есть исключительно род знания,

в ней имеется также иррациональная составляющая 5 . Будучи качеством души, она возни-

кает на стыке и в процессе взаимодействия обеих её частей: разумной и неразумной. Доб- родетель представляет собой такое качество взаимодействия этих частей, когда разум гос- подствует, а неразумная часть следует её указаниям, подобно тому, как сын слушает отца. Во-вторых, и это, пожалуй, ещё более важный момент, если бы даже добродетель была ав- тономна от неразумных оснований души, то её познание само по себе не могло бы сделать людей нравственно добродетельными 6 . В этике, согласно Аристотелю, нас интересует не что такое добродетель вообще, а что такое добродетель в каждом конкретном случае. Эти- ка имеет дело не с понятиями, а с поступками. Её основная проблема – не что такое доб- родетель, а как стать добродетельным. Аристотель, разумеется, не ставит под сомнение задачу познания добродетели. Зна- чительная часть его этического исследования посвящена как раз ответу на вопрос о том, что такое нравственная добродетель. Однако особенность доступного нам знания в дан- ном случае состоит в том, что оно обозначает истину “приблизительно и в общих чертах” (ЕN. 1094в) и само по себе не может гарантировать совершение добродетельных поступ- ков. Более того, определения добродетели фиксируют их неопределенность. Так, харак- теризуя добродетель как середину между двумя порочными крайностями, Аристотель подчеркивает, что она является разной для разных добродетелей и разной для разных ин- дивидов. И нахождение середины в каждом случае – это особое искусство и индивидуаль- ный акт 7 . Далее, другим важным признаком добродетельных поступков является их на- меренный характер, заключающийся в том, что индивид руководствуется правильными суждениями. А это, в свою очередь, зависит от неразумной части души, от того, противо- стоят ли аффекты голосу разума или нет 8 . Соответственно, добродетель – не совокупность знаний, а определенный устой, на- вык, привычное состояние души, складывающееся в результате и в процессе совершения

добродетельных поступков. Про добродетельные же поступки мы не можем сказать ниче- го сверх того, что это совершенные поступки, ценные сами по себе и совершаемые исклю- чительно в силу того, что они добродетельны. Не существует каких-то общих, объективно удостоверяемых признаков, по наличию или отсутствию которых можно было бы сорти- ровать поступки на добродетельные или порочные. Поступки всегда индивидуальны, так как совершаются в конкретных обстоятельствах и являются поступками конкретных ин- дивидов. В поступках нет установленных правил. Мерой и правилом здесь является сам добродетельный человек. В итоге Аристотель приходит к выводу, что добродетельными являются поступки, которые совершает добродетельный человек. А добродетельным че- ловеком является тот, кто совершает добродетельные поступки 9 . Когда Аристотель говорит, что цель этики – “не познание, а поступки” (EN 1095a), то это означает, что в отличие от познания добродетель не отражает реальность, а соз- даёт, совершенствует её. Она связана не со знаниями, которые говорят о том, что собой представляет мир, а с идеалом, который говорит о том, каким человек хочет его сделать. Добродетельные поступки, конечно, сопряжены со знаниями, которые необходимы, что- бы рассчитать их ход и возможные следствия. Но не они определяют их добродетельность. Последняя зависит от присущего индивиду сознания ценности добродетельного поведе-

ния, его глубинной установки на то, чтобы быть добродетельным 10 . Итак, этика имеет дело с добродетельными поступками. Поступки – это последняя данность, до которой до- ходит разум на пути движения к частному. Они представляют собой другую крайность по сравнению с первыми определениями, до которых доходит разум на пути к общему. Доб- родетельность поступков постигается уже чувством, но не обычным чувством, которым постигаются чувственные предметы, а особым чувством последних данностей 11 . Это чув- ство Аристотель тоже называет умом 12 . Это можно понять так, что, согласно Аристотелю, добродетельные поступки являются тем последним точечным пределом, до которого до- ходит разум в его практическом аспекте. Аристотель в строгом смысле слова говорит не о добродетельных поступках, а о доб- родетельности поступков. У него нет особого класса добродетельных поступков, как, на- пример, дела милосердия у христианских моралистов. Добродетельность – определенная качественная характеристика всех поступков. Добродетели и пороки имеют дело с одной

и той же предметной средой, отличаясь между собой лишь степенью и качеством овладе-

ния ею: пороки представляют собой нарушение меры, недостаток или избыток в страстях

и поступках, добродетель – совершенную середину. То, что определяет материю поступ-

ка, его успешность, и то, что определяет добродетельность поступка, отличаются между собой: “назначение (человека) выполняется благодаря рассудительности и нравственной добродетели; ведь добродетель делает правильной цель, а рассудительность (делает пра- вильным) средства для её достижения” (EN1144а) [Аристотель 1984 IV, 187]. И успеш- ность поступка, его технические характеристики и нравcтвенные качества поступка зави- сят от того, кто совершает поступок, но в разных отношениях и в разной степени: первое

зависит от его знаний, изворотливости…, везенья, второе – от добродетельного склада его души. И если успешность поступка имеет объективную основу и может быть внешне удо- стоверена, то добродетельность поступка порождается и удостоверяется самим субъек- том. «Силлогизмы, имеющие своим предметом поступки, включают исходный принцип:

“поскольку такая-то цель и есть наилучшее

добродетельного, не видно» (EN 1144а) [Аристотель 1984 IV, 188].

но, что есть (наилучшее), никому, кроме

”,

5

Следующая страница связана с именем Канта, который предложил принципиально другое по сравнению с Аристотелем понимание нравственности. Поступок как разумный акт может быть описан с помощью силлогизма, где общей посылкой является его осново- положение (принцип), частной посылкой – особые обстоятельства, в которых он соверша- ется, выводом – решение, или сам поступок в узком смысле слова. Аристотель считал са-

мым существенным в поступке особенные, частные обстоятельства; он даёт их описание, выделяя тем самым отдельные добродетели. Его этика пытается охватить поступки в мак- симально возможной для неё конкретности. Кант же связывает нравственность не с осо- бенной природой поступка, а с его общим основоположением. Моральная ценность по- ступка, считает он, зависит только от принципа воления. Далее, если для Аристотеля добродетельность поступков реализуется через их кон- кретные предметно-обусловленные цели, а моральные мотивы – лишь совершенная фор- ма состояния души, то для Канта моральные измерения поступков и их материя, этика и психология полностью разведены между собой. Они питаются из совершенно разных ис- точников. Критикуя евдемонизм за то, что он сводит побудительные причины добродете- лей и пороков к одному разряду, он противопоставляет моральный мотив всем прочим мо- тивам и соответственно разводит добродетели и пороки по разным предметным сферам. Средоточием нравственности, по Канту, является нравственный закон, который от всех прочих законов отличается тем, что обладает абсолютной необходимостью и в этом смысле является законом как таковым, воплощает саму идею закона, состоящую в его все- общности. И этот закон состоит в безусловном требовании к человеку руководствоваться

в своих решениях такими субъективными основаниями, которые могли бы быть возведе-

ны во всеобщий закон. Речь идёт о знаменитом категорическом императиве, который как раз представляет собой нравственный закон в том виде, в каком он дан человеку как несо- вершенному разумному существу. Откуда возникает нравственный закон, как он может быть обоснован? Теоретический

разум, поскольку он имеет дело с познанием, начинает с созерцания и приходит к осново- положениям. Практический же разум, наоборот, начинает с основоположений, поскольку он имеет дело со способностью осуществлять предметы. И нравственный закон есть то основоположение, которое человек как мыслящее существо находит в себе, в своей воле. Теоретическое применение разума наталкивается на непостижимые предметы и антино- мии. В случае практического применения реальность чистого разума доказывается самим фактом того, что он стал практическим, т.е. основоположением воли. Так как речь идёт о безусловном практическом законе, то обоснование его необходимости означало бы ука- зать условие, которое положено в его основание, но тогда закон уже не был бы безуслов- ным. Чтобы объяснить, как возможен категорический императив, можно только выдви- нуть в качестве предположения идею свободы и тем самым истолковать нравственность как причинность из свободы. Нравственность есть автономия воли – и это не только тезис философии, но и убеждение обыденного нравственного сознания. Однако уже следующий шаг, а именно, объяснение того, как возникло само предположение о свободе, выводит нас за границы человеческого разума. Самое большее, до чего доходит разум при попытке по- нять свободу – это тот же моральный закон, для объяснения которого и вводился посту- лат свободы. В работе “Основоположение к метафизике нравов” последний параграф на- зывается “О крайней границе всякой практической философии”. Границу эту Кант видит

том, что “объяснить как чистый разум может быть практическим, – дать такое объяс-

в

нение никакой человеческий разум совершенно не в состоянии, и все усилия и старания найти такое объяснение тщетны” [Кант 1965 IV, 308]. На предельность нравственного закона мы наталкиваемся и при попытке ответить на вопрос, как он может быть реализован? Что касается действенности нравственного закона, то в этом отношении он оказывается неколебимой стеной, очерчивающей предел разумно- сти человеческой воли во всех её проявлениях. Он воплощается в мотиве долга, который санкционирует только те действия, которые не противоречат категорическому закону. Сам мотив заключается исключительно в уважении к нравственному закону и ничем иным он не может быть ограничен. По своей безусловности долг соразмерен нравственному зако- ну. И только является единственным моральным мотивом. Долг отличается от всех других мотивов и противостоит им всем, какими бы сильными, притягательными они ни были. Он противостоит склонностям вообще и в наиболее чистом виде может быть идентифици- рован тогда, когда утверждает себя вопреки склонностям. Это не значит, что склонности в этике Канта находятся под подозрением. Это лишь означает, что моральную санкцию они

,

получают свыше, через сообразность, соответствие долгу. Долг является особым уровнем мотивации, который не соседствует с другими мотивами (максимами) поведения, а возвы- шается над ними и сопровождает их. Единственная его задача – установить, соответству- ют ли намерения индивида и его решения нравственному закону. Другая особенность дол- га как мотива состоит в том, что он не может быть и, как правило, не бывает единственным мотивом. Возможно, говорит Кант, что в мире не было ни одного поступка, который был бы совершен исключительно ради долга. Долг остается долгом, не теряет в своей красо- те и ценности, а может быть, даже приобретает от того, что он не доходит до поступка. Речь даже не о том, что нет особого класса поступков, который был бы предпочтителен по нравственному критерию. Такой класс поступков в логике этики Канта вообще невозмо- жен. Но нет и отдельного примера, про который можно было бы с уверенностью сказать, что поступок мотивирован исключительно долгом 13 . Кант показал, что разум является чи- стым в качестве практического. Но остался ли он практическим, став чистым? Если этика Аристотеля, как мы видим, имеет дело с добродетельными поступками, но не находит их общих оснований, то этика Канта имеет своим содержанием нравственный закон и не до- ходит до поступков. Однако тайна человека как нравственного существа и его задача как мыслящего существа состоит в том, чтобы соединить поступок и закон.

6

Наконец, ещё одна важная страница в интересующей нас теме связана с именем рус- ского мыслителя М.М. Бахтина. Этика всегда связывала нравственность с индивидуально-ответственным поведе- нием 14 . Она видела свою задачу в том, чтобы: а) обозначить ту область деятельности, ко- торая находится во власти действующего индивида, область его свободы и б) исследовать возможности её наполнения нравственным содержанием. Бахтин также связывает нрав- ственность с индивидуальной ответственностью, его своеобразие состоит в том, что он отождествляет эти понятия. Нравственность – не определенная характеристика индиви- дуально-ответственного существования, а само такое существование. Когда мы говорим об акте деятельности, поступке, в нём надо различать два аспекта:

само бытие акта, факт его совершения, и его содержание. Как факт деятельность замкнута на конкретного индивида, является выражением единственной неповторимости его жиз- ни, своим содержанием она развернута в мир, зависит от него. Соответственно этим двум аспектам акта деятельности ответственность за него также является двусторонней: ответ- ственность за его бытие и ответственность за его содержание. Первая ответственность является нравственной, она выражает нравственную сущность человека, вторую ответ- ственность Бахтин называет специальной, она характеризует знания и умения человека. Область специальной ответственности Бахтин называет теоретическим миром, понимая под ним всё то, что придаёт деятельности рационально-осмысленный вид, направляет её по продуманному, целесообразному руслу. Самым важным является не выделение двух аспектов действия и двух видов ответ- ственности, а раскрытие характера их связи, единого плана самого действия как рефлекти- рованного в обе стороны. Исходным, базовым, с точки зрения Бахтина, является сам факт действия или нравственная ответственность. Специальная ответственность вторична, яв- ляется следствием, приобщённым моментом. Действие становится поступком не в силу того, что оно закономерно, обосновано и т.д., а в силу того, что оно является способом су- ществования <…> формой участия в бытии того индивида, который совершил эти дей- ствия. Место морали там, где все зависит от решения индивида, от его решимости взять на себя риск поступка. Поступок есть форма нравственной ответственности потому, что он не может быть совершен никем, кроме того, кто его совершает, ибо в той точке бытия, в которой имеет место поступок, находится только он. Решение совершить поступок не зависит от его содержания. Или, как говорит Бах- тин, из теоретического мира не существует перехода в мир поступка, из специальной от-

ветственности нельзя вывести нравственную ответственность. Одно дело, какие возмож- ны действия, как они классифицируются по разным критериям, и совсем другое дело, на какие действия решается тот или иной индивид. Из расписания движения поездов нель- зя узнать, куда мне ехать и должен ли я куда-нибудь ехать. Из “есть” не следует “долж- но”. Какие совершить действия, куда ехать – это исключительно моё решение, факт моего индивидуального бытия, факт самого бытия в моём индивидуальном выражении. Авто- номность нравственной ответственности, ее первичность по отношению к специальной ответственности Бахтин выразил в следующем афористическом высказывании: “Не со- держание обязательства меня обязывает, а моя подпись под ним”. От специальной ответ- ственности перехода к нравственной ответственности не существует. Но обратный пе- реход возможен и обязателен. Нравственная ответственность получает продолжением в специальной ответственности. После того, как принято решение о поступке, дальнейшие действия определяются уже его содержанием. Когда человек решил, куда ему ехать, он об- ращается к расписанию поездов и, оставаясь нравственной личностью, становится одно- временно пассажиром. В мире, который является предметом специальной ответственности, – мире познания, общих определений, эстетических образов, общественных норм, властных распоряжений, научных моделей и т.д. – индивид функционирует как один из многих, как экземпляр се- рии, как учёный, гражданин, коллега, отдыхающий, зритель, спортсмен и т.д. и т.п. Он входит в него в отвлечённом единстве, но не в единственности. Человек предстаёт в своей конкретной единственности благодаря тому, что он включен в бытие, находится там и то- гда, где никто и никогда не может находиться, поскольку это место и это время уже заняты. Единственность наличия бытия (Бахтин вводит для этого термин “не-алиби в бытии) обя- зывает. Обязывает выбирать, совершать поступок, быть ответственным. Нравственная от- ветственность – ответственность, от которой нельзя уклониться, ибо человек не может не поступать, и это – ответственность, в рамках которой индивид отвечает своим существо- ванием, его качеством и смыслом. Конечно, индивид может пытаться уклониться от того, чтобы принимать решения, как тот лукавый раб из евангельской притчи, который закопал свой талант в землю, вместо того чтобы рискнуть пустить его в оборот, но это уклонение тоже будет решением, но только плохим. Говоря о том, как единственность поступка связана с его единством, как нравствен- ная ответственность за факт поступка связана с его содержанием, Бахтин формулирует следующий тезис-афоризм: “Поступок в его целостности более, чем рационален. Он – от- ветственен” [Бахтин 1986, 83]. Ответственность, которая совпадает с нравственностью, не является вне рациональной, иррациональной, антирациональной. Она более, чем рацио- нальна. Она рациональна особой рациональностью – рациональностью самого бытия. По- ступок можно только участно пережить, его можно увидеть только изнутри, ибо тот, кто совершает поступок, находится внутри него и поступок есть то, что происходит именно с ним. Взгляд изнутри, когда субъект видит в поступке не то, что он сделал, а самого себя, является единственно возможной точкой зрения на поступок. Поступок совершается раз и навсегда, его нельзя обернуть назад и в этом смысле он безысходен. Ошибку, которую сде- лал один специалист, может исправить другой. Но дурной поступок, который совершил Иван, Петр уже исправить не может. Любовь, которая связывает меня с одним человеком, не может меня связывать с другим. Поступок впечатывается в бытие личности, становит- ся элементом самой личности. Как факт бытия он абсолютен. Про него нельзя сказать, что он истинен или ложен, его нельзя познать, исследовать, ибо до этого и для этого его надо совершить 15 . Таким образом, поступок, по Бахтину, не является результатом знаний и умений, не поддается обобщению, позволяющему поместить его в какой-либо серийный ряд. Он не может быть рационально взвешенным решением 16 . Поступок выражает, воплощает, впе- чатывает в бытие саму личность. Он более, чем рационален, так как рациональность явля- ется одним из моментов личности, хотя сам этот момент в процессе совершения поступ- ка не выявлен в качестве причины. Поступок настолько не рационален, насколько бытие предшествует познанию и насколько бытие в единственности своего проявления не мо-

жет быть предметом знания. Для того, чтобы сформулировать самое простое предложение “Жучка есть собака”, надо, во-первых, иметь Жучку, и во-вторых, иметь хотя бы еще одну собаку, например, Шарика. Возникает вопрос: как быть с нравственными понятиями, нормами, этическими зна- ниями, для чего-то же они существуют? Согласно Бахтину, они относятся к миру теории, входят в сферу специальной ответственности. Это значит, что непосредственно они не участвуют в производстве поступка. Как из понятия вещи нельзя вывести бытие вещи, так из нравственной нормы нельзя вывести поступок. Нравственные знания и навыки, как и любые другие знания и навыки, подключаются к поступку post factum, уже после того как он состоялся. Все происходит так, как во время первого творения: Бог сперва создает небо, землю, свет и только потом видит, что это хорошо. Бог творил по Бахтину. Или Бахтин вос- произвел логику Творения. Бахтин не рассматривает вопрос о роли моральной рациональности. Исходя из того, что она является вторичным, приобщенным моментом по отношению к поступку, можно предположить: ее задача заключается в том, чтобы вписать поступок в моральные пред- ставления и самого действующего индивида и окружающих, общества, прежде всего оце- нить его по критерию добра и зла. Подобно тому, как индивид мобилизует специальные знания и навыки, чтобы поступок был наиболее эффективным, так он мобилизует этиче- ские знания и навыки, чтобы поступок хорошо выглядел в его собственных глазах и гла- зах окружающих. Родитель, решивший отшлепать своего непослушного сына (а решение это он принимает на свой страх и риск, ибо никакая педагогика и психология не могут ему сказать, стоит ли ему это делать или нет, и принимает он его, совсем не ведая, что из это- го получится), должен уже после этого решить, как ему это лучше сделать (чем восполь- зоваться, по какому месту шлепнуть и т.д.), а также представить в своих глазах и в глазах окружающих как благо для сына. Оставляя в стороне анализ роли моральной теории (по- нятий и норм морального сознания в его повседневном варианте, а также этических зна- ний), констатируя лишь, что роль эта является противоречивой, часто деструктивной по отношению к самой морали, следует отметить один момент, который является исключи- тельно важным в плане рассматриваемой нами темы.

7

Нравственные нормы, составляющие основу нравственного сознания, подразделяют- ся на предписания, говорящие о том, что надо (должно, достойно) делать, и запреты, гово- рящие о том, чего делать не надо. Между ними есть одно существенное различие. Тезис, согласно которому из моральной нормы нельзя вывести моральный поступок, относится в строгом смысле слова только к нормам-предписаниям. Из требования любить ближне- го не ясно, что делать прохожему, у которого нищий просит подаяние. Из требования лю- бить родину нельзя заключить, стоит ли государству обзаводиться атомным оружием или нет. Обязанность заботиться о детях не дает ответ на вопрос, стоит ли быть по отношению к ним строгим или нет. И так применительно к любому предписанию, которое имеет мораль- ный статус: оно оказывается слишком абстрактным для того, чтобы быть достаточным ос- нованием для конкретного действия. Иное дело – нормы-запреты. Они имеют прямое дей- ствие и в своем практическом применении однозначны. Одним из устоев Пифагорейского союза было требование не есть бобовых. Они его свято соблюдали и вопроса о том, что и как надо делать правоверному пифагорейцу, чтобы следовать этому запрету, не возникло. То же самое относится ко всем нравственно санкционированным запретам, в том числе и к таким фундаментальным и широким в своем охвате, как “Не убий” и “Не лги”. Соблю- дение последних, каким бы трудным оно ни было, имеет две особенности: а) оно легко, со 100% надежностью удостоверяется и б) целиком, тоже на 100% зависит от воли, решимо- сти личности следовать им. В этом смысле нравственные запреты обладают той безуслов- ностью, абсолютностью, которая является идентифицирующим признаком нравственности. Они представляют собой то самое знание добродетели, которое искал Сократ и сам факт

наличия которого гарантировал добродетельность личности. Ведь, если человек убежден в нравственной сущности запрета, если он знает, что его надо безусловно соблюдать, то ничто, никакие внешние обстоятельства точно так же, как и никакие собственные аффек- ты не могут помешать ему следовать им. Следование нравственным запретам является од- новременно чистым случаем долга, ибо им следует не тот, кто вообще не делает того, что предписано не делать соответствующим запретом, а тот, кто не делает этого в ситуации со- блазна, вопреки желаниям и обстоятельствам. Здесь мы имеем дело также с несомненным случаем индивидуальной нравственной ответственности, так как решимость следовать за- претам является единственным, достаточным и исчерпывающим условием следования им. Запреты, рассмотренные в их нравственно обязывающем значении, позволяют кон- кретизировать идею о нравственности как пределе рациональности. Нравственность, как уже подчеркивалось, связана с ситуациями выбора, ход и исход которых не поддается ра- ционально взвешенному расчету. Она представляет собой готовность личности принять на себя риск неопределенности, броситься в пучину незнания. Нравственное решение совпа- дает с решимостью действовать в соответствии с собственным решением только потому, что оно является собственным, игнорируя все предостерегающие голоса благоразумия. При этом оно является вполне осознанным, но осознанным каким-то особым сознанием, кото- рое Аристотель называл “оком души”, Кант – “спонтанностью вещи самой по себе”, Бах- тин – “нудительной обязательностью”. Нравственные запреты суть именно такого рода ре- шения. Они выражают решимость личности, принявшей их и идентифицирующей себя с ними, не совершать определенных поступков во что бы это ей не стало. Не делая этого (не поддаваясь искушению мести, лжи и т.д.), она, конечно, знает, чего она не делает. Но она не делает этого не потому, что знает, – напротив: она знает, потому что решила не де- лать. Нравственные запреты не могут быть обоснованы, иначе они не были бы нравствен- ными. Пифагорейцы не могли сказать, почему нельзя есть бобовых, моралисты не могут от- ветить на вопрос, почему не надо никогда убивать и лгать, по крайней мере, они не могут сделать этого на эпистемологически приемлемом уровне; и мы знаем, что многие в древно- сти не соглашались с пифагорейцами и ели бобовые за милую душу, точно также многие в наши дни не соглашаются с моралистами и доказывают, что в каких-то случаях убивать и лгать не только можно, но и необходимо. Однако и пифагорейцы и моралисты принимают свои запреты, как если бы они были не просто истинами, а истинами истин, первыми, свя- щенными истинами. Их решимость следовать запретам – не следствие истинности послед- них, напротив истинность запретов – следствие их решимости безусловно следовать им.

ЛИТЕРАТУРА

Аристотель 1984 IV – Аристотель. Соч. В 4-х томах. Т. 4. М., 1984. Асмус 1965 – Асмус В.Ф. Этика Канта. / Кант И. Соч. в 6 томах. Т. 4(1). М., 1965. Бахтин 1986 – Бахтин М.М. К философии поступка / Философия и социология науки и техни- ки. Ежегодник. 1984–1985. М., 1986. Декарт 1989 I – Декарт Р. Рассуждения о методе / Декарт Р. Cоч. в 2-х томах. Т. 1. М., 1989. Деррида 2011 – Деррида Ж. Cogito и история безумия / Голобородько Д.Б. Концепция разума в современной французской философии. М., 2011. Кант 1965 IV – Кант И. Основы метафизики нравственности / Кант И. Соч. в 6 томах. Т. 4(1). М., 1965. Кант 1996 – Kant I. Practical Philosophy. Ed. by Mary J. Gregor. Cambridge University Press, 1996.

Примечания

1 Древние философы и вовсе воспринимали свои теоретичекие основоположения в нравствен- но обязывающем смысле. Гераклит связывал истину бытия с огненным логосом и потому, когда заболел водянкой, решил обмазать себя тёплым навозом. Сократ считал, что лучше испытать не- справедливость, чем совершить её и потому предпочёл принять законно предписанный ему яд, чем

спасти жизнь незаконным бегством. Эпикур понимал истинное благо как атараксию и потому ста- рался избегать страданий и, в целом, жить незаметно.

2 Разве трудно усмотреть генетическую связь с тем давним спором современных альтернатив, таких как расточительное потребительство и экологически сдержанный образ жизни, прикладное знание и фундаментальная наука, так называемый “болонский процесс” и классическое образова- ние?!

3 Это – та самая особенность, в силу которой Декарт был вынужден принять для себя времен- ные правила морали, пока он не выведет истинные. “Чтобы не быть нерешительным в действиях, пока разум обязывал меня к нерешительности в суждениях, и чтобы иметь возможность прожить

это время как можно более счастливо, я составил себе наперед некоторые правила морали” [Декарт

1989 I, 263].

4 Это хорошо видно на примере того же Декарта, который, разделяя мнение Галилея о движении Земли, тем не менее, руководствуясь своим временным правилом морали “повиноваться законам и обычаям своей страны”, сделал для себя вывод не настаивать на истинности своих мнений “напере- кор авторитету церкви”.

5 “Отождествляя добродетели с науками, Сократ упраздняет внеразумную часть души, а вместе

с нею и страсть, и нрав” (ММ 1182а) [Аристотель 1984 IV, 297].

6 “Сократ неправильно отождествлял добродетели с науками <…> В науках знание, в чём со- стоит наука, совпадает с владением ею. Кто знает врачебную науку, тот уже и врач; также и с осталь- ными науками. Но с добродетелями – иначе: если кто знает, в чём состоит справедливость, от этого он ещё не стал сразу справедливым; то же и с другими добродетелями” (ММ 1183 в) [Аристотель

1984 IV, 300].

7 “Добродетель есть сознательно избираемый склад души, состоящий в обладании серединой относительно к нам”; “Найти середину в каждом отдельном случае – дело трудное” (EN 1107а, 1109a) [Аристотель 1984 IV, 87, 92].

8 “Согласно правильному рассуждению поступают тогда, когда внеразумная часть души не ме- шает энергиям её разумной части” (ММ 1208 a) [Аристотель 1984 IV, 360].

9 “Поступки называются правосудными и благоразумными, когда они таковы, что их мог бы со- вершить благоразумный человек, а правосуден и благоразумен не тот, кто (просто) совершает такие (поступки), но кто совершает их так, как делают это люди правосудные и благоразумные” (EN1105в) [Аристотель 1984 IV, 83].

10 Например, мужество может состоять в том, чтобы перед лицом опасности твёрдо стоять на своём месте. Иногда же, наоборот, мужество сопряжено с отступлением. Как же узнать, когда надо стоять на месте, а когда надо отходить, маневрировать? Для этого требуется, конечно, анализ кон- кретной ситуации, но не только. Ведь стоять твёрдо на месте можно в силу природной ярости. Ма- неврировать можно в силу опыта. Ни тот, ни другой способ действия нельзя назвать мужественным поступком, хотя в операционном смысле, по внешнему рисунку они с ним совпадают. Для этого им не хватает соответствующего намерения. Мужество предполагает, что человек стоит на месте, если надо стоять, отходит, если надо отходить, по той причине, что он действует безбоязненно, в силу сознания того, что быть мужественным само по себе нравственно прекрасно.

11 “Что рассудительность же есть наука, (теперь) ясно, ведь она, как было сказано, имеет дело

с последней данностью, потому что таково то, что осуществляется в поступке. Рассудительность, таким образом, противоположна уму, ибо ум имеет дело с (предельно общими) определениями, для которых невозможно суждение, (или обоснование), а рассудительность, напротив, – с последней данностью, для (постижения) которой существует не наука, а чувство, однако не чувство собствен- ных (предметов чувственного восприятия), а такое, благодаря которому <в математике> мы чувству- ем, что последнее (ограничение плоскости ломаной линией) – это треугольник, ибо здесь и придется остановиться. Но (хотя) по сравнению с рассудительностью это в большей степени чувство, оно представляет собой всё-таки особый вид (чувства)” – (EN 1142а) [Аристотель 1984 IV, 182].

12 “И ум тоже имеет дело с последними данностями, (последними) в обе стороны, ибо и для первых определений, и для последних данностей существует ум” (EN 1143а) [Аристотель 1984 IV, 185].

13 Вообще следует заметить, что этика Канта лишена каких-либо назидательных примеров, явленных образцов нравственного поведения. Она никого не отлучает от мотива долга, поскольку именно долг позволяет идентифицировать человека как разумное существо и воплощает его нрав- ственное достоинство, но именно по этой причине она не допускает, чтобы кто-либо приватизиро- вал его. Поэтому неудивительно, что у Канта мы не находим апелляции к достойным подражания примерам из реальной жизни, истории.

14 Так, Аристотель считал, что от человека, его решения зависят его поступки. От него же за- висит, будут ли эти поступки добродетельными или порочными. Задача этики состоит в том, чтобы

исследовать при каких условиях они становятся добродетельными. Канта также интересует область ответственного существования человека. Он считает, что во власти человека находятся только принципы воления. Человека можно принудить совершить тот или иной поступок, но его нельзя принудить избрать ту или иную цель. Отсюда – задача найти принцип воли, который был бы нрав- ственным законом и обладал абсолютной необходимостью. 15 Центральную идею Бахтина о поступке как нравственном бытии личности можно наглядно проиллюстрировать, взяв за основу известное высказывание Аристотеля о том, что человек является началом поступка, как отец началом ребёнка. Во-первых, ребёнок есть поступок отца. Он пред- ставляет собой изменение в самом бытии, бытии отца и бытии в целом. Такова природа всякого поступка, он меняет саму жизнь того, кто поступает. Во-вторых, поступок есть нечто столь же серь- ёзное, неотвратимое, роковое, вечное и беспокойное как ребёнок. Человек не может отказаться от поступка, отделить себя от него, как отец не может отделить себя от сына, ибо даже, например, отказавшись от него, он оказывается привязан к нему более глубоко и трагично, чем до того, как он отказался. В-третьих, основанием (причиной) поступка, без которого никогда не состоялся бы сам поступок в его единственности, является совершивший его индивид, как и решающей причиной ребёнка является его отец. Как отец не может сказать, что не только он виновен в появлении ребёнка, так и нравственный субъект не может сказать, что не только он виновен в совершении поступка. Они не могут этого сказать, если будут смотреть на поступок изнутри. 16 Эта мысль о морали как таком пределе рациональности, который представляет собой переход в сверхрациональную сферу, высказывалась и до Бахтина философами, которые связывали мораль с разумной сущностью человека, хотя они и не придавали ей концептуального значения. Мы уже ссылались на высказывание Аристотеля, называвшего добродетельность поступка последней дан- ностью, которая постигается не наукой, а чувством, при том особого рода чувством, аналогичным математическому чувству. Интересным в этом плане является также следующее рассуждение Канта. Если бы, говорит Кант, мы могли проследить все внешние и внутренние побудительные силы че- ловека, то это позволило бы предсказать его будущее поведение с точностью лунных и солнечных затмений. Но если бы мы обладали аналогичной способностью интеллектуального созерцания, то в поисках корней нравственного закона мы бы пришли к “спонтанности субъекта как вещи самой по себе; см.: [Асмус 1965, 42].

Научная рациональность в техногенной культуре: типы и историческая эволюция

В. С. СТЕПИН

В историческом развитии науки можно зафиксировать эпохи, которые характеризуют- ся изменениями типа научной рациональности. Можно выделить три таких типа: класси- ческую, неклассическую и постнеклассическую рациональность. Критериями их различения выступают: 1) особенности системной организации объ- ектов, осваиваемых наукой (простые системы, сложные саморегулирующиеся системы, сложные саморазвивающиеся системы); 2) присущая каждому типу рациональности си- стема идеалов и норм исследования (объяснения, описания, обоснования, структуры и построения знаний); 3) специфика философско-методологической рефлексии над позна- вательной деятельностью, обеспечивающая включение научных знаний в культуру соот- ветствующей исторической эпохи.

Классическая рациональность

На этапе классической науки основными объектами исследования являются простые системы. Для познавательного и практического освоения простых систем достаточно по- лагать, что суммарные свойства их частей исчерпывающе определяют свойства целого. Считается, что часть (элемент) внутри целого и вне его обладает одними и теми же свой- ствами. Особым образом интерпретируется соотношение вещи и процесса: вещь (тело) рассматривается как нечто первичное по отношению к процессу, а процесс трактуется как воздействие одной вещи на другую. Причинность в этом подходе редуцируется к лап- ласовской детерминации. Пространство и время рассматриваются как нечто внешнее по отношению к системе (объекту). Полагается, что состояние движения объектов никак не сказывается на характеристиках пространства и времени. Категориальная сетка описания малых систем лежала в основании механической кар- тины мира, которая господствовала в науке в XVII–XVIII вв. и отчасти первой полови- ны XIX в. Эта картина вводила следующий образ Мироздания. В качестве фундаменталь- ных объектов полагались неделимые корпускулы (атомы). И. Ньютон в “Оптике” писал, что Бог создал мир из неделимых корпускул (атомов) и все тела (твердые, жидкие и газо- образные) составлены из них, возникают благодаря взаимодействию корпускул. Взаимо- действие корпускул и тел осуществляется как мгновенная передача сил по прямой (даль-

© Степин В.С., 2012 г.

нодействие) и подчиняется строгой детерминации, получившей позднее определение как лапласовской причинности. Процессы движения и взаимодействия протекают в абсолют- ном пространстве с течением абсолютного времени. Неделимая корпускула, силы, действующие мгновенно по прямой, абсолютное про- странство и время – все это теоретические идеализации, которые наделялись онтологи- ческим статусом. Относительно их формулировались принципы – неделимости атома и сохранения материи, принцип дальнодействия, лапласовской детерминации, принцип не- изменности пространственных и временных интервалов и их независимости от характера движения тел. Система этих принципов составляла фундамент физического знания соот- ветствующей эпохи. Механическая картина мира выступала как первая научная онтология физики. Но од- новременно она функционировала и как общенаучная картина мира, ориентируя иссле- дователей рассматривать не только физические, но и биологические, а также социальные объекты в качестве простых механических систем. Приведу два примера, относящихся к функционированию механической картины мира в качестве парадигмального образа природы и общества. Оба относятся к этапу ста- новления биологии и социологии как особых научных дисциплин. В становлении биологии в качестве особой научной дисциплины важную роль сыграли идеи об эволюции организмов как источника видообразования. В XVIII в. эти идеи обрели вид теоретической концепции Ламарка. Сегодня она воспринима- ется как своего рода антитеза механистическим представлениям. Но историко-науч- ный анализ показывает, что все обстоит иначе. Оказывается, представления механиче- ской картины мира служили в концепции Ламарка фундаментальным объяснительным принципом.

В XVIII столетии механическая картина мира была модифицирована. В качестве фун-

даментальных объектов в нее были включены, наряду с атомами вещества (неделимыми корпускулами), невесомые субстанции – носители тепловых, электрических и магнитных сил – теплород, электрический и магнитный флюиды. Ламарк сознательно ориентировал- ся на эту картину при исследовании изменений организмов в результате их приспособ- ления к среде. Он полагал, что упражнение органов, вызванное приспособительной ак- тивностью, приводит к накоплению в них электрических и магнитных флюидов, что в конечном итоге порождает изменение органов. Отсюда он вывел принцип: упражнение создает орган. И с этих позиций выявлял эволюционные ряды организмов, демонстрирую- щие образование новых видов 1 .

В дальнейшем развитии биологии идея флюидов была устранена, но представление

об эволюции видов организмов осталось. Эти представления легли в основание картины биологического мира, несводимой к физической, что конституировало биологию в качест-

ве особой научной дисциплины. Аналогичные процессы прослеживались в становлении социальных наук. Известно, что Сен-Симон и Фурье предлагали положить в основу исследования социальной жиз- ни механику. Фурье считал, что возможно открыть закон, наподобие закона всемирно- го тяготения, который описывает все взаимодействия людей, только это будет тяготение не по массам, как в физике, а по страстям. Ученик Сен-Симона О. Конт, выдвинув идею социологии как науки об обществе, сначала называл ее социальной физикой. Он пола- гал, что ее можно построить по образу и подобию механики. Но потом выяснилась не- адекватность механистических представлений в новой области исследований, и Конт первый сделал шаги по их преодолению. Он предложил рассматривать общество как це- лостный, развивающийся организм. Но первые шаги по созданию социологии были осно- ваны на механической картине мира, предлагавшей видение общества как механической системы. Освоение любого типа системных объектов предполагает не только построение соот- ветствующей научной онтологии, но и осмысление структуры операций и средств позна- вательной деятельности. Особенности этих операций и средств выражает интерпретация идеалов и норм науки.

На этапе классической науки доминировал идеал, согласно которому объясне- ние и описание должно включать только характеристики объекта. Ссылки на ценно- стно-целевые структуры познания, на особенности средств и операций деятельно- сти, согласно классическим нормам, не должны фигурировать в процедурах описания и объяснения. Отклонение от этих норм воспринималось как отказ от идеала объектив- ности знания. Особое истолкование получили идеалы и нормы обоснования знаний. В качестве глав- ных требований обоснования теории выдвигалось два принципа: подтверждение теории опытом и очевидность (наглядность) ее фундаментальных постулатов. Идеалом было по- строение абсолютно истинной картины мира и теорий, точно и однозначно соответствую- щих объекту. Полагалось, что из двух альтернативных теоретических описаний одной и той же области опыта истинным может быть только одно. Эпистемологическими основаниями классической науки выступали представления о познании как наблюдении и экспериментировании с объектами, которые раскрывают тай- ны своего бытия познающему разуму. Причем сам разум наделялся статусом суверенно- сти. В идеале он трактовался как дистанцированный от вещей, как бы со стороны на- блюдающий и исследующий их, не детерминированный никакими предпосылками, кроме свойств и характеристик изучаемых объектов.

Неклассическая рациональность

Основными объектами исследования в неклассической науке становятся сложные саморегулирующиеся системы. Такие системы дифференцируются на относительно ав- тономные подсистемы, в которых происходит массовое, стохастическое взаимодействие элементов. Целостность системы предполагает наличие в ней особого блока управления, прямые и обратные связи между ним и подсистемами. Большие системы гомеостатичны. В них обязательно имеется программа функционирования, которая определяет управляю- щие команды и корректирует поведение системы на основе обратных связей. Автоматиче- ские станки, заводы-автоматы, системы управления спутниками и космическими корабля- ми, автоматические системы регуляции грузовых потоков с применением компьютерных программ и т.п. – все это примеры больших систем в технике. В живой природе и общест- ве – это организмы, популяции, биогеоценозы, социальные объекты, рассмотренные как устойчиво воспроизводящиеся организованности. Категории части и целого применительно к сложным саморегулирующимся систе- мам обретают новые характеристики. Целое уже не исчерпывается свойствами частей, необходимо учитывать системное качество целого. Часть внутри целого и вне его обла- дает разными свойствами. Так, органы и отдельные клетки в многоклеточных организ- мах специализируются и в этом качестве существуют только в рамках целого. Будучи вы- деленными из организма, они разрушаются (погибают), что отличает сложные системы от простых механических систем, допустим, тех же механических часов, которые мож- но разобрать на части и из частей вновь собрать прежний работающий механизм. В слож- ных саморегулирующихся системах целое не только зависит от свойств составляющих частей (элементов), но и определяет их свойства. По-новому рассматривается соотноше- ние вещи и процесса. Сложные системные объекты (вещи) предстают как процессуаль- ные системы, самовоспроизводящиеся в результате взаимодействия со средой и благодаря саморегуляции. Причинность в больших, саморегулирующихся системах уже не может быть сведена к лапласовскому детерминизму (в этом качестве он имеет лишь ограниченную сферу при- менимости) и дополняется идеями “ вероятностной” и “целевой причинности”. Первая характеризует поведение системы с учетом стохастического характера взаимодействий в подсистемах, вторая – действие программы саморегуляции как цели, обеспечивающей воспроизводство системы. Возникают новые смыслы в пространственно-временных опи- саниях больших, саморегулирующихся систем. В ряде ситуаций требуется наряду с пред-

ставлениями о “внешнем” времени вводить понятие “внутреннего времени” (биологиче- ские часы и биологическое время, социальное время). Коррелятивно новому типу исследуемых объектов формировалась новая интерпре- тация идеалов и норм науки. Они характеризовались отказом от прямолинейного онтоло- гизма и пониманием относительной истинности теорий и картины мира, выработанной на том или ином этапе развития науки. В противовес идеалу единственно истинной теории, “фотографирующей” исследуемые объекты, укореняется норма, допускающая альтерна- тивные теоретические описания одной и той же реальности, в каждом из которых может содержаться момент объективно-истинного знания. Осмысливаются корреляции между онтологическими постулатами науки и характеристиками метода, посредством которого осваивается объект. В связи с этим принимаются такие типы объяснения и описания, ко- торые в явном виде содержат ссылки на средства и операции познавательной деятельно- сти. Наиболее ярким образцом такого подхода выступали идеалы и нормы объяснения, описания и доказательности знаний, утвердившиеся в квантово-релятивистской физике. В ней в качестве необходимого условия объективности объяснения и описания выдви- галось требование четкой фиксации особенностей средств наблюдения, которые взаимо- действуют с объектом (классический способ объяснения и описания может быть пред- ставлен как идеализация, рациональные моменты которой обобщаются в рамках нового подхода). В отличие от классических образцов, обоснование теорий в квантово-релятивистской физике предполагало экспликацию операциональной основы вводимой системы понятий (принцип наблюдаемости), а также выяснение связей между новой и предшествующими ей теориями (принцип соответствия). Эпистемологической основой идеалов и норм неклассической науки было представ- ление о деятельностной природе познания. Познающий разум рассматривался уже не как дистанцированный от изучаемого мира, а как находящийся внутри него, детерминирован- ный им. Возникает понимание того обстоятельства, что ответы природы на наши вопро- сы определяются не только устройством самой природы, но и способом нашей постанов-

ки вопросов (В. Гейзенберг). Сам этот способ зависит от исторического развития средств

и методов познавательной и практической деятельности.

Постнеклассическая рациональность

Стратегию развития современной (постнеклассической) науки определяет освоение сложных, саморазвивающихся систем. Саморазвивающиеся системы представляют собой еще более сложный тип систем- ной целостности, чем саморегулирующиеся системы. Этот тип системных объектов ха- рактеризуется развитием, в ходе которого происходит переход от одного вида саморе- гуляции к другому. Здесь саморегуляция выступает аспектом, устойчивым состоянием развивающейся системы. Смена вида саморегуляции системы представляет собой фа- зовый переход, который может быть охарактеризован в терминах динамического хао- са. В современной науке он описывается в рамках динамики неравновесных систем

и синергетики. Саморазвивающимся системам присуща иерархия уровневой организации элементов

и способность порождать в процессе развития новые уровни организации. Причем каж-

дый такой новый уровень оказывает обратное воздействие на ранее сложившиеся, пере- страивает их, в результате чего система обретает новую целостность. С появлением новых

уровней организации система дифференцируется, в ней формируются новые, относитель- но самостоятельные подсистемы. Вместе с тем перестраивается блок управления, возни- кают новые параметры порядка, новые типы прямых и обратных связей. Изменения структуры саморазвивающихся систем по мере появления в них новых уровней организации и перестройки их прежних оснований можно изобразить посред- ством следующей схемы.

1. Исходная саморегуляция. 2. Новый тип саморегуляции, осно- ванный

1. Исходная саморегуляция.

2. Новый тип саморегуляции, осно-

ванный на трансформации предшест- вующих уровней иерархии системы. 3. Потенциально возможный уро- вень организации при продолжении раз- вития системы как возможность нового типа саморегуляции. Сложные саморазвивающиеся си-

стемы характеризуются открытостью, обменом веществом, энергией и инфор- мацией с внешней средой. В таких си- стемах формируются особые информационные структуры, фиксирующие важные для це- лостности системы особенности ее взаимодействия со средой (“опыт” предшествующих взаимодействий). К таким системам относятся биологические объекты, рассматриваемые не только в аспекте их функционирования, но и в аспекте развития, объекты современных нано- и биотехнологий и, прежде всего, генетической инженерии, системы современного проек- тирования, когда берется не только та или иная технико-технологическая система, но еще более сложный развивающийся комплекс: человек – технико-технологическая система, плюс экологическая система, плюс культурная среда, принимающая новую технологию и весь этот комплекс рассматривается в развитии. К саморазвивающимся системам относят- ся современные сложные компьютерные сети, предполагающие диалог человек-компью- тер, “глобальная паутина” – Интернет. Наконец, все социальные объекты, рассмотренные с учетом их исторического развития, принадлежат к типу сложных саморазвивающихся систем. Сложные саморазвивающиеся системы требуют для своего освоения особой катего- риальной матрицы. Категории части и целого включают в свое содержание новые смыслы. При формировании новых уровней организации происходит перестройка прежней цело-

стности, появление новых параметров порядка. Иначе говоря, необходимо, но недостаточ- но зафиксировать наличие системного качества целого, следует дополнить это понимание идеей изменения видов системной целостности по мере развития системы. В сложных саморегулирующихся системах появляется новое понимание объектов как процессов взаимодействия. Усложнение системы в ходе развития, связанное с появлением новых уровней организации, выступает как смена одного инварианта другим, как процесс

перехода от одного типа саморегуляции к другому. Возникает два смысла процессуально- сти объекта (системы): она проявляется и как саморегуляция, и как саморазвитие, как про- цесс перехода от прежнего типа саморегуляции к новому. Освоение саморазвивающихся систем предполагает также расширение смыслов кате- гории “причинность”. Она связывается с представлениями о превращении возможности

в действительность. Целевая причинность, понятая как характеристика саморегуляции и

воспроизводства системы, дополняется идеей направленности развития. При этом направ- ленность не следует толковать как фатальную предопределенность. Случайные флуктуа-

ции в фазе перестройки системы (в точках бифуркации) формируют аттракторы, которые

в качестве своего рода программ-целей ведут систему к некоторому новому состоянию и изменяют возможности (вероятности) возникновения других ее состояний. Применительно к саморазвивающимся системам выявляются и новые аспекты ка- тегорий пространства и времени. Наращивание системой новых уровней организации сопровождается изменением ее внутреннего пространства-времени. В процессе диф- ференциации системы и формирования в ней новых уровней возникают своеобразные “пространственно-временные окна”, фиксирующие границы устойчивости каждого из уровней и горизонты прогнозирования их изменений. Освоение саморазвивающихся систем предполагает особые стратегии деятельности. Взаимодействие человека с саморазвивающимися системами протекает таким образом,

что само человеческое действие не является внешним фактором по отношению к системе, а включается в нее, необратимо изменяя каждый раз поле ее возможных состояний. На этапе фазовых переходов, в точках бифуркации возникает спектр возможных сце- нариев развития системы. Какой из них реализуется, зависит от условий взаимодействия

системы со средой. И если мы своими действиями создаем определенные условия, при ко- торых обменные процессы со средой порождают странные аттракторы, которые втягива- ют систему в определенное русло развития, то можно считать, что мы сконструировали эти процессы своей деятельностью. Но можно рассматривать эти же процессы как естест- венные, как выражающие сущностные особенности развивающегося объекта. Ведь систе- ма так устроена, что реализация одного из возможных сценариев развития выступает как условие и характеристика бытия системы, как выражение ее природы. И если мы своей деятельностью направили развитие системы по определенному руслу, то это одновремен- но и искусственное, и естественное. Жесткие грани между ними стираются. Искусствен- ное предстает как вариант естественного.

В исследованиях сложных саморазвивающихся систем фундаментальные и приклад-

ные исследования часто выступают как компоненты единого комплекса с прямыми и об- ратными связями. В нано-науке, генетической инженерии, когнитивных науках фундамен- тальные открытия часто в явном виде дают спектр технологических следствий, имеющих прямой выход к новым технологиям. Большинство исследований саморазвивающихся систем требует междисциплинарно- го подхода. В постнеклассической науке удельный вес междисциплинарных исследова- ний резко возрос. Все эти особенности исследования сложных саморазвивающихся систем существен- но перестраивают идеалы и нормы науки. Историчность системного комплексного объек- та и вариабельность его поведения предполагают широкое применение особых способов описания и предсказания его состояний – определение возможных сценариев развития си- стемы в точках бифуркации. С идеалом строения теории как аксиоматически-дедуктивной системы все больше конкурируют теоретические описания, основанные на применении метода аппроксимации, теоретические схемы, использующие компьютерные программы, и т.д. В естествознание начинает все шире внедряться идеал исторической реконструк- ции, которая выступает особым типом теоретического знания. Этот идеал ранее приме- нялся преимущественно в гуманитарных науках (истории, археологии, историческом язы- кознании и т.д.). Образцы исторических реконструкций можно обнаружить не только в дисциплинах, традиционно изучающих эволюционные объекты (биология, геология), но и в современ- ной космологии и астрофизике. Современные модели, описывающие развитие Метагалак- тики, могут быть расценены как исторические реконструкции, посредством которых вос- производятся основные этапы эволюции этого уникального исторически развивающегося объекта. Среди исторически развивающихся систем современной науки особое место занима- ют природные и социальные комплексы, в которые включен в качестве компонента сам

человек. Примерами таких “человекоразмерных” комплексов могут служить медико-био- логические объекты, объекты экологии, включая биосферу в целом (глобальная экология), объекты нано-науки, биотехнологии (в первую очередь генетической инженерии), систе- мы “человек – машина” (включая сложные информационные комплексы и системы искус- ственного интеллекта) и т.д. При изучении “человекоразмерных” объектов поиск истины оказывается связанным с определением стратегии и возможных направлений преобразования объекта, что непо- средственно затрагивает гуманистические ценности. С системами такого типа нельзя сво- бодно экспериментировать. В процессе их исследования и практического освоения особую роль начинают играть знание запретов на некоторые стратегии взаимодействия, потенци- ально содержащие в себе катастрофические последствия для человека.

В этой связи трансформируется идеал ценностно-нейтрального исследования. Объек-

тивно истинное объяснение и описание применительно к “человекоразмерным” объектам

не только допускает, но и предполагает включение аксиологических факторов в состав объясняющих положений. Возникает необходимость экспликации связей фундаменталь- ных внутринаучных ценностей (поиск истины, рост знаний) с вненаучными ценностями общесоциального характера. В современных программно-ориентированных исследовани- ях эта экспликация осуществляется при социальной экспертизе исследовательских про- грамм и проектов. Исследователю приходится решать ряд проблем этического характера, определяя границы возможных изменений системы. Внутренняя этика науки, стимули- рующая поиск истины и ориентацию на приращение нового знания, постоянно соотносит- ся в этих условиях с общегуманистическими принципами и ценностями. Этическая экс- пертиза включается в качестве компонента в идеал обоснования научных знаний. Эпистемологическим основанием всех этих трансформаций идеалов и норм науки выступает понимание научного познания как особого компонента культуры и социальной жизни, детерминированного ее базисными ценностями. Возникновение каждого нового типа рациональности не приводит к исчезновению предшествующих типов, а лишь ограничивает сферу их действия. При решении ряда за- дач неклассический и постнеклассический подходы могут быть избыточными и можно ограничиться классическими нормативами исследования. Научная рациональность на со- временной стадии развития науки представляет собой гетерогенный комплекс со сложны- ми взаимодействиями между разными историческими типами рациональности. С появлением постнеклассической рациональности возникает новый тип взаимодей- ствия социально-гуманитарных, технических и естественных наук. Социально-гумани- тарные науки раньше естествознания столкнулись с объектами, представляющими собой исторически развивающиеся человекоразмерные системы. И многие методологические идеи наук о духе (в частности идеи В. Дильтея) предваряли развиваемую в современную эпоху методологию постнеклассической рациональности. Мне уже приходилось не раз от- стаивать точку зрения, что жесткая граница между естествознанием и социально-гумани- тарными науками сегодня стирается. В эпоху В. Дильтея естествознание находилось еще

в стадии классической науки, а социально-гуманитарные науки уже не удовлетворялись классическим подходом, но четко еще не осознавали особенностей своего предмета и его категориальной матрицы. Эта матрица по частям, по аспектам прорисовывалась в философии. Вместе с ней на- щупывались и новые методологические предпосылки исследования социально-гумани- тарных объектов.

В современных условиях, когда сложные, часто уникальные саморазвивающиеся си-

стемы становятся объектами переднего края науки, многие проблемные ситуации иссле- дования могут значительно легче преодолеваться при осознании особенностей постне-

классической рациональности. Разработка методологии постнеклассической науки, на мой взгляд, облегчит обмен методами и концептуальными средствами между естествозна- нием, техническими и социально-гуманитарными науками, причем не односторонне, ме- ханически, а с учетом их прямых и обратных связей.

В изменениях научной рациональности открываются также новые возможности диа-

лога культур. Многое из того, что новоевропейская наука ранее отбрасывала как ненауч- ные заблуждения традиционалистских культур, неожиданно начинает резонировать с но- выми идеями переднего края науки. Я обычно выделяю здесь три основных момента. Во-первых, восточные культуры (как и большинство традиционалистских культур) всегда исходили из того, что природный мир, в котором живет человек, это – живой организм, а не обезличенное неорганическое поле, которое можно перепахивать и переделывать. Долгое время новоевропейская нау- ка относилась к этим идеям как к пережиткам мифа и мистики. Но после развития совре- менных представлений о биосфере как глобальной экосистеме выяснилось, что непосред- ственно окружающая нас среда действительно представляет собой целостный организм, в который включен человек. Эти представления уже начинают в определенном смысле резо- нировать с организмическими образами природы, свойственным и древним культурам.

Во-вторых, объекты, которые представляют собой развивающиеся человекоразмер- ные системы, требуют особых стратегий деятельности. Эти системы наделены синер- гетическими характеристиками, в них существенную роль начинают играть несиловые взаимодействия, основанные на кооперативных эффектах. В точках бифуркации незна- чительное воздействие может радикально изменить состояние системы, порождая новые возможные траектории ее развития [Курдюмов 1990, 6–7]. Установка на активное силовое преобразование объектов при действии с такими си- стемами не всегда является эффективной. При простом увеличении внешнего силового давления система может воспроизводить один и тот же набор структур и не порождает новых структур и уровней организации. Но в состоянии неустойчивости, в точках бифур- кации часто небольшое воздействие – укол в определенном пространственно-временном локусе – способно порождать (в силу кооперативных эффектов) новые структуры и уров- ни организации. Этот способ воздействия напоминает стратегии ненасилия, которые были развиты в индийской культурной традиции, а также действия в соответствии с древнеки- тайским принципом “у-вэй”, который полагал идеалом минимальное воздействие, осуще- ствляемое в соответствии с пониманием и чувством ритмов мира. В-третьих, в стратегиях деятельности со сложными, человекоразмерными системами возникает новый тип интеграции истины и нравственности, целе-рационального и ценно- стно-рационального действия. В западной культурной традиции рациональное обоснова- ние полагалось основой этики. Когда Сократа спрашивали, как жить добродетельно, он отвечал, что сначала надо понять, что такое добродетель. Иначе говоря, истинное знание о добродетели задает ориентиры нравственного поведения. Принципиально иной подход характерен для восточной культурной традиции. Там истина не отделялась от нравственности, и нравственное совершенствование полагалось условием и основанием для постижения истины. Один и тот же иероглиф “дао” обозначал в древнекитайской культуре закон, истину и нравственный жизненный путь. Когда учени- ки Конфуция спрашивали у него, как понимать “дао”, то он каждому давал разные отве- ты, поскольку каждый из его учеников прошел разный путь нравственного совершенство- вания. Новый тип рациональности, который в настоящее время утверждается в науке и тех- нологической деятельности и который имманентно включает рефлексию над ценностями, резонирует с представлениями о связи истинности и нравственности, свойственной тра- диционным восточным культурам. Наука становится одним из важных факторов диалога культур Востока и Запада.

ЛИТЕРАТУРА

Курдюмов 1990 – Курдюмов С.П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем. М., 1990. Степин, Кузнецова 1994 – Степин В.С., Кузнецова Л.Ф. Научная картина мира в культуре тех- ногенной цивилизации. М., 1994.

Примечания

1 См. подробнее: [Степин, Кузнецова 1994, 147–148, 170–172].

Рациональность как ценность культуры

В. А. ЛЕКТОРСКИЙ

Рациональность и рациональности

Рациональность – одна из культурных ценностей. Без опоры на неё человек не смог бы действовать и познавать. Ибо действие предполагает рациональный выбор целей и подбор наиболее эффективных средств их осуществления, а получение истинных резуль- татов в познании невозможно без использования рациональных методов. Всякое рациональное действие – как познавательное, так и практическое – включает определённые формальные компоненты, которые изучаются в формальных дисциплинах:

логике и математике. Это дедуктивная и индуктивная логика (исследования в этой обла- сти привели к созданию множества различных логических систем), это математическая теория принятия решений. Но практическая и познавательная рациональность невозмож- на без определённых содержательных предпосылок: без представления о мире и способах его постижения, без принятия системы ценностей, в рамках которой осуществляется по- становка цели практического действия. А представления о мире и познании, принимае- мые ценности оказываются исторически и культурно обусловленными. Так рациональ- ность, понятая не узко формально, а в более широком смысле, оказывается культурным феноменом. В пользу этого утверждения можно привести множество примеров. Сошлюсь только на некоторые. В античной культуре рациональность ценилась исключительно высоко, что нашло своё выражение в античной философии. При всех разногласиях между философами этого времени большинство из них исходили из того, что только с помощью разума, только ра- циональными методами можно постичь мир. Умение рациональной аргументации было незаменимо при обсуждении обществен- ных проблем. Римское право – одно из неоспоримых достижений рациональной мысли. Но в античном понимании рациональности была одна важная особенность. С этой точки зрения рациональное постижение того, что существует, осуществимо только в том случае, если человек не вмешивается в изучаемое явление, а описывает его таким, каково оно есть. Иными словами, эксперимент не может считаться рациональным средством изучения реальности. Ведь в эксперименте человек пытается “перехитрить” природу, поставить естественные явления в неестественные условия. В действительности с этой точки зрения “естественное” и “искусственное” несовместимы друг с другом. Тех- ническая деятельность, создающая мир искусственных предметов, рассматривается как не имеющая отношения к познанию, а с точки зрения ценностной ставится не очень высо-

© Лекторский В.А., 2012 г.

ко – в отличие от деятельности теоретика. Главная цель теории, в свою очередь, усматри- вается в понимании природных явлений посредством доказательства, исходящего из по- сылок, истинность которых постигается интуитивно. Поэтому теория в рамках античной науки выступает как логическое развёртывание некоторого изначально данного содержа- ния, которое созерцается, интуитивно схватывается. Отсюда и буквальный смысл слова “теория”: созерцание.

В Новое время возникает иная система установок, задающих отношение человека к

природе, к самому себе и себе подобным. Природа и вообще всё естественно данное на- чинают пониматься в качестве простого ресурса человеческой деятельности, некоторо- го пластичного материала, в принципе допускающего возможность переделки и преобра-

зования в интересах человека, который противостоит природным процессам, регулируя

и контролируя их. Снимается противопоставление “естественного” и “искусственного”:

природа выступает как гигантский механизм, выявить скрытые пружины которого мож- но только путём его разборки. Познавательная рациональность теперь понимается уже не как описание того, что дано в опыте, а как вмешательство в природные процессы с целью выявить “под пыткой” их тайну, и как рациональное создание того, что сама природа соз- дать не может. Факты не столько описываются, сколько препарируются и конструируются

с помощью эксперимента. Рациональность осуществляется в рамках проективно-конст- руктивного отношения к миру. Научная теория содержит в потенции производство эмпи- рических феноменов в реальном эксперименте, а последний не что иное, как вид техни- ческой деятельности. Рациональность начинает пониматься как способ контроля со стороны человека окру- жающей его природной и социальной среды и поэтому как способ человеческого осво- бождения.

С точки зрения античной философии именно с помощью разума можно выяснить, что является благом, что хорошо и что плохо в действии с моральной точки зрения. В средне- вековой европейской культуре высшие истины, лежащие в основе системы ценностей, это истины не разума, а откровения. Правда, они не неразумны, а сверхразумны и нуждаются в разуме, в рациональном рассуждении для своего постижения (поэтому столь большого развития достигает схоластика, в рамках которой были получены интересные логические результаты). Действия, соответствующие высшим ценностям (например, Крестовый по- ход), вполне рациональны.

В культуре, возникшей в Западной Европе после XVII в. всё более распространяется

представление о том, что образцом рационального действия является такое, которое рас-

считывает соотношение издержек и вознаграждения в пользу последнего. Остальные дей- ствия с этой точки зрения попадают в разряд нерациональных. Во многом технологически

и утилитарно понимаемая рациональность охватывает всё большие регионы культурной,

социальной, экономической жизни, нередко подчиняя себе иные ценности. Победно ше- ствует “рационализация”, о чём писал в своё время Макс Вебер. Между тем сегодня возникли вызовы существовавшим до сих пор представлениям о рациональности в её отношении к человеку. Возникла новая ситуация в обсуждении этой проблемы. Попробую более подробно остановиться на этом.

Современные вызовы рациональности

Вот первый их этих вызовов.

В наше время получили распространение взгляды, согласно которым рациональность

как ориентир в понимании мира и как способ проектирования человеческой деятельно- сти потерпела крах. В защиту этого взгляда выдвигается ряд аргументов. Вот некоторые из них. 1. Факт исторической и культурной изменчивости рациональности и представлений о ней (о чём я говорил выше) истолковывается как невозможность формулировать рацио- нальные суждения, имеющие всеобщий характер и обладающие общезначимым смыслом.

Согласно этой точке зрения то, что рационально для одной концептуальной и ценностной системы, является нерациональным для другой. Представители разных концептуальных и ценностных структур не могут понять друг друга. Рациональная дискуссия между ними невозможна. Рациональные высказывания и действия существуют только внутри опреде- лённой системы предпосылок. Сами же эти предпосылки (когнитивные и ценностные) принимаются на внерациональных основаниях. Бессмысленно говорить, какие из них лучше и хуже, какие более рациональны, чем другие. Поэтому мы не можем понять ра- циональность представлений, выдвигавшихся ранее в истории мысли. Поэтому с этой точ- ки зрения мы не можем сегодня вступать в рациональный диалог с представителями иных

культур. Но ведь принимаемые в той или иной культуре представления о мире и ценност- ные предпосылки не только определяют характер рациональности, но и являются основой культурной и индивидуальной идентичности. Без них человек как существо, ответствен- ное за свои поступки, не существует. Поэтому мы должны просто принимать существова- ние разных представлений о рациональности, быть в этом смысле толерантными.

2. Но дело не только в предпосылках и ценностных основаниях познания и действия.

Некоторые сторонники социологического подхода в изучении производства и динамики научного знания пытаются показать, что принятие научным сообществом теорий и даже утверждений о фактах определяется вовсе не рациональными соображениями, а результа-

тами борьбы между группами учёных за власть и распределение финансов. Ссылка на ра- циональные аргументы с этой точки зрения лишь камуфлирует реальные механизмы про- изводства научного знания.

3. На смену идеи о возможности рационального осмысления и контроля мира меж-

человеческих отношений выдвигается представление о невозможности рационального осмысления и действия в больших масштабах. Это представление обосновывается кон- цепцией современного мира как мира нестабильных, быстро меняющихся социальных связей, мира хаоса, риска и непредвиденных опасностей, идеями о фрагментации инди- видуальной жизни, о стирании грани между нормой и отклонением от неё. Считается, что

именно в таком нестабильном и де-иерархизированном мире человек обретает подлинную свободу, которая сковывается рациональными предписаниями.

4. В современных дискуссиях о рациональности нередко делаются ссылки на обнару-

женные наукой факты, свидетельствующие о роли иррациональных факторов в человече- ском поведении и мышлении. Прежде всего это факты самообмана, влияния на поведение и понимание несознаваемых желаний и мотивов, принятие желаемого за действительное (wishful thinking) и т.д. Согласно некоторым концепциям (например, психоанализу) чело-

век вообще существо не рациональное, а иррациональное: рациональность только маски- рует нерациональные факторы, определяющие его поведение. “Рационализация” мотивов действия с этой точки зрения – не что иное, как самообман, неспособность осознать ре- альные движущие факторы поведения.

5. Как показали экспериментальные исследования американских психологов Тверско-

го и Каннемана, большинство людей в некоторых ситуациях действуют не в соответствии с рациональными нормами, а систематически их нарушают.

6. Наконец, нужно признать, что существует много проблем (в современном мире их

становится всё больше), для решения которых недостаточно человеческих способностей к рассуждению и ограниченных ресурсов его памяти. В этом отношении человек сильно уступает компьютеру, а в дальнейшем будет уступать ещё больше. К тому же часто при- ходится принимать решения в условиях отсутствия части информации и ограниченного времени, отпущенного для рационального решения. Поэтому мы в лучшем случае можем говорить об ограниченной рациональности (bounded Rationality), о “минимальной рацио- нальности” человека (minimal Rationality). Я изложил аргументы (выдвигаемые разными мыслителями и в рамках разных кон- цепций) в пользу того, что рациональность в лучшем случае должна пониматься как огра- ниченная, что она не может сегодня рассматриваться как одна из высших культурных цен- ностей, что популярный в прошлом идеал рационализации межчеловеческих отношений, понимание рациональности как средства достижения свободы, должны быть отброшены.

В некоторых кругах разговоры о рациональности считаются чем-то архаичным. Подобные представления широко распространились в современной культуре: не только в филосо-

фии, но и в науках о человеке и обществе, в теории образования. Так, например, некоторые теоретики образования считают, что в школе нужно развивать прежде всего не критиче- ское мышление, а эстетические способности, не умение аргументировать свою позицию, а аффективность и воображение; авторитет учителя должен быть существенно снижен, ибо именно учитель с этой точки зрения воплощает репрессивные нормы культуры, в частно- сти, репрессивные нормы рационального рассуждения. Между тем по поводу каждого из изложенных аргументов против рациональности можно возразить. Не буду делать это детально, а изложу лишь некоторые общие сообра- жения.

1. Культурная и историческая изменчивость в понимании рациональности не означа-

ет, что не существует её общих стандартов и что дискуссия между представителями раз- ного понимания рациональности невозможна. Общие стандарты рациональности в виде правил логического рассуждения и формальной теории принятия решений существуют. Что же касается содержательного понимания рациональных аргументов, то или иное по- нимание всегда будет иметь преимущество перед другими в решении конкретных позна- вательных и практических задач. При этом оказывается возможным выяснение границ и перспектив определённого понимания рациональности с точки зрения другого. Так, на- пример, с точки зрения современной физики можно понять физику Аристотеля и объ-

яснить её границы. Диалог между представителями разных концептуальных каркасов и систем ценностей возможен при всех его трудностях. В ряде случаев, как об этом свиде- тельствует история и современность, он оказывается весьма плодотворным.

2. Исследования производства и динамики научного знания не смогли убедительно

показать, что рациональные аргументы не играют роли в этом процессе. Напротив, вы-

яснилось, что при всех внутринаучных обсуждениях, участники которых могут руковод- ствоваться разными мотивами, именно соображения рациональной обоснованности ока- зываются в последнем счёте решающими.

3. Признавая, что бессознательные мотивы играют важную роль в человеческой жиз-

ни, что случаи самообмана действительно имеют место (для признания этих фактов не

обязательно быть сторонником психоанализа), нельзя не видеть, что нормальное участие в социальной жизни предполагает осознание бессознательных влечений и их рациональный контроль. Именно рациональность – условие возможности ответственных поступков.

4. Конечно, существуют границы принятия рациональных решений, связанные с пси-

хофизиологическими особенностями человека и с объективными обстоятельствами, в ко- торых ему приходится действовать. Это не значит, что плоха сама по себе рациональность и что от неё следует отказаться. Из этого следует только то, что нужно расширять воз- можности принятия рациональных решений, используя для этого разные вспомогатель- ные средства, в том числе интеллект компьютера. А теперь я сформулирую три главных аргумента против тезиса о том, что человек жи- вёт сегодня в мире хаоса, в мире исчезнувших иерархий и что именно это освобождает его от репрессивных предписаний рациональности и создаёт новые возможности для его свободы. Аргумент от свободы. Замена порядка хаосом кажется увеличением пространства свободы. В действительности человек, который не может предвидеть результаты собст- венной деятельности, который к тому же “умер” как субъект собственной жизни и био- графия которого распалась на группу несвязанных между собой эпизодов (а именно это утверждают сторонники данной точки зрения), который поэтому не может нести никакой ответственности за свои действия, который живёт в мире “новой магии”, является идеаль- ным объектом для пропаганды и иных манипуляций с сознанием. Такой человек не может быть свободным. Поэтому, если бы рациональность действительно была бы изжита, вме- сте с ней пришлось бы отказаться от свободы. Человек не пойдёт на это, пока он остаёт- ся человеком.

Аргумент от культуры. Культура – это внесение определённого порядка в хаос. Это способ осмысления человека и мира. А это предполагает классификацию событий, их иерархизацию, оценку, наличие правил деятельности, отличение нормы и патологии. Иными словами, культура всегда предполагает некие рациональные процедуры. Хаос не может быть парадигмой культуры. Отказ от рациональности означает отказ от культуры. Но вне культуры человек невозможен. Аргумент от рисков и кризисов. Современная цивилизация порождает кризисы и рис- ки (недаром её называют иногда “цивилизацией рисков”). Это и экологический кризис, и кризис во взаимоотношениях разных культур, и многочисленные техногенные риски. От

того, удастся ли человечеству выйти из этих кризисов и справиться с растущими рисками, зависит его будущее. Между тем решение этой проблемы возможно только на пути нового рационального понимания отношений человека и природы, отношений между человеком

и созданной им техносферой, отношений различных культур между собой. Возможность

рисков должна предвидеться, должны быть выработаны средства их контроля. Это можно сделать лишь рациональным образом. И вообще сегодня широко принятым является мнение о том, что современная циви- лизация во всё большей мере превращается в “цивилизацию знаний”, в которой производ- ство, распространение и использование знаний определяющим образом влияет на техни- ческие, экономические, социальные и культурные процессы. Особую роль при этом играет

научное знание. Знание, тем более научное, предполагает рациональную обоснованность.

В цивилизации знания особую роль играет технонаука, отличающаяся тесной взаимосвя-

зью фундаментального знания о природе, человеке и обществе и технологических реко- мендаций по использованию этого знания для трансформации реальных процессов. При этом такие продукты современной технонауки, как нано-, био-, информационные и когни- тивные технологии начинают использоваться для радикального изменения окружающе- го человека мира и самого человека. Рациональность не только не сдаёт своих позиций,

а наоборот приобретает тенденцию стать доминирующей силой человеческой жизнедея- тельности и способность изменить самого человека. Сегодня популярными становятся научно-технократические утопии о создании пост-человека, которые являются не только утопиями, но задают программы конкретных научных и технологических разработок, ко- торые сегодня интенсивно осуществляются. Это второй вызов пониманию рациональности. Из условия человеческой жизни ра- циональность при таком понимании становится сверх-рациональностью, оттесняющей остальные ценности и способной трансформировать человека в существо иного рода. В рамках такого понимания рациональности существует два подхода. Первый из них связан с идеeй симбиоза человека с интеллектуальными вычислитель- ными устройствами. Рациональное мышление человека отличается от вычислительной деятельности компьютера. Но компьютер может рационально решать множество задач, которые непосильны человеку вследствие его психофизиологических ограничений. Со-

гласно этой точке зрения в “электронном обществе” искусственные интеллектуальные устройства не только играют всё более важную роль, но во многих случаях могут дикто- вать человеку линию поведения. Свобода человеческих действий, основанная на свободе рациональных решений, будет подвергаться всё большим ограничениям. И человек будет охотно идти на это, считают сторонники этой точки зрения, так как общество становится всё более сложным и порождает всё большее количество рисков, вследствие чего многие люди согласятся на внешний контроль за их поведением ради собственной безопасности.

В таком сверх-рациональном обществе границы между моим и чужим, между приватным

и публичным пространством будут всё более размываться. Преодоление ограничений че-

ловеческой рациональности ищется на пути соединения человека с искусственными вы- числительными устройствами, которые становятся его “неорганическим телом”, на пути создания “электронного человека”. Второй подход связан с развитием генных и нанотехнологий, с идеей модификации человеческой телесности. В определённой степени эта модификация возможна уже се- годня. Очевидно, что в будущем она получит ещё большее развитие. Сторонники этих

подходов считают, что на основе научного знания человек получает сегодня возможность взять на себя ту работу, которую до сих пор бессознательно и стихийно делала природа, а именно: рационально управлять процессом биологической эволюции и создавать такие формообразования, которые до сих пор могла создавать только природа и даже такие, ко- торые сама природа не может породить. Граница между естественным и искусственным с этой точки зрения в принципе преодолима. Возможности, предоставляемые генной инженерией и нанотехнологией, связываются рядом теоретиков с идеей выхода за пределы человеческих ограничений и создания “пост- человека”, который будет в ряде отношений совершеннее человека: более здоровым, бо- лее сильным, более ловким, будет жить гораздо дольше (некоторые говорят даже о беско- нечном продлении жизни). Сторонники подобных идей считают, что “пост-человек” будет также и гораздо более рациональным существом, чем существующий сегодня человек. Во-первых, с помощью вмешательства в работу мозга и сенсорных систем можно будет серьёзно увеличить объ- ём принимаемой им информации и быстродействие процессов её переработки. Но не это главное в модификации человеческой рациональности, так как человек в любом случае никогда не сравнится с искусственным вычислительным устройством – поэтому без сим- биоза человека и вычислительной машины всё равно не обойтись. На человеческую ра- циональность можно и должно с этой точки зрения воздействовать также иным образом. Речь идёт прежде всего о рациональности практических действий. Дело в том, что последняя определяется, во-первых, рациональным формулировани- ем и выбором целей из имеющегося у человека множества предпочтений, и, во-вторых, ра- циональным выбором средств, построением планов наиболее эффективного осуществления выбранных целей. И предпочтения, и цели, и средства существуют в рамках определённых ценностей. Это могут быть индивидуально принимаемые ценности, но среди них обязатель- но есть ценности над-индивидуальные, принимаемые в определённой культуре, сообщест- ве, социальной группе. Существование этих ценностей – продукт стихийной исторической эволюции разных культур. С точки зрения рационального научного понимания человече- ской природы, считают сторонники данного подхода, многие из этих ценностей являются анахронизмом, мешающим превращению человека в рационального пост-человека. С этих позиций есть набор коренных потребностей, вытекающих из человеческой природы. Это потребности в физическом выживании, в здоровье, в долголетии, в способности мыслить и общаться. Эти потребности, общие для всех людей, и должны определять ценностную систему. В будущем рациональном “пост-человеческом” обществе должны остаться толь- ко ценности, соответствующие этим базовым потребностям. Остальные ценности должны отмереть как лишние и даже вредные. Такие ценимые нами ценности, как свобода, диалог с другими, любовь, сострадание, самопожертвование и другие, исключительно важные для нас сегодня, вряд ли будут необходимы в этом будущем обществе. Я рассказал о двух современных вызовах пониманию рациональности и её культурно- го смысла. Первый вызов подвергает сомнению принципиальную важность рационально- сти в человеческой жизнедеятельности. Второй выглядит как противоположный первому, так как ратует за сверхрациональность, вытесняющую или отменяющую остальные чело- веческие ценности. Но у обоих вызовов есть и нечто общее: оба они разъединяют рацио- нальность и свободу. Первый предлагает сузить область рациональности во имя свободы, второй область свободы во имя рациональности. Для того чтобы лучше оценить оба эти подхода и показать их несостоятельность, я сформулирую два возможных понимания рациональности.

Два понимания рациональности

Рациональность может быть понята в двух смыслах 1 . Первое понимание таково. Рациональность – это деятельность в рамках принятой си- стемы когнитивных и ценностных предпосылок. Эта деятельность регулируется опреде-

лёнными нормами и правилами, которые тоже считаются принятыми и потому не пере- сматриваются. Рациональной в этом смысле является деятельность по формулированию суждений о фактах, по постановке гипотез, по планированию и осуществлению экспе- риментов. Рациональна деятельность по развитию теории, по экспликации её исходных утверждений, по решению задач, возникающих в рамках принятой теории. Рациональна практическая деятельность по осознанию предпочтений и выбору между ними на основе определенных стандартов, по формулированию целей, по выбору наиболее эффективных средств их осуществления. Такое понимание рациональности широко принято и соответ- ствует тому, что имеет место в культуре. Оно оказывается весьма эффективным. Но у него есть один важный недостаток. Это понимание и использование рациональ- ности исходит из неких предпосылок – когнитивных и ценностных, которые принимаются как данные и не подвергаются критической рефлексии. Так понятая рациональность при её использовании может дать определённый эффект. Но он будет ограниченным. В более широкой перспективе он может быть разрушительным. Так неспособность выйти за рам- ки определённой теории может блокировать интеллектуальный прогресс и превратить ра- боту по её рациональному совершенствованию в разновидность схоластики. Рациональ- ное осуществление действия на основе осознания имеющихся у индивида предпочтений может столкнуться с действиями других индивидов, исходящих из других предпочтений, и в итоге оказаться неэффективным. Подобное понимание рациональности может быть и более опасным. Это происхо- дит тогда, когда некоторое представление или некая теория считаются совершенно бес- спорными, и к тому же основаниями для практических действий по трансформированию мира. Именно таковы современные идеи о модификации человека и создании “пост-че- ловеческого” общества. Но подобного рода попытки имели место и в прошлом. Приведу два примера. Первый – это предложенное в 70-х гг. прошлого столетия классиком бихевиористской психологии Б. Скиннером понимание рационального общества. Так же, как рациональное обучение предполагает его программирование (Скиннер внёс большой вклад в разработ- ку теории программируемого обучения), идеальное общество, по Скиннеру, должно про- граммировать поведение человека, делая его разумным, т.е. целесообразным с точки зре- ния интересов социального целого. Дело не в моральных качествах человека и не в его свободном выборе (они не нужны в идеальном обществе), а в программировании рацио- нального поведения индивида. Рациональное общество и рациональный индивид сущест- вуют по Скиннеру “по ту сторону свободы и достоинства”. К счастью, никто не собирался реализовать идеи Скиннера на практике. А вот другой проект рационального общества пытались осуществить в жизни. При этом с катастрофи- ческими последствиями. Я имею в виду идеи К. Маркса о рационализации общественных отношений. К. Маркс был гуманистом. Его понимание гуманизма продолжало то представление, которое было развито в европейской культуре в Новое время: человек делается свобод- ным в той мере, в какой он может контролировать природное и социальное окружение и использовать внешние ему процессы для нужд своего развития. Но это предполагает ра- циональное постижение этих процессов и возможность предсказывать их результаты. Гу- манизация общества и самого человека совпадает, по Марксу, с рационализацией социаль- ных отношений (они должны стать “прозрачными”, по его мнению). Эта рационализация, по Марксу, возможна на основе построения такой системы отношений, которые разум- но планируются в интересах всего общества. Каждый индивид ведёт себя разумно в той мере, в какой он соотносит свои индивидуальные цели с рационально понятым социаль- ным благом. Сам Маркс был врагом бюрократизма и авторитаризма. Но на практике его представление о рациональности социальных отношений не могло не породить тотали- тарную систему. Ибо рациональная калькуляция социальных процессов сверху предпола- гает создание огромного бюрократического аппарата, который безжалостно подавляет всё то, что уклоняется от так понимаемой рациональности.

Конечно, понимание рациональности как деятельности в системе не оспариваемых и не критикуемых предпосылок не обязательно должно сопровождаться столь драматиче- скими последствиями. Но оно в любом случае является уязвимым, если не дополняется иным пониманием рациональности. Другое понимание состоит в том, что рациональность предполагает также и рефлек- тивное осознание и пересмотр самих когнитивных и ценностных предпосылок. Для этого нужно выйти за пределы этих предпосылок. А это становится возможным в условиях кри- тического диалога с носителями иных когнитивных и ценностных представлений. В слу- чае познания – это дискуссии между разными теориями и исследовательскими програм- мами. В случае практических действий – это коммуникация и критическое обсуждение имеющихся предпочтений у отдельных индивидов, социальных групп, разных культур. В результате этих дискуссий имеющиеся предпосылки развиваются и пересматривают- ся: как представления о мире и способах познания, так и индивидуальные предпочтения, отдельные ценностные представления. Сегодня в ситуации глобализации и интенсивно- го взаимодействия разных культур роль критической рефлексии и рационального диалога оказывается исключительной. Но критический диалог в качестве условия своей возможности предполагает свобо- ду и равенство его участников и доверие друг к другу. Рациональное обсуждение может быть только на основе свободного и сознательного выдвижения аргументов, ответа на ар- гументы, выдвинутые другими и доверия к искренности собеседника. Таким образом, ра- циональность, понятая как рефлексивная и критическая деятельность возможна только в определенной ценностной системе, по крайней мере, в системе, включающей свободу, взаимное признание, взаимное доверие. Рациональность не сводится к свободе, а свобо- да к рациональности. Но они взаимно предполагают друг друга. Вообще рациональность как важнейшая ценность культуры предполагает наличие определённых моральных обя- зательств, т.е. и сострадание, и самоотверженность, и любовь. Совокупность этих качеств и делает человека человеком. Нужно сказать, что философия, начиная с античности, выступала как критическая ра- циональная рефлексия в отношении существующей культуры и играла важнейшую роль в пересмотре принятых представлений, в отвержении существующих предрассудков, в при- дании импульса культурному развитию. Сегодня эта роль философии ещё более важна. При этом если раньше философия в основном ориентировалась на интеллектуальную эли- ту, то сегодня она может обращаться к гораздо более широкой публике. В условиях воз- никающего “общества знания” и интенсивного взаимодействия разных культур рефлек- сивное и критическое рациональное мышление всё в большей мере становится условием повседневной жизни. Особенно важно сегодня развитие способностей к критическому и рефлективному рациональному мышлению в системе образования. Многие теоретики и практики обра- зования в ряде стран (в частности, в США и России) считают, что лучше всего это мож- но сделать с помощью преподавания философии в школе в течение ряда лет, ибо имен- но философия в большей степени, чем какая-либо научная дисциплина, раскрепощает мышление, позволяет поставить под вопрос то, что обычно считается само собой разу- меющимся. При этом речь идёт не о преподавании философских концепций и изучении философских произведений, а о приобщении к философскому мышлению. Ученики с по- мощью специально написанных текстов вовлекаются в обсуждение проблем, не имею- щих общепринятых решений. Между учениками возникает спор, нечто вроде сократи- ческого диалога, в ходе которого его участники ставят друг другу вопросы, отвечают на них, выдвигают аргументы против даваемых ответов, формулируют контраргументы, ста- вят новые вопросы и т.д. В ходе такого диалога его участники приобретают умение не только рассуждать, приводить аргументы, но и находить аналогии, учитывать контекст, выдвигать гипотезы, предлагать нетривиальные решения. У них формируется крити- ческое рациональное мышление. Они учатся умению задавать такие вопросы, которые предполагают нетривиальные ответы. Вопросы участников диалога друг другу позволя- ют выявить такие предпосылки в рассуждении собеседника, которые неясны ему самому.

2 Вопросы философии, № 5

33

Важную роль в организации диалога играет учитель. Он ставит такие вопросы перед учениками, которые не предполагают однозначного ответа, но стимулируют дискуссию и направляют её.

*** Итак, рациональность была и остаётся одной из важнейших культурных ценностей, тем, что делает человека человеком. Свобода, взаимное признание, моральные ценности невозможны без рациональности, а рациональность без них. Сегодня понимание и прак- тика рациональности сталкиваются с новыми вызовами. Существует опасность как отказа от рациональности в качестве одной из высших культурных ценностей, так и понимания её в качестве подавляющей другие ценности и самого человека. Между тем без рацио- нальной рефлексии, без критического обсуждения принятых когнитивных и ценностных представлений и практических предпочтений культура и человек не имеют будущего.

Примечания

1 Развиваемые мною идеи о двух пониманиях рациональности коррегируют с размышлениями известного российского философа В.С. Швырёва о закрытой и открытой рациональности.

ФИЛОСОФИЯ И ОБЩЕСТВО

О правилах мировой политики

Д.М. ФЕЛЬДМАН

В статье излагается понимание правил, действующих в политических взаимоотноше- ниях на мировой арене. Эти правила предлагается понимать как сочетание правил полити- ческой сети, охватывающей планетарный социум, и правил системы межгосударственных отношений. Правила сети являются проявлением социетальной основы взаимодействия на мировой арене. Анализ их природы ставит вопросы общенаучного и мировоззренче- ского масштаба. Констатация растущего влияния правил сети, проявляющегося в хаотиза- ции сферы политического, не означает приближения краха цивилизации, конца культуры или гуманитарной катастрофы. Динамика мирового политического развития свидетель- ствует о том, что хаос несет в себе не только всемирный беспорядок, но и новые формы политического бытия.

In article the understanding of rules operating in political mutual relations on the world scene is stated. These rules are offered to be understood as a combination of rules of a political network covering planetary society and rules of system of interstate relations. Network rules are display interaction bases on the world scene. The analysis of their nature puts questions of general scientific and world outlook scale. Ascertaining of growing influence of rules of the network, shown in ranobmisation of political spheres, doesn't mean approach of crash of a civilization, the end of culture or humanitarian accident. Dynamics of world political development testifies that the chaos bears in itself not only the world disorder, but also new forms of political life.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: мировая политика, правила, система, государство, теория, ме- тодология, социум, акторы, хаос, порядок.

KEY WORDS: world politics, rules, system, the state, the theory, methodology, society, actors, chaos, an order.

“Нет правила без исключений”. Общеизвестное правило.

История каждой страны, любого общества или государства развертывается в усло- виях их международно-политического взаимодействия. Оно представляет собой особую сферу политических отношений – мировую политику. Сегодня участниками, акторами мировой политики являются:

© Фельдман Д.М., 2012 г.

2*

35

около 200 признанных или частично-признанных государств; несколько десятков непризнанных государств; тысячи специализированных НПО с интересами, затрагивающими решение глобаль- ных политических проблем; трудно определяемое, но, безусловно, громадное количество организаций, фирм и разного рода объединений, в том числе религиозных и криминальных, выходящих на ми- ровую арену, где их деятельность имеет и политические последствия; многие миллионы индивидов, активно взаимодействующих в глобальном социуме благодаря, помимо, а иногда вопреки своим и чужим государствам. Множество идейно-мировоззренческих, теоретико-методологических и политологи- ческих “-измов” претендуют на выявление сущностных, базовых основ взаимодействия акторов мировой политики. Некоторые из них декларируют свою универсальность, объяс- няя, например, гибель Византии, распад СССР и проведение в 2012 г. чемпионата Европы по футболу в Польше и Украине реализацией целей единого общемирового политическо- го заговора. Что уж тут говорить о диалектике соотношения производительных сил и про- изводственных отношений, “дающей ключ” к пониманию всего, включая закономерности мировой политики и причины “арабской весны”. Для каждого события, происходящего на мировой арене, проницательный ум идеолога и пропагандиста может легко, исходя из принятых установок, найти “подлинные причины” и выявить его “глубинный политиче- ский смысл”, в очередной раз подтверждающие правоту исповедуемого “-изма”. Неизмеримо труднее выработать и закрепить те правила международно-политическо- го взаимодействия, по которым оно осуществляется на протяжении всей истории человече- ства и которыми руководствуется каждый из его участников – акторов мировой политики в наши дни. Попытки установления правил взаимодействия международно-политических отношений имеют столь же длительную историю как существование самих международ- ных отношений и мировой политики. И хотя мировая политика и международные отноше- ния на протяжении многих тысячелетий были ограничены изолированными ойкуменами, решить эту проблему даже в пределах какой-либо одной из них так и не удалось. Причем, если в области дипломатических, договорно-правовых, военных и торговых отношений правила международного взаимодействия их участников, несмотря на изменчивость и не- полноту, все же фиксировались и закреплялись в неизменно нарушаемых письменных и вербальных соглашениях, заветах и наставлениях, то попытки регулирования политиче- ской сферы этого взаимодействия были еще менее плодотворны. Это обусловлено самой сутью проблемы, состоящей в уяснении природы правил, представляющих собой результат сочетания многообразных норм, обычаев, убеждений и заблуждений, которыми руководствуются разные по своей природе, могуществу и влия- нию родоплеменные, торговые, религиозные, национальные и многие другие объедине- ния, отдельные индивиды, государства и все остальные акторы мировой политики. Задача не облегчается, а усложняется тем, что сегодня все они взаимодействуют между собой в едином, глобальном политическом континууме, решая не только свои собственные, часто сугубо специфические, но и многообразные общие проблемы. Революции, кризисы и сопутствующие им изменения на мировой арене, происходя- щие на наших глазах, показали, насколько актуальна не только для политической теории, но и для политической практики важнейшая “задача сегодняшнего дня – найти общее по- нимание того, как и какие правила игры будут соблюдать все государства, любые адми- нистрации и правительственные структуры” 1 . Решение этой задачи осложняется тем, что всё чаще речь идет не только о “правилах игры” государств, но и всех негосударствен- ных акторов, взаимодействующих в сфере мировой политики. Отмеченная академиком А.В. Торкуновым двусмысленная интерпретация в практике международных отношений, принципов, норм и правил, закрепленных в документах, в том числе имеющих юридиче- ски обязывающий характер 2 , фиксируется и многими другими отечественными и зарубеж- ными исследователями. Все чаще указывается на то, что наряду со “старыми”, появляются “новые” и “неизвестные” правила мировой политики 3 .

Задача выявления всех этих правил, форм и способов их сочетания не может быть ре- шена без ясно сформулированного понимания того, что именно следует искать. В боль- шей части отечественной и зарубежной политологической литературы под правилом – иногда имплицитно, а чаще просто “по умолчанию”, понимается широко распростра- ненная в данном социуме и воспринятая им норма, установленный принцип, высту- пающий как средство регуляции, формально или неформально закрепленный порядок деятельности, исторически сложившейся или сознательно введенный стандарт поведе- ния. Указывая на органическую связь правил и деятельности, Э. Гидденс рассматрива- ет их как фундаментальные институты общества, которые и придают смысл данным дей- ствиям 4 . Такое понимание используется ad hoc в качестве методологического ориентира

и в данной работе 5 . Кроме того, следует прояснить, о правилах взаимодействия каких акторов мировой политики здесь пойдет речь. Рассматривая правила взаимодействия государств между со- бой, их взаимоотношений с негосударственными акторами и негосударственных акторов друг с другом, еще раз констатируем: государство, едва ли не с самого своего появления, является ведущим актором мировой политики. На протяжении последних нескольких сто- летий именно государство является основным, системообразующим элементом той си- стемы международно-политического взаимодействия, за которой закрепилось название “Вестфальская”. Оживлённая дискуссия о зарождении, эволюции, современном состоя- нии и будущем Вестфальской системы 6 не колеблет убеждения в том, что “государство было до Вестфальского мира, по-видимому, оно и останется. Проблемы заключаются в том, как разные по своей сути государства, могут сосуществовать в единой политической системе; каковы должны быть принципы взаимодействия различных государств с негосу- дарственными акторами; наконец, что собой должна представлять сама политическая си- стема? Все эти вопросы, на которые нет ответов, являются сегодня ключевыми” 7 . При попытке найти ответ на вопрос о правилах взаимодействия государств наиболее существенны не социальная природа государства, его внутреннее устройство, геополити- ческое положение и т.д. В центре внимания оказывается само их поведение на мировой арене, анализ которого призван выявить реально действующие правила межгосударствен- ного взаимодействия. Используемый прием имеет очень мало общего с популярным уже более полутора веков уподоблением государства биллиардному шару, внутреннее строе- ние которого якобы однородно и не влияет на его поведение 8 . В данном же случае госу- дарство как объект изучения уподобляется “черному ящику”, на “вход” которого подаются сигналы, а по реакциям, фиксируемым на “выходе”, выдвигаются гипотезы как о его внут- ренней структуре (что нас в данном случае мало интересует), так и о характерных нормах

и правилах его внешнего поведения. Выделение поиска этих правил в качестве самостоятельного предмета исследования умышленно игнорирует азбучное методологическое требование обязательного учета не- разрывной взаимосвязи, единства внутренней и внешней политики. Такое нарушение ка- нона позволяет рассматривать любое и каждое государство только как актора мировой по- литики. При этом не столь уж и важно, в каком типологическом ряду находится данное государство. В частности, является ли оно государством премодерна, модерна или пост- модерна, в каких формах оно осуществляет монополию на легитимное насилие, является ли государство авторитарным или демократическим, насколько эффективна его система управления и т.д. Не рассматривается и то, как и какие функции осуществляет государ- ство: выпускает ли свои деньги как независимое Самоа или пользуется общей для не- скольких государств валютой как Федеративная Республика Германия, следит ли за со- блюдением закона о правилах ношения головных уборов как Французская Республика или не занимается этим как большинство других. Более того, в данном случае не имеет боль- шого значения, какого внешнеполитического курса придерживается данное государство, например, враждебно ли оно России как Грузия или поддерживает нас как Науру. Говоря кратко, исходная методологическая посылка заключается не в утверждении, что все госу- дарства действуют одинаково, а в предположении, что о государствах (и правилах их взаи- модействия) можно судить по их поведению.

Имеющийся опыт анализа сходств и различий между современными государствами как акторами мировой политики подкрепляет принятое допущение эмпирически хорошо обоснованным выводом: “государства, каким бы ни были их политические приоритеты, в своей национальной стратегии вынуждены в первую очередь решать задачи, связанные с обеспечением собственного существования, и искать ответы на встающие перед ними вы- зовы. Все остальное, по сути, вторично” 9 . Говоря о правилах взаимодействия негосударственных акторов мировой политики, следует подчеркнуть, что в своем большинстве эти акторы не являются более новыми, чем государство. Они тысячелетиями взаимодействуют в мировой политике, создавая и развивая свои отношения до, помимо, наряду, вопреки или благодаря государствам. Не- государственные акторы представляют собой многообразные этнические и религиозные общности, профессиональные, идейно-политические, просветительские и прочие органи- зации, отдельные личности и их объединения “по интересам”, содержание которых мо- жет быть отнюдь не политическим, но его реализация имеет достоверно устанавливаемое международно-политическое значение. Выдающиеся место и роль деятельности этих тра- диционных акторов в мировой политике может не замечать лишь тот, кто ничего не знает о мировых религиях, распространении на нашей планете науки и образования, военном искусстве, создании артефактов, ставших вершинами мирового искусства и многих дру- гих политикообразующих проявлениях человеческой деятельности. Транснациональность этих акторов, имеющая вполне очевидный политический смысл, персонифицирована в деятельности таких хорошо известных в России людей как Анд- рей Первозванный, св. Кирилл и Мефодий, Феофан Грек, Афанасий Никитин, Ф. Вольф, Д. Кантемир, Н. Миклухо-Маклай, В. Зворыкин, Бр. Понтекорво и мн. мн.других. Среди них – иностранцы, создавшие архитектурные шедевры Московского Кремля и Санкт-Пе- тербурга, первые профессора первого в России Московского университета, французы – создатели русской школы классического балета и русские пассажиры “философского па- рохода”, оказавшие серьезное влияние на образование и социально-гуманитарную науку Германии, США, Франции и других стран. Негосударственные акторы на мировой арене не всегда действуют как политические субъекты, но обладают политическим ресурсом своей гуманитарной, экономической, фила- телистической, спортивной, военной, экологической и практически любой другой частно- специальной деятельности. Политическое содержание этого ресурса, его направленность и востребованность не сводятся непосредственно к самому политическому характеру их деятельности, например, политическому смыслу национально-освободительного или от- дельных антиглобалистских движений. Это политическое содержание определяется со- единением или столкновением многообразных политических аспектов, сопутствующих неполитической деятельности, реализации интересов отдельных негосударственных акто- ров, неправительственных, квазигосударственных и государственных организаций, взаи- модействующих между собой или с интересами государства. В качестве примера можно указать на деятельность Ордена госпитальеров – одного из духовно-рыцарских орденов, имеющего почти 1000-летнюю историю 10 , на национальные олимпийские комитеты, меж- дународные объединения филателистов и радиолюбителей, на работу приснопамятных комитетов советских женщин или молодежных организаций СССР, обществ дружбы с на- родами зарубежных стран, организации типа Human Rights Watch, Green Movements и т.п. Эти акторы, их многочисленные современные отечественные и зарубежные аналоги ак- тивно действовали и действуют в сети международно-политического взаимодействия. Не стоит забывать и о том, что многие международные организации, в частности ООН, за годы своего существования обросли сотнями общественных и неправительственных фон- дов, комитетов, объединений и т.д. Каждый из них, заявляя о своей поддержке целей Ор- ганизации, занимается своей организационно, а иногда и бюджетно обособленной дея- тельностью, политическое значение которой в каждом конкретном случае не составляет большого труда обнаружить. Поиски правил взаимодействия негосударственных акторов между собой вынуждают выйти за рамки Вестфальской системы. Именно это, а не трактовка политической состав-

ляющей международной интеграции как предвестника “заката Вестфаля”, выводит иссле- дователя в иную куда более широкую, чем межгосударственная, область общественных отношений. Но как бы многочисленны и влиятельны не были негосударственные акторы, “внутри” государственно-центричной системы международных отношений они остаются под влиянием государства и государственного суверенитета. Более того, по мнению ряда исследователей, даже далее всех продвинувшаяся к международному, надгосударственно- му регулированию евроинтеграция “стала на самом деле довольно необычным, но все-та- ки рецептом сохранения государственного суверенитета” 11 . Значительно более широкой областью политического взаимодействия, являющуюся средой для всех акторов мировой политики и существующей, как “внутри”, так и “вне” государственно-центричной системы, по-видимому, можно считать глобальную полити- ческую сеть, являющуюся одним из специфических видов политических сетей. В отечественной литературе термин “политическая сеть” определяет “комплекс свя- зей государственных и негосударственных образований в определенной сфере политики, которые взаимодействуют между собой на базе ресурсной зависимости в целях достиже- ния согласия по интересующему всех политическому вопросу, используя при этом фор- мальные и неформальные нормы” 12 . Конечно, это далеко не единственное и, по-видимому, не безупречное определение политической сети. Так, по мнению Е. Громогласовой, “для представителей политической науки характерен консенсус относительно определения по- литической сети как “комплекса стабильных связей неиерархической и взаимозависимой природы, объединяющих множество разнородных субъектов, которые обмениваются ре- сурсами, сознавая, что кооперация облегчает достижение совместных целей” 13 . Оставляя без комментариев констатацию наличия столь редкого для политической науки консенсуса в определении чего бы то ни было, надо напомнить, что уже в начале второй половины прошлого века было отмечено: в сетевых отношениях устанавливают- ся специфические властные отношения. Другими словами: здесь действуют собственные правила сети, что в процессе социального взаимодействия приводит к утверждению вла- сти сети 14 . Ещё в работе Д. Ноука и Дж. Куклинского 1982 г. было убедительно подтвер- ждено существование общего свойства всех сетей: между акторами устанавливаются от- ношения, которые задаются и конституируются сетью в целом. Для их характеристики исследователи использовали такие измерения как “интенсивность” и “направленность”, что позволяет типологизировать самые разнообразные сети 15 . Вариативность сетевых форм организации социума, многообразие их типов и природы не колеблют констатации наличия некого инварианта, характеризующего все социальные сети. Пытаясь найти его, М. Кастельс пришел к выводу: “власть сетевой структуры оказывается сильнее структу- ры власти” 16 . Не останавливаясь более на истории формирования термина “сеть” и воззрениях на природу сетей в современном мире, следует указать на специфику международно-поли- тической сети. Здесь, более чем где-либо, “достижение согласия” 17 , равно как и “коопера- ция для облегчения достижения совместных целей” 18 – лишь частные случаи получения желательного для её акторов результата. Сделанное уточнение вполне корреспондирует- ся с официальными документами, определяющими внешнеполитическую деятельность России, где, в частности, подчеркивается значение “сетевой дипломатии, опирающейся на гибкие формы участия в многосторонних структурах” 19 . Хорошо известно, что в мировой политике “обмен ресурсами” или “ресурсная зависи- мость” нередко имеют нулевое значение, обнаруживаясь как отсутствие обмена и ресурс- ная независимость, что, впрочем, нисколько не меняет сетевой характер международно- политического взаимодействия. Сегодня именно здесь, во всемирной политической сети сосуществуют и взаимодействуют демократические и тоталитарные государства, межпра- вительственные и террористические организации, религиозные и антиглобалистские дви- жения, ТНК и международные гендерные объединения, противоборствуют и сотруднича- ют между собой все другие акторы мировой политики. Излагаемое понимание взаимодействия в мировой политике не только дань очередной, на этот раз “сетевой” моде. Уже отмечалось, что история международных отношений свиде-

тельствует, что многие негосударственные акторы, куда менее новы, чем государственные. Поскольку это действительно так, международное взаимодействие между ними, соответ- ствующее предлагаемому пониманию, существует тысячелетия. Ему по самой его приро- де присущ хаотично-мультицентричный характер. Можно с высокой степенью вероятно- сти допустить, что такой характер мировой политики свойственен ей изначально, хотя её сфера включала отдельные изолированные ойкумены, а не глобальный современный соци- ум. Обращаясь к аналогии не как доказательству, а как к иллюстрации, полезно напомнить, что характер движения Земли не зависит ни от переменчивых суждений Галилея, ни от тех знаний об этом движении, которыми располагает наука на каждом этапе своего развития. Инструментальное значение понимания взаимодействия акторов мировой политики как сетевого дополняется, в частности и тем, что допускает его формализацию и после- дующее построение формально-математических моделей различных политических сетей, например, с использованием теории графов. Как известно, эта теория исходит из того, что сетью (графом) является графическая схема, представляющая собой отрезки, соединяю- щие заданные точки. Открывая возможности строить простейшие математические моде- ли сетевого взаимодействия, теория графов позволяет с их помощью решать записанные на соответствующем языке задачи в графической или матричной форме 20 . Использование различных моделей сетевого международно-политического взаимодействия может помочь применению все еще мало популярных в отечественной политической науке формально- математических, количественных методов исследований, а тем самым и обогащению её методологического арсенала. При этом, отдавая дань необходимой при добросовестном теоретизировании самоиронии, нельзя хотя бы отчасти не признать справедливость суж- дения О. Шпенглера: “то, что выражается в мире чисел, но не в одной только научной фор- мулировке, есть стиль души” 21 . “Сетевое” понимание мировой политики как международно-политического взаимо- действия государственных и негосударственных акторов не противостоит “системному”. Не противопоставляя, а сочетая эти теоретико-методологические подходы, можно попы- таться уменьшить “один из основных недостатков любой “теории против теории” 22 . Он “состоит в невозможности избежать ослабления собственных позиций из-за необходимо- сти пользоваться языком врага” 23 . Другими словами: так же как ход познания физической реальности не отменяет посредством квантовой механики законов открытых Архимедом и Ньютоном, так и уяснение динамики мировой политики, фиксируемой сетевым подхо- дом к её изучению, не упраздняет достижений А. Богданова и Л. фон Берталанфи, М. Ка- плана, Ч. Маклеланда и мн. других приверженцев “общей теории систем” и её примене- ния к международным системам. По сути, речь идет о модификации и углублении предложенного ещё в конце 70-х го- дов прошлого века Х. Буллом различения мирового общества и международного сообще- ства. Как известно, “Мировым обществом” он называл общность государств, установив- ших на основе взаимного согласования общие правила и институты для организации своих взаимных отношений и заинтересованных в выполнении достигнутых соглашений и дого- воренностей. “Мировое общество” в отличие от “международного сообщества” предпола- гает легитимизацию действующих в отношениях между государствами-членами норм, их ответственность за соблюдение правил и принципов взаимоотношений. “Международное сообщество”, по Х. Буллу, является лишь простой совокупностью (системой меньшей це- лостности – выражаясь “системно”) всех национальных государств 24 . Предлагаемый в данной статье методологический приём позволяет рассматривать международное сообщество как глобальный социум, связанный сетью взаимодействий как государственных, так и негосударственных акторов. Это не только допускает, но и предполагает сочетание, своего рода “объединение”, системного и сетевого подходов. Ведь эмерджентные характеристики системы межгосударственных отношений как не- которой целостности, испытывая растущее в современных условиях влияние негосудар- ственных акторов, и глобальной сети международно-политического взаимодействия не исчезают, не растворяются в ней. С “системной” точки зрения эта сеть представляет собой не что иное, как среду данной системы. Констатация влияния сети не означает воплоще-

ния прогнозов ни о “столкновении цивилизаций”, ни о крахе системы межгосударствен- ных отношений, ни о “закате Вестфаля”, продолжающих подтверждать свой громадный потенциал адаптации. По сути, речь идет (всего лишь) об осознании необходимости обновления понимания развертывающихся в планетарных масштабах экономических и политических процессов в соответствии с их нелинейным характером. Гипотезы о прогрессивном, циклически-по- ступательном или “спиралевидном” ходе исторического процесса (различные версии диа- лектики Г. Гегеля, работы К. Маркса, Дж. Модельски, Н. Кондратьева и мн.др.), эволю- ции и смене социально-экономических систем сегодня отступают перед утверждающимся признанием доминирования в глобальном социуме дискретных нелинейных процессов. С этой точки зрения, на куда большее эвристическое значение может претендовать тео- рия ненаправленного колебания и циклов, независимых от периодичности или случайно- сти самих колебаний. Динамичность и хаотичность современной мировой политики заставляют исследова- телей обращаться к идеям не только И. Пригожина, но и А. Пуанкаре, а также их предше- ственников и многочисленных последователей 25 . Современное понимание политической реальности не может не учитывать вероятностный характер развертывающихся на наших глазах общепланетарных политических процессов. Изучение мировой политики с естест- венными науками роднит то, что и здесь “вероятность” событий и процессов – не отрица- ние причинности. Ведь «вполне причинно-обусловленные (“в конечном анализе” – если, конечно, таковой возможен) процессы сами порождают вероятностные последствия. При этом в определенных политических пространствах сохраняются и зависимости от про- шлых траекторий развития (по типу path dependency)» 26 . В процессах хаотического сетевого взаимодействия акторов мировой политики, уско- рения и усложнения социально-политической динамики, роста взаимозависимости все- го общепланетарного социума возникают новые требования к интеллекту, обусловливаю- щие формирование “нелинейно-гуманистического мышления”. В идеале это мышление “синергийно учитывает разрывы рискогенного, нелинейно развивающегося социума, его сетевые, объективные, субъективно сконструированные и виртуальные реалии, ставит во главу жизнедеятельности человека поиск новых форм гуманизма, ориентированных на его экзистенциальные потребности” 27 . Ни в коей мере не претендуя на немедленное и полное воплощение этого идеала, мож- но уже сегодня в соответствии с ним сформулировать основную теоретико-методологиче- скую посылку анализа проблемы, рассматриваемой в данной статье. Она заключается в презумпции того, что в международно-политических отношениях всех акторов всемирной политической сети действуют нормы и правила, отличающиеся от норм и правил, приня- тых в системе взаимодействия любых современных государств. Это отличие состоит не только в том, что правила сети не легитимизированы и институционально не оформлены. Не более важно и то, что они представляют собой правила взаимоотношений отдельных, чаще всего разнородных акторов, преследующих на мировой арене свои частные (или бо- лее, или менее временно совпадающие групповые) интересы. Главным и общим для этих правил является то, что все они ориентированы на получение наибольшего эффекта от взаимодействия с другими акторами мировой политики. Назовем эти правила – прави- лами повышения эффективности сетевого взаимодействия в мировой политике или для краткости: “правила сети”. Правила повышения эффективности взаимодействия акторов мировой политики не сводятся к обеспечению сотрудничества или кооперации. Они включают в себя и прави- ла конкуренции, противоборства. При этом рациональные действия акторов мировой по- литики, выстраиваемые по этим правилам, в силу в их социокультурных различий, интел- лекте, образе жизни и стиле мышления не только не гарантируют высокую эффективность этих действий, но зачастую ведут к иррациональным последствиям их совокупной дея- тельности. Важно иметь в виду, что неудачи отдельных акторов, действующих по этим правилам, не всегда являются случайностью, издержками или ошибками, следствием ре- сурсной или интеллектуальной ограниченности и т.д. Куда чаще они представляют собой

имманентный результат проявления сетевой природы социума, нелинейности мировых политических процессов, атомарности мышления и уникальности интересов каждого из акторов мировой политики. Все это затрудняет (а может быть и делает невозможным в принципе) кодификацию этих правил, составление их сколько-нибудь полного перечня. Однако, для иллюстрации приведем весьма вольные формулировки правил повышения эффективности политиче- ской деятельности, в разное время выработанные приверженцами разных культур и сти- лей мышления. Среди этих правил: “хладнокровно наблюдать, не вмешиваясь в борьбу других”, “враг моего врага – мой друг”, “ хочешь мира – готовься к войне”, “удивить – по- бедить”, “бороться с врагом, во-первых, законами, во-вторых, силою”, “не можешь побе- дить – присоединяйся” и множество других “стратегем”, дополняющих и отвергающих друг друга. Пожалуй, наиболее универсальным из подобных правил является многократ- но опровергнутое морализаторами, но постоянно реализуемое в политике правило, в соот- ветствии с которым “разумный правитель не может и не должен оставаться верным свое- му обещанию, если это вредит его интересам”. Вместе с тем политическая сеть – это не мир, по Гоббсу, не “война всех против всех”. В ней есть место и для воплощения таких правил как, например, “соглашения должны выполняться”, “нет блага в войне”, “золотого” правила: “не делай другому того, чего не желаешь себе” и многих подобных, которые венчает великий императив: “поступай так, чтобы максима твоего поведения могла стать основой всеобщего благосостояния”. Поли- тически грамотный читатель легко определит (несмотря на разрывы во времени и про- странстве, различия между идеологиями, культурами и цивилизациями) не только источ- ники, но и направленность упоминаемых здесь правил. Очевидные противоречия между ними не ошибка изложения, а отражение реального хаотичного взаимодействия всех ак- торов мировой политической сети. Другими словами: “правила сети” не исключают то во- шедшее в учебники положение, что “отдельные факты неправового, тем более силового решения вопросов международной жизни не могут образовать общего правила” 28 . Итак, наиболее мощным и влиятельным элементом, образующим мировую политиче- скую сеть, является государство, в той или иной мере воплощающее в своей деятельности на мировой арене “правила сети”. “Вестфальская” система межгосударственного взаимо- действия, будучи частью этой сети, испытывает влияние её динамики и своеобразия. Госу- дарственно-центричная система весьма подвижна и изменчива, но не теряет при этом сво- ей качественной определенности и ведущей роли во взаимодействии на мировой арене. Громадные исторические сдвиги, великие социально-политические революции, ре- волюции в военном деле, науке и технике, мировые войны и интеграционные процессы, развертывающиеся в рамках “Вестфаля”, показали выдающиеся адаптационные возмож- ности этой системы, её гомеостатическую стабильность. Это обусловлено, в частности и тем, что правила, действующие в системе взаимодействия государств (безотносительно к тому, какие это государства), ориентируют их на приверженность соблюдению норм и принципов, закрепленных (или декларируемых) в международном праве, взаимных согла- шениях, договорах, других установлениях, составляющих нормативную основу межгосу- дарственных отношений. Сохранение, обновление или изменение этих нормативных пра- вил происходит при участии международных организаций и институтов, регулирующих и контролирующих межгосударственные отношения. “Международное общество” считает соблюдение нормативных правил необходимым условием участия в своей повседневной деятельности. Более того – приверженность этим правилам рассматривается в качестве атрибута государства как полноправного актора мировой политической системы. В даль- нейшем будем называть эти правила – правилами участия в системе межгосударственного взаимодействия или кратко: “правилами системы”. “Правила системы” признаются государствами, существующими в данном простран- ственно-временном континууме, как нормативная основа, определяющая их взаимодей- ствие и его регулирование. Даже, казалось бы, внесистемные “государства-изгои”, как убедительно показывают отечественные исследователи, “не только не подрывают, но, на-

против, активно воспроизводят фундаментальные нормы Вестфальской модели мира – су- веренитет, территориальность и примат государственных интересов” 29 . Ныне общепринятые, эти правила отличаются от норм и правил, действовавших ко- гда-либо в других системах международных отношений, не говоря уже о правилах, при- сущих различным сферам общественных отношений внутри национально-государствен- ных границ. Но все эти нормы и правила формулируются, устанавливаются и признаются не только как отражение реального взаимодействия, но и как представление о том, каким оно должно быть. Применительно к нормам современного международного права – какой должна быть определяемая ими система взаимодействия государств на мировой арене. Среди прочего, это проявляется в наличии и общем признании, если и не взаимоисклю- чающих, то противоречащих друг другу (но не интересам каждого из государств-участ- ников международных отношений) норм и принципов международного права. В качест- ве примера здесь чаще всего указывают на принципы суверенитета, невмешательства во внутренние дела, нерушимости границ и территориальной целостности, с одной стороны, и равноправия и права народов распоряжаться своей судьбой, уважения прав человека и основных свобод – с другой. Хотя подобные правила признаются государствами – акторами данной системы меж- дународных отношений как идеальная модель регуляции их взаимодействия, однако госу- дарства следуют им избирательно, в зависимости от меняющегося содержания конкрет- ных интересов каждого из них, изменений внутриполитической ситуации, обстановки на мировой арене и т.д. Важно подчеркнуть, что признание и даже самое последовательное, скрупулёзное соблюдение каким-либо государством правил участия, действующих в дан- ной международной системе, фиксируя его принадлежность к ней, отнюдь не предопреде- ляет его успех во взаимодействии с другими акторами той же системы. Здесь, так же как в спорте, приз “fair play” очень редко достается победителю. В политической практике взаимодействия на мировой арене в конце ХХ и начале ХХI в. в очередной раз отчетливо обозначилось несоответствие нормативной (не только международно-правовой, но и идейно-ценностной) базы, правил участия в международ- ном взаимодействии, т.е. “правил системы” правилам повышения эффективности этого взаимодействия, т.е. “правилам сети”. Действия отдельных государств, следуя прагматич- ным “правилам сети”, зачастую не только расходятся с декларируемыми “общепризнан- ными нормами”, то есть “правилами системы”, но и сталкиваются с ними. Констатация столкновения “правил сети” и “правил системы” в современной системе межгосударственных отношений при её кажущейся тривиальности фиксирует глубокое внутреннее различие природы этих правил. Сегодня благодаря формированию общемирового рынка, мировым войнам, развитию средств коммуникации и многому другому система межгосударственных отношений ста- ла всемирной. В ходе чередования на протяжении нескольких веков господства экономи- чески автономных регионов было покончено с миром, в котором существовало несколь- ко социокультурно, хозяйственно и политически изолированных ойкумен. Становление всемирной (планетарной) системы государств сопровождалось неоднократной сменой её правил, при сохранении за государством роли доминирующего актора – основного эле- мента этой системы. До сих пор именно изменение “правил системы”, происходившее внутри нее в результате крупномасштабных международных конфликтов, означало пере- ход от Венского концерта к Версальско-Вашингтонской, а затем и к Ялтинско-Потсдам- ской системам международных отношений. Но если “правила системы” сравнительно часто менялись, “правила сети” в своих существенных чертах воспроизводятся. Они неизменно определяют нарушение, а затем конвенционально утвержденный международным обществом пересмотр правил, действо- вавших в каждой из предшествующих систем. Утверждение очередных и, как показывает исторический опыт, временных норм международного права, фиксирующих правила, дей- ствующие в сменяющих друг друга системах международных отношений, столько же не- изменно происходит при определяющей роли тех, кто победил в создавшем “новую” меж- дународную систему противоборстве.

“Правила сети” глубже укоренены в социуме, при всей хаотичности его многооб- разных внутренних взаимодействий, на протяжении всей истории двигающегося к ро- сту эффективности человеческой деятельности. Они совпадают если не с вектором био- логической эволюции, то с общей социетальной основой человеческой истории, ибо присущи любой сфере деятельности человека и любой области общественных отно- шений. Оставаясь в границах предметного поля политической науки, не будем обсуж- дать встающие здесь интереснейшие вопросы общенаучного или мировоззренческого масштаба. Среди них, например, вопрос о том “не являются ли правила сети проявле- нием коренных универсальных законов общественного бытия homo sapiens?”. В дан- ном случае ограничимся выводом о том, что “правила сети” для мировой политики как сферы общественных отношений куда более органичны, чем периодически обновляе- мые, сменяющие друг друга “правила системы”, легитимизирующие лишь взаимоотно- шения государств. Правила всех существовавших до сих пор систем межгосударствен- ных отношений неизменно испытывают мощное влияние “правил сети”, определяющих их динамику. При этом главное значение “правил системы”, их социетальный смысл состоит в том, что они упорядочивают, регулируют хаотичное, разнонаправленное взаимодействие в одной из важнейших частей сети, а тем самым и противостоят этой хаотичности. В заключение надо ясно сказать: определение, уточнение и обновление поня- тий, занимающих столько места в данной статье – не только проявление стиля мыш- ления её автора. Это, прежде всего, его профессиональная обязанность, ибо: “теоре- тик не может сделать больше, нежели сохранение понятий и называние вещей своими именами” 30 . Называя “правила игры” 31 , которые в ближайшие годы будут определять поведение не только государств, но и негосударственных акторов всемирного политического взаимодей-

ствия, можно предвидеть рост влияния “правил сети”, т.е. правил, придерживаясь которых акторы мировой политики стремятся к повышению эффективности, а не легитимности своей деятельности. Более кратко: “правила сети” будут вытеснять, но не замещать “пра- вила системы”. Это не приведет к, казалось бы, очевидно напрашивающейся легитимиза- ции “правил сети”, действующих в сфере мировой политики. Именно в этой сфере менее всего вероятна легитимизация единых, общих для всех акторов мировой политики правил глобального управления и регулирования. И именно здесь наиболее отчетливо проявляют- ся различия в их подходах к целям международного взаимодействия, к его приоритетам, ценностям и критериям. Констатируя растущую хаотизацию мировой политики, заметное в ряде стран снижение интереса к проблематике глобального регулирования и управления, не следует видеть в этом признаки приближающегося краха цивилизаций, конца культуры

и вселенской катастрофы. Чем меньше такого регулирования сегодня – тем острее будет

потребность в нем в будущем. Анализ динамики мирового развития со времен античности до наших дней убеждает в том, что хаос несёт в себе не только всемирный беспорядок, но

и начало всякого, в том числе политического бытия. В конечном счёте именно сама сущность политического, а вовсе не весьма подвиж- ные исторические, цивилизационные и социокультурные различия между отдельными государствами, администрациями, правительственными и неправительственными акто- рами будет определять сосуществование и итог столкновения “правил системы” и “пра- вил сети”. Что же касается того, какой будет система взаимодействия государств в обозримом будущем, то независимо от названия, которое она получит, по своей сути она будет столь же Вестфальской, как и все предшествующие. Для очередной модификации системы меж- государственного взаимодействия предстоит сформулировать и кодифицировать новые “правила системы”. Главным достоинством этих правил должно быть не отсутствие про-

тиворечий как между ними, так и с “правилами сети”, а соответствие (конечно, не полное

и не постоянное) важнейшим в данный период интересам государств, составляющих наи- более устойчивый компонент в системе, являющейся важнейшей частью сети междуна- родно-политического взаимодействия.

ЛИТЕРАТУРА

Анкерсмит 2007 – Анкерсмит Ф.Р. Возвышенный исторический опыт. М., 2007. Барабанов, Фельдман 2007 – Барабанов О.Н., Фельдман Д.М. “Если Вестфаль и болен, то этот

больной скорее жив, чем мертв” // Международные процессы. 2007. Т. 5. № 3 (15), сентябрь-де- кабрь. Богатуров 2009 – Богатуров А.Д. Анклавная природа мировой политики и перспективы форми- рования мирового общества // Современная мировая политика. Прикладной анализ. М., 2009. Брун 2011 – Брун О.Е. Развитие теории социальной сети // Вестник МГИМО-Университетa.

2011. № 1 (16).

Булл 1977 – Bull H. The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics. L., 1977. Вестфальский мир 2008 – Вестфальский мир: межкафедральный “круглый стол” в МГИМО(У) МИД России 27 февраля 2008 года // Вестник МГИМО-Университета. 2008. № 1. Весселс 1997 – Wessels W. An Ever Closer Fusion? A Dynamic Macropolitical View on integration

Processes // Journal of Common Market Studies. 1997. Vol. 35. № 2. P. 267–299. Весселс 2006 – Wessels W. Teaching Companion – Theories and Strategies of European integration. – Köln.: Jean Monnet-Lehrstuhl für politische Wissenschaft und europäische Fragen,Universität zu Köln. March 2006. Вылегжанин 2010 – Вылегжанин А.Н. Становление глобального правового пространства в

XXI веке // Современные глобальные проблемы. М.: 2010. Гидденс 2005 – Гидденс Э. Устроение общества. Очерк теории структурации. М., 2005. Громогласова 2010 – Громогласова Е. Наднациональный и сетевой принципы в Европейском

Союзе // Международные процессы. 2010. Т. 8. № 2 (23). Захаров 2009 – Захаров В.А. Орден госпитальеров. М., 2009. Зорькин 2004 – Зорькин В. Апология Вестфальской системы // Россия в глобальной политике.

2004. Т. 2. № 3 (май-июнь).

Ильин 2011 – Ильин М.В. “Кризисы суверенитета в современную эпоху” // Асимметрия миро- вой системы суверенитета: зоны проблемной государственности. М., 2011. Казанцев 2008 – Казанцев А.А. “Большая игра” с неизвестными правилами: мировая политика и Центральная Азия. М., 2008. Кастелс 1996 – Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. I: The Rise of the Network Society. Oxford, UK: Blackwell Publishing, 1996. Кноке, Куклинский 1982 – Knoke D., Kuklinski J. Network Analysis. Beverly Hills, 1982. Князева, Курдюмов 2007 – Князева Е.Н., Курдюмов С.П. Синергетика: нелинейность времени и масштабы коэволюции. М., 2007. Кравченко 2010 – Кравченко С.А. Формирование Сетевого Человеческого Капитала: методоло- гические контуры концепции // Вестник МГИМО-Университета. 2010. № 6(15). Краснер 1999 – Krasner St. D. Sovereignty: organized Hypocrisy. Princeton University Press, 1999. Лебедева 2008 – Лебедева М.М. Политическая система мира: проявления “внесистемности”,

или новые акторы – старые правила // “Приватизация” мировой политики: локальные действия –

глобальные результаты. М., 2008. Лукашук 2000 – Лукашук И.И. Глобализация, государства, право, XXI век. М., 2000. Мельвиль, Ильин 2006 – Мельвиль А.Ю., Ильин М.В., Мелешкина Е.Ю., Миронюк М.Г., Полу- нин Ю.А., Тимофеев И.Н. Опыт классификации стран // Полис. 2006. № 5. Мельвиль 2007 – Мельвиль А.Ю. Пространство и время в мировой политике: нелинейные траек- тории. // Пространство и время в мировой политике и международных отношениях. Материалы 4-го Конвента РАМИ. Т. 1. Акторы в пространстве и времени мировой политики. М., 2007. Оре 1965 – Ope O. Графы и их применение. М., 1965. Рассмуссен 1997 – Rassmussen J.L. Peacemaking in the Twenty-First Century: New Rules, New Roles, New Actors / Peacemaking in International Conflicts: Methods and Techniguer // Ed. by I.W. Zartman and J.L. Rasmussen. Washington D.C.: United States Institute of Peace, 1997.

Сморгунов 2001 – Сморгунов Л.В. Сетевой подход к политике и управлению // Политические исследования. 2001. № 3. Суверенитет 2008 – Суверенитет, трансформация понятий и практик / Под ред. М.В. Ильина и И.В. Кудряшовой. М., 2008. Торкунов 2010 – Торкунов А. В. По дороге в будущее. М., 2010. Уолферс 1962 – Wolfers A. Discord and Collaboration. Essay of International Politics. The Johns Hopkins Press, 1962. Фихте 1845 – Fichte J.G. Der Geschlossene Handelstaat // Gesamelte Werke. Berlin, 1845. Bd. 3.

Харкевич 2010 – Харкевич М.В. Государство в современной мировой политике // Вестник МГИМО-Университета. 2010. № 6(15). Шмит 2007 – Шмит Т.К. Теория партизана. Промежуточное замечание по поводу понятия по- литического. М., 2007. Шпенглер 1993 – Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. М., 1993.

Т. 1.

Этциони 2004 – Etzioni A. From Empire to Community. A New Approach to international Relations. Houndmills. N.Y., 2004

1 См.:[Торкунов 2010, 21].

Примечания

2 См.:[Торкунов 2010, 21] 3 См., например: [Рассмуссен 1997, 23–50]; [Казанцев 2008]; [Лебедева 2008]. Далее “Прива- тизация….”.

4 См.: [Гидденс 2005, 55–59]. Эвристический смысл такого понимания правил применительно к роли государства в мировой политике, интересно показан в работе: [Харкевич 2010].

5 Специально подчеркнем: в данном случае это не более чем частная методологическая установ- ка, не имеющая парадигмального значения в рамках какого-либо идейно-политического “-изма”.

6 Доходящие до противоположности взгляды исследователей подробно изложены и в зарубеж- ной, и в отечественной литературе. См., например, [Краснер 1999]; [Этциони 2004]; [Зорькин 2004, 18–24]; [Барабанов, Фельдман 2007]; [Вестфальский мир 2008]; [Суверенитет, 2008].

7 См.:[Лебедева 2008, 98].

8 Авторство этого сравнения часто ошибочно приписывают А. Уолферсу, использовавшему его в своей работе 1962 г. См.:[Уолферс 1962, 24 ]. Однако еще И.Г. Фихте предлагал рассматривать взаимодействие государств как столкновение шаров, в которых внутреннее изолировано от внешне- го. См.:[Фихте 1845]. Цит. по: [Лукашук 2000, 21].

9 См.:[Мельвиль, Ильин 2006, 33].

10 См.: [Захаров 2009].

11 См.:[Громогласова 2010, 74]; см. также [Весселс 1997, 267–299]; [Весселс 2006, 82].

12 См.:[Сморгунов 2001, 108].

13 См.:[Громогласова 2010, 74–75].

14 Подробнее об истории становления теории социальной сети см.: [Брун 2011].

15 См.: [Кноке, Куклинский 1982, 9].

16 См.: [Кастелс 1996]. Цит.по: [Брун 2011, 239].

17 См.:[Сморгунов 2001, 108].

18 См.:[Громогласова 2010, 75].

19 Концепция внешней политики Российской Федерации. 12 июля 2008 г. (http://www.kremlin.ru/ text/docs/ 2008/07/204108.shtml).

20 Подробно об основах построения и применения этих моделей см. например, в легко понимае- мых не специалистами-математиками работах [Оре 1965].

21 См.:[Шпенглер 1993, 208].

22 См.:[Анкерсмит 2007, 488].

23 См.:[Анкерсмит 2007, 488].

24 См.: [Булл 1977]. Эту же схему Х. Булла использовал и А.Д. Богатуров, рассуждая об “анклав- ной” природе мировой политики и “мировом конгломерате”, но не сосредотачиваясь на правилах взаимодействия акторов международно-политических отношений. См.: [Богатуров 2009, 40–64].

25 См.:[Князева, Курдюмов 2007].

26 См.:[Мельвиль 2007, 19].

27 См.:[Кравченко 2010, 24].

28 См.:[Вылегжанин 2010, 327].

29 См.:[Ильин 2011, 14]; [Харкевич 2010, 48–65].

30 См.:[Шмит 2007, 144].

31 См.: [Торкунов 2010, 2].

Информационная открытость и проблема устойчивого развития

О. В. АФАНАСЬЕВА

Автор рассматривает проблему информационной открытости социальных структур в контексте осмысления общих проблем социального развития.

The author considers Information Openness of social structures as the problem in the context of the general problems of the social development.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: информационная открытость, устойчивое развитие, прозрач- ность и подотчетность, доступ к информации, открытое государство.

development, transparency and

accountability, access to information, open state.

KEY

WORDS:

information

openness,

sustainable

В последние десятилетия XX в. эксперты, публицисты, теоретики, политики всe на-

стойчивее стали говорить о проблеме устойчивого развития. Созданная по инициативе Генерального секретаря ООН в 1983 г. Международная комиссия по окружающей среде и

развитию определила устойчивое развитие (Sustainable Development) как “развитие, кото- рое удовлетворяет потребности настоящего времени, но не ставит под угрозу возможно- сти будущих поколений удовлетворять свои собственные потребности”. Такое понимание динамики общества не позволяет сводить социальное развитие к экономическому росту и забывать о его гуманитарном и экологическом измерениях. Характерно, что в это же время в развитых странах начался процесс институциональ- ного закрепления принципа траспарентности публичной власти и корпораций, в том числе права граждан на доступ к информации, которая находится в распоряжении органов власти. Осмысление экологической проблемы человечества, закрепление на националь- ном и международном уровнях целей сбережения окружающей среды существенно свя- заны с обсуждением проблем информационной открытости. По сути дела, становление новых институтов информационной открытости и утверждение парадигмы устойчивого развития – это две стороны одного социального процесса.

В результате во многих странах были приняты специальные законы о доступе к ин-

формации о состоянии окружающей среды, а затем и более общие законы о доступе к ин- формации. В 1992 г. на Конференции ООН в Рио-де-Жанейро была принята Декларация по окружающей среде и развитию. В Принципе 10 Декларации провозглашается, что на

© Афанасьева О.В., 2012 г.

национальном уровне каждый человек должен иметь соответствующий доступ к инфор- мации по вредным для здоровья веществам и деятельности в своих сообществах, а также иметь возможность принимать участие в процессе принятия решений. В 1998 г. в качестве дополнения к Декларации Рио страны, члены Экономической ко- миссии ООН для стран Европы (ЮНЭКЕ) и Европейский Союз подписали юридически обязательную для исполнения Конвенцию “О доступе к информации, участии обществен- ности в процессе принятия решений и доступе к правосудию по вопросам, касающимся окружающей среды” (Орхусская Конвенция). Вступившая в силу в октябре 2001 г. Кон- венция обязывает государства-члены принимать правовые меры для осуществления ее по- ложений по доступу к экологической информации 1 . Осознание устойчивого развития как сверхпроблемы человечества было связано, прежде всего с актуализацией вопроса об ограниченности природных ресурсов и ост- рым ощущением экологических угроз, порождаемых самим социально-экономическим прогрессом. По мере же дальнейшего осмысления и обсуждения проблема устойчивого развития стала пониматься и более широко. Сегодня принято выделять три главных со- ставляющих проблемы: экологическую устойчивость, экономическую устойчивость, соци- ально-политическую устойчивость. Экономическая устойчивость предполагает получение максимального совокупного дохода при сохранении (это как минимум) совокупного капитала, с помощью которого производится этот доход. Такой подход требует использовать сберегающие – материал, энергию, природу – технологии, создавать экологически приемлемую продукцию, мини- мизировать, утилизировать и уничтожать отходы. Однако и эта ресурсосберегающая стра- тегия при всей ее необходимой полезности представляется лишь паллиативной попыткой сохранить экономоцентричную парадигму цивилизации. Между тем современный гло- бальный кризис обнаружил ущербность самой этой парадигмы. Что касается социально-политической составляющей устойчивого развития, то ее главным вопросом является справедливое разделение благ – внутри наций (проблемы со- циально-классового и межпоколенного разделения благ) и между нациями (проблемы ми- рового, геополитического разделения благ). В контексте обоих социальных измерений едва ли не самой больной проблемой справедливого разделения благ и устойчивого раз- вития в целом выступает коррупция – масштабы этой проблемы в последнее время зна- чительно выросли в связи с выросшими масштабами государственного и международно- го регулирования. Борьба с коррупцией стала одним из главных пунктов глобальной повестки разви- тия, что зафиксировано рядом международных документов, главным из которых является Конвенция ООН по борьбе с коррупцией 2003 г., вступившая в силу в декабре 2005 г. по- сле ратификации 30 странами 2 . Российская Федерация 17 февраля 2006 г. ратифицировала Конвенцию ООН по борьбе с коррупцией не в полном объеме. Следует подчеркнуть, что Конвенция (статьи 10 и 13) предлагает государствам-участникам применить целый ряд конкретных мер для усиления прозрачности и подотчётности своей публичной админист- рации, а также для содействия активному участию гражданского общества в предупреж- дении коррупции и борьбе с ней. Таким образом, устойчивое развитие в целом и каждая из главных составляющих этой сверхпроблемы – экологическая, экономическая и социально-политическая устойчи- вость – требуют обеспечения необходимой и достаточной информационной открытости публичной администрации, бизнеса и всего общества. Другими словами, информацион- ная открытость выступает атрибутом модели устойчивого развития. Позиция автора состоит в том, что необходимым институциональным условием устой- чивого развития на национальном уровне является открытое государство, способное со- единить социальный порядок и авторитет с информационной открытостью 3 . Здесь можно бы было мажорно заявить, что сегодня открытое государство стало нормой развития, об- щепризнанной в Европейском союзе, США и Японии, Канаде, Австралии и Новой Зелан- дии, а также в целом ряде развивающихся стран, которые действительно развиваются. Но такое оптимистическое вступление было бы, наверное, уместным лет пять назад. Сего-

дня, в кризисном современном мире оно выглядит наивно и по сути лишь скрывает реаль- ную конфликтность открытого государства, противоречивость полученных социальных эффектов и обилие фиктивных, не работающих установлений 4 . На деле выработка модели открытого государства идёт не прямо и не гладко, да и сама необходимость такой модели осознается с трудом. Это неудивительно, поскольку связка “информационная открытость – государство” по определению конфликтна, она и сегодня зачастую выглядит как оппозиция взаимоисключающих начал. Увязать и удержать связь этих начал в социальных институтах получалось и получается далеко не у всех обществ, к тому же и получившиеся однажды институты открытого государства не гарантированы от деградации. То есть институциональная система, призванная обеспечить устойчивое раз- витие, оказывается как раз неустойчивой. Собственно, и устойчивое развитие является лишь нормативной моделью, а не фак- том социальной эволюции. Таким образом, институциональный синтез социального авто- ритета и открытости, требуемый для обеспечения устойчивого развития, оказывается не столько готовым решением, сколько проблемой в проблеме. Поэтому институциональное созидание нуждается не только в конкретной “маршрутной карте”, но и в теоретическом осмыслении и переосмыслении ряда общих проблем социального развития. Замысел настоящей статьи как раз и состоит в том, чтобы рассмотреть проблемати- ку информационной открытости институтов социального управления не только в государ- ствоведческом, но и в более широком контексте социально-антропологической теории. Главные вопросы, требующие прояснения, таковы: как происходит социальное развитие,

и какую роль в этом играет информационная открытость человеческих сообществ и уч-

реждений? Начать же следует с того вопроса, который сегодня, в условиях длящегося глобально- го кризиса, возникает в отношении нормативной модели устойчивого развития, закреп- ленной в “докризисных” международных документах.

Возможно ли устойчивое развитие?

Действительно, если вся рефлексия и международные договорённости по поводу пе- рехода к новому типу сбалансированного и экологически здорового развития завершились глобальным социально-экономическим кризисом, если попытки выйти из кризиса базиру- ются во многом на прежних основаниях экономики массового потребления, то достижимо ли вообще устойчивое развитие?

Отвечая на этот вопрос, следует отметить и осмыслить несколько весьма противоре- чивых обстоятельств. Первым из этих обстоятельств является исторический факт беспре- цедентного относительно всей предыдущей человеческой эволюции ускорения развития цивилизации за последние пятьсот-шестьсот лет. Пусть это не слишком долгий по меркам истории и тем более по меркам антропогенеза временной период, но в этот период произо- шло радикальное изменение социального мира и природного ландшафта. Поступатель- ный и по большому счёту непрерывный характер нарастающих изменений, именуемых прогрессом, вполне очевиден – это “тотальный факт” человеческой современности. Столь же очевидно и не менее важно, что это небывалое по масштабам преобразова- ний и глобальному влиянию развитие локализовано в географическом и социальном про- странстве развитого мира. Именно в этом мире создаётся и накапливается колоссальный совокупный капитал – финансовые и иные активы, а также институциональный, социаль- ный и человеческий капитал, выступающие основой и определяющие характер глобаль- ного развития. Следует обратить внимание на то, что субъектный состав развитого мира с момента его формирования в эпоху Ренессанса и до самого последнего времени оставался довольно устойчивым. Европа и её дочерние сообщества с явным преимуществом выиг- рали конкуренцию у иных цивилизованных держав, не говоря уж о мировой периферии. Япония, Сингапур и Южная Корея, которым удалось устоять в глобальной конкуренции

и войти в состав развитого мира, сделали это благодаря рецепции западных институтов.

При всём институциональном и культурном своеобразии КНР, возродившие могущество Китая великие реформы тоже не мыслимы без подобной рецепции институтов и интегра- ции в глобальную социально-экономическую современность. Локализация опережающего развития, концентрация ресурсов могущества в центре и сфере влияния передовой цивилизации – это, конечно, не новое в мировой истории явле- ние. Действительно новым в глобальном развитии европейской цивилизации является сам тип европейского развития, который основан не на консервации, а на реформе, то есть пе- ресоздании социального порядка. В этом и заключается секрет Европы. При всей неудовлетворённости состоянием глобальной “западной” цивилизации (не говоря уже о гегемонизме США), достижения этой цивилизации – устранение нищеты и высокий средний уровень благосостояния людей, системы всеобщего образования и здра- воохранения, гарантированная каждому государственная защита неотчуждаемых прав че- ловека – обладают всеобщей привлекательностью. Догнать Запад в этом отношении хотят все, но могут немногие. Потому что для этого необходимо освоить европейскую и создать аналогичную национальную культуру развития. Элементами такой культуры являются не только соответствующие политические и экономические институты, но и соответствую- щий социальный капитал, а также культура философской и обществоведческой рефлек- сии, критики и переосмысления социального порядка. Европейское развитие и достиже- ния не достижимы без подобных институтов, социального капитала, интеллектуальной рефлексии. Другое обстоятельство человеческой современности состоит в том, что глобальная “западная” цивилизация к концу прошлого века столкнулась с пределами и неприемле- мыми рисками своего экономического роста. До сих пор победоносная цивилизация нахо- дила и видела решение всех проблем в экономическом прогрессе, но, как обнаружилось, экономический прогресс сам чреват катастрофой. Обсуждение проблемы и поиск модели устойчивого развития как раз и обозначают коренной перелом, смену эпох: до этого гло- бальное развитие цивилизации представлялось вполне устойчивым, а теперь оно оказа- лось несбалансированным, съедающим природные ресурсы у будущих поколений, порож- дающим угрозу экологической дегенерации. Следует отметить, что именно европейцы и представители Запада в целом выступи- ли инициаторами общественной и экспертной дискуссии по проблемам сбережения окру- жающей среды, ограниченности природных ресурсов и пределов роста, а также разработ- ки и принятия международных документов по устойчивому развитию. Другими словами, включение проблемы устойчивого развития в глобальную повестку в значительной сте- пени является выражением и результатом самокритики “западной” цивилизации. Притом речь идёт не только о критике, но и о целом комплексе больших и малых дел по разра- ботке и внедрению энергосберегающих и материалосберегающих технологий, принятию обязательных экологических стандартов в промышленном производстве и строительстве, реализации масштабных проектов по охране природы, экологической реабилитации ряда территорий и акваторий. Начавшийся в 2008 г. глобальный экономический кризис не только подтвердил спра- ведливость претензий к качеству предшествовавшего экономического роста, но и показал поверхностность докризисного интеллектуального “мэйнстрима” при осмыслении про- тиворечий современного развития. Практическая постановка проблемы устойчивого раз- вития в конце прошлого века ограничивалась признанием необходимости экономно ис- пользовать природные ресурсы и соблюдать экологические нормы. Между тем последний глобальный экономический бум и увенчавший его глобальный кризис обнаружили – уже не в первый раз, но сейчас особенно ясно – фундаментальную проблему современной эко- номоцентрической цивилизации. Промышленная революция XIX в. создала, по определению Карла Поланьи, небыва- лый тип общества, в котором не экономика встраивается в систему социальных связей, а социальные связи – в экономическую систему, и в результате рыночная экономика “пере- создаёт общество под себя”. В этом обществе производство фактически является побоч- ным результатом с точки зрения получения дохода, общественная структура превращается

в бесформенное желе, а наша унизительная зависимость от материального, которую че-

ловеческая культура, всегда стремилась смягчить, намеренно усилена и возведена в ранг

главенствующей 5 . Страны, создавшие социальное государство, несколько продвинулись

в адаптации индустриальной цивилизации к требованиям человеческого существования.

Однако фундаментальная проблема осталась, а неолиберальный рыночный фундамента- лизм очень многое сделал для нового обожествления экономики. При очевидной кризисогенности, доминирующей сегодня в мире экономической мо- дели, её основные структурные элементы пока не претерпели существенных изменений и сохраняют свою силу. Во всех учебниках кризис трактуется не только как болезнь, но и как способ оздоровления экономики, когда на смену старым её институтам, практикам и лидерам приходят новые. Между тем в условиях нынешнего глобального кризиса масса общих усилий и ресурсов тратится на спасение главных создателей и бенефициаров лоп- нувшего финансового пузыря. А соответственно и терапевтический эффект такого кризи- са остаётся под большим вопросом. Не найти ответа и у новых экономических лидеров в Азии, которые разгоняют гло- бальную экономику, но не меняют модели развития. Так, например, китайская модерниза- ция, создающая в самой населённой стране мира современную и притом далеко не самую экологичную экономику, ставящая во главу угла экономический рост и массовое потребле- ние, отнюдь не представляет собой альтернативный путь человеческого развития, а скорее масштабирует проблемы того пути, по которому идёт современная цивилизация. Итак, устойчивое развитие, сформулированное недавно как идеал, сегодня выглядит парадоксом. Ибо социальное развитие не устойчиво. Действительно, никакой готовый ме- ханизм, никакой набор формальных институтов не освободит нас от необходимости за- ново воссоздавать противоречивый баланс: коллективизма и индивидуализма, общест- венного характера производства и частной формы присвоения, общества и экономики, биосферы и цивилизации. Наиболее эвристически ценным в идеологии устойчивого развития, на наш взгляд, яв- ляется не то, что относится к эффективному, экономному управлению различными акти- вами (которыми становятся и природные ресурсы, и человеческие возможности), а то, что относится к управлению экономическими, экологическими и социальными рисками. Это действительно очень актуально. Для отражения именно такого понимания концепта луч- ше подходит другой перевод понятия Sustainable Development поддерживаемое развитие. Если понимать поддерживаемое развитие как управление рисками цивилизации, то наше внимание следует сосредоточить в первую очередь на цивилизованных институтах. Чтобы поддерживать развитие, делая его гуманистически наполненным, социально и эко- логически здоровым и потому более устойчивым, наши институты должны быть настрое- ны не просто на то, чтобы что-то продвигать либо, наоборот, чего-то не допускать – они должны быть способны “удерживать”, то есть творчески снимать неустранимые противо- речия социального развития.

Алгоритмы социального развития

Проясняя то, какую роль в противоречивом социальном развитии играет информаци- онная открытость социальных структур, следует поразмыслить над выводами институ- циональной теории социально-экономических изменений, которая хорошо представлена

в классических обобщающих работах Дугласа Норта 6 . Историк и теоретик экономики рассматривает феномен социально-экономического прогресса, преобразившего мир за последнее тысячелетие человеческой истории. Стра- ны Запада были в X в. относительно отсталой частью мира – в 1000 г. показатель ВВП на душу населения будущих развитых стран не дотягивал до аналогичного показателя ос- тального цивилизованного мира, составляя 0,92. А к XIX в. Запад достиг вершин мирово- го могущества. Показатели ВВП на душу населения развитых и развивающихся стран раз- делила пропасть, в 1998 г. их соотношение составило 6,92. Как такое произошло?

Ища ответ на этот вопрос, Дуглас Норт выделил три основных фактора экономиче- ских изменений: 1) количество и качество населения; 2) количество человеческого зна- ния; 3) институциональный каркас, который задаёт стимулирующую систему общества. Опираясь на работы большого числа специалистов различных отраслей гуманитарного знания, Норт показал, что институциональные изменения влекут за собой стимулирую- щие последствия для демографического развития и накопления знания, – то есть имен- но новые институты сыграли ключевую роль в возвышении Запада. Политэкономический смысл новых – “западных”, как их стали называть по месту происхождения, институтов состоит в том, что они позволили перейти от сетей личных обменов к системам обезли- ченного обмена. Чтобы лучше понимать революционный характер “западных” институтов, следует иметь в виду, что эволюция биологического вида homo sapiens имела своим социальным выражением и условием замену животных стад и стай системой родов, связанных обя- зательным взаимообменом. Этот первобытный родовой строй человеческого общежития имманентно связан с жёстким делением человечества на своих (собственно людей, обще- ство) и чужих (практически нелюдей). Современная наука признаёт, что кооперативное поведение заложено в генетической структуре человека. Однако столь же глубоко в чело- веческой генетике и в культуре заложены обман и вражда. Древняя культура социального взаимодействия в микро-группах, кланах и племе- нах позволяла вести местную, а также и международную торговлю (например, транс- граничные деловые сети еврейских, арабских, армянских купцов функционировали ве- ками и дожили до нашего времени). Традиционная культура позволяет встраиваться и в современный капиталистический рынок (яркие примеры – пронизывающие япон- ский и китайский деловые миры клановые связи). Однако само возникновение и рас- цвет капитализма, его великие “игры обмена” связаны с новой культурой – культурой обезличенных институциональных гарантий. Новые институты сделали возможным существование рынков с низкой стоимостью трансакций и растущим материальным благополучием. Такой вывод чреват следующими вопросами. Почему институты обезличенного обме- на возникли именно на Западе? Как вообще возникают новые институты? Почему в одних обществах формируются институты развития, а в других институты застоя? Очень часто в ответ на эти вопросы следуют ссылки на различное культурное на- следие 7 разных сообществ. Несомненно, культура имеет значение – сравнительный ана- лиз культурных традиций, социальных обычаев и привычек помогает, например, понять, почему аналогичные институциональные реформы нередко дают разные социальные эф- фекты. Но как ни велико значение социальной “почвы”, культурное наследие не опреде- ляет и не объясняет всё до конца. Ведь любое, будь то “хорошее” либо “плохое”, куль- турное наследие не дано от природы, а сформировано людьми, и людьми изменяется. Кроме того, любая культура амбивалентна, в каждой конкретной культуре есть разные потенции, которые могут раскрываться либо оставаться под спудом и затухать. Поэто- му известные классификации культур, призванные по мысли их авторов объяснить ход истории и судьбы народов, на самом деле довольно условны и не годятся для оконча- тельных выводов. В сравнении с биологическими видами человеческие культуры весьма изменчивы. В социальных науках принято рассматривать культуру общества как систему насле- дуемых убеждений, неформальных норм и формальных правил. Как верно указывает Дуг- лас Норт, корни социального развития нужно искать во взаимной связи между системами человеческих убеждений и институциональным каркасом, который составляют нормы и правила. Системы убеждений включают в себя внутреннюю репрезентацию социально- го ландшафта – это хорошо показано в классических антропологических работах Эми- ля Дюркгейма, Марселя Мосса и Клода Леви-Стросса, которые толковали человеческие идеи как “коллективные репрезентации” 8 . Институты являются внешними проявлениями этих репрезентаций – структурами, которые люди накладывают на социальный ландшафт для его упорядочения. В связке “убеждения – неформальные нормы – формальные прави-

ла” наиболее подвижным элементом выступают убеждения, а наиболее консервативным – неформальные нормы, отражающие особенности социальной “почвы”, то есть физиче- ской и интеллектуальной среды того или иного общества. Человек разумный осмысляет окружающий мир и таким образом пытается его кон- тролировать – объясняет мир для себя и действует, исходя из данных объяснений. Тем самым человек старается уменьшить неопределённость, которая пронизывает его су- ществование в мире. Он накладывает на окружающую действительность искусствен- ные, социально произведённые и передаваемые из поколения в поколение структу- ры – представления, ценности, ритуалы, обычаи поведения, обязательные правила и наказания за их нарушение. Таким образом, именно сущностная, экзистенциальная ин- тенциональность людей, а следовательно, их видение положения вещей, их представле- ния и убеждения, являются ключом к пониманию процесса изменений и человеческой эволюции. Согласно общепринятому сегодня в когнитивной науке пониманию, человеческое мышление основано на распознавании паттернов, синтезированных в нейронных сетях мозга 9 . Эти нейронные формообразования запечатлевают и накапливают следы поступаю- щей информации. Таким образом, паттерны – это одновременно нейронные слепки и ин- формационные образцы. Вся поступающая в человеческий мозг информация воспринима- ется и классифицируется – распознаётся – посредством подгонки под имеющийся набор паттернов. Человек мгновенно узнаёт то, что соответствует образцам, и плохо восприни- мает то, что им не соответствует. Более того, зачастую в новой информации, которая во- обще никак не связана с предыдущей, люди всё равно “узнают” собственные, уже осво- енные образцы. Уже на этом нано-информационном уровне можно разглядеть диалектику человече- ской культуры. Люди воспринимают мир посредством его конструирования. В то же вре- мя сами конструкты сознания, системы классификации информации являются продуктом индивидуального и социального опыта жизнедеятельности в мире. Люди могут “в упор не видеть” действительности, которая не соответствует их представлениям о действительно- сти. В то же время они могут представлять иную действительность и таким образом де- лать действительность иной. Человеческая способность представлять и переделывать – творить – зависит от на- копленных индивидом и его обществом паттернов информации, которые составляют то, что мы называем человеческим и социальным капиталом. Чем богаче система классифи- кации информации, тем шире спектр типовых решений, которые могут быть приняты. От- сюда следует, что чем богаче культурный контекст, тем больше он представляет людям возможностей для экспериментов и творческой конкуренции. И тем больше шансов на ус- пешное выживание имеет общество, заключает Дуглас Норт. Вывод, следующий из этих рассуждений, для многих до сих пор остаётся не очевид- ным, даже парадоксальным. Тем важнее его подчеркнуть. Получается, что сложность, а стало быть, и неизбежная при усложнении разноголосица и противоречивость социаль- но производимой структуры представлений и институтов снижает неопределённость при принятии решений в обществе. Наоборот, в несложной социальной среде, при востребо- ванной многими людьми простоте представлений и институтов, набор типовых решений сужается, но неопределённость от этого только возрастает. Таким образом, культура общества представляет собой аккумулятор социальной сложности, – и чем лучше она справляется с этой ролью, тем выше приспособляемость общества и устойчивость его развития. Определив функцию культуры как аккумуля- цию сложности, мы прямо и непосредственно выходим на проблему информационной открытости. Ибо информационная открытость является интенциональным и струк- турным условием выполнения такой функции. Рассмотрим теперь, как информацион- ная открытость предопределяет культурную сложность общества и стимулирует в нём культуру развития, которая реализуется не иначе как в ответ на вызовы и противоречия социальной жизни.

Взрывы и разрывы информационной открытости

Самое яркое выражение информационной открытости людей – способность к под- ражанию и заимствованию – является неотъемлемой частью человеческой природы и за- креплена в генетической структуре homo sapiens. Эта миметическая основа культуры род- нит людей с гоминидами и приматами. Выделились же и победили в конкурентной борьбе люди за счёт того, что усложнили социальную структуру общежития (табу на инцест и обменные связи родов) и создали новый способ копирования, накопления и трансляции паттернов – речь. Столь специфическая культурная адаптация к окружающему миру под- няла способность людей к подражанию и заимствованию на недосягаемый для других го- минидов уровень обмена информацией. Таким образом, уже сам антропогенез представ- ляет собой качественный скачок в информационной открытости человеческих существ и их сообществ. Все существующие человеческие сообщества обладают речью, то есть довольно слож- ной, устной культурой. Другими словами, сегодня все общества по определению являются информационно открытыми. Информационная открытость их достаточна для того, чтобы вести человеческий образ жизни и постепенно, а при необходимости и довольно быстро, усложнять свою культуру. В то же время степень информационной открытости разных обществ сильно разли- чается. Вполне очевидна при этом прямая связь между информационной открытостью и конкурентоспособностью обществ. Однако указание на эту связь является, конечно, гене- рализацией. Отдельные общества могут страдать и даже гибнуть от скачкообразного по- вышения информационной открытости. Но, как показывает исторический опыт, закрытие от внешнего мира – даже тогда, когда местные общества были достаточно сильны, чтобы это сделать – не решало проблему их конкурентоспособности. Эта проблема решается на путях заимствований, стимулирующих внутреннее преобразующее развитие. Опыт успешных заимствований обогащает культуру и делает её более восприимчи- вой для дальнейших прививок, экспериментов, поощрения внутренней вариативности. Напротив, неудачный опыт вызывает разочарование и страх перемен, усиливает тради- ционалистскую реакцию. То есть “открытость” и “закрытость” тех или иных сегодняш- них обществ являются исторически обусловленными и нагруженными. А раз так, то име- ет смысл обратиться к началам истории цивилизаций. Можно предположить, что составные, смешанные сообщества, возникавшие в резуль- тате переселения народов и колониальных десантов в культурных пограничьях, на торго- вых перекрёстках или на тлеющих очагах разрушенных культур отличались изначально более высокой внутренней вариативностью и повышенной информационной открыто- стью. Интериоризация социальной неоднородности делала новые сообщества предраспо- ложенными к культурному синтезу. И это оказалось тем конкурентным преимуществом, реализовав которое, новые общества (какие-то из них мы воспринимаем теперь как древ- ние, но важно подчеркнуть, что они были отнюдь не первобытными и возникли из соеди- нения разных культур) достигли небывалых успехов. Именно так были созданы Древний Египет, Шумер и Аккад, Китай, Финикия, Древняя Греция и Рим, Каролингский Запад и Новгородско-Киевская Русь, Соединённые Штаты Америки и Канада. Цивилизации – новые, “искусственные” общества, синтезировавшие разные локаль- ные культуры – произвели следующий качественный скачок человечества в информаци- онном обмене. Они создали письменность и перешли от культуры мифа и устного преда- ния к культуре идеологии, писаного закона и науки. Снова умножение воспринимаемой людьми информации, возможностей её хранения и трансляции, определило исход конку- рентной борьбы. На этот раз информационная революция стала основой возникновения уже не нового вида гоминидов, а древнего развитого мира и его возвышения над отсталой периферией человечества. Заметим, что информационная революция даёт людям новые возможности, но отнюдь не объединяет человечество. Наоборот, она создаёт информационный разрыв, который од- ними воспринимается как преимущество, другими – как проблема. Разделение на посвя-

щённую элиту и тёмную округу проходит не только по границам цивилизованных стран, но и внутри них. Обратим внимание на те институциональные средства, которые более или менее широкая информационная элита человечества создала для закрепления и куль- тивирования своей информированности. Как уже отмечалось, конструкции сознания – паттерны, посредством которых чело- век интерпретирует окружающую действительность, могут переопределяться через по- лучение нового опыта, через взаимодействие с другими людьми и их идеями. Изобрете- ние письменности сделало возможным более быстрое знакомство с великим множеством идей, отделив обмен идеями от личного взаимодействия людей. Таким образом, возмож- ности человеческого обучения гигантски выросли. Однако для реализации возможностей постоянного обучения в мире письменной культуры необходимо сначала обучиться грамо- те, освоить базовый символический капитал. Поэтому в цивилизованных странах сформи- ровался новый социальный институт – образование детей и юношей, претендующих при- общиться к посвящённой элите. Рядом с системой образования и на её основе всё более профессионализировались практики накопления, приращения и передачи специальных знаний. Сформировались профессиональные институты юриспруденции, медицины, архитектуры, астрологии, аг- рономии, коневодства, металлургии. Вместе с тем возникла проблема систематизации и обобщении специализированных знаний, начался поиск и опробование тех или иных ин- ституциональных решений этой проблемы. Институты образования и специализированных знаний возникли и развивались в го- родских центрах, появившихся в IV–III тысячелетиях до н.э. в долинах Нила, Тигра и Ев- фрата и на финикийском побережье Средиземного моря. Именно в урбанистических оча- гах, которые концентрировали в своих храмах сакральную ауру и социальный авторитет, родилась человеческая цивилизация 10 . Осмысление этого всемирно-исторического фак- та послужило основой для знаменитого социологического обобщения Дюркгейма – его “закона гравитации социального мира”. Согласно Дюркгейму, концентрация обществ ведёт к взаимодействию большого ко- личества людей, в результате чего меняется социальная структура: изолированные груп- пы с относительно неспециализированными функциями трансформируются в большое, плотное общество со сложным разделением труда. Такое общество становится более взаи- мозависимым, а индивиды становятся всё более отличными друг от друга. При этом фи- зическая плотность общежития обусловливает и “моральную плотность”, выраженную в объединяющем, градообразующем ритуале и религиозных идеях. Таким образом, по мыс- ли Дюркгейма, сама социальная физика крупных и плотных сообществ создаёт новый по- рядок “органической”, а не “механической”, как прежде, солидарности более индивидуа- лизированных людей, занятых более специализированными занятиями. Наши размышления об информационной открытости позволяют существенно допол- нить модель Дюркгейма и одновременно обнаруживают её ограниченность. Подчеркнём, что возрастание плотности населения и особенно его урбанистическая концентрация ин- тенсифицируют информационные обмены и за счёт этого усложняют культуру. Именно в результате того, что растёт комбинаторика человеческого сознания и социального взаимо- действия, урбанистические центры становятся эпицентрами институциональных иннова- ций и развития. Однако не все центры и не в одинаковой степени. Показательно, что Дюркгейм не мог объяснить стагнацию современных ему обществ в Азии – самых больших и плотных (к ним можно добавить и ряд крупных, но остановив- шихся в развитии древних цивилизаций). Его отнесение восточных обществ к патологиче- скому типу эволюции крайне неубедительно: по соотношению стран и населения патоло- гией выглядит скорее уж Западная Европа. Действительно, можно ли с помощью модели Дюркгейма объяснить, скажем, тот факт, что близкородственные, обладавшие практиче- ски одним и тем же культурным капиталом арийцы и дорийцы, завоевав новые родины, создали столь разные цивилизации? Притом в густонаселённых долинах Инда и Ганга за- крепилась кастовая система, а на сравнительно малонаселённых берегах Балканского по- луострова и Кикладских островах возникли полисы, из которых вышла античная Европа.

Как объяснить то, что Китай – самый большой инкубатор человечества – создав общеми- рового значения культуру, и оставаясь в начале Нового времени величайшей державой, окостенел, “всухую” проиграл Западу и едва не распался в первой половине ХХ в., а в кон- це того же века начал великую китайскую модернизацию? Впрочем, не только Восток, но и реальный исторический опыт Западной Европы пло- хо вписывается в абстрактную метафору социальной гравитации. Дюркгеймовская соци- альная физика явно напоминает социальную механику Адама Смита, который столетием раньше изобразил “рукой Бога” разделение труда. В действительности разделение тру- да и лежащая в его основе специализация знаний означают не что иное, как разделение общества, которое служит источником многообразных конфликтов. На что справедливо указывал Карл Маркс. Всякий порядок, основанный на социальном разделении, по опре- делению, проблематичен. В сложном, информационно открытом обществе растёт число социальных и экологических противоречий. Среди множества вопросов, встающих перед множащимся и культурно усложняю- щимся обществом, можно выделить три социальных мега-вызова. Первая макросоциальная проблема порождена растущей информационной асиммет- рией, которую следует рассматривать во взаимосвязи с ресурсным неравенством. Люди, как и другие живые организмы, стремятся к получению и закреплению преимуществ – со- циальных в случае homo sapiens. В результате информационная асимметрия и ресурсное неравенство усугубляются, порождая противоречия и борьбу больших и малых сообществ, группировок и отдельных индивидов. О неустранимой, присущей природе человека и под- рывающей общественный порядок крамоле очень ёмко и выразительно писал в “Феде- ралисте” Джеймс Мэдисон. Очень часто крамола освящена борьбой за социальное ра- венство. Последняя может рассматриваться в классовом, этническо-национальном либо субглобальном (“мир-системном”, по определению Иммануила Валлерстайна) измерени- ях. Поскольку информация является важнейшим ресурсом власти и влияния, борьба за власть и борьба за социальное равенство всегда и всюду включают борьбу за доступ к ин- формации. Вторая макросоциальная проблема связана с тем, что люди, как и все живые организ- мы, стремятся стабилизировать своё существование – социальное в случае homo sapiens. Попросту говоря, люди действуют по принципу: “от добра добра не ищут”. Существую- щий порядок дублируется в представлениях, освящается ценностями, воспроизводится и охраняется институтами. Порядок самоценен, он есть добро. Дестабилизация – абсо- лютное зло, которое произрастает из трёх враждебных стихий: природы, войны и смуты. Лишь агрессивная внешняя среда и внутривидовая конкуренция заставляют людей пере- определять условия существования. При слабом воздействии дестабилизирующих факто- ров социальный порядок может существовать веками и даже, как показывает опыт изоли- рованных примитивных обществ в Австралии и Южной Америке, тысячелетиями. Порядок, основанный на разделении труда и общества, также может консервироваться и, как показывает опыт кастового строя в Индии, без влияния извне практически окостене- вать. Разделение труда, как и любой порядок, имеет тенденцию к застою. Информацион- ная открытость общества оказывается взрывом, который затухает – общество закрывает- ся. Если только оно не создаёт по каким-то причинам противоестественные институты, которые выполняют функцию постоянной внутренней дестабилизации. Такие институты можно было бы назвать окном информационной открытости общества. Однако назовём их лучше прорубью – с тем чтобы подчеркнуть две возможности: с одной стороны, в про- руби информационной открытости можно утонуть; с другой стороны, она подвержена за- растанию. Третья макросоциальная проблема связана с нарастающей индивидуализацией лю- дей. Сразу оговоримся, что проблему в растущей индивидуализации усматривают дале- ко не все теоретики и идеологи, так её трактуют главным образом интеллектуалы консер- вативного умонастроения. Как известно, на индивидуализм особенно рьяно ополчались идеологи фашизма. Неприятие фашистской и других тоталитарных идеологий, как пред-

ставляется, не должно переходить в игнорирование противоречий между индивидуализ- мом и общественным благом. Скажем, Эмиль Дюркгейм не был ни тоталитаристом, ни даже консерватором, но он не считал религию иллюзией и резко критиковал теории, сводящие общество к экономи- ческому обмену и утилитарному эгоизму индивидов. Социолог уповал на “социальную гравитацию”, которая одновременно и дифференцирует и сплачивает общество, разви- вая разделение труда и обновляя ритуалы. Похоже, однако, что сверхсовременные люди – “постмодернисты” по типологии Рональда Инглхарта – не склонны брать в расчёт никакие ритуалы, ограничивающие их самоценную самость. Гравитация, если она и была в обще- стве, теперь уже не удерживает людского взаимного отталкивания. Кстати, по Мэдисону, источником смуты выступает не только борьба классов, а вооб- ще человеческая рознь: “Страсть к различным мнениям касательно религии, правитель- ства и тьмы других предметов, равно как различия в суждениях и в практической жизни, приверженность различным предводителям, добивающимся превосходства и власти, или лицам иного толка, чьи судьбы, так или иначе, привлекают умы и сердца, в свою очередь, делят человечество на партии, разжигают взаимную вражду и делают людей куда более наклонными ненавидеть и утеснять друг друга, чем соучаствовать в достижении общего блага” 11 . Людская рознь никоим образом не устраняется информационной открытостью со- циальных структур и общества в целом. Следует осознать, что растущая информацион- ная открытость, “расколдовывая” социальный мир и освобождая индивидов от его власти, ставит под вопрос самоё общество. Социальное развитие небезопасно, и в его информа- ционном генераторе нам дан инструментарий Прометея и ящик Пандоры одновременно. Резюмируем: информационная открытость являет собой необходимое условие развития человечества, но отнюдь не условие его спасения. Оптимизм в нашем случае может состоять только в том, чтобы констатировать: обще- ство, которое стремится к устойчивому развитию, и уж тем более претендует быть субъ- ектом развития современного глобального мира, встаёт перед необходимостью создания открытого государства. В смысле прозрачности и подотчётности публичной администра- ции гражданам, а также в смысле открытости государства глобальным информационным обменам. Обозначив фундаментальные проблемы человеческого развития – проблему социаль- ного раскола, проблему социального порядка и проблему индивидуальной свободы – мы и подходим к собственно государственной проблематике институционального синтеза ин- формационной открытости и социального авторитета публичной власти.

ЛИТЕРАТУРА

Афанасьева 2010 – Афанасьева О.В. Доступ к информации как институт национального госу- дарства // Полис. 2010. № 5. Афанасьева, Афанасьев 2010 – Афанасьева О.В., Афанасьев М.Н. Наш доступ к информации, которой владеет государство. М., 2010. Глава 4 “Институциональные системы информационной открытости власти: что показывает международный опыт”; Глава 7 “Новые российские законы о доступе к официальной информации”. Афанасьева 2011 – Афанасьева О.В. Право на неприкосновенность частной жизни. Укрепляет ли его закон о персональных данных? // Общественные науки и современность. 2011. № 6. Де Боно 1970 – De Bono E. Lateral thinking: creativity step by step. Harper & Row. 1970. Де Куланж 2010 – Де Куланж Ф. Древний город. Религия, законы, институты Греции и Рима. М.: Центрполиграф, 2010. Дюркгейм 1996 – Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. М.: Канон, 1996. Инглхарт, Вельцель 2011 – Инглхарт Р., Вельцель К. Модернизация, культурные изменения и демократия: последовательность человеческого развития. М.: Новое издательство, 2011. Лебедева, Татарко 2007 – Лебедева Н.М., Татарко А.Н. Ценности культуры и развитие общест- ва. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

Леви-Стросс 2001 – Леви-Стросс К. Структурная антропология. М.: Эксмо-Пресс, 2001. Мосс 1996 – Мосс М. Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропологии. М.:

Изд. фирма “Восточная литература” РАН, 1996. Мэдисон 1994 – Федералист. Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.:

Издательская группа “Прогресс” – “Литера”, 1994. Норт 1997 – Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование эконо- мики. М.: Начала, 1997. Норт 2010 – Норт Д. Понимание процесса экономических изменений. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ,

2010.

Поланьи 2002 – Поланьи К. Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002. Поланьи 2010 – Поланьи К. Наша устаревшая рыночная психология // Поланьи К. Избранные работы. М.: Издательский дом “Территория будущего”, 2010. Харрисон, Хантингтон 2002 – Культура имеет значение. Каким образом ценности способст- вуют общественному прогрессу. Под ред. Л. Харрисона и С. Хантингтона. М.: Московская школа политических исследований, 2002. Харрисон 2008 – Харрисон Л. Кто процветает? Как культурные ценности способствуют успеху в экономике и политике. М.: Новое издательство, 2008.

Примечания

1 Док. ООН ЭКЕ/КЭП/43, принята на Четвертой конференции министров в рамках процесса “Окружающая среда для Европы”, 25 июня 1998 г., вступила в силу 31 октября 2001 года (http:// www.unece.org/env/pp/documents/cep43r.pdf). Участниками Орхусской Конвенции на сегодня явля- ются 44 государства. Из бывших советских социалистических республик только Россия и Узбеки- стан не присоединились к данной Конвенции (http://www.unece.org/env/pp/ratification.htm).

2 http://www.unodc.org/pdf/corruption/publications_unodc_convention-r.pdf

3 Прояснение фундаментальной взаимосвязи информационной открытости и устойчивого развития углубляет концептуализацию доступа к информации как институционального атрибута правового государства – см.: [ Афанасьева 2010].

4 См. об этом: [Афанасьева, Афанасьев 2010; Афанасьева 2011] .

5 См.: [Поланьи 2002; Поланьи 2010].

6 См. [Норт 1997; Норт 2010].

7 См., напр.: [Харрисон, Хантингтон 2002]; [Инглхарт, Вельцель 2011]; [Лебедева, Татарко 2007]; [Харрисон 2008].

8 [Дюркгейм 1996]; [Мосс 1996]; [Леви-Стросс 2001].

9 См., напр., известную книгу автора концепции и метода “латерального мышления” Эдварда де Боно: [Де Боно 1970].

10 Труд Фюстеля де Куланжа “Древний город” остаётся классическим историческим исследова- нием урбанистического генезиса цивилизации. См.: [Де Куланж 2010].

11 См.: [Мэдисон 1994, 80–81].

ФИЛОСОФИЯ И НАУКА

О первых философах – для всех.

Пояснения к сборнику фрагментов

Ю. В. ЧАЙКОВСКИЙ

Античные сведения о Фалесе собраны из разных работ, сгруппированы и откоммен- тирoваны. Основная их часть поделена между Фалесом Старшим (современником Гоме-

ра и Гесиода, поэтом-богословом) и Фалесом Младшим (собственно Фалесом, современ- ником Солона и Анаксимандра, прозаиком-натуралистом). Новое прочтение фрагментов

и данные астрономии позволяют понять, в чем состояло предсказание Фалесом солнечно- го затмения.

Ancient information about Thales collected from various works, grouped. Their main part is divided between Thales Senior (contemporary of Homer and Hesiod, a poet- theologian) and Thales Younger (actually Thales, a contemporary of Solon and Anaximander, prose writer-nat- uralist). The new reading of fragments and data astronomy, help us to understand what was the prediction of Thales solar eclipse.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Фалес Милетский, Фалеса фрагменты, Фалесово затмение, преподавание философии.

KEY WORDS: Thales of Miletus, Thales fragments, Thales' eclipse, the teaching of philosophy.

Когда в XIX в. основные свидетельства о первых греческих философах были собраны

вместе, обнаружилось два важных обстоятельства. Во-первых, сведений оказалось, в об- щем, достаточно, чтобы составить определенное представление о взглядах многих из них,

и прежде всего о самом первом – Фалесе Милетском. А во-вторых, выяснилось, что самих

Фалесов в Милете было двое. Давно известная фраза Диогена Лаэрция “Были и другие мужи по имени Фалес”, причем “один – очень древний, живший во времена Гесиода, Го- мера и Ликурга” (ФФ 1.1.2) * дополнилась теперь небольшим рядом свидетельств об этом Фалесе Старшем. Они оказались столь внушительны, что в конце XIX в. самые авторитет- ные справочники А. Паули, Ф. Любкера и др. [PRE; Любкер 2005] включили его в состав реальных лиц античности в качестве “древнего поэта”. Естествен вопрос, какие из сведений о Фалесе надо отнести к Фалесу Старшему, од- нако ответа на него дано не было. Еще хуже, что не дано ответа на вопрос, что же сделал

* Сокращения и список литературы в конце сборника фрагментов.

© Чайковский Ю.В., 2012 г.

“тот самый” Фалес, Младший или просто Фалес. Почему его имя было до конца антично- сти окружено ни с кем не сравнимой славой? В курсах философии (да и почти во всех работах) до сих пор сохранилось правило пи- сать, что о Фалесе нет никаких определенных сведений, кроме нескольких свидетельств

Аристотеля. Последние, как пишут, сводятся к двум тезам: “Начало всему – вода”, “Всё полно богов” и их пояснениям. Правило это воцарилось в те давние времена, когда антич- ных текстов еще почти не знали. Однако к концу XIX в. сведения о Фалесе превысили пе- чатный лист, а сейчас составляют солидную книгу в 582 страницы [Вёрле 2009]. Их принято аттестовать как ненадежные, но это лукавство: обо всех ранних филосо- фах написаны книги, и материал для них взят из тех же источников, что о Фалесе. Более того, сведений подчас меньше, чем о Фалесе. Для примера: в сборнике ФРА глава “Фалес” заняла 16 страниц, а глава “Анаксимандр” лишь 13, однако исследователь Анаксимандра [Ровелли 2009] пишет, как и многие, что о Фалесе неизвестно почти ничего. Почему так? Причин видно несколько.

1. У Анаксимандра и других главное – в философии (включая тогдашнюю космо-

логию), а у Фалеса – в астрономии. О ней писали мало и без понимания. По подсчётам Г. Вёрле, о принципе “Начало всему – вода” гласят 118 фрагментов, о Фалесе как одном

из семи мудрецов 67, о затмении 28, а о Фалесе просто как об астрономе лишь 15 [Вёрле 2009, 50, 42, 30, 98]. По греческому указателю к Вёрле, первоначало (архэ) попало на 66 страниц, а затмение (эклейпсис) лишь на 18. В итоге почти о каждом научном результате Фалеса мы имеем лишь одно упоминание, часто невразумительное (пример см. в примеч. к ФФ 3.7.5).

2. Феномен уникальной многовековой фалесовой славы известен гуманитариям, да и

то не всем, тогда как почти никто из историков астрономии этого феномена не видит (ис-

ключением был блестящий историк науки Т. Хит [Хит 1913. C. 15]), и они с легкостью

пишут, что астрономические открытия Фалесу приписаны, а совершены много позже (и, стало быть, его слава измышлена в последующие века). Однако фрагменты, собранные вместе, ясно говорят, что слава пришла к Фалесу как к астроному по преимуществу, при- том пришла при жизни. Читатель может сам в этом убедиться (ФФ 2.2.10, 3.0.1, 3.1.19, 3.4.4, 3.6.1, 3.7.7, 3.7.10, 3.7.11).

3. Если астрономия малопонятна большинству, дело Фалеса должно быть как весь-

ма значимым, так и легко понимаемым. Фрагменты определенно гласят, что таковым

было предсказание солнечного затмения. Однако историки астрономии дружно заявля- ют, что Фалес не имел для этого нужных средств (и не мог получить их с Востока), а по- тому “предсказание” затмения можно понимать только как объяснение его природы (Фа- лес объявил, что солнечный свет загораживается Луной). Мне тоже случалось так писать, пока я не сравнил ФФ с фрагментами других досократиков: объяснение не тронуло совре- менников и было забыто.

4. Очевидно, что если сведения о двух Фалесах приписаны одному из них, то не-

избежны противоречия в его облике, примирить которые пока никому не удалось. На- пример, как сочетать явный фалесов механицизм, столь радующий материалистов, с его богословием? Заниматься этим мало желающих – проще заявить, что сами сведе- ния ненадежны. В итоге рождение греческой философии и науки хоть и приписывает- ся Фалесу, но всерьез давно уже не исследуется. Правда, содержательная книга о Фалесе

недавно вышла [O’Грейди 2002], но ее автор была вынуждена умолчать про свидетель- ства о Фалесе Старшем, а астрономическая глава у нее осталась, в основном, на уров- не знаний XIX в. Это досадно, если вспомнить огромный прогресс остальной науки об античности. Мне пришлось заняться всем этим при подготовке курса античной науки и филосо- фии, который читался в разных формах и институтах в 1989–2001 гг., итогом чего яви- лось несколько публикаций о фалесовой науке и о двух Фалесах [Чайковский 1997; он же 1998; он же 2000; он же 2007]. Сведения удалось довольно полно разделить по двум Фа- лесам, итог чего и предлагаю теперь вниманию читателей. (Кстати, как раз свидетель-

ства Аристотеля оказались отнюдь не самыми надежными – см., например, примеч. к ФФ 1.2.6.) Пока никто не взялся защитить ту идею, что Фалес был в Милете один. Есть никем не оспариваемый факт, что Фалесов в Милете было двое, и работы авторов, данного фак- та то ли не знающих, то ли его игнорирующих. Недавно мне стал известен один текст – препринт [Гиль Бера 2011], где есть параграф “Фалес всего один”. Там говорится, что к идее двух Фалесов историков привело расхождение в предполагаемой дате рождения Фа- леса, достигающее, по уверению автора, 40 лет. Принимая за истину самую раннюю дату рождения Фалеса (т.е. Фалеса Младшего) и самую позднюю из предполагаемых дат сочи- нения Гомером “Одиссеи”, Э. Гиль Бера заключил, что единственный Фалес – тот, кото- рый жил при Гомере (т.е. Фалес Старший). При этом пришлось пренебречь большинством свидетельств, Фалес Младший почти выпал из анализа, и вся работа, “склеивая” разных лиц, носит довольно-таки фоменковскую окраску. (Впрочем, обычное умолчание о Фале- се Старшем носит ее тоже, причем тоже в силу “склеивания”.) Как говорится, мы не пой- дем таким путём. Но разделить сведения по двум мыслителям – лишь малая часть работы. Надо сделать их понятными и пригодными для обучения. Опыт преподавания показал мне, что налич- ные издания фрагментов для этого неудобны. Прежде всего это касается сборника ФРА – как в силу обилия в нём постороннего материала и отсутствия пояснений, так и из-за

неудачной компоновки (в основном, по позднеантичным авторам). Мною принята компо- новка по темам, для чего пришлось отказаться от старинного деления сведений на свиде- тельства и фрагменты (это, впрочем, давно делают и другие авторы, издающие фрагмен- ты досократиков). Далее предлагаю читателям набор фрагментов, имеющих прямое или косвенное отно- шение к роли обоих Фалесов в истории философии и науки. Основная их часть (126 фраг- ментов) заимствована из сборника ФРА. Фрагменты, взятые в сборник ФРА из книги ДЛ, даны мною в переводе как А.В. Лебедева, так и М.Л. Гаспарова. Иные переводчики ука- заны. Опущены повторы высказываний, посторонние к Фалесам сюжеты и те места, где Фалес лишь упомянут. Из множества “изречений Фалеса” взяты те, какие проясняют облик их заявленно- го автора. Остальные освещают, по-моему, традицию басен и поучений (таковы тексты “Басни Эзопа”, “Семь мудрецов” и т.п.) и относятся скорее к истории литературы. Их анализ – отдельная работа, в основном филологическая. Замечу лишь, что единствен- ный античный фрагмент, различающий творчество двух Фалесов (2.2.10), гласит, что из- речения принадлежат двум разным Фалесам. А в знаменитой энциклопедии Паули чита- ем об изречениях даже такое: “Под именем Фалеса скрывается целая группа”; см.: PRE, том Х доп., столб. 936.

К Фалесу Старшему отнесены те религиозно-нравственные высказывания, которым

нашлись параллели в поэмах Гомера. Подробнее см.: [Чайковский 2000]. Перед фрагментами даны (в скобках) их номера по сборнику ФРА (сам же издатель, А.В. Лебедев, в этом следовал нумерации сборника DK). Затем следует ссылка на древ-

ний источник, как она дана у Лебедева, но без фамилии ее издателя и, как правило, без нумерации. (Это представляет интерес для узкого круга специалистов, которым не со- ставит труда самим обратиться к ФРА.) Однако для трудов, часто используемых при об- учении, номера глав даны. Звёздочка (*) означает, что данного фрагмента нет в DK (был добавлен Лебедевым).

К этому мной добавлены все фрагменты, какие удалось найти, отсутствующие в сбор-

нике ФРА, если они хотя бы немного информативны (фрагмент или ссылка на него несет новую информацию). Всего их 33, из них в ФФ дано 26 (номер каждого дан жирным шриф- том, ссылка на источник – после фрагмента), а еще 7 (из Псевдо-Плутарха, Минуция, Афи- нагора, Суды, Сенеки, Цицерона и Евдема) приведены в примечаниях к фрагментам 1.2.2,

1.2.10, 1.2.15, 3.1.20, 3.3.5, 3.6.5 и 3.7.5. До конца исследования пока далеко: в новейшей сводке [Вёрле 2009] приведено 592 упоминания Фалеса у античных и средневековых авторов, включая арабских и персид-

ских. Выборочный ее просмотр (50 позиций) дал мне всего 1 новый фрагмент (3.0.8) и несколько отличий в переводах. В основном же налицо повторы прежде известных вы- сказываний и простые упоминания Фалеса. Полного анализа еще надо ждать, пока же вни- манию читателей предлагается пособие, предназначенное для изучении первых шагов ан- тичной философии и науки. Вставки и пояснения издателей использованных публикаций даны в угловых скобках <…>, тогда как в фигурных {…} – мои вставки и пояснения. И те и другие сведены к са- мому необходимому минимуму. Слова, поясняющие местоимения типа “он”, даны в круг- лых скобках (…). Перевод Лебедева кое-где уточнен по оригиналам и по другим перево- дам. Объяснение редких античных имён дано только при необходимости для понимания текста. Остальные имена см. в ДЛ, в словарях [Писатели 1999; Любкер 2005], а также в учебном пособии [Целлер 1996]. Все они есть во всеобъемлющем издании PRE, но оно малодоступно. Годы до н.э. всюду, кроме цитат, обозначены как отрицательные. К разделу “Фалес Старший” отнесены как фрагменты, содержащие реалии –VIII в., так и те, смысл коих был в –VI в. уже архаичен и вряд ли мог привлечь внимание пуб- лики (33 фрагмента). К разделу “Фалес Младший” отнесены как фрагменты, содержа- щие реалии –VI в., так и те, для которых в –VIII в. еще не было исторических условий (основная масса, 96 фрагментов). К промежуточному разделу отнесены остальные – не- определенные или составные (20 фрагментов, т.е. 13%). Разумеется, некоторая субъек- тивность тут неизбежна. Облик двух Фалесов выявляется, на мой взгляд, довольно четко: Старший был поэт, богослов и звездочёт, он жил одиноко и умер примерно за 120 лет до рождения Млад- шего – прозаика, практичного деятеля и всестороннего учёного. Младший “затмил всех, кто был до него” (ФФ 3.3.4) и, в частности, поглотил Старшего. Однако для фи- лософии большей представляется роль Старшего, тогда как роль Младшего была в ней, по всей видимости, вторичной. Наоборот, для естествознания роль Младшего была не- сравненно большей. Кто из них, глядя на звёзды, упал в яму, сказать не берусь. Скорее, Старший. Пусть почти каждый фрагмент и ненадежен, но оказалось, что вместе они работа- ют. Так, ФФ 3.6.1 и 3.6.6 вместе наводят на мысль, что предсказание затмения было крат- косрочным, а новое (давно забытое старое) чтение фрагмента 3.7.5 указывает на способ предсказания: запись пути Луны мимо приметных звёзд перед несколькими сходными (в одно время года и суток) затмениями. Так вавилоняне предсказывали затмения Луны, ис- торики астрономии назвали это методом нормальной звезды [Ван-дер-Варден 1991, 356], и ничего невозможного для Фалеса тут не было. Остается указать нормальную звезду (или звёзды) для предсказанного им затмения, что легко удаётся при обращении к звёздной кар- те и каталогу затмений. Вековая проблема “фалесова затмения” близится к решению (тре- буются еще детальные расчеты), но это – предмет отдельной работы.

Фалесовы фрагменты

1. Фалес Старший

1) Жизнь, труды и изречения

1. (11 А 1) ДЛ 22. Он (Фалес) был записан в число граждан Милета, когда прибыл туда

вместе с Нелеем, изгнанным из Финикии 1 .

2. (Там же) ДЛ 38. Были {кроме всем известного Фалеса} и другие мужи по имени

Фалес, как о том сообщает Деметрий Магнесийский в “Соименниках”… Третий – очень древний, живший во времена Гесиода, Гомера и Ликурга.

3. (11 А 2) Суда {Свида}. (Фалес) по Флегонту, известен уже в 7-ю олимпиаду <752–

749 до н.э.>. Написал: о небесных явлениях в гексаметрах… (см. фр. 2.2.11).

4.

(11 А 8) Парижский “Исторический сборник”. В 6-й год царствования Гиския

{в Палестине} <740 г. до н.э.>: в эти времена Фалес Милетский умер на Тенедосе, и была известна Сивилла Эритрейская {греч. пророчица, позже знаменита в Риме}.

5. (Там же) Пасхальная хроника. 5-й год Гиския: в этод год Фалес Милетский, фило-

соф, умер на Тенедосе. 6. * Фалес жил во времена Ромула {753–716 до н.э.} – PRE, т. X доп., столб. 931.

7. (11 А 1) ДЛ 25. Сам он (Фалес), как рассказывает Гераклид, говорит, что жил в оди-

ночестве и сторонился государственных дел 2 .

8. (Там же) ДЛ 36. Кто-то его спросил, можно ли скрыть от богов дурное дело. “Ни

даже дурное помышление!” – сказал Фалес. Его спросили, что… божественно? – “То, что не имеет ни начала, ни конца”.

9. (11 В 1) Плутарх. Об оракулах Пифии. Гесиод и Фалес прежде писали в стихах, если

Фалес взаправду сочинил приписываемую ему “Астрономию”.

10. (11 А 1) ДЛ 34. В писаниях его (по словам Лобона Аргосского) не менее двухсот

стихотворных строк.

2) Религия и космология 3

1. (11 А 12) Аристотель. Метафизика I, 3. Некоторые же полагают, что и древнейшие,

жившие задолго до нынешнего поколения и первые писавшие о богах, держались имен- но таких взглядов на природу: Океана и Тефию они считали творцами возникновения, а боги, по их мнению, клялись водой… ибо наиболее почитаемое – древнейшее… Но дей- ствительно ли это мнение о природе исконное и древнее, это, может быть, и недостовер- но, во всяком случае о Фалесе говорят, что именно он так высказался о первой причине

(перевод А.В. Кубицкого).

2. (11 А 12с*) Гераклит-аллегорист. Гомеровские вопросы. Фалес объявил воду наипри-

чиннейшим элементом. Кто ж породил это воззрение? Разве не Гомер, сказавший: “Океан – всем прародитель?” 4 {о Гомере то же: Псевдо-Плутарх – DOX, 277}. 3. {Фалес полагал началом воду} Считается, что это мнение Фалеса берет начало от Ге- сиода, который сказал: “Прежде всего во Вселенной Хаос зародился”. Дело в том, что так

разъясняет эти слова Зенон Китийский {будто слово χάος – от глагола χέεσθαι, литься} Ва- лерий Проб. Комм. к “Эклогам” Вергилия – ФРС 1, фр. 103; DOX, 91.

4. (11 А 12b*) Ипполит. Опровержение всех ересей. И все произрастает и течет в лад-

ном согласии с природой первой первопричины всего сущего 5 , от которой все произошло.

Богом же он считал то, у чего нет ни начала, ни конца.

5. (11 А 22) Аристотель. О душе А 5. Некоторые говорят, что душа размешана во Все-

ленной. Вероятно, исходя из этого воззрения, Фалес полагал, что все полно богов (теон;

исходная форма этого слова: θεός, теос). 6. …Фалес, величайший из семи мудрецов: “Люди должны думать, что все, находя-

щееся у них перед глазами, полно богов” Цицерон. О законах (II, 26) (перевод В.О. Горен- штейна) 6 .

7. (11 А 1) ДЛ, 27. Началом всего он полагал воду, а мир считал одушевленным и пол-

ным духов (демонов, даймонес; исход. форма этого слова: δαίμων, дáймон).

8. (11 А 22*) Иоанн Филопон. Комм. к 11 А 22. (Фалес) говорил, что Провидение про-

никает вплоть до крайних пределов и ничто от него не ускользает, даже малейшее.

9. (11 А 1) ДЛ, 24. Некоторые же утверждают также, что он первый объявил душу бес-

смертной 7 . {Ср. фр. 3. 0. 9.}

10. (11 А 22а) Аэций 8 . Фалес первым объявил душу вечнодвижущейся и самодвижущей-

ся субстанцией.

11. (11 А 23) Цицерон. О природе богов, I, 10, 25. Фалес Милетский, который первым ис-

следовал подобные <теологические> вопросы, считал воду началом всех вещей, а бога – тем умом, который все создал из воды 9 .

* Здесь и далее цифра жирным шрифтом означает отсутствие фрагмента в DK и ФРА.

12.

(11 А 23) Стобей. Фалес полагает, что бог – это ум (νου̃ς, нус) мира, а всё (пан)

одушевлено и вместе с тем полно духов (даймонес); первичную влагу пронизывает боже- ственная сила, приводящая воду в движение 10 .

13. (11 А 23*) Апоний. Толкование на “Песнь песней”. Фалес… в своем учении объ-

явил воду началом всех вещей и источником, из коего все сотворено Незримым и Вели-

ким; причина же движения, по его утверждению, дух (spiritus), гнездящийся в воде. 14. Фалес, Пифагор, Платон и стоики: духи (даймонас) – это душевные сущности (ου̉σίκαι ψυχικάι, усúкай псюхикáй). А герои – это души, отделенные от тел, и добрые ге- рои – это добрые души, а злые – плохие души (Псевдо-Плутарх – ФРС, 2, ч. 2, фр. 1101, из DOX, 307). 15. Фалес, как говорят тщательно изучавшие его учение, различает бога, демонов и героев. Бога он почитает умом мира, под демонами разумеет духовные существа, а под ге- роями – души людей, отделившиеся от тел (Афинагор Афинянин. Предстательство за хри- стиан [Дунаев 1999, 245] 11 ).

16. (11 А 14) Аристотель. О небе, II, 13. {Одни объясняют неподвижность Земли тем,

что она уходит корнями в бесконечность (Ксенофан)} Другие говорят, что она покоится на воде. Это древнейшая теория, которую мы унаследовали по преданию; говорят, что ее вы-

сказал Фалес Милетский. Она гласит, что {Земля} остается неподвижной потому, что она плавает, как дерево…

17. (11 А 14) Симпликий. Коммент. к этому месту. Фалес Милетский полагает, что Зем-

ля плавает как дерево на воде… Аристотель возражает против этого мнения. Вероятно, оно господствовало потому, что такое учение в форме мифа имеется у египтян, и Фалес, вероятно, заимствовал его оттуда.

3) Астрономия

1. (11 А 1) ДЛ 23. Каллимаху он (Фалес) был известен как открыватель Малой Медве-

дицы, что видно из таких стихов в “Ямбах”:

В небесной колеснице он открыл звезды, По коим финикийцы правят путь в море.

2. (11 А 18*) Схолии к “Явлениям” Арата. Большую {Медведицу} открыл Навплий, а

вторую, меньшую, Фалес Мудрый 12 .

3. (Там же) Гигин. Астрономия. {Почему Малая Медведица называется Финикий-

ской?} Дело в том, что Фалес, который тщательно исследовал этот предмет и первым на- звал ее Медведицей, был родом финикиец 13

4. (11 А 3). Гесихий Милетский. Схолии к “Государству” Платона 600. Фалес […] пер-

вым из эллинов узнал Малую Медведицу и солнцевороты. […] Космос, по его словам, одушевлен и полон божественных сил. (См. также фр. 2.2.7, 3.1.17, 3.4.4).

5. (11 В 1) Симпликий. Коммент. к “Физике” Аристотеля. Говорят, что в письменном

виде он (Фалес) не оставил ничего, кроме так называемой “Морской астрономии”.

6. (11 А 1) ДЛ 23. По одному мнению, от него не осталось ни единого сочинения, ибо

приписываемя ему “Морская астрономия” принадлежит, говорят, Фоку Самосскому […] По другому же мнению, он написал только две книги: “О солнцестоянии” и “О равноден- ствии”, сочтя остальное непостижимым 14 .

2. Фалес Старший либо Младший

1) Жизнь и изречения

1. (11 А 1) ДЛ 22. Фалес… был сыном Эксамия и Клеобулины из рода Фелидов, а род

этот финикийский, знатнейший среди потомков Кадма и Агенора.

2. (11 А 9) Платон. Теэтет 174 а4. Рассказывают, Феодор, что, наблюдая звёзды и гля-

дя вверх, Фалес упал в колодец, а какая-то фракиянка, хорошенькая и остроумная служан- ка, подняла его на смех: он, мол, желает знать, то, что на небе, а того, что перед ним и под ногами, не замечает.

4.

(11 А 1) ДЛ 34. Рассказывают, что старуха служанка вывела его как-то из дому со-

зерцать звёзды, а он упал в яму, и в ответ на его громкие стенания старуха ему сказала:

“Эх ты, Фалес! Не в силах увидеть того, что под ногами, а надеешься познать то, что в не- бесах?”

5. (11 А 1) ДЛ 36. Один прелюбодей сказал ему: “Разве я клялся не блудить?” Фалес

ответил: “Прелюбодеяние не лучше клятвопреступления”.

6. (Там же) ДЛ 36–37. Его спросили, что на свете трудно? “Познать себя”. Что легко?

“Советовать другому”. Какая жизнь самая лучшая? “Когда мы не делаем сами того, что

осуждаем в других”. “Чем поддержал ты своих родителей, – говорил он, – такой поддерж- ки жди и от детей”.

7. (11 А 19) Юлиан. Речи. Кто-то спросил, сколько он должен заплатить за то, чему на-

учился. “Заплатишь цену сполна, ответил Фалес, признав, что научился у меня”. (Там же) Апулей. Флориды. Довольно мне будет платы, сказал мудрый Фалес, ежели, вздумав раз- гласить кому-либо то, чему ты научился у меня, ты не припишешь этого открытия себе, но назовешь первооткрывателем меня

8. (11 А 19*) Филострат. Жизнь Аполлония Тианского. Анаксагор наблюдал небес-

ные явления с горы Мимант в Ионии, а милетец Фалес – с близлежащего мыса Микале 15 .

9. (11 А 10*) Плутарх. О сообразительности животных. Приведу в пример Фалеса,

древнейшего из мудрецов, который, говорят, вызвал немалое восхищение тем, что перехит- рил мула… Один из мулов-солевозов, войдя в реку, случайно поскользнулся, и соль растая- ла… с тех пор всякий раз при переходе реки он нарочно окунал мешки в воду, присажива- ясь и наклоняясь в обе стороны. Прослышав об этом, Фалес велел наполнить мешки вместо соли шерстью и губками… Сделав то же, что обычно и наполнив груз водой, мул сообра- зил, что ухищрения его невыгодны для него самого, и впредь… ни разу не замочил груза даже нечаянно.

2) Учение

1. (11 А 1) ДЛ 24. Он первый, как говорят иные, стал вести беседы о природе.

2. (11 А 12b*) Ипполит. Опровержение всех ересей. Он (Фалес) говорил, что начало

и конец всего (пáнтос) – вода. Ибо все образуется из воды путем ее затвердевания, а так- же испарения. Все плавает по воде, от чего происходят землетрясения, вихри и движения светил 16 . {Далее у Ипполита следует фр. 1.2.4.}

3. Или, как считали Фалес Милетский и Зенон Китийский, было некое начало, от ко-

торого произошли все живые существа, или же, как полагали Пифагор Самосский и Ари-

стотель Стагирит, никакого такого начала не было. Варрон. О сельском хозяйстве II 1, 3. – ФРС-1, фр. 123.

Одни говорят, что стихии су-

щего телесны, другие – что бестелесны. Из назвавших их телесными Ферекид Сирский назы-

вал началом и стихией всего землю, Фалес Милетский – воду, его ученик Анаксимандр – бес-

предельное, Анаксимен

Гераклит – огонь,

Демокрит же и Эпикур атомы, если происходящим от некоего финикийца

только это учение не следует считать более древним, Моха” Секст Эмпирик. Против физиков, I, V.

5. (11 А 22) Аристотель. О душе, А 2. Фалес, судя по рассказам, полагал душу двига- тельным началом, раз он говорил, что камень имеет душу, так как движет железо.

6. (11 А 1) ДЛ 24. Аристотель и {софист} Гиппий говорят, что он наделял душой даже

неодушевленное, заключая по магнесийскому камню <магниту> и янтарю.

7. (11 А 22*) Иоанн Филопон. (Аристотель) не сказал, что Фалес полагает душу водой

и поэтому утверждает, что магнит притягивает железо, т.к. состоит из воды. Вместо этого