Вы находитесь на странице: 1из 186

Цивилизационный подход и “провалы” марксизма: Человек и культура

А. В. БУЗГАЛИН

Автор полемизирует со сторонниками так называемого “цивилизационного подхода” с позиций современной марксистской философии истории, доказывая, что данная пара- дигма позволяет раскрыть ключевые закономерности исторического процесса, в том чи- сле, лежащие в таких сферах как культура и человеческое развитие.

Author criticizes so called ‘civilization approach’ from the point of view of Modern critical Marxist philosophy of history. He argues that this paradigm has potential to show key laws of historical process, including such as culture, human development.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: философия истории, марксизм, цивилизация, человек, челове- ческое развитие, культура.

KEY WORDS:

development, culture.

philosophy of history, Marxism, civilization, human being, human

Я не ставил перед собой задачу систематизации и обобщения бесконечного много- образия работ, написанных по проблемам цивилизаций, соотношения марксистского и цивилизационного подходов, Востока и Запада и т.п., хотя автору не раз приходилось обращаться к данным проблемам, и он давно знаком с широким кругом работ как отечест- венных, так и зарубежных ученых 1 . Эта многолетняя работа позволила выделить во всем бесконечном многообразии взглядов на феномен цивилизаций несколько устойчиво по- вторяющихся инвариантов, к которым мы и будем апеллировать ниже.

Цивилизационный подход: понятийные пространства и причины господства Начнем с того, что среди сторонников названного подхода весьма широко распростра- ненным является двоякое понимание категории “цивилизация” (на это не раз указывал в диалогах с автором, в частности, В.М. Межуев. См. [Межуев 2007]). В первом случае под ней понимается все то, что не есть “варварство”, т.е. все, что есть результат развития человеческого сообщества, включая в этот круг достижения техноло- гий, экономики (в частности, рынок), политики (в частности, демократию и права чело- века) и т.п. Несложно заметить, что в данном случае неявно за образец берется система

© Бузгалин А.В., 2014 г.

достижений так называемых “западных” стран, хотя в последние десятилетия Интернет

и рынок в Китае и Японии развиты не намного меньше, чем в США и Западной Европе. Второй вариант акцентирует многообразие цивилизаций. Соответственно искомая ка- тегория определяется как совокупность атрибутов, устойчиво отличающих некоторый со- циум на протяжении долгого исторического периода от других. Как правило, эти атри- буты лежат в плоскости устойчивых, слабо изменяющихся природно-климатических,

географических, духовных (с практически повсеместным акцентом на религии) “матриц”. “Скрепами” каждой особенной цивилизации становится особое единство природной сре- ды обитания, географического пространства и обусловленного этим духовного “геноти- па” (“кода”) 2 .

В работах многих авторов в том или ином контексте оба смысла понятия “цивилиза-

ция” перекрещиваются и тем или иным специфическим образом переходят друг в друга, а то и попросту путаются. Далее. Для большинства авторов, принадлежащих к этому направлению, типичным является феномен, который мы с некоторой толикой иронии можем назвать “историче- ским идеализмом”. В его основе – работы таких мэтров данной парадигмы, как Николай Бердяев 3 и др. Наконец, цивилизационный взгляд оказывается тесно сопряжен с постмодернистской интенцией деконструкции философского дискурса в осмыслении истории как сферы схо-

ластического теоретизирования, лежащего “по ту сторону” позитивной исторической нау- ки. В некоторых случаях проблема может камуфлироваться через уход от строго категори- ального анализа в область неких понятных здравому смыслу, но весьма неопределённых с теоретической точки зрения и потому не подлежащих ни верификации, ни фальсифика- ции слов-образов (типичный пример – Тойнби, апеллирующий к неким “вызовам”, спо- собность ответа на которые предопределяет, по мнению этого автора, прогресс или рег- ресс той или иной цивилизации 4 ) . При всей коротко описанной выше неопределенности цивилизационного подхода он стал и остается господствующим и в мире, и в нашей стране. Почему? Одна из наиболее очевидных и лежащих на поверхности причин упрочения цивили - зационного подхода – резкое ослабление марксистской парадигмы, ставшее реальностью в конце ХХ в. Более глубокая причина – изменение общественной практики, того, что не- сколько старомодно можно было бы назвать “общественным бытием”: противостояние двух принципиально различных экономико-политических систем сменилось столкновени- ем стран “первого” и “третьего” миров, внешне различающихся прежде всего религиями

и культурными стереотипами, что и создало иллюзию “столкновения цивилизаций”.

В результате цивилизационные “концепты” (этот постмодернистский термин точ-

нее, нежели иные, отражает в данном случае суть дела) стали превращенными форма - ми нового общественного (само)сознания (философствующего сообщества), объектив - но порожденными новой реальностью. Эта реальность ознаменовалась едва ли не полной одномерностью социального бытия, в котором восторжествовала глобальная гегемония капитала (скрытая под вывесками неолиберализма и однополярного мира), пронизанная глубинными проблемами, рассекшими мировое сообщество, прежде всего по оси Север – Юг.

Эти формы возникли, повторим, закономерно. С точки зрения такого социального “актора” (опять же здесь данный постмодернист- ский термин неслучаен), как глобальный капитал, в 1990-е гг. прошлого века история, дей- ствительно, завершилась. Завершилась история прогрессивного развития капитала. Он prima facie подчинил себе все. И как ему объективно казалось вплоть до недавнего вре- мени окончательно и навсегда. Точно так же в концепте такого “симулякра” (как бы реалии), как мировая геополити- ка, никакого другого основания кроме особых цивилизационных (или – уже – националь- но-государственных) интересов у явно обостряющихся мировых столкновений быть не могло, ибо неслучайный концепт “конца истории” и (как бы) окончательное господство

такого актора, как глобальный капитал, накладывали жесткий запрет на поиск социально- экономических процессов, альтернативных названной гегемонии. Все альтернативы были объявлены несуществующими, ибо… они действительно почти не существовали: победа неолиберальной глобализации кажется окончательной. В результате с 1990-х стали упрочиваться четыре интеллектуальных тренда, харак- терных для сторонников цивилизационного подхода. Первый – сторонники праволиберального тезиса о “конце истории”. По видимости, уйдя в прошлое вместе со схлынувшей еще в конце ХХ в. модой на работы Фукуямы, этот взгляд остался весьма широко распространен среди тех обществоведов (особенно не явля- ющихся, прежде всего, философами), кто продолжает считать капиталистическую модель общественной организации (трактуемую ими как “западная цивилизация”) оптимальным из возможных воплощений принципов цивилизованного бытия вообще, системой “обще- человеческих ценностей”, к которым относятся частная собственность, рынок, многопар- тийность, гражданские права и т.п. Вторая ветвь сторонников “цивилизационного подхода” представлена теми фило- софами и методологами, для кого цивилизационный подход стал основанием выделения многообразия исторических процессов и попыткой объяснения несводимости новейшей истории к незавершенности экспансии “универсальных (мы бы сказали – капиталисти- ческих) цивилизационных норм”. В одних случаях (Хантингтон и Ко) на этой базе воз- никли различные вариации на тему столкновения цивилизаций. В других (Лео Габриэль

и многие другие представители альтерглобализма и не только 5 ) развивается альтернатив- ная идея диалога цивилизаций. Третий подход (это типично для таких российских авторов, как Ю.М. Осипов, С.Г. Ка-

ра-Мурза, Н.А. Нарочницкая и др. 6 ) выдвигает теории относительной независимости и са- моценности особых неповторимых цивилизаций, которым предначертан особый, не по- вторяющий дорогу “запада” путь. Наконец, в нашем Отечестве присутствует и круг ученых, для которых цивилиза- ционный подход стал следствием их столкновения с феноменом, который можно назвать “провалами” марксизма, который они в большинстве своем считают преимущественно “западной” теорией (к числу последних относится, в частности, В.Ж. Келле; в этом же ключе работает В.Н. Шевченко и другие исследователи 7 ). Последний подход лежит на стыке цивилизационного подхода и марксизма и с его сторонниками у автора больше согласий, чем разногласий. Поэтому сосредоточим свое внимание на первых трех трендах. При этом мы оставим в стороне полемику с авторами, считающими, что всемирная история – это тот предмет, где какие-либо обобщения неу- местны и задача ученого (в данном случае именно и исключительно историка) состоит не в поиске неких общих объясняющих концептов и/или “универсальных закономерностей” бытия (то ли формаций, то ли цивилизаций), а в добросовестном изучении и описании исторических процессов. Этот позитивный взгляд на историю столь же важен, сколь и ог- раничен (во всяком случае, с точки зрения социального философа). Рассмотрим типич- ные аргументы, призванные доказать ограниченность марксистской философии истории

и универсальность философии цивилизаций.

Философия истории марксизма: Миф об игнорировании проблемы Человека Марксистская философия истории, как правило, противопоставляется цивилизаци- онному подходу как теория формаций, объясняющая все историческое развитие матери- альными, экономическими причинами и классовой борьбой, подгоняющая исторический процесс под шаблон нескольких сменяющих друг друга способов производства. В отли- чие от последнего, цивилизационный подход, по мнению этих критиков, делает акцент на духовных и культурных параметрах и исследует собственное многообразие каждого чело- веческого сообщества. Эта трактовка марксизма груба до неприличия, ибо не только упрощает, но и искажает суть дела (сразу оговоримся: здесь речь идет о работах основной массы наших критиков,

а не о текстах таких ученых как – назовем более близкие нам имена русскоязычных авто- ров – В.Ж. Келле, В.М. Межуев, В.Н. Шевченко и др.). Впрочем, огрубленная трактовка марксизма возникла не случайно. С одной стороны, иные учебники по так называемому “Историческому материализму”, не далеко ушедшие от “Краткого курса истории ВКП(б)”, действительно, очень огрубляли марксизм, превра- щая его философию истории в “пятичленку”, весьма похожую на названную выше паро- дию. С другой стороны, многие нынешние философы знакомы с ним крайне поверхност- но. Но для серьезной полемики эти резоны не годятся, ибо всегда существовали и другие работы марксистов (от А. Грамши и Д. Лукача к М. Лифшицу, Э. Ильенкову, В. Келле, М. Ковальзону, Г. Батищеву, И. Мессарошу, Б. Оллману, А. Шаффу, Ф. Текеи, Л. Сэву, Н. Злобину, В. Межуеву и многим другим авторам), раскрывавшие действительную пол- ноту марксистской философии истории, и прежде чем критиковать марксизм, с ними надо хотя бы ознакомиться. Здесь не место для сколько-нибудь полного воспроизведения их содержания, но неко- торые вопросы, указывающие на действительное соотношение марксизма и “цивилизаци- онных концептов” мы не можем не выделить. Прежде всего, подчеркнем: марксистская социальная философия далеко не сводится к формационному подходу. В ней есть масса других принципиально значимых положений. Укажем только на одно, но при этом центральное: марксистское исследование пробле- мы Человека, которой посвящены сильнейшие работы Д. Лукача, Ж.-П. Сартра, Э. Фром- ма, Л. Сэва, а также Г. Батищева, Э. Ильенкова, Р. Косолапова 8 и многих других. Так что акцент на этой проблеме характерен отнюдь не только для цивилизационного подхода. Один из важнейших аспектов марксистской теории Человека – деятельностный под- ход, понимание человека как творца истории. Понимание человека как, с одной сторо - ны, продукта общественных отношений, а с другой социально-творческого субъекта 9 генетически исходное положение социальной философии марксизма 10 . Другой “нюанс” – обоснованная в марксизме теория смены качественно различных общественных систем, рождающих разные виды отчуждения и, следовательно, разные социальные типы личности. Так, для товарно-капиталистической системы господствую- щим является знаменитый “экономический человек”, важнейшей ценностью и стимулом которого является максимизация денежного дохода. Между тем, еще пару столетий назад такой тип личности был скорее исключением, чем правилом: еще в XIX в. большинство населения Земли жило в мире патриархально-родовых, кастовых, сословных ценностей. И еще одна “деталь”, отличающая марксизм от цивилизационного подхода в вопро- се о природе Человека – акцентирование существенных социальных различий в человече- ском сообществе 11 . Итак, не отказ от родовых черт человека, но развертывание их в многосложное бо - гатство исторически и социально конкретных типов личности – вот что такое мар - ксистская теория личности. Цивилизационный же подход, в той мере, в какой он акценти- рует главным образом некие якобы универсальные и вечные ценности “цивилизованной” личности, оказывается в этом вопросе гораздо беднее, проще марксистской философии истории. По сути дела, он выдает типичные в (1) настоящее время для (2) западного мира тип личности и систему ценностей за некий универсум, “теряя” и историзм, и социальные различия и противоречия, и многомерность человека как экономического, социального, политического, культурного и т.п. субъекта. Впрочем, это касается лишь одного из течений в цивилизационном подходе. Многие наиболее известные сторонники последнего не только признают, но и изучают многообра- зие культурно-религиозных типов личности и даже признают неправомерным трактовку ценностей тех или иных цивилизаций как более “цивилизованных” (да простят нас чита- тели за этот неизбежный стилистический огрех), чем иные. Именно это течение упрекает марксизм за редукционизм и сведение критериев прогресса к соображениям выгоды про- летариата. Но здесь они осуществляют не более чем уже не раз нами упомянутую инверсию:

на место марксизма в очередной раз ставится отрывок из сталинско-сусловских догматов.

И классический марксизм самого Маркса и последующий гуманистический творческий марксизм показал, что мерой прогресса является человек во всем богатстве его личност- ных качеств, освобождающийся от гнета социального отчуждения. Сказанное открывает новый аспект “провалов” марксизма: якобы характерное для него игнорирование роли нематериальных факторов исторического процесса.

Марксизм: миф об экономическом детерминизме и игнорировании роли культуры Вернемся к азам: для марксизма отнюдь не характерен односторонний экономиче- ский детерминизм и игнорирование роли культурных, национальных, религиозных и т.п. параметров, которые принято относить к кругу “цивилизационных”. Наша философ- ская школа всегда (и чем далее – тем более развернуто, конкретно) показывала общество как совокупность сложных взаимодействий. Если говорить о соотношении производительных сил и производственных отноше- ний, то первые (а важнейшей из производительных сил всякого общества является, кстати, человек) лишь в общем и целом детерминируют прогресс последних. Производственные же отношения в порядке обратного влияния определяют социальный тип производитель- ных сил, темп, меру, пределы их прогресса (мы об этом уже писали ранее, поэтому разви- вать данный тезис не будем; подробнее о нем в статье Колганова – [Колганов 2014]). В свою очередь производственные отношения формируют не весь облик общества, а лишь основные социальные страты (разные в исторически различных типах обществ; при капитализме это, прежде всего, классы) и основные, базисные параметры их взаимодей- ствия, равно как и экономические основы, содержание политической системы – то, какой общественной страте (классу) принадлежит реальная власть в том или ином социуме и т.д. При этом наличие обратного влияния социальных интересов и политики на экономику от - носится к аксиомам марксизма. В рамках нашей парадигмы давно и достаточно четко по- казано, почему, как, в какой мере и что в социально-политической жизни детерминируют производственные отношения, равно как и то, почему, как, когда и в какой мере социаль- ные интересы и политика оказывают обратное (в некоторых условиях – решающее) влия- ние на экономические процессы (последнее, как мы писали выше, особенно типично для трансформационных состояний; см. [Бузгалин 2009]). То же касается и идеологии, которая в рамках царства необходимости выступает как феномен духовного производства, продукт интересов господствующего класса, вы - даваемый в антагонистических системах, где идеология по определению превращенная форма общественного сознания, за некие вечные и “естественные” духовные ценности. См. [Славин 2009]. Соответственно, эти базисные детерминанты при посредстве идеоло- гии определяют и базисные ценности, мотивы и стимулы деятельности и поведения чело- века в различных обществах. Всем историкам хорошо известно, что в условиях племен- ного строя нормой и для Европы, и для Азии, и для жившей тогда своим изолированным миром Америки был характерен приоритет интересов социума над интересами личности, причем первые выступали в форме некой вечной, естественной и нерушимой традиции, освященной тысячелетиями предшествующей эволюции. В добуржуазных обществах (и в Европе, и в Азии, и в матушке-России) абсолютно “естественными” и казавшиеся “веч- ными” социальными и духовными нормами были и сословное неравенство, и крепост- ничество, включая право дворянина продать, купить, избить (а то и убить) своего холо- па и т.п. В условиях капитализма качество жизни и азиаты, и европейцы, и россияне по преимуществу измеряют деньгами, даже если в своих философских трактатах они пишут о чем-то ином… Наибольший интерес, однако, в данном случае представляют сферы культуры и ре- лигии. Популяризаторы цивилизационного подхода в этом случае любят говорить о том, что их подход позволяет показать, чем любой китаец отличается от любого европейца или русского в отличие от марксизма, показывающего, чем пролетарий отличается от капи- талиста, и они оба – от крепостного и феодала. Для объяснений “отличия китайца от ев- ропейца” с точки зрения сторонников цивилизационного подхода, повторим, принципи- ально важны сферы религии и (в меньшей степени) культуры. Почему? Да потому, что

именно в этих сферах, с одной стороны, налицо существенные различия разных “цивили- заций” в рамках одной и той же общественно-экономической системы (сословное нера- венство и личная зависимость имеет существенно различные формы религиозного созна- ния в средневековом Китае, Иране, Англии…). С другой стороны, в случае с религией едва ли не очевидно наличие некоторых инвариантов (как минимум – общности) форм общест- венного сознания одного и того же социума на разных этапах его общественного развития (христианские заповеди выглядят одинаковыми и в древнем Риме, и в средневековой Ев- ропе, и в США XXI в.; то же касается мусульманства, буддизма и т.п.). Именно здесь, как кажется, лежат главные аргументы в пользу цивилизационного подхода, ибо марксизм, на первый взгляд, не может объяснить названного выше двояко- го феномена. Однако это не так. В данном тексте напомним о некоторых аспектах и разработках в области проблем философии культуры. А в тексте нашего коллеги А.И. Колганова – [Колганов 2014] дается более конкретный ответ на поставленные выше вопросы с пози- ций анализа социально-экономических отношений. Подчеркну: опираясь на работы Маркса, Ленина, Грамши, советские и постсоветские критически мыслящие марксисты и их зарубежные коллеги создали достаточно целост- ную теорию культуры, в которой, в частности, раскрыта диалектика ее многогранно-про- тиворечивого бытия в мире социального отчуждения (в пространстве-времени “царства необходимости”). С одной стороны, культура по своему определению есть мир свободного времени

и свободной деятельности, всеобщего творческого труда Человека и его результатов, их распредмечивания и опредмечивания 12 . И как таковая она бытийствует вне социального отчуждения: формулы математиче- ского анализа и поэмы Низами не подчиняются ни законам рынка, ни власти политиков. В этой своей ипостаси она всегда индивидуальна и одновременно всеобща и как таковая всегда окрашена в уникальные цвета того мира, в котором живет ее творец. Однако есть и другая сторона ее бытия: в мире отчуждения культура детерминиро- вана общественными отношениями, подчинена интересам господствующих социальных сил, зависима от деспота, рынка, идеолога… Как таковая культура каждого социума всег- да исторически конкретна и специфична. В этом своем последнем качестве культура трансформируется в духовное производст- во – социально-отчужденную сферу общественного сознания. И в этом своем бытии, как духовное производство, она сращена с исторически конкретными формами идеологии, ре- лигии и других сфер духовного отчуждения. Эта марксистская методология, позволяет показать и объяснить, почему те или иные религиозно-культурные традиции возникли, а потом ушли в прошлое или оказались устойчивыми. Так, в марксизме есть достаточно развернутые объяснения причин развития

язычества и конфуцианства, ислама и христианства (с последующим выделением католи- чества, православия, протестантизма и т.п.), атеизма и новой волны религиозного фунда- ментализма XXI в. Эти объяснения апеллируют и к противоречиям социальной материи,

и к собственным закономерностям развития культур и религий. Эти объяснения, конечно же, не исчерпывающи: где-то они развернуты достаточно подробно, где-то лишь намечены. Но они есть и, что особенно важно, марксистская ме- тодология и теория содержат достаточный потенциал для дальнейшего научного продви- жения в этих направлениях. Причина этого в том, что они опираются на продуманную

и целостную парадигму (картину) социально-исторического развития. Картину опять же

постоянно развивающуюся и многообразную, включающую массу школ и течений, но от- носительно целостную, чего не скажешь о сугубо мозаичном цивилизационном подходе, где у каждого автора свой набор цивилизаций и даже их количество варьируется от 8 куль- тур у О. Шпенглера и 10 культурно-исторических типов у Н. Данилевского до 21 цивили- зации у А. Тойнби. Их список свидетельствует о, по сути дела, сведении проблемы к пере- чню и описанию специфики наиболее крупных, устойчивых и относительно независимых государственных образований, существовавших на протяжении последних тысячелетий

на нашей планете, указывая на господство того самого методологического позитивизма, о котором мы не устаем говорить как о бегстве от проблем поиска конкретно-всеобщего ди- алектического единства в многообразии всемирной истории.

PS. Может ли марксизм объяснить отличие русского от немца, а китайца от араба? Сказанное – лишь краткий набор иллюстраций, показывающих, как марксистский подход помогает раскрыть причины и следствия специфических форм развития тех или иных социумов. Для этого необходим “всего лишь” историко-генетический подход, акцен- тирующий специфику разных стадий генезиса и эволюции общественно-экономической формации и исследующий диалектику прямой и обратной детерминации взаимодействия производительных сил и производственных отношений, базиса и социополитических, а также лежащих в сфере духовного производства и культуры отношений.

В этом смысле, как это ни парадоксально звучит, марксизм точнее, конкретнее 13 , чем

собственно цивилизационный подход, объясняет причины возникновения, распростране- ния и упадка определенных социумов (так называемых “цивилизаций”) в тех или иных пространственно-временных рамках. Он точнее и глубже объясняет, не только чем отличается китаец от араба, а русский от немца, но и почему возникают эти отличия, сколь глубокими они являются на разных стадиях исторического развития и какие общественные процессы их консервируют, ин- тенсифицируют или снимают.

Суммируем сказанное выше. С точки зрения марксизма, специфические черты представителей основных “цивили- заций” формируются в момент возникновения классовых обществ (до этого они сводятся к своеобразию практически изолированных и очень сильно зависящих от природно-кли-

матических условий общин – племен – племенных союзов). Именно на этой стадии чело- веческого развития, в добуржуазных обществах, которые, на наш взгляд, можно считать различными моделями и различными этапами единого добуржуазного способа производ- ства 14 , возникают и упрочиваются основные “цивилизационные” различия. Это происходит в силу того, что, во-первых, на этом этапе человеческой истории про- изводительные силы Человека развиты относительно слабо, а зависимость его от особен- ностей природно-климатических условий как важнейшего компонента производительных сил этих социумов – велика. Во-вторых, для добуржуазных обществ характерна сращенность, синкретизм всех “пластов” общественных отношений. Даже способ соединения работников со средствами производства (основное производственное отношение, определяющее содержание отно- шений собственности) этих обществ Маркс неслучайно назвал “личной зависимостью”, “внеэкономическим принуждением”. В результате и базисные, и надстроечные общест- венные отношения в этих системах слиты в едином, слабо дивергированном целом, го- сподствующей формой которого является религия. Последнее опять же неслучайно: сла- бость общественного человека перед объективными, отчужденными от него силами, как природы, так и общества, неразвитость образования и науки делают религию господству- ющей формой не только общественного сознания, но и формой институционального за- крепления закономерностей общественного бытия 15 .

В этих условиях объективно возникающие вследствие (1) особенностей природно-

климатической среды и (2) специфики форм разложения первобытных обществ и генезиса на их основе государств 16 , различные модели добуржуазного способа производства внеш- не различаются прежде всего формой пространственной организации производитель - ных сил и институтов и типом религии. То, что в их основе лежат инварианты названного способа производства (см. [Колганов 2014]) исследователю-позитивисту и/или идеалисту просто не дано как объект его анализа. У него просто нет инструмента и возможностей для исследования социально-экономических сущностей так же, как у средневекового ученого не было ни интенций, ни телескопа для понимания того, что Земля вращается вокруг Сол- нца, а не наоборот. Кроме того, во многом специфика добуржуазных социумов задается не

только особенностями модели характерного для них способа производства, но и (3) эта- пом его эволюции (генезиса, развития на собственной основе, заката) 17 . Дальше все “просто”: чем дольше консервируются добуржуазные отношения, чем сильнее они закостеневают, тем более ярко выраженными становятся “цивилизационные” особенности тех или иных социумов и их представителей, тем более сильной является

значение и инерция этих особенностей (типичный пример – особенности капитализма в мусульманских странах) и тем дольше они сохраняются даже в условиях действия тако- го всеобщего нивелиризатора человеческих особенностей как капитализм 18 . Кроме того, в рамках некоторого конкретного момента времени так называемые “ци- вилизационные” различия на самом деле определяются не только спецификой его моде-

лей,

но и различиями социумов, стоящих на разных уровнях развития (скажем, для конца

XIX

в. это были различия по преимуществу добуржуазных колоний и вступающих в пери-

од империализма метрополий; в начале XXI в. это могут быть противоречия раннекапита- листических, все еще полуфеодальных стран Юга и являющихся метрополией глобально- го капитала стран Севера). Завершим. С точки зрения марксизма основные особенности социума и человека, вы- даваемые обычно за “цивилизационные”, на самом деле определяются:

во-первых, инерцией различий между основными моделями добуржуазного способа производства, которые складываются под влиянием, прежде всего, таких факторов, как природно-климатическая среда, религии и их производные, а также силой их инерции (на- помним, что инерция культурных, семейных и т.п. традиций выше, чем у технологий и со- циально-экономических отношений) 19 ; во-вторых, уровнем развития социума (продвижением по пути снятия добуржуазной системы и генезиса, развития, заката капитализма); в-третьих, спецификой культуры, ибо она, будучи инвариантом, всеобщей ценностью по содержанию, по форме всегда привязана к определенному социальному пространству- времени, исторической традиции, языку и т.п.; наконец, общественно-политическими факторами, роль которых в формировании раз- личных моделей и сценариев развития социумов особенно велика в периоды глобальных исторических трансформаций (таких, например, как продолжавшийся едва ли полтысяче- летия генезис капитализма или переживаемый на протяжении последнего столетия его не- линейный закат). Все эти факторы (особенно первый и третий, наиболее инерционные) и определяют

то отличие русского 20 от немца и китайца от араба, которое большинство считает возмож-

ным определить только при помощи конструкта “цивилизация”.

Более того, названная методология позволяет показать, что сохранение в рамках капи-

тализма так называемых “цивилизационных особенностей” амбивалентно. С одной сто- роны, оно прогрессивно в той мере, в какой капиталистическому товарному фетишизму и потребительству противопоставляются традиции своеобычной культуры (а культура по форме всегда своеобычна). С другой стороны, оно реакционно в той мере, в какой речь идет о сохранении форм добуржуазного отчуждения – личной зависимости, клерикализ- ма и т.п. Последнее – вполне определенные рекомендации философа социальному практику. И это важно.

ЛИТЕРАТУРА

Бердяев 1990 а – Бердяев Н. Судьба России. М.: Наука, 1990. Бердяев 1990 б Бердяев Н. Смысл истории. М.: Мысль, 1990. Бузгалин 2009 – Бузгалин А.В. Анти-Поппер. Социальное освобождение и его друзья. М.:

Книжный дом “Либроком”, 2009. Бузгалин 2010 – Бузгалин А.В. Что есть Россия // Альтернативы. 2010. № 3. Бузгалин 2013 – Бузгалин А.В. “Русский вопрос”: марксистский анализ // Альтернативы. 2013.

№ 2.

Булгаков 1904 – Булгаков С. От марксизма к идеализму. Сб. статей (1896–1903). СПб, 1904. Данилевский 1991 – Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М.: Книга, 1991. Драгунский, Цымбурский 1991 – Драгунский Д.В., Цымбурский В.Л. Генотип европейской цивилизации // Полис. 1991. №1. Злобин 1980 – Злобин Н.С. Культура и общественный прогресс. М., 1980. Ионов, Хачатурян 2002 – Ионов И.Н., Хачатурян В.М. Теория цивилизаций от античности до конца XIX века. СПб.: Алетейя, 2002. Кара-Мурза 1993 – Кара-Мурза С.Г. Что происходит с Россией? Куда нас ведут? Куда нас приведут? Вопросы и ответы. М.: Былина, 1993. Колганов 2014 – Колганов А.И. Цивилизационный подход и “белые пятна” марксизма: Восток, Запад и “рынок как общечеловеческая ценность”// Вопросы философии. 2014. № 11.

Косолапов 1983 – С чего начинается личность / Под общ. ред. Р.И. Косолапова. М.: Политиздат,

1983.

Лукач 1991 – Лукач Д. К онтологии общественного бытия. Пролегомены: Пер. с нем. Общ. ред. и вступ. ст. И.С. Нарского и М.А. Хевеши. М.: Прогресс, 1991. Межуев 2007 – Межуев В.М. Маркс против макрсизма. М., 2007. Межуев 2011 – Межуев В.М. Свобода как время и пространство культуры / Межуев В. История, цивилизация, культура: опыт философского истолкования. СПб., 2011. Нарочницкая 2003 – Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. М.: Международные отношения, 2003. Осипов 2005 – Осипов Ю.М. Постижение России. М., 2005. Проблема человека 1969 – Проблема человека в современной философии. М., 1969. Политика самостоятельности 2008 – Политика самостоятельности. Мультикультурные автономии в Латинской Америке и в других регионах мира. М., 2008. Славин 2009 – Славин Б.Ф. Идеология возвращается. М., 2009. Спиридонова 2008 – Спиридонова В.И. Эволюция идеи государства в западной и российской социально-философской мысли. М.: ИФ РАН, 2008. Степанянц 2005 – Степанянц М.Т. Поликультурность: глобальный и российский аспекты / Диалог культур в глобализирующемся мире: мировоззренческие аспекты. М., 2005. Тойнби 1991 – Тойнби А.Дж. Постижение истории / Пер. с англ. М.: Прогресс, 1991. Толстых 2005 – Толстых В.И. Будущее цивилизации в диалоге культур / Диалог культур

в глобализирующемся мире: мировоззренческие аспекты. М., 2005. Франк 1992 – Франк С. Духовные основы общества. М., 1992. Хантингтон 2003 – Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: Изд-во “АСТ”, 2003. Шевченко 2011- Шевченко В.Н. Вектор развития российской цивилизации и политические стратегии власти / Политические стратегии российского государства как философская проблема. М.: ИФ РАН, 2011. Шевченко, Соколова, Спиридонова 2012 – Шевченко В.Н., Соколова Р.И., Спиридонова В.И. Российское государство: опыт философского прочтения. М.: Прогресс-Традиция, 2012. Шпенглер 1993 – Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск: Наука, 1993.

Примечания

1 Упомянем лишь наиболее известные работы: [Данилевский 1991; Тойнби 1991; Шпенглер 1993; Хантингтон 2003]. Оригинальный обзор основных подходов к данной проблеме дан,

в частности, в книге: [Ионов, Хачатурян 2002]. 2 Заметим: как правило, неопределяемые и не имеющие устоявшегося социофилософского содержания термины “матрица”, “код”, “генотип” (См.: [Драгунский, Цымбурский 1991]) весьма типичны для сторонников цивилизационного подхода; в работах российских сторонников этого подхода часто присутствуют также апелляции к трансцендентальным, религиозным феноменам. В частности, применительно к российской цивилизации очень часто цитируется знаменитое четверостишие Тютчева о России. 3 “Культура связана с культом, она из религиозного культа развивается, она есть результат дифференциации культа…” ([Бердяев 1990 б , 166]. В этой тезе Н. Бердяев и прав, и не прав. Мы не скажем ничего нового, если вслед за Марксом повторим, что религия есть синкретичная форма всех форм общественного сознания на ранних стадиях развития человеческого общества. И в этом смысле повторяющий Маркса (с работами которого он был хорошо знаком) Н.Бердяев прав. Но он не прав, когда утверждает, что “культура сама готовит себе гибель”, когда отрывается от религии.

Отнюдь. Она обретает новые горизонты, свидетельство чему богоборчески-эмансипативный потенциал культур Ренессанса и Просвещения, а в еще большей степени – Советской культуры. 4 Как пишет А. Тойнби, говорить о развитии либо упадке цивилизации можно в зависимости от того, смогло ли общество ответить на стоящие перед ним вызовы. Вызов побуждает к росту. Ответом на вызов общество решает вставшую перед ним задачу, чем переводит себя в более высокое и более совершенное с точки зрения усложнения структуры состояние. Отсутствие вызовов означает отсутствие стимулов к росту и развитию. Традиционное мнение, согласно которому благоприятные климатические и географические условия, безусловно, способствуют общественному развитию, оказывается неверным. Наоборот, исторические примеры показывают, что слишком хорошие условия, как правило, поощряют возврат к природе, прекращение всякого роста [Тойнби 1991]. 5 [Политика самостоятельности 2008]; а также: [Степанянц 2005; Толстых 2005]. 6 [Осипов 2005; Кара-Мурза 1993; Нарочницкая 2003]. 7 [Шевченко, Соколова, Спиридонова 2012; Шевченко 2011; Спиридонова 2008] и др. 8 Кроме упомянутых выше работ, назовем еще одну важную коллективную монографию советской поры: [Косолапов 1983]. 9 Кое-что из этой философской парадигмы явно и неявно инкорпорировал в себя цивили- зационный подход. Мотивы социально-творческого потенциала человека, но в преимущественно религиозно-идеалистическом “дискурсе” можно найти, в частности, в работах: [Бердяев 1990 а ; Булгаков 1904; Франк 1992].

10 Как писал Д. Лукач: “Внутренняя дифференциация всего общества постоянно побуждает или даже вынуждает отдельных его членов к принятию альтернативных решений в их кажущемся бесконечным множестве, а в социальном плане порождает основы того процесса, в ходе которого

человек – если употребить принятое выражение – становится личностью, индивидуальностью” [Лукач 1991, 89]. Советские авторы также немало писали об этом. Укажем в этой связи еще раз на такие книги, как [Косолапов 1983] и [Проблема человека 1969]. 11 И это отнюдь не прошлое общественной мысли. Укажем только на один пример: среди наиболее престижных международных научных конференций 2013 г. мировое научное сообщество выделило проведенную в ноябре 2013 г. в Лондоне журналом “Исторический материализм” (тоже, кстати, входящим в такую престижную международную рейтинговую систему как Web of Science) по проблемам капитала и классов. Как участник этого мероприятия могу засвидетельствовать:

в многочисленных залах и аудиториях Лондонского университета в какой-то сотне метров от

знаменитого Британского музея эту тему обсуждала едва ли не тысяча интеллектуалов практически со всех континентов…

12 Согласно В.М. Межуеву, свободное время – это тоже время общественного производства, но такого, которое неотделимо от производства человеком самого себя как общественного существа. С

такой точки зрения это время жизни человека не как рабочей силы или простой функции от той или иной технологической или социальной системы, но как свободной индивидуальности, имеющей

в своем распоряжении все богатство культуры и реализующей в процессе труда свои дарования,

таланты и способности [Межуев 2011, 176]. Взгляд на культуру как мир свободного развития человека и в этом смысле – коммунизм – обосновывается и в работах Н.С. Злобина, опирающегося на положения В.И. Ленина и К. Либкнехта. См.: [Злобин 1980]. 13 Напомним, что конкретное в рамках диалектической логики понимается не как совокупность фактов, а как противоречивое единство многообразного, целое, которое есть не только результат развития, но результат, вкупе с его становлением (Гегель).

14 Этот тезис пока что является гипотезой автора. На наш взгляд, для этого способа производства характерны специфические (1) производительные силы (доиндустриальное производящее хозяйство), (2) способ координации (натуральное хозяйство и различные формы насилия: войны, имперские завоевания и т.п.), (3) тип отношений собственности (принуждение на основе той или иной формы личной зависимости) и т.п. Широкие вариации форм этого способа производства определяются различиями его моделей и стадий развития, и в этом нет ничего странного: разные модели и стадии капитализма также делают весьма различающимися отдельные социумы. Отметим, что, по мнению А.И. Колганова, это не модели и стадии развития одного способа производства, а разные способы производства, образующие единую добуржуазную метасистему отношений, основанных на личной зависимости; это нюансы, но нюансы важные. Подробне об этом в статье [Колганов 2014].

15 “Вечность” и “богоданность” абсолютизма, бытия крестьянина как подчиненного работника, а дворянина как господина, крепостничества – все это господствующие религиозные нормы средневековья и в Европе, и в России, и в Азии.

16 Этот вывод парадоксально напоминает вывод сторонников цивилизационного подхода, что не случайно: исторические факты, описываемые добросовестными сторонниками цивилизационного подхода, в основном не могут не совпадать (при всех различиях акцентов) с тем, что пишут добросовестные историки-марксисты. Предмет дискуссии в данном случае – не исторические факты, а их интрепретация. Цель нашего текста доказать, что для выделения специфики социумов совершенно незачем придумывать категорию “цивилизация”. Это вполне раскрывает марксистская философия истории. 17 В этом добуржуазный и буржуазный способы производства мало отличны друг от друга. 18 Подчеркнем старый тезис марксизма: капитализм несет не только прогресс, снимая добуржуазные формы отчуждения и разобщенность людей, но и регресс, ибо рынок и капитал уничтожают вместе с ними и особые культуры, всегда имеющие особую форму, связанные с особой историей, традициями, языком. 19 В условиях капиталистического способа производства специфика его моделей формируется под влиянием (1) общественно-политических условий (вплоть до смены партий) и (2) этапа развития этого способа производства. 20 Свою позицию по вопросу о специфике нашего социума автор представил в статьях:

[Бузгалин 2010; Бузгалин 2013].

Цивилизационный подход и “белые пятна” марксизма:

Восток, Запад и “рынок как общечеловеческая ценность”

А. И. КОЛГАНОВ

Автор доказывает, что современные марксистские разработки в области философии истории дают достаточные методологические основания для того, чтобы показать соци- ально-экономическую природу, причины и последствия развития так называемых “вос- точных” и “западных” цивилизаций. Это позволяет раскрыть причины так называемого “конфликта цивилизаций” и формирования “центра” и “периферии”. В статье также дока- зывается, что рынок является не “естественным” “цивилизационным инвариантом”, а осо- бой исторически-конкретной социально-экономической системой, порождающей специ- фические для него культурные формы, тип человека и т.п.

Author argue, that modern Marxist philosophy of history gives methodological backgrounds, enough to show social and economic nature, reasons and consequences of development of so called “eastern” and “western” civilizations. This creates opportunity to show reasons of so called “clash of civilizations” and formation of the “center” and “periphery”. Article also shows, that market is not “natural” invariant of civilization, but historically concrete economic system, which produce specific for it cultural forms, type of human being and so on.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: философия истории, цивилизации, Запад и Восток, центр и пе- риферия, рынок.

KEY WORDS: philosophy of history, civilization, West and East, center and periphery, market.

Характерная для последних десятилетий бурная экспансия цивилизационного подхо- да имеет объективные причины (cм. [Бузгалин 2014]), но это не означает, что эта методо- логия и теория должна оставаться вне критики. Равно не может оставаться без ответа и все более укореняющееся в философской среде пренебрежительное отношение к марксизму или его игнорирование как якобы малоплодотворной в области философии истории и со- циальной философии парадигмы. Все это, помимо прочего, сопровождается огрублени- ем и примитивизацией, а то и просто незнанием даже базовых положений современного

© Колганов А.И., 2014 г.

марксизма. О нашей школе судят все больше по отзвукам старых учебников и работам за- рубежных марксоведов 1 . Тем важнее реактуализация ключевых положений марксистской философии истории, которая, как мы покажем ниже, не только не сводима к так называе- мой “пятичленке” 2 , но и содержит целый ряд положений, позволяющих дать содержатель- ную критику методологии цивилизационного подхода.

Реактуализация марксистской теории способов производства: по ту сторону мифа о “пятичленке” Философы, сколько-нибудь глубоко знакомившиеся с марксистской философией истории (причем по работам не только Маркса, но и хотя бы некоторых из круга его выда- ющихся продолжателей в мире и в нашей стране, таких как А. Грамши, Д. Лукач, Э. Иль- енков и др.), хорошо знают, что многообразие социумов, характерных для истории чело- вечества во всей его пространственно-временной конкретности, никогда не сводилось марксизмом к пресловутым пяти способам производства и, соответственно, пяти форма- циям. Марксизм (если только рассматривать его как совокупность многих школ, развив- шихся за последние полтора века во всем мире, а не как старый учебник обществоведе- ния для средней школы) не только раскрыл, но и обосновал правомерность многомерной историко-пространственной классификации социумов. Это и социумы с разными типами производительных сил, и разные способы производства (в узком смысле слова – системы производственных отношений), и разные общественно-политические, идеолого-культур- ные и религиозные системы. Более того, в марксистских работах (с разной полнотой для разных социумов) было показано, как и почему в мире складывались в одних случаях относительно устойчивые социумы-тотальности (именно эти образования, характерные прежде всего для азиатско- го способа производства, часто обозначают как “восточные цивилизации”), в других – на- циональные государства (а это уже продукт товарного производства и, позднее, капита- лизма), в третьих же – трансформационных (особенно при нелинейной и долговременной смене способов производства) – господствовали крайне неустойчивые материальные об- щественные отношения и формы духовного производства. Прежде чем приступить к поневоле краткой характеристике-напоминанию основных закономерностей этих способов производства, позволим себе методологическую ремар- ку. В общественных науках многие авторы, абсолютизирующие позитивистскую методо- логию, часто следуют правилу “искать там, где фонарь, а не там, где потерял”: они иссле- дуют, прежде всего, феномены в сферах, где имеются некоторые достоверные данные. Те же сферы, где данные непосредственно не доступны, или где их поиск и интерпретация сопряжены с немалыми методологическими и теоретическими затруднениями, эти иссле- дователи предпочитают обходить своим вниманием. Так, в экономической теории сов- ременного капитализма это приводит к тому, что все процессы, о которых нельзя найти статистические данные, просто считаются несуществующими. В истории добуржуазных обществ происходит нечто подобное: поскольку подавляющее большинство источников описывает войны, (прото)политические и идеологические феномены и концентрирует свое внимание на представителях элиты, постольку и история предстает как по преиму- ществу история войн, династических интриг и религиозных процессов 3 . Однако есть и другая история. Ей посвящено гораздо меньше работ, а в тех, что напи- саны, прослеживается сильное влияние (причем, подчас стихийное, неосознанное) мар- ксисткой методологии. Это история производительных сил и производственных отноше - ний. И вот эта история позволяет выделить ряд существенных моментов, доказывающих правомерность и конструктивность марксистской философии истории. Во-первых, марксистская методология (и это важно!) позволяет акцентировать до- статочно четко выделяемые историками инварианты, характерные для качественно раз- личных стадий развития производительных сил и производственных отношений: черты первобытнообщинного способа производства, инварианты добуржазных антагонисти - ческих систем и капитализма.

В доклассовых обществах (первобытнообщинный способ производства) производи- тельные силы – это везде (в Европе и в Азии, в Австралии и в Америке):

синкретичное единство (невыделенность) собственно социальных производитель-

ных сил из природных сил человека и, соответственно, определяющая зависимость чело- века от природы;

отсутствие общественного разделения труда;

присваивающий тип хозяйства (охота, собирательство);

каменные орудия труда.

Производственные отношения в этих сообществах характеризуются тем, что, как уже было замечено, они синкретично, неразделимо сращены с остальными общественными отношениями и в них господствуют дарообмен (а рынок, кажущийся вечным и естествен- ным отсутствует), примитивный коллективизм, уравнительное распределение и т.п. Вос- производство в основном зависит от природного цикла, а заметный прогресс наблюдается лишь на протяжении многих тысячелетий.

“Надстройка” этих миров так же синкретична, и в ее рамках сплетены протоформы идеологии, культуры, религии и т.д. и т.п. Приходящие на смену первобытнообщинной социально-экономические системы, основанные на личной зависимости 4 , имеют несомненную значимую специфику в разных социовременных и социопространственных сферах собственного бытия. Более того, они очень долго и нелинейно вырастают из бесконечно длительного и очень прочно держаще- го человека патриархального мира родовых и общин и – позднее – племен и их союзов. Столь же долго и нелинейно они трансформируются в капиталистическую систему. Автор этих строк хорошо знает то, что отличает экономику Древнего Египта, Рим- ской империи или Китая династии Цинь друг от друга и от западноевропейской общест- венно-экономической системы средневековья, равно как и то, что все эти общества были многоукладны. Но это нормально для любого способа производства и в наибольшей сте- пени – для добуржуазных систем. Последнее важно подчеркнуть: в добуржуазных систе- мах принципиально велика зависимость от природной среды всей системы производства и производительных сил, и обусловливаемых ими производственных отношений. Более того, даже такой великий уравнитель всех и всяческих особенностей, как капи-

тализм в реальных условиях так же существенно различен в разных пространственно-вре- менных условиях: в Нидерландах XVI в. и США ХХ в., в Китае начала XXI в. и России

Но так же как все национально-исторические особенности капитализма не

отменяют методологической и теоретической плодотворности абстракции “рыночная эко- номика” (в марксистской интерпретации ее место занимает во многом иная, гораздо более строгая система категорий, характеризующих капиталистический способ производства), точно так же могут быть выделены и закономерности производительных сил и производ- ственных отношений постпервобытной, но добуржуазной системы. Карл Маркс эту систему, объединенную в один блок отношениями личной зависимо- сти, считал совокупностью 3-х способов производства – азиатского, античного и феодаль- ного, что, на мой взгляд, достаточно убедительно доказывают исторические факты, позво- ляющие выделить специфику этих подсистем. По мнению нашего коллеги и соавтора по многим работам А.В. Бузгалина в данном случае правомернее вести речь о различных мо- делях одного способа производства 5 . В любом случае, однако, мы можем говорить о мета- системе, объединяющей либо три разных способа производства, либо три модели одного способа производства и имеющей некоторые конкретно-всеобщие основания. Последнее позволило Марксу назвать этот период эпохой личной зависимости. У этой системы пока еще нет единого общепризнанного в марксизме имени. Более того, идет спор о том, можно ли всю эту эпоху отнести к разным фазам и пространствен- ным проявлениям, разным моделям одного способа производства или необходимо выделе- ние нескольких систем. Все это, несомненно, большой “провал” марксистской философии истории. Но эта наша общая недоработка не отменяет того, что мы можем выделить и зна- чимые diffrenetia specifica этой метасистемы, проходящей различные фазы развития и име- ющей существенные пространственные вариации, во многом задаваемые спецификой

конца XIX в

природной среды как одной из главных детерминант производительных сил на доинду- стриальной фазе их развития.

Восток, Запад и инварианты добуржуазной социально-экономической метасистемы Для того чтобы выделить инварианты эпохи личной зависимости, возьмем в качест- ве объекта исследования экономики, существовавшие в Европе и Азии с момента оконча- тельного упрочения государства и до момента буржуазных революций. Производительные силы этой метасистемы будут характеризоваться:

– переходом к производящему хозяйству, наличием общественного разделения труда

и основных отраслей общественного производства, в частности, выделением умственно-

го труда и духовного производства (и в этом качественное отличие этой метасистемы от первобытного строя) при сохранении господствующего и определяющего лицо и уровень

развития экономики положения агарного сектора (а это уже ее отличие от специфического для капитализма строя производства);

– устойчивым производством в массовом масштабе прибавочного продукта, недоста-

точного, однако, для накопления ресурсов, обеспечивающих быстрое (не менее 100% за

столетие – как при капитализме) расширенное материальное воспроизводство;

– господством металлических орудий, включая систематическое производство орудий

труда, превращающееся в особую отрасль, но при сохранении господства ручного труда;

– массовым использованием доиндустриальных механизмов (от простейших: рычаг,

ворот, колесо, повозка) до более сложных (мельница и т.д.). Соответственно, производственные отношения, сохраняя свою сращенность с воле- выми отношениями, также практически везде будут воспроизводить некоторые инвари- анты:

– господство натурального хозяйства при фрагментарном, то затухающем, то расту-

щем развитии рынка на периферии экономической жизни и массовом использовании наси- лия (междоусобицы, “локальные” войны, имперские завоевания и т.п.) как способа обмена деятельностью 6 , особенно типичного для межгосударственных взаимодействий;

– выделение отношений отчуждения (от работников) и присвоения (собственником

условий производства) прибавочного продукта на основе отношений личной зависимости имеющего формы частной собственности (античное рабство, крепостничество), государ- ственной власти-собственности (всеобщая зависимость от государства-деспотии) и произ-

водных форм; соотношение этих форм существенно разнится для разных этапов развития

и разных типов добуржуазных сообществ, предопределяя наличие в рамках этой метаси-

стемы различных способов производства (по мнению А.В. Бузгалина – различных ста- дий развития и моделей единого добуржуазного способа производства; [Бузгалин 2014]);

– возникновение и воспроизводство на этой основе больших общественных групп,

устойчиво различающихся по положению в общественном производстве, месту в системе разделении труда и – что в данном случае принципиально важно – положению в иерархии отношений личной зависимости (лица, стоящие вне отношений личной зависимости, яв- ляющиеся ее субъектами или объектами), способам и величине получаемого дохода (про-

токлассов, сословий); появление и расширение значимого социального неравенства;

– эти производственные отношения порождают и воспроизводят надстройку, которая

в большинстве случаев оказывается сращена с отношениями личной зависимости в эконо- мике, основана на сословном неравенстве и построена как вертикальная иерархия (исклю-

чения – древнегреческая и древнеримская демократии – здесь только подтверждают пра- вило, указывая на будущее единство рынка и этой политической формы, адекватной для представления интересов частных, лично независимых индивидов). Выделение этих инвариантов само по себе имеет очень большое методологическое и теоретическое значение. Оно доказывает, что:

– существуют специфические и устойчиво воспроизводимые на протяжении столе-

тий (если не тысячелетий) технологии и отношения общественного производства и потре-

бления, обмена деятельностью, присвоения и отчуждения общественного богатства и его

распределения (и перераспределения), характерные для обществ, основанных на личной зависимости; – основанные на личной зависимости системы долго (тысячелетиями) рождаются в борьбе с родоплеменным строем и опять же долго (но уже “всего лишь” столетия) ухо- дят, высвобождая место капиталистическому строю, причем оба процесса трансформаций идут нелинейно и мучительно, сопровождаясь войнами, революциями и т.д., и т.п.; – наличие у этих систем устойчиво воспроизводимых качественных отличий от рын- ка и капитала является достаточным свидетельством того, что не только рынок и капитал есть способы “цивилизованной экономической организации”. Во-вторых, методология марксистской философии истории и, в частности, выделе- ние категорий производительных сил, производственных отношений и т.п., взаимодейст- вующих в рамках единой системы общественного воспроизводства, дает ключ к решению вопроса о том, какой именно является система общественно-экономических отноше- ний в добуржуазных обществах эпохи металла, ручного труда и государств. Мы можем, основываясь на данной методологии показать, чем именно определяются различия внутри этих инвариантов; в силу каких причин в одних добуржуазных обществах развивались пре- имущественно частные формы хозяйствования и присвоения, а в других они имели фор- му относительно целостных деспотий; почему столь непростыми оказались траектории развития добуржуазных систем и в Европе, и в Азии: и там, и там не раз формировались системы, казалось бы, вплотную подходящие к рождению буржуазной общественно-эко- номической системы (чего стоит хотя бы развитие торговли, денежной системы, орудий труда и инфраструктуры в Древнем Риме или Китае периода Чжаньго, о чем весьма кра- сочно пишет древний китайский мыслитель Сыма Цянь и комментирующие его труды многочисленные современные авторы. См. [Сыма Цянь 1956]. По этому поводу в работах марксистских историков, политэкономов и социальных философов написано немало содержательных текстов, сформировались определенные школы и т.п., на что мы уже указывали выше. У нас нет однозначного и четкого решения? Да, пока нет. Но отсутствие такого решения не означает неправомерность методологии: в рамках цивилизационного подхода также нет общепринятого ответа на эти вопросы, а разброс по- зиций гораздо шире, чем в марксизме, но это никто не считает доказательством неприме- нимости данной парадигмы. И главное: у нас есть категориальный аппарат и методология, позволяющая исследо- вать материальное производство, его технологии и общественные отношения, его социо- политические и духовные рефлексии и обратное воздействие последних на производство. Именно этим мы отличны от сторонников цивилизационного подхода, для подавляющего большинства которых есть только один способ “цивилизованной” экономической органи- зации – “вечный” и “естественный” рынок. В-третьих, в рамках марксистской традиции специально акцентируется, что в усло- виях добуржуазных общественных систем общественные отношения во многом оста- ются синкретичными и лишь постепенно, по мере их развития, нелинейно дивергируют. Во многом в силу этого добуржуазные системы предстают перед нами как, прежде всего, неэкономические. Последнее становится основанием того, что именно при обраще- нии к добуржуазным формам оказывается столь популярен “цивилизационный” подход. Соответственно, интерес сторонников этого подхода оказывается прикован, прежде все- го, к феноменам, принципиально значимым именно для добуржуазных социумов (рели- гии, географические конфигурации, в частности, так называемые “морские” и “речные” цивилизации и т.п.); отсюда, в частности, раскрываемая в статье А.В. Бузгалина [Бузгалин 2014] ориентация на консерватизм, характерная для большинства сторонников цивилиза- ционного подхода, особенно в России (Ю.М. Осипов, Н.А. Нарочницкая и др.). Это касается, кстати, и проблем современного глобального сообщества, где истори - ческое различие сообществ (и личностей) мира “периферии”, живущих в добуржуазном времени, и тех, кто уже давно воспроизводится в социальном времени позднего капита - лизма (“центра”), выдается за различие цивилизаций.

Но, в сущности, различие иное. Это различие, с одной стороны, характерного для во многом все еще добуржуазной “периферии” синкретичного единства всех общественных

отношений (внешней формой чего выступают черты “исламской цивилизации”, наиболее ярко проявляющие себя в религии) и, с другой стороны, типичного для позднекапитали - стического “центра” доминирования экономических рыночно-капиталистических отно- шений (в частности, “рыночного фундаментализма” 7 ), которое выдается за черты “запад- ной цивилизации”. В первом случае выделяется специфика наиболее важных для эпохи личной зависимости клановых, семейных, этических параметров; во втором – наиболее важных для капиталистической формации экономических (частная собственность и де- нежный фетишизм, обусловливающие основные черты homo economicus) и политических (демократия, права личности). Сказанное позволяет сделать важные методологические выводы. Напомним те из них, что будут особенно важны для последующих размышлений. Так, в добуржуазном мире собственно производственные отношения первоначаль- но сращены с отношениями насилия и собственно экономические процессы отчуждения

и присвоения благ, их правовые, политические и т.п. формы, идеология и т.п. лишь посте- пенно выделяются как особые, обособленные сферы общественного бытия. Поэтому мы

в полной мере отдаем себе отчет в том, что категория “способ производства”, равно как

и категории производственных отношений и производительных сил и т.д. наиболее полно

могут быть раскрыты как теоретическое отображение их наиболее развитого состояния, которого они достигают только в рамках буржуазного способа производства. Однако, по- добно тому как категория товара, абстрагированная К. Марксом (равно как и А. Марша- лом, и др.) на основе исследования развитого капитализма, может использоваться для ана- лиза рынка в добуржуазных системах, так и категория “способ производства”, выделенная на основе исследования развитого состояния экономической общественной формации (ка- питализма), может использоваться для анализа добуржуазных систем. Однако нам пора задаться вопросом: а что дает современная марксистская теория спо- собов производства для понимания специфики “цивилизаций” Востока и Запада?

Рынок – инвариант всемирной истории? Наиболее актуальным здесь является типичный для наших оппонентов взгляд на ры -

нок как общецивилизационный феномен. Аргументы в пользу этого взгляда хорошо извест- ны: рынок обеспечивает наиболее эффективный способ взаимодействия производителей

в условиях разделения труда, позволяет автоматически соизмерять затраты и результаты, поддерживать сбалансированность в экономике, создавать стимулы для максимально пол- ного использования трудового и предпринимательского потенциала человека. Наконец, любят повторять знаменитый постулат сторонников австрийской школы: “ничего лучше рынка человечество не придумало”. Контраргументы так же хорошо известны, но мы все же напомним их, ибо многие по- ложения марксизма нынче стали забываться даже теми, кто был среди их разработчиков. Во-первых, рынок – это не более чем форма исторически определенной системы об- щественных экономических отношений. Эта система становится господствующей (ох- ватывает большую часть трансакций человечества, когда большая часть жителей Земли начинает получать средства производства и предметы потребления через рынок и про- изводить свою продукцию на рынок) только в середине ХХ в. (в Китае, России – только

в конце ХХ в.). Даже в Западной Европе система отношений товарного производства ста-

новится основным способом экономической координации только с XVI–XVIII вв. До это- го люди производили продукцию, получали продукцию и обменивались деятельностью преимущественно в рамках общинного натурального хозяйства или через систему вне- экономического принуждения (от регулярных податей до междоусобиц феодалов и войн как главного средства международного обмена). До Нового времени рыночные трансак- ции играли заметную роль лишь в некоторых социумах в некоторые периоды времени. Для господства отношений товарного производства и обмена необходимы достаточно раз- витые предпосылки, главной из которых является высокий уровень развития человека

(он должен хотя бы уметь читать, писать и считать, не говоря уже о главном: высвобожде- нии индивида из-под власти различных форм личной зависимости и превращении в част- ное экономическое лицо). Итак, более 90% своей истории даже в классовом обществе мировая экономика была по преимуществу нерыночной. Рынок стал одной из особенных, порожденных долгим историческим развитием специфических социальных форм организации производства с исторической точки зрения совсем недавно. Во-вторых, тезис о том, что человечество не знает лучшего, чем рынок, экономиче- ского механизма, уже давно и всесторонне подвергается критике. Дело в том, что альтер- нативой рынку был и остается не только советский опыт, в котором тоже далеко не все следует подвергать хуле. Уже ХХ век породил многообразные пострыночные формы эко- номической координации, доказавшие, что во многих сферах (в областях так называемых “провалов рынка”) они гораздо лучше решают проблемы социального развития, нежели рыночный механизм. Масштабные структурные сдвиги, образование, здравоохранение, фундаментальная наука и подлинное искусство, рекреация природы и общества – все эти сферы уже сейчас развиваются преимущественно на нерыночных основах, а ведь это, ве- роятно, главные компоненты экономики будущего. Кроме того, было бы наивным ожидать, что переход к пострыночной экономической координации произойдет в виде одномоментного позитивного скачка. Если к торжеству товарных отношений человечество шло столетиями, переживая многократные периоды наступления и отката рыночных форм, если этот генезис предполагал доминирование пе- реходных форм (например, бартера или денежной формы феодальной ренты), то логич- но предположить, что генезис пострыночных отношений также будет долгим и нелиней- ным, предполагающим господство переходных отношений (сознательное индикативное регулирование и программирование производства, ставшее в ХХ в. правилом для всех раз- витых рыночных экономик, – одно из таких отношений). Подробнее об этом см.: [Бузга- лин, Колганов 2004]. В-третьих, рынок – это далеко не социально-нейтральный механизм. Он предполага- ет и формирует особый социальный тип личности и отчужденных человеческих отноше- ний. Это уже охарактеризованный нами “экономический человек”, основные личностные черты которого (прежде всего – превращение денег в главное мерило ценности Челове- ка) и способы человеческих взаимоотношений (конкуренция, товарный фетишизм и ове- ществление человеческих отношений как основные способы взаимодействия индивидов) осуждала большая часть мировой культуры: от Тимона Афинского через Уильяма Шекс- пира к Льву Толстому, Антуану де Сент-Экзюпери и Марку Твену. Но дело в данном слу- чае не в осуждении и не в том, что у рынка есть “некоторые недостатки”. Дело в констата- ции факта: товарные отношения – это не общецивилизационный механизм, а особенная система общественных отношений, формирующая в развитом состоянии особый тип личности, ее ценностей и мотивов, а также политических и идеологических взаимодей- ствий людей, особый тип культуры 8 . О последней скажем особо, ибо рынок активно стремится превратить в товар и куль- туру, в частности, духовные ценности. Таков внутренний закон его развития – постоянная экспансия, как экстенсивная (“вширь”), так и интенсивная (“вглубь”, во все пласты обще- ственной жизни). Не будем забывать также, что своей всеобщности товарное производство достигает только тогда, когда товаром становится главный ресурс и продукт развития всякой эконо- мики, ее главная производительная сила – рабочая сила человека. А это уже отношения на- емного труда и капитала, т.е. капиталистический способ производства, капиталистическая социальная структура, буржуазный парламентаризм, соответствующая идеология и т.п. черты буржуазной общественно-экономической формации, которую сторонники цивили- зационного подхода предпочитают считать особой – западной – цивилизацией, а отнюдь не общецивилизационным инвариантом. Наконец, обратим внимание на общеизвестный факт: наиболее развитого вида систе- ма отношений товарного производства и обмена достигла в условиях Западной Европы

и США, но затем очень быстро подчинила себе экс-колонии и иную периферию (где до этого были законсервированы добуржуазные общественные отношения), превратив япон- цев и китайцев, латиноамериканцев и русских, активно включенных в капиталистическую систему общественных отношений, в людей, ставящих деньги превыше любых религиоз- ных и иных специфических для них “цивилизационных” ценностей. Капиталистический способ производства активно “съедает” добуржуазные формы общественной жизни и, как следствие, он “съедает” то, что кажется “цивилизационной спецификой”, а по сути дела является особенностью моделей добуржуазных способов производства.

“Восток” и “Запад”, “центр” и “периферия”: “конфликт цивилизаций” или полюса противоречий глобального капитала? Сказанное может служить одним из компонентов пока что – будем откровенны – слабо разработанной в марксизме теории пространственного взаимодействия социумов (в том числе, находящихся на разных стадиях общественного развития), во многом опре- деляющего траекторию их исторического развития. Одним из важнейших следствий этой еще только формирующейся марксистской теории социопространственных взаимодей- ствий является достаточно подробно развитые представителями как собственно марксиз- ма, так и близких к нему течений теории “центра-периферии”, периферийного капитализ- ма, “делинкинга” и их производных 9 . Описанная выше трансформация в одних случаях зашла далеко, и от добуржуазных отношений, религиозного влияния осталось очень мало (как, например, в Западной Евро- пе, где отличия по преимуществу католической Франции от по преимуществу протестант- ской Германии мало влияют на большую часть параметров жизни населения, являющего- ся к тому же в большинстве своем далеким от какой бы то ни было религии вообще; они слабы даже в Японии – стране, которая еще сто пятьдесят лет назад была феодальной). В других случаях, там, где переход к капитализму только начинается (где – как в ряде стран экваториальной Африки – по первому разу, а где – как, скажем в России или Ки- тае – и по второму-третьему) – влияние добуржуазных отношений и религиозных тради- ций велико. Вот только вопрос: это влияние особой “цивилизации” или специфика заката осо - бой модели добуржуазных социально-экономических и политико-культурных отношений в ее пересечении с новым глобальным экономико-политическим контекстом? И спор здесь не о словах. Ключевая общественно-политическая практическая проблема в данном слу- чае – сохранение или снятие тех или иных особенностей в тех или иных социумах. Марксистский подход в данном случае позволяет, во-первых, отделить зерна от пле- вел: пережитки подлежащих снятию добуржуазных социальных отношений (личная зависимость, внеэкономическое принуждение, сословное неравенство, социальное не- равенство полов, народностей и т.п., сращенность религии с образованием и культурой, господство церкви в духовной жизни) от требующих сохранения и развития достиже- ний особенных культур, являющихся частью мировой культуры человечества (особенные язык, искусство). Другое дело, что на практике это разделение принципиально сложно (в самом деле, хиджаб – это часть культуры или институт социального неравенства по- лов?), но возможно и необходимо. См. [Булавка 2014, 97–112]. Во-вторых, целостное социо-историческое видение проблемы позволяет формулиро- вать критерии прогрессивности и регрессивности тех или иных параметров той или иной “цивилизации” и/или “цивилизации” в целом. Эти критерии будут принципиально слож- ны, в них будут диалектически перекрещиваться параметры социального развития и куль- туры, соотнесение различных общественных формаций, стадий их развития и общеисто- рических тенденций… Так, культура исторически более ранней системы (скажем, полуфеодального соци- ума одной из стран периферии) может быть исторически более прогрессивной, нежели отчужденные формы духовного производства (“масс-культура”) более поздней (напри- мер, капиталистического общества современных США) и потому сохранение в этой пе- риферийной стране национальной культуры и противодействие нашествию голливудских

блокбастеров будет прогрессивно. Не менее прогрессивной стала бы экспансия различ- ных национальных культур (включая и собственные североамериканские) в США и выте- снение из духовной среды этой страны масс-культурных симулякров. Другой пример – институты социальной защиты, восьмичасового рабочего дня, про- грессивного подоходного налога, защиты гражданских и социальных прав при помощи профсоюзов, НПО, социальных движений, левых политических организаций и т.п. В на- шем понимании это атрибуты не “западной цивилизации”, а прогрессивных преобразо- ваний, нацеленных на ограничение эксплуатации и отчуждения, необходимых для всех стран и народов и развивающихся сегодня всего активнее в Латинской Америке, Индии и ряде стран Африки. Соответственно, содействие развитию этих кажущихся в иных ре- гионах чуждыми “европейских” норм и снятие “своеобычных” правил кланового патер- нализма и внеэкономического принуждения в той или иной из стран периферии станет не экспансией чуждой цивилизации, а инвариантом социального прогресса. Сказанное позволяет и соответствующим образом интерпретировать проблему соот - ношения “центра” и “периферии”. Использование предложенной нами выше методоло- гии позволяет показать (и это отнюдь не открытие автора), что “центром” на переломных этапах истории, как правило, становились и становятся те социумы (государства, им - перии…), где наиболее последовательно и в наиболее “чистом” виде складывается новая, наиболее прогрессивная на данном уровне общественного развития, социальная система. В пространстве-времени царства необходимости эти же государства “центра” потом тор- мозят прогресс “периферии”, используя свои достижения в развитии технологий, боль- шей производительности труда и т.п. Внешне эти противоречия выглядят, действительно, как “конфликт цивилизаций”, ибо пережитки добуржуазных отношений оказываются наиболее прочными именно в та- ких сферах как личностные, семейные (клановые), религиозные и т.п. отношения. Бо- лее того, эти сферы, в силу относительной самостоятельности, обладают гораздо большей инерционностью: человек и стереотипы его поведения меняются гораздо медленнее, не - жели технологии и экономические институты. Вследствие этих же причин в странах “периферии” в полном соответствии с марк- систской теорией добуржуазные черты духовного производства сохраняются гораздо дольше, чем черты добуржуазной экономической организации. Так что большая часть “специфических черт” современных восточных и европейской цивилизаций оказывается обусловлена уровнем и историческими условиями перехода от той или иной формы добуржуазных социальных отношений к той или иной форме буржу - азных (о различиях западноевропейского, китайского, индийского, арабского и т.п. типов добуржуазных обществ мы уже рассуждали выше). В результате в современном глобальном социуме экономические отношения оказались универсализированы и унифицированы гораздо сильнее, нежели духовные, религиозные, семейно-брачные и т.п. сферы. Это и стало причиной того, что перед исследователем-позитивистом сложилась доста- точно простая картина: экономика у стран примерно одинаковая – рыночная, а духовная жизнь – разная. Следовательно, рынок – это универсальная цивилизационная ценность, а главные различия социумов лежат где? – правильно, в области духовной организации, ре- лигий, традиций. Вот вам и обоснование “цивилизационного подхода”…

* Подведем итоги наших размышлений. Безусловно, философия истории марксизма, чье развитие происходит на протяжении полутора последних столетий, сохраняет большое количество “белых пятен” и проблем, на которые у нас нет однозначного ответа, и это нормально для любой живой науки. Но мы, во-первых, прямо и недвусмысленно указываем на эти “провалы” и работаем над их преодолением (что, впрочем, как всегда откроет новые неизведанные проблемные пространства). Во-вторых, как мы показали в наших (автора и А.В. Бузгалина) статьях, современный марксизм способен достаточно последовательно и логично, не апеллируя к

*

*

трансцендентальным и/или трансцендентным нечто, выводить и объяснять специфику тех или иных социумов, опираясь на диалектико-материалистическую методологию исследо- вания материальных и идеальных социальных процессов.

ЛИТЕРАТУРА

Бодрийяр 2006 – Бодрийяр Ж. Общество потребления. М., 2006. Бодрийяр 2007 – Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М., 2007. Бузгалин 2004 – Бузгалин А.В. Анти-Поппер. Социальное освобождение и его друзья. М., 2004. Бузгалин 2011 – Ленин online: 13 профессоров о В.И. Ульянове-Ленине / Под редакцией А.В. Бузгалина. М.: ЛЕНАНД, 2011. Бузгалин 2012 а Бузгалин А.В. “Капитал” XXI века: симулякр как объект анализа критического марксизма // Вопросы философии. 2012. № 11. Бузгалин 2012 б Бузгалин А.В. Роза Люксембург. Ответы на вызовы времени // Альтернативы. 2012. № 2. Бузгалин 2014 – Бузгалин А.В. Цивилизационный подход и “провалы” марксизма: Человек

и культура // Вопросы философии. 2014. № 11. Бузгалин, Колганов 2004 – Бузгалин А.В., Колганов А.И. Рыночноцентрическая экономическая теория устарела // Вопросы экономики. 2004. № 3. Булавка 2014 – Культура: поиски будущего. Навигация – Маяковский / Под редакцией Л.А. Булавки. М., 2014. Вазюлин 1988 – Вазюлин В.А. Логика истории. Вопросы теории и методологии. М.: МГУ, 1988. Гловели 2014 – Гловели Г.Д. Экономическая история. М., 2014. Гравер 2014 – Гравер А. Попытка исследовательской адаптации неомарксизма И. Валлерстайна / Критический марксизм. Поклоение next. М., 2014. Гуревич 1972 – Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1972. Гуревич 2005 – Гуревич А.Я. Индивид и социум на средневековом Западе. М.: РОССПЭН, 2005. Маркс, Энгельс – Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 гг. / Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. I. М., 1968. Сорос 1999 – Сорос Дж. Кризис мирового капитализм. М., 1999. Сыма Цянь 1956 – Сыма Цянь. Избранное. М.: Гослитиздат, 1956. Хакимов 2014 – Хакимов Г. Марксистские основания мир-системной методологии:

неосмитианский марксизм или новый исторический материализм? / Критический марксизм. Поколение next. М., 2014.

Примечания

1 Как показал А.В. Бузгалин, даже такие именитые ученые, как Поппер в критике марксизма

чрезвычайно огрубляют содержание этой школы общественной мысли. См. [Бузгалин 2004]. 2 В качестве антитезы цивилизационному подходу все чаще рассматривается формационный (а не целостная концепция марксистской философии истории), который к тому же сводится к взятому из не самых умных учебников истмата перечню пяти общественно-экономических формаций:

первобытно-общинной, рабовладельческой, феодальной, капиталистической и коммунистической. 3 В этом ряду встречаются, однако, и существенно иные работы. В них история культуры становится столь точным и богатым источником для понимания жизни общества в целом, что они дают представление и о социально-экономической системе того или иного добуржуазного общества гораздо более точное и цельное, нежели иные работы историков-экономистов. Одна из таких замечательных работ, показывающих конкретно-всеобщую специфику феодальной Европы

и – во многом – вообще социального пространства-времени добуржуазного мира, монография

А.Я. Гуревича “Категории средневековой культуры” (см. [Гуревич 1972]). В ней автор, в частности,

весьма доказательно показал специфику фрагментированного и локализованного социального пространства и кругового социального времени, составляющих одну из базовых differentia specifica воспроизводства добуржуазных социально-экономических систем. Те же положения развиты в более поздней книге этого автора. См. [Гуревич 2005]. 4 Периодизация общественных систем на основе форм зависимости/освобождения Человека была предложена более 150 лет назад К. Марксом и прочно вошла в научный оборот марксистов и не только. Приведем полностью это знаменитое положение: “Отношения личной зависимости (вначале

совершенно первобытные) – таковы те первые формы общества, при которых производительность людей развивается лишь в незначительном объеме и в изолированных пунктах. Личная независимость, основанная на вещной зависимости, – такова вторая крупная форма, при которой впервые образуется система всеобщего общественного обмена веществ, универсальных отношений, всесторонних потребностей и универсальных потенций. Свободная индивидуальность, основанная на универсальном развитии индивидов и на превращении их коллективной, общественной производительности в их общественное достояние, – такова третья ступень” [Маркс, Энгельс 1968,

100–101].

Весьма существенно (но, к сожалению, выходит за пределы предмета данного текста) то, как эту периодизацию “вписывает” в логику истории В.А. Вазюлин; см. [Вазюлин 1988]. 5 О гипотезе единого докапиталистического способа производства, имеющего (как и любой другой) различные модели и стадии развития см.: [Бузгалин 2014]. 6 Примеры такого обмена деятельностью, в том числе культурными достижениями, хорошо известны. В относительно недавней истории это крестовые походы, османские завоевания, монголо- татарская экспансия или завоевание Московским княжеством Казанского ханства. 7 Термин “рыночный фундаментализм” широко используется и постулируется как главная угроза “открытому обществу” в книге Дж. Сороса “Кризис мирового капитализма” [Сорос 1999]. 8 В современных условиях свойственный рыночной экономике товарный фетишизм “удваивается” превращаясь в фетишизм симулякров, что подробно рассматривает Ж. Бодрийяр (подробне об этом см.: [Бодрийяр 2006] и [Бодрийяр 2007]). Современная марксистская версия политэкономии рынка симулякров и удвоения фетишизма на таких рынках предложена в статье [Бузгалин 2012 а ]. 9 Исходным пунктом для этих размышлений должны стать, на наш взгляд, работы В.И. Ленина и Розы Люксембург, о чем мы писали подробнее см.: [Бузгалин 2011, 390–457] и [Бузгалин 2012 б ]. Наиболее известными представителями этого тренда являются, несомненно, такие ученые, как И. Валлерстайн, А. Гюндер-Франк, С. Амин, Р. Пребиш и другие авторы всемирно известных работ на эту тему. Последнее обстоятельство позволяет нам воздержаться от их перечисления и указать на современные отечественные работы на эту тему, в частности: [Гловели 2014; Хакимов 2014; Гра- вер 2014].

Реклама как дискурсивная практика потребительского общества*

А. Н. ИЛЬИН

В настоящей статье реклама рассматривается как одна из тенденций потребительской культуры. Раскрывается характер воздействия рекламы на человека, особенности нравст- венного содержания рекламы и роль рекламы в обществе потребления. Делается вывод о преимущественно деструктивном влиянии рекламы на общественную культуру. Намеча- ются пути воздействия на рекламный дискурс для нейтрализации его негативного потен- циала.

In this article advertising is considered as one of the trends of consumer culture. It reveals the nature of the impact of advertising on people, especially the moral content and the role of advertising in the consumer society. A conclusion is made about predominantly destructive influence of advertising on social culture. It outlines ways of influence on advertising discourse to neutralize its negative potential.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: реклама, общество потребления, дискурс, рационализм, ирра- ционализм.

KEY WORDS: advertising, consumer society discourse, rationalism, irrationalism.

Реклама сегодня стала неотъемлемой частью бытия человека и общества. Ее мож- но встретить не только на телевидении и радио, а буквально везде – на крупных и мелких баннерах, на различных сайтах, на столбах, ограждениях и асфальте, внутри и снаружи зданий и транспортных средств, в метро и на автобусных остановках и т.д. Реклама – ди- скурс, обладающий огромной диффузной возможностью, способный проникать внутрь других дискурсов и социально-культурных практик, обогащать своим присутствием как медиа-, так архитектурное и прочее пространство, просвечивать через них, изменять их символическое наполнение в угоду своим целям, мягко намекать, манипулировать и при- зывать. Где есть любое “антропное бытие”, там возникает возможность поместить рекла- му. Являясь элементом виртуального пространства, реклама воздействует на практику преобразования реципиентом своего материального пространства и себя самого. Не-вос- приятие влияния как навязанного внешним давлением выступает мерой успеха самого влияния.

* Работа выполнена при финансовой поддержке Минобрнауки России (Государственное задание) © Ильин А.Н., 2014 г.

Многие исследователи сходятся во мнении, что реклама создает новые, преимущест- венно деструктивные, образцы поведения, ценностные ориентации и формы идентично- сти, и в конечном счете стимулирует потребительские тенденции, своими виртуальными мирами образов и брендов предлагая некую индивидуализацию стиля жизни потребите- лей. Реклама, как и вся инфраструктура консьюмеризма, формирует определенную се- миосферу, указывает как на функциональные, так и на символические ресурсы товаров, предлагая посредством их потребления приобщиться к референтной группе. Эта семиос- фера с ее ценностями замещает собой такие социально значимые ценности, как любовь, дружба, верность, честность, и зачастую легитимирует совершенно иные ценностные ориентации, даже противоположные названным. Она формирует мировоззрение, задает нормативы жизнедеятельности. Символика вещей также заменяет желаемые потребите- лем ценности, которые на самом деле отсутствуют в рекламируемом предмете. Имиджи

и бренды как составляющие рекламной (и потребительской в целом) семиосферы, пред-

ставляют собой некую прибавочную стоимость, символ желаемых ценностей, а не саму ценность [Запесоцкий 2013]. В настоящей статье мы рассмотрим некоторые методы мани- пулятивного влияния рекламы на реципиента, особенности нравственного содержания ре- кламы и роль рекламы в обществе потребления. Л.Е. Трушина, именуя рекламу необходимым компонентом массовой культуры, отме- чает, что реклама вобрала в себя мифологичность масскультурных сюжетов: фетишизм (чудесные свойства вещей), анимизм, тотемизм [Трушина 2001]. Иногда продвигаемые вещи антропологизируются или им придается какое-либо человеческое качество. Извест- на реклама, где Б. Уиллис говорит об одном из коммерческих банков: “Он такой же, как и я, только банк”. Таким образом, в сознании реципиентов отождествляются понятия: “из- вестный актер Б. Уиллис” и “банк Траст”. В результате такого отождествления положи- тельные эмоции, которые связаны с образом Б. Уиллиса, проецируются на образ банка. Или в рекламе колготок Sanpellegrino звучал слоган: “Прочные, как истинные чувства”. Понятно, что человек и банк, равно как колготки и чувства (тем более высокие) не могут ставиться в один ряд и находить единую точку соприкосновения. Они несравнимы, их не- возможно расположить на одной координатной плоскости, поместить на одном столе. Та- кие лингвистические обороты с присущими им абсурдными сравнениями подрывают по- вседневное логическое мышление. Реклама представляет товары и услуги в качестве стандарта потребления, различны- ми (в том числе манипуляционными) средствами пытаясь приобщить человека к данным стандартам, которые зачастую рассчитаны на узкую элитарную прослойку. Именно поэ- тому она именуется фактором социальной напряженности [Костина 2006]. А что же такое приобщение к стандартам, как не производство желания? Наличие рекламы и потенциаль- ного потребителя, воспринимающего рекламное сообщение, рождает желание. Поэтому вполне правомерно называть рекламу средством производства желания. Она обращается

к бессознательному, к истокам желания, и активизирует потенциал воображаемого. Ре- кламный знак, нацеленный на отсутствие реальной вещи, конституирует желание ее при- обрести. Его главная функция – указать не только на красоту, полезность и необходимость вещи, но и на ее отсутствие у потенциального покупателя в данный момент. Означаемое рекламного текста – это свойства предлагаемого вниманию потребителей продукта [Барт 1994]. Именно простота и яркость рекламного сообщения обеспечивают его доступность для сознания, а потому реклама ориентируется не на какую-то отдельную

и узкую прослойку общества, а имеет своим “метаклиентом” весь социум в целом. Ди-

станцируясь от реальности, индивид входит в приглашаемый рекламой мир – мир шопин- га, погони за брендами, бездумных блокбастеров и компьютерных игр, – тем самым отвле- кая себя не только от житейских проблем, но и от мыследеятельности. Неврозы, тревоги и страхи снимаются посредством успокоительной регрессии в приобретенной вещи. Но они же взращиваются, когда человек чувствует дисбаланс между желаемым и возможным. Си- стема консьюмеризма построена так, что на желаемый уровень жизни человеку не хватает средств, но поддерживается уверенность в достижении этого желаемого уровня посредст- вом еще одной покупки. На большой вывеске, рекламирующей упомянутый банк “Траст”,

изображен Брюс Уиллис и написано: «Банк “Траст”, Б. Уиллис; третьим будешь?». Подра- зумевается следующая утопия: если человек воспользуется услугами этого банка, он до- стигнет статуса как “Траста”, так и Уиллиса. Часто для съемок в рекламе приглашаются известные люди. Мнение человека попу- лярного намного референтней того, кто неизвестен. Собственно, этот человек становит- ся законодателем вкуса и стиля жизни. И если в рекламном ролике фигурирует известный актер, спортсмен или музыкант, он как бы своей известностью легитимирует рекламируе- мый продукт, дает гарантию качества. Он намекает (а иногда говорит прямо), будто имен- но с данным продуктом к нему пришли успех и известность. Также он позволяет реци- пиенту приблизиться к себе, занять свое место посредством потребления реципиентом товара, который предлагает известное лицо. Так работает иерархический феномен челове- ческого сознания. Компания Ericsson, засветившись в фильме “Завтра не умрет никогда”, вошла на рынок с нуля; продажи модели часов Omega Sea Master выросли на 900% после показа их в фильме “Золотой глаз”; продажи пива марки Red Stripe выросли на 150% по- сле того, как его выпил Т. Круз в фильме “Фирма”; внедорожник Blazer после его исполь- зования А. Шварценеггером в фильме “Правдивая ложь” вышел на второе по популярно- сти в США место [Проект “Россия”, 2008]. С другой стороны, в рекламе фигурируют простые люди, которые, пользуясь рекла- мируемым средством, как бы призывают реципиента не отрываться от коллектива, быть таким, как все. Тут происходит апелляция не к авторитетности, а к стадности, и заодно создается количественная легитимация рекламируемого продукта, выраженная в идеоло- геме: “Если большинство потребляет это, значит, это ценно, так как такое большое коли- чество людей просто не может ошибаться”. Однако скорее не большинство потребляет данный товар, а каждый “узнает” из самого рекламного ролика, будто большинство делает определенный выбор. Современный потребитель руководствуется одновременно двумя противоположными тенденциями – сознательной и бессознательной. На уровне со- знания он стремится всеми силами выделяться из общей массы и приобретает то, что, как он думает, его выделяет, хотя когда это начинают приобретать все, ни о какой автономно- сти говорить не приходится. На уровне же бессознательного потребитель стремится быть таким, как все. Реклама учитывает оба аспекта поведения потребителя. Спекуляция на науке также присуща рекламной деятельности, когда она ссылается на авторитетное мнение профессоров, врачей (стоматологов при продвижении зубной па- сты). Этим приемом легитимируется полезность продукта, “доказанная” наукой, а само слово “доказано” стало распространенным убеждающим лингвистическим оборотом даже без отсылки к каким-то конкретным ученым: “Надежная бытовая техника сущест- вует – доказано Zanussi”. Компетентность ученого, которая ценнее мнения рядового чело- века, сама ученость как таковая выступает серьезным легитимирующим фактором. В том числе в рекламе имеет значение авторитет цифр и формул, которые, как и наука в целом, указывают на “правильный выбор”. Рекламная спекуляция на мнении ученых укладыва- ется в более широкий феномен – веру в науку и ее превосходство над обыденной формой знания. Тот, кто представляется в рекламе под видом авторитета (ученый или знамени- тость), как бы снимает с реципиентов необходимость выбирать, используя свое право ука- зывать, что следует покупать. В рекламном дискурсе заложена “обещающая хитрость”; реклама не обманывает на- прямую, но и истинную правду тоже не говорит. Так, надпись “100% апельсиновый сок” означает не то, что это натуральный сок, а всего лишь то, что это сок не яблочный, не то- матный и т.д., а именно апельсиновый (и необязательно натуральный). Однако сознание потребителя обычно “думает” иначе. Добавление в стиральный порошок кристаллов не придает порошку новых свойств, усиливающих его отстирывающую способность, а всего лишь представляет собой маркетинговый ход, придающий порошку отличительное свой- ство. И создатели рекламы не говорят напрямую что-нибудь типа “кристаллы улучшают качество стирки”, то есть не обманывают. Они говорят “ищите порошок с кристаллами”, а сознание потребителя “додумывает” само так, что образуется ментальная взаимосвязь между кристаллами и качеством продукта, их содержащего.

Реклама в первую очередь интересует не качеством товара, а имиджем, который тот придает: продается не мыло, а мечта, не одеколон, а успех. Виртуальная мифологизация качеств товара, осуществляемая рекламой, стимулирует реальное потребление. Человек- потребитель должен чувствовать себя радостным, счастливым и довольствоваться своим положением, но при этом – несмотря на его довольство – он все же должен стремиться к еще большему приобретению. Таким образом, реклама производит потребителя. В эпоху потребления счастье длится недолго: избыток потребления, когда материальные потреб- ности не просто удовлетворены, а чрезмерно удовлетворены, способен порождать несча- стье в условиях, где реклама указывает на новые потребности и необходимость их удов- летворения. Благодаря рекламе вытесняются из поля восприятия (за ненадобностью) внутренние качества товара, его настоящая полезность. Воплощенная в технических качествах авто- мобиля его реальность уступает место мифологии автомобиля, выражаемой фразами типа “с ним вы станете вездесущим, свободным и неуязвимым”. Пробуждая архаическое недовольство, вызванное не-обладанием желаемым продук- том, реклама и брендинг пользуются методами архаизации и мистификации – нарративом о некоем магическом артефакте, который поможет открыть врата в мир мечты. Золотыми ключиками, скатертями-самобранками, кольцами всевластия становятся BMW, Coca-Cola

и т.д. Отбрасывая в сторону рационализм и прибегая к “волшебному” нарративу, рекла-

ма и брендинг сами становятся мифами – мифами общества потребления. Некоторые ис- следователи рекламную мифологию сравнивают и связывают с таким жанром литерату- ры как фэнтези, в котором предпочтение отдается не рационализму, а поэтике волшебства (см. [Тульчинский 2011]). “Фэнтезизация” масс-медиа дает возможность формирования брендов. Вполне естественно, что в нынешнее время мифологизация проникает во многие сфе- ры жизни людей, и рационалистическое сознание нуждается в мифотворчестве ничуть не меньше, чем собственно мифологическое, архаическое. Это определяется несовершен- ством картины мира, построенной наукой как высшей формой рационализма, – многие насущные вопросы остались открытыми: смысл жизни, появление Вселенной, происхо- ждение человека, смерть и бессмертие и т.д. Далеко не на все интересующие человека во- просы разум может ответить, поэтому приходится искать ответы в иррациональной сфере. Да и человеческий разум сам себя дискредитировал в XX в., о чем свидетельствует “ра- ционализм” двух мировых войн, экологическая катастрофа, существование тоталитарных государств. Все эти изобретения, продукты больного, но утонченного разума, эти прояв-

ления высшего прагматизма и рациональности, оставили неизгладимый след на сфере ра- ционализма, что послужило возбуждением интереса к области иррационального и даже мистического. Сапиенсность человека обогнала его хомость, в чем, видимо, и заключена “теодицея после Освенцима”. Сегодня массовая реклама стала альтернативным продук- том разума. “Чистый” разум забывает нормативную правильность, но помнит утилитарную целе- рациональность, раздувшуюся за счет амнезии социально необходимой нормативности до

тотальных размеров. Он не ставит цели, которыми задается этика, а позволяет ответить на вопросы “каким образом можно достичь цели?”, “какая психотехнология позволит наибо- лее эффективно привлечь внимание реципиентов к рекламируемому продукту?”. Без мо- рального прогресса технический прогресс обращается к целям зла, ибо принцип интел- лектуальной честности должен быть сопряжен с принципом моральной честности. Две мировые войны и многие другие явления, которыми был насыщен двадцатый век, ука- зали на огромный технический прогресс, а также на колоссальную человеческую незре- лость и культурную шаткость. Именно в двадцатом веке возник экономический тип чело- века – человека, который стал настолько ценить свое личное благополучие и равнодушно относиться к благополучию общественному, что согласен за него платить даже отказом от свободы; приняв культуру гедонизма, многомерный человек редуцировался до одно- мерного. В этом заключена рациональность приватной сферы нашего современника. Да

и вообще, НТП сам по себе – ничто по сравнению с настоящей человеческой ценностью,

выражаемой концептом “счастье”. И несмотря на значительный рывок в сфере техноло- гий, человек не стал счастливым. Не стал он таковым и благодаря интеграции в систе- му потребительских практик. У современного поколения больше вещей, чем у прошлых поколений, но более счастливым оно себя не чувствует. Кроме того, прогресс не доба- вил человеку доброты, гуманности, воспитанности, образованности, смелости, честно- сти, свободы, умеренности. Он частично облегчил жизнь человека, но и создал новые ри- ски – экологического, экономического, нравственного характера. Именно рационализм служит мощным инструментом развенчания догм и мифоло- гем, поэтому отказ от признания разума, скорее всего, хуже его абсолютизации. Кроме того, если мы ведем речь о какой-то истине, то право быть истиной она получает благода- ря рациональным доводам, а не иррациональным безответственным спекуляциям, с помо- щью которых можно оправдать все что угодно – даже самое страшное преступление. Но рациональность, фундированная чьими-то личными интересами, способна объявить бунт нравственности, особенно в рыночных условиях, когда принцип индивидуализма и конку- ренции приобрел сакральный статус, когда все люди осуждают массовый голод, вредные продукты питания, загрязнение атмосферы, рост имущественной поляризации, но данные явления, тем не менее, имеют место. В условиях рыночной экономики и свободного дви- жения капитала наукой и практикой не руководят никакие надличностные общечеловече- ские интересы, а потому наблюдается оторванность данных областей жизни от этики. Они как продукты утонченного разума работают на создание целой машинерии неразумия, в том числе той, о которой мы ведем речь, – рекламы. Рациональности нужна нравственность, спасающая ее от бесчеловечности, ибо без нравственности она превращается в четко выверенную эгоистическую стратегию. Нрав- ственности нужна рациональность, спасающая ее от безрассудства, ибо без рационально- сти она мечется в бесполезных попытках найти стратегию для дальнейших действий. Мо- дерн к концу своего существования разделил истину (наука), доброту (этика) и красоту (эстетика), после чего получил плоды этого разделения, которые навсегда останутся чер- ными пятнами на теле эпохи модерна. Он получил в результате культ потребления и об- щество риска. В своем большинстве потребитель ориентирован не на собственно рекламируемую продукцию, а на более высокую ценность – на свое место в социальном мире, на престиж, а сама продукция – это символ престижа, статуса и успешной социализации. Автомобиль последней модели, дорогие костюм и телефон как вещественные опознавательные знаки в своей совокупности образуют императивный критерий статусности их обладателя. Такую направленность можно назвать экстравертированной (используя термин К.Г. Юнга), со- гласно которой человек наибольшее внимание уделяет не себе, а окружению, которое его каким-либо образом оценивает. Воспитываемую рекламой экстравертированность можно проследить в двух аспектах: 1) ориентированность на содержание рекламы, то есть на ре- ферентность предлагаемой ценности, продукта или идеи; 2) ориентированность на саму рекламу как дискурс, которому следует доверять. Это происходит путем создания образа этакой заботливой рекламы, ее интереса к нуждам клиентов, ее понимания потребителя и его потребностей, ее знания того, что человеку необходимо. Реклама всегда улыбается, старается создать особое впечатление, связанное с уважением, пониманием и человеко- любием. Однако за этими качествами скрывается репрессивность, сущность которой за- ключена не в “кнуте”, а в “прянике”. Реклама рекламирует как товар, так и потребность в нем нуждаться. Ценность человека для других определяется обладанием вещами, имеющими статус фетиша. Посредством модных широко рекламируемых потребительских практик инди- вид идентифицируется с референтной группой . По мнению Г. Маркузе, эта идентифика - ция свойственна как примитивным формам ассоциирования, так и более современному индустриальному обществу; а ее отсутствие, отказ следовать за всеми, оценивается как невроз [Маркузе 2003]. Особое внимание следует придать тому факту, что сейчас реклама успешно пере- кочевала из своего привычного – непосредственно рекламного контекста – в дискурс

искусства. Во многих известных фильмах, музыкальных произведениях мы можем заме- тить неявные рекламные сообщения. Так, в знаменитом фильме “Ночной дозор” пропа- гандируется кофе “Nescafe”. Когда мы замечаем рекламные вкрапления внутри произведений искусства, задумы- ваемся о проблеме дифференцирования рекламы и искусства. Чего здесь больше – того или другого – и можно ли вообще создавать такой синтез? Равно как создавать синтез ре- кламы не только с искусством, но и… со всем. Культура и искусство сращиваются с рекла- мой. Разумно, вслед за Ж. Бодрийяром, созерцающим искусственную красоту Америки [Бодрийяр 2000], задаться вопросом: не существует ли сам этот мир только как реклама, созданная в каком-то другом мире? А. Бард и Я. Зондерквист выдвигают следующий про- гноз: в нетократическом мире будущего исчезнет принципиальная разница между рекла- мой и телевизионной передачей, каждая деталь будет содержать товар, сами актеры ста- нут товаром, продающим самих себя тогда, когда они не продают другие товары, а товары станут актерами – и все это приведет к функционированию рекламы ради рекламы [Бард, Зондерквист 2004]. Ошибка авторов заключается в том, что эти тенденции станут проявлять себя не в бу- дущем, а они уже сейчас имеют особое вакантное место внутри мира масс-медиа. По- чти все пространство городских пейзажей, урбанизированное пространство крупных ме- гаполисов подчинено рекламному действу, происходящему на стендах, расположенных вдоль магистралей, на вывесках домов и магазинов, на тротуарах, на… где угодно. Рек- лама, циркулируя во множестве точек публичного пространства, на пикселях пространст- венно-временного социального интерфейса, как бы расписывается в разных местах тела мегаполиса, оставляя свои микроскопические следы, которые в совокупности образуют макроскопическую ткань рекламной паутины. Проникая везде, реклама как бы лишает ре- альность легитимности, превращает ее в виртуальность. Благодаря рекламе во время про- гулки по городу большая часть сознания и подсознания человека отдается виртуальному пространству, и возникающие мысли детерминируются встречающимися сообщениями. Реклама может быть и средством продвижения… рекламы, превращаясь в этом слу- чае в феномен метарекламы; “здесь могла бы быть Ваша реклама” – гласит фраза на бан- нере, которая рекламирует возможность осуществлять рекламу. Она же рекламирует по- мимо товаров и услуг то, с помощью чего предоставляется возможность на уровне “здесь

и сейчас” повысить покупательную способность и приобрести предлагаемый рекламой

товар – кредит. Реклама – это методология продвижения не только товара, услуги или быстрого (но сопряженного с экономическим закабалением) повышения покупательной способности. Это еще методология продвижения фирмы, корпорации и даже государст- ва. Она же выступает неким показателем высокого статуса той или иной корпорации. Те фирмы и компании, которые не рекламируют свою продукцию (и, соответственно, самих себя), представляются подозрительными. Они рискуют потерять престиж даже в том слу-

чае, если достаточно известны без рекламы; последняя не только повышает популярность своего объекта, заставляет о нем говорить, но и указывает на его социальный статус, уро- вень которого привлекает особое внимание. Чем дороже рекламная кампания корпора- ции, тем серьезней корпорация как экономический актор. Так что реклама – это своео- бразный элемент дисциплины и фетиша в обществе потребления. Она не только реализует свою основную функцию привлечения внимания широких кругов к своему объекту, де- монстрации людям продукта или услуги и внушения необходимости приобретения про- дукта и услуги, но и демонстрирует статусность фирмы или компании. Реклама также проникает в школьное пространство. В школах западных стран лого- типы известных фирм можно увидеть рядом с расписанием занятий, в спортивных залах

и даже в самих учебных классах. То есть в местах, которые призваны развивать, воспиты-

вать и образовывать учеников, появляется коммерческая дискурсивная практика, наоборот,

стереотипизирующая мышление детей и отправляющая антивоспитательное воздейст- вие. Маркетологи не упускают возможности взаимовыгодного сотрудничества с частны- ми школами и вузами. Так, при отсутствии государственного финансирования учебных заведений их руководство не гнушается заключать договоры с рекламными компаниями,

которые финансируют учебное заведение, а в обмен размещают в нем рекламу своих то- варов. Даже если маркетологи решают, что реклама имеет право находиться где угодно, такое решение не должно давать им право размещать свою рекламу везде, где только за- хотят. Однако рыночная система не сопротивляется таким “креативным” и “инновацион- ным” решениям. Хотя вряд ли эти маркетологи сами хотят, чтобы их дети были подверже- ны инициируемой ими бомбардировке детского сознания. Направленная на детскую целевую аудиторию реклама стала уже привычным явле- нием. Однако именно в последние годы она превратилась в настолько мощный по сво- ему “воспитательному” воздействию гипермеханизм, что время, потраченное ребенком на общение с учителями и родителями, уступает времени, проведенному с телевизион- ными персонажами, которые делают ребенку самые разные коммерческие предложе- ния. Целенаправленно формируемые и поддерживаемые интересы детей превращаются в прибыль. Психологи и социологи специально наблюдают за детьми, чтобы подобрать коды доступа к их восприятию и с учетом психологических особенностей возраста опре- делить максимально эффективную конфигурацию цветов, персонажей, словесных сооб- щений, музыкального сопровождения и т.д. Детское сознание в большей степени подвер- жено воздействию рекламы, и этой незащищенностью пользуются создатели рекламы и маркетологи. Ими был открыт детский рынок, заполнивший собой всю культуру детства. Неудивительно, что дети “передовой” американской нации сейчас не в меньшей степени страдают ожирением, чем их родители, которые подвергались намного меньшему реклам- ному воздействию, когда сами были детьми. Можно сказать, данная культура приобрела рыночную сущность. Этот рынок не просто превращает ребенка в типичного потребителя, а сеет гроздья конфликтности между детьми и родителями, удаляет поколения друг от друга, перечеркивает духов- ную близость между ними, и, соответственно, расшатывает основы детско-родительских отношений и разрушает семейные ценности. Такая конфликтность двуаспектна: 1) потре- бительские ценности нынешних детей входят в противоречие с ценностями их родителей, которые преимущественно находятся ближе к традиционности, 2) потребительские цен- ности априори несут заряд конфликтности, так как десакрализируют межчеловеческие от- ношения (в том числе между родителями и детьми), воспитывают эгоизм, нарциссизм и сугубо функционально-прагматичный интерес к другому человеку. Реклама прошлых времен была менее агрессивной и не пыталась взращивать кон- фликтность между детьми и их родителями, не провоцировала детей на бунт против дис- циплины. Теперь же маркетологи принялись изображать родителей в виде ничего не пони- мающих в приобретениях несовременных людей, носителей атавистических ценностей, одновременно предлагая детям дорогие игрушки и товары. Так формируется в детском сознании семейный нонконформизм, а само детское сознание консьюмеризируется. Как отметил Ю.А. Запесоцкий, коммерческий директор “Макдоналдса” на одной из конфе- ренций выступил с докладом “Ослабление родительских запретов”, основной тезис ко- торого – “антиобщественное поведение в погоне за каким-нибудь товаром – это хорошо”. Да и в целом реклама (не только детская) своими сюжетами легитимирует безнравствен-

ность. Персонаж ворует у своего знакомого чипсы “Лейс”, летчик покидает самолет, уго- щая обреченного на смерть пассажира ириской “Меллер”, человек грабит банк и заодно ворует сотовый телефон “LG”, мужчина за бутылку пива “Сибирская корона” отбирает у любимой женщины украшения, джинн позволяет убить Синдбада ради глотка “Миринды”

и т.д. Аудитория не просто потребляет рекламируемые продукты, а вместе с рекламой ин-

териоризирует вкус измены, лжи, предательства, лицемерия, гедонизма, индивидуализма,

силы, статуса и пр. [Запесоцкий 2013].

Уголовный кодекс запрещает рекламировать идеи, ценности и товары, которые мо- гут кому-то повредить на уровне “здесь и сейчас”, и вредоносность которых неоспорима

и очевидна. Однако он не запрещает рекламировать то, что впоследствии конвертируется

во вред. Если реклама открыто пропагандирует межчеловеческую рознь, она вне закона. Но если она “просто” намекает ребенку на недоверие к родителям или “всего лишь” взра- щивает в нем эгоизм, нарциссизм и потребительский индивидуализм, она вполне законна.

Этим пользуются создатели рекламы, действующие сообразно принципу “разрешено все, что не запрещено законом”, ибо иной цензуры нет. Они не оглядываются на возникаю- щие благодаря их совокупной деятельности социально-экологические и духовно-нравст- венные проблемы, ибо более приоритетной выглядит личная прибыль сегодняшнего дня, а не общие убытки будущего времени. Их нельзя демонизировать, так как они работают сообразно конъюнктуре, и для них негативный эффект от собственной деятельности – не самоцель, а средство получения прибыли. Однако их деятельность требует серьезных ог- раничений. Реклама, будучи неотъемлемой тенденцией культуры потребления, навязывает соот- ветствующую идеологию. Дети уже не хотят быть врачами или космонавтами, как в преж- ние времена. Им больше импонируют успешные в материальном смысле люди – те самые, которых представляет реклама. Ребенок видит на экранах этих счастливых людей и по- средством включения механизма подражания присваивает предлагаемые модели поведе- ния и мировоззрение. Вместе с тем психологи и социологи все больше и больше говорят о возрастающих показателях депрессий и суицидальных мыслей у детей и подростков и об увеличении подростковых самоубийств. Еще одно важное свойство современной рекламы и потребительской инфраструкту- ры – способность интегрировать внутрь себя антипотребительский дискурс, к которому относятся коммунистические, анархические, антикапиталистические, антиглобалистские тенденции. Дух консьюмеризма умеет играть этими тенденциями так, что элементы анти- потребительского дискурса из оппонентов консьюмеризму превращаются в его сторонни- ков. Образ Че Гевары – человека, который, можно сказать, пожертвовал собой ради блага других, – стал эксплуатироваться не только идейными поклонниками кубинского револю- ционера, но и индустрией – в частности, в рекламе мороженого. В видеолекции “Сначала как трагедия, затем – как фарс” С. Жижек приводит следующий пример. Фирма, которая называется “Cherry Guevara”, использует рекламный лозунг: “Революционная борьба ви- шенок была подавлена, когда они были окружены двумя слоями шоколада. Пусть память о них сохранится у вас во рту!”. Таким образом, Че Гевара, а точнее его образ, служит ре- кламной кампании, которая, вместе с тем, использует не только образ, принадлежащий антикапиталистической идеологии, но и ее речь: в приведенном лозунге прослеживается идея революции, а по-настоящему здесь уже нет идеи, но есть спекуляция на ней. К ан- типотребительской (революционно-социалистической) оси абсцисс добавляется коммер- ческая ось ординат. Революционный символ капитализируется, “огламуривается”, стано- вится модным трендом, утратившим революционный запал. Идеология превращается в деидеологизированный модный стиль, который продается в соответствии с рынком. Руководствуясь этим примером, можно сказать, что во многих случаях современная потребительская культура спекулирует на революционных или просто глубоких идеях, из первых ради собственного самовоспроизводства выхолащивая революционность, а из вторых – глубину. Она может интегрировать в себя стиль одежды субкультур, которые ра- нее символизировали борьбу с капиталистической системой (хиппи, панк и т.д.); делая их одежду модной, она все-таки не делает таковым их мировоззрение и стиль поведения. Так некогда девиантные дискурсы становятся нормативными. Усилия антипотребительских (высокохудожественных, высокоинтеллектуальных, гуманистических и т.д.) тенденций поглощаются тем, против чего эти усилия направляются. Мир потребления присваива- ет подрывные для себя движения мысли и действия, заставляет их служить своим целям, подвергая их перекодированию, коммодификации, то есть превращению в рыночный то- вар, вследствие чего былая подрывность из них исчезает. Он способен нейтрализовать не сами социальные идеи и лозунги, призывающие к конкретным действиям, а их образ, сим- вол, из которого в конце концов вытесняется некогда им присущий идеологический по- тенциал. Нельзя “огламурить” лозунги типа “землю – крестьянам, заводы – рабочим” или “пролетарии всех стран, соединяйтесь!”, но можно “огламурить” символ “серп и молот”, который в результате включается в сферу неосмысленного потребления. В крайнем слу- чае человек, купив майку с Че Геварой, считает, будто этим актом он уже проявил себя как борец, выполнил свой долг по защите общества и бросил вызов буржуазным тенденциям.

Лицо на футболке выступает неким откупом для того, кто в реальности ничем не рискует

и не проявляет никакой борьбы за лучшие социальные идеалы. Оно становится методом

самозащиты от чувства несовершенства и несправедливости мира, от желания мир испра- вить и от моральных мучений, связанных с собственным бездействием. Реклама умело спекулирует на подчеркивании индивидуальности. Сюда стоит отне- сти рекламу напитка, выраженную в лозунге “Будь собой – не дай себе засохнуть” или ма- газин, название которого говорит о многом – “Только для вас”. Здесь также рекламные тех- нологии интегрируют в себя нечто, находящееся в иной плоскости, нежели реклама, и во многом противостоящее ей. Реклама – это односторонняя коммуникация, а рекламщик – фиктивный собеседник, “разговор” с которым исключительно монологичен и сводится к одной теме – преимущества его товара. Он предлагает, а покупатель в качестве ответа на его коммуникативный акт приобретает. Так организуется потребительская коммуникация,

конечно, имеющая мало общего с живым, искренним и эмпатичным общением. Вместо проявления искренности и эмпатии рекламщик использует специально изученные техни- ки подстройки к клиенту, работы с возражениями и т.д., которые подчеркивают его как бы индивидуальный подход к каждому. Искреннее и живое проявление сменяется целераци- ональным и технологичным использованием. Вывеска “Мы рады вас видеть” конвертиру- ется в никогда не произносимую фразу “Мы рады получить от вас деньги за наш товар”. Можно сказать, реклама уже заменила собой идеологию, став мощной силой пере- кодирования фундаментальных ценностных ориентаций, транслятором ценностей по- требления, машинерией формирования потребительских смыслов и фиктивных потреб- ностей и институтом специфической социализации. Скорее всего, она будет продолжать развиваться как средство влияния, манипуляции и инженеринга консьюмтариата, осва- ивать новые технологии и продолжать шокировать реципиентов, усиливая давление на культуру и социальную жизнь. Это прогностическое предположение объясняется двумя обстоятельствами. Во-первых, рыночная конкуренция от каждого конкурирующего актора требует постоянного совершенствования технологий привлечения к своим услугам. Для этого необходимо предпринимать более сильное (в том числе нравственно шокирующее)

и хитрое воздействие, так как прежние “шоки” проходят, и предыдущие методы теряют

свой шокирующий потенциал. Реклама прежних лет сегодня кажется банальной и прими- тивной, а впоследствии и сегодняшняя реклама будет представляться таковой. Поэтому рыночным акторам необходимо развитие рекламного потенциала, которое, к сожалению, происходит за счет разрушения социальной нравственности. Во-вторых, рынку проще не бороться со сложившейся потребительской культурой, не преломлять уже утвердивши- еся нормы и образцы поведения, а усиливать их влияние. Поэтому от него не приходит- ся ожидать переориентации в более нравственное русло и, соответственно, интеллекту- ально-этического облагораживания рекламной деятельности. Нет никаких оснований для прогнозирования становления корпоративной этики сообщества создателей и заказчиков рекламы, которая могла бы обуздать негативное влияние рекламы на человека и общества

и перенаправить рекламный дискурс на тиражирование высоких нравственных образцов. Конечно, мы не можем предлагать полное уничтожение рекламы, так как отчасти и на ней тоже держится экономика. Поэтому звучит неубедительно утверждение Э. Фром- ма о том, что как только положат конец гипнотической власти рекламы, вкусы потребите- ля, а не производителя, станут определять, что стоит производить, а что не стоит [Фромм 1990]. Естественно, во многом производитель определяет вкусы потребителя, но гипноз рекламы может быть ликвидирован путем ликвидации самой рекламы, что недопустимо и едва ли осуществимо. К тому же реклама (как и мода) – один из инструментов социализа- ции, зеркало, отражающее и генерирующее общественные тенденции, вкусы и ценности. Но нельзя некритично относиться к вышеописанным тенденциям. Во-первых, рекламным объявлениям надлежит печататься в специальных журналах и помещаться на специальные, только этому посвященные, телевизионные каналы и интер- нет-сайты. В условиях превращения в разноголосицу рекламы практически всего окру- жения человека и проникновения рекламы во все сферы бытия неудивительно возникно- вение параноидальной (но не лишенной вероятностности) мысли, что если ее развитие

2 Вопросы философии, № 11

33

будет происходить такими же темпами, в скором будущем ее станут транслировать путем прямого воздействия на человеческий мозг. Реклама должна восприниматься реципиен- том добровольно, а не навязываться в виде вкраплений в интересующие его телепереда- чи, фильмы или песни. И, соответственно, реклама призвана оставаться именно рекламой, быть тождественной самой себе, а не мимикрировать под произведения искусства, с помо- щью чего она ищет дополнительные пути проникновения в сознание человека. Рекламный стиль мышления представляет собой клишированный и шаблонный ход мысли, где настоящей мысли по сути не остается места. Такое мышление оперирует пре- имущественно готовыми штампами, создает из них различные синтезы, не имея возмож- ности логически объяснить полезность того, на что оно указывает, так как логика и до- казательства рекламой (и рекламным стилем мышления) не предусмотрены. Покупатель покупает товар не потому, что его логически убедили в ценности данного продукта, а в первую очередь потому, что на него повлиял имидж товара: красивая оболочка, размер, красочность и т.д. Таким образом, рекламный стиль мышления не является стилем собст- венно мышления, а выступает скорее неким иррациональным догматизмом, который вы- ражает себя в убежденности субъекта-носителя этого стиля в том, что он “знает” нечто, но объяснить логику построений своего “знания” не может. Носитель такого стиля имеет столь же пестрое разнообразие Я, сколько в его сознании заложено рекламных представ- лений. И через различные бытийно-информационные ходы (вкрапления в мир искусства и культуры) реклама, а вместе с ней и рекламный стиль мышления, рвутся к проникновению в сознание человека, что негативно сказывается впоследствии на его нравственно-этиче- ском облике, мыслительной и поведенческой гибкости. Поэтому возникает необходимость дистанцировать рекламу от того, что с ней не должно быть связано (напр., от искусства) и давать ей право на существование только там, где ей и место. И если вдруг у человека воз- никает в силу тех или иных коммерческих целей и обстоятельств потребность ознакомить- ся с рекламным спектром, он всегда будет знать, где его можно найти. Во-вторых, рекламе необходимо придать нравственный облик, поскольку та реклама, которую мы сейчас имеем – по большей части прямое навязывание аморализма. Это воз- можно только в том случае, если начнется санкционированное государством и поддержан- ное обществом наступление на потребительскую культуру в целом и лежащий в ее основе рыночный фундаментализм. С одной стороны, рынок задает характер деятельности масс- медиа с другой, находясь под влиянием рынка, они транслируют рыночно-потребитель- ские ценности и модели поведения. Медиа отказываются от нерыночных (недостаточно востребованных широкими слоями) материалов, вовлекаясь в некую рыночную цензуру. Так происходит самотиражирование потребкульта. Также необходимо серьезно ограни- чить тиражирование литературных, музыкальных и др. произведений, в которых романти- зируется преступность, педофилия, эгоизм, инфантилизм и другие пороки. Нельзя возвеличивать абсолютную свободу творчества, прикрываясь мнением, буд- то оно есть показатель подлинной и неограниченной демократии. Свобода творчества не- обходима, но любая свобода ограничивается какими-либо нормами, барьерами, не допу- скающими ее переход из сферы конструктивности и созидания в сферу деструктивности и безнравственности. Целесообразно ориентироваться не на догматичные запреты, как это было в СССР, когда по анекдотам, песням и театральным постановкам стреляли из пушек. Такая стратегия даст эффект сладкого запретного плода. Целесообразно не допу- скать к широкому тиражированию продукты китча и осуществлять режим благоприятст- вования замене китча на действительно наполненные нравственностью медиа-продукты. То есть необходимо не вырезать на корню что-либо, оставляя пустое место, а использо- вать “мягкую силу” и обязательно освободившееся место заполнять иным, более чело- веко- и общество-центрированным продуктом. В ином случае борьба с рекламной (и с потребительской в целом) распущенностью ни к чему не приведет, ибо сколько ни отру- бай голову сказочному змею, она будет отрастать заново. Предлагаемые действия ограни- чат прибыль от рекламы, но поспособствуют окультуриванию социума. Несомненно, вто- рое является более достойной и приоритетной целью, чем первое. Коммерческая прибыль выше общественного здоровья только в глазах тех, кто эту прибыль получает. Но на более

масштабном уровне эти явления совершенно не поддаются сравнению; попытка поста- вить их в один ряд представляется совершенно абсурдной. В конечном счете, если удаст- ся изменить культурные установки людей, возникнет спрос на иной продукт, и инфра- структура рекламы и маркетинга снова станет получать прибыль, но уже на других продуктах. Трансформация содержания медиа-реальности как внешней для человека сре- ды приведет к изменению воспринимающего данное содержание человека, его эстетиче- ских, интеллектуальных и нравственных особенностей. Сегодня актуально не защищать рекламу и маркетинг, а искать защиты от них.

ЛИТЕРАТУРА

Бард, Зондерквист 2004 – Бард А., Зондерквист Я. Netократия. Новая правящая элита и жизнь после капитализма. СПб.: Стокгольмская школа экономики в Санкт-Петербурге, 2004. Барт 1994 – Барт Р. Риторика образа // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.:

Издательская группа “Прогресс”, Универс, 1994. Бодрийяр 2000 – Бодрийяр Ж. Америка. СПб.: Изд-во “Владимир Даль”, 2000. Запесоцкий 2013 – Запесоцкий Ю.А. Современная реклама как институт социально-культурной динамики // Вопросы философии. 2013. № 3. Костина 2006 – Костина А.В. Массовая культура как феномен постиндустриального общества. Изд. 3-е, стереотипное. М.: КомКнига, 2006. Маркузе 2003 – Маркузе Г. Одномерный человек. М.: Ермак, 2003. Проект “Россия” 2008 – Проект “Россия” кн. 2. Выбор пути. М.: Эксмо, 2008. Трушина 2001 – Трушина Л.Е. Генетический код рекламы // Методология гуманитарного знания в перспективе XXI века. К 80-летию профессора Моисея Самойловича Кагана. Материалы международной научной конференции. 18 мая 2001 г. СПб. Серия “Symposium”. Выпуск № 12. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2001. Тульчинский 2011 – Тульчинский Г.Л. Динамика рынка и стилистическая интеграция массовой литературы. Фэнтези и персонологический брендинг // Журнал социологии и социальной антропологии. 2011. Т. XIV, № 5 (58). Фромм 1990 – Фромм Э. Иметь или быть. М.: Прогресс, 1990.

2 *

35

ФИЛОСОФИЯ И НАУКА

Памяти Александра Павловича Огурцова

8 мая 2014 г. не стало Александра Павловича Огурцова. Мы потеряли не только бле - стящего мыслителя – философа, культуролога, науковеда и историка науки, которым по праву гордится отечественная гуманитарная мысль, но и замечательного человека, быв- шего неоспоримым моральным авторитетом для всех тех, кому довелось его знать и со- трудничать с ним. Александр Павлович прожил непростую, нелегкую, но при этом весьма насыщенную жизнь. Того, что ему удалось сделать, с избытком хватило бы на солидную междисципли- нарную исследовательскую группу. Он родился в Москве 14 сентября 1936 г. В 1958 г. окончил философский факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, а в 1967 г. защитил канди - датскую диссертацию по теме “Отчуждение, рефлексия и практика”. В этой диссертации Александр Павлович по сути дела объединил под одной обложкой три крупных по объе- му и фундаментальных по содержанию статьи, написанных им для “Философской энци- клопедии”.

1950–60-е годы связаны с работой А.П. Огурцова в “Вопросах философии”. Нельзя не сказать о том, что в это время журнал, благодаря усилиям, в том числе и Александра Павловича, поднялся на новый уровень обсуждения философских проблем науки, куль- туры, общества. Работу в журнале А.П. Огурцов продолжил и в последующие годы до конца своей жизни. В 1993 г. он становится членом Редколлегии “Вопросов философии”,

в 2009 г. – членом Международного редакционного совета журнала. В 1967 г., после подписания письма в защиту диссидентов А. Гинзбурга, Ю. Галанс- кова и их товарищей, его исключили из КПСС и уволили с работы в академическом Ин-

ституте международного рабочего движения (ИМРД). По его рассказам, в соответствую- щей партийной инстанции ему предлагали покаяться в содеянном, признать свою ошибку,

и тогда все обошлось бы минимальными санкциями. Он, однако, оказался неуступчивым

и предпочел статус “идеологически неблагонадежного”, не поступившись убеждениями.

Подобные предложения делались ему и в дальнейшем, причем из самых лучших побужде- ний, но он отвечал неизменным и решительным отказом. Его “поражение в правах” дли- лось около двадцати долгих лет и пришлось на тот период его жизни, который, вообще го- воря, принято считать наиболее продуктивным.

Друзьям удалось устроить Александра Павловича на техническую по сути дела дол-

жность, сначала в Советской социологической ассоциации, а затем – в группе по исто- рии социологии Института конкретных социальных исследований АН СССР. Социология

в нашей стране тогда делала первые – после трагического перерыва длиной в несколько

десятилетий – шаги, а по сути дела создавалась заново. А.П. Огурцову было поручено со- ставление социологического словаря, что включало работу по составлению словника, под- бору авторов, редактированию статей. При этом очень многие статьи, за неимением либо нежеланием специалистов, ему пришлось писать самому. В результате довольно скоро он завоевал признание и в области истории социологии.

Впрочем, сам словарь был издан намного позже, когда Александр Павлович работал уже в другом месте – в Институте истории естествознания и техники АН СССР. И здесь он достаточно быстро приобрел репутацию одного из наиболее квалифицированных историков науки. Среди его дарований хотелось бы отметить поразительное исследова- тельское чутье, позволявшее возвращать из бездны забвения мало кому известных и тем не менее очень оригинальных ученых-естественников, а вместе с тем – улавливать важ-

ные взаимосвязи и тенденции в историческом развитии науки. Он разбирался в истории и физики, и математики, и биологии настолько глубоко и основательно, что те, кто спе- циализировался в каждой из этих областей, в общении с ним достаточно быстро забыва- ли о тех барьерах, которыми дисциплинарные сообщества зачастую огораживают свою сферу интересов.

В мире формальных статусов и отношений Александр Павлович считался идеоло-

гически неблагополучным, а потому даже цитирование его работ оказывалось поступ- ком, не говоря уже о том, чтобы публиковать его статьи – для этого подчас требовалось немалое мужество, которое далеко не всегда оставалось безнаказанным. И разитель- ным контрастом официозному неприятию был тот неформальный авторитет, которым он пользовался среди очень и очень многих. Несмотря на множество отказов, которые он переживал весьма болезненно, ему, тем не менее, хватало силы духа и какой-то неве- роятной одержимости для того, чтобы снова и снова браться за работу. Его официальное

признание началось в годы перестройки: в 1988 г. ему удалось издать книгу “Дисципли - нарная структура науки”, а в 1990 г. – защитить докторскую диссертацию на ту же тему.

В 1988 г. А.П. Огурцов переходит в Институт философии, в котором он работал до

самых последних дней. Эти годы, безусловно, стали наиболее продуктивными для его творчества, что стало возможным и во многом благодаря его сподвижнице, жене и со- автору – Светлане Сергеевне Неретиной. Теперь все более заметное место в поистине безграничной сфере интересов Александра Павловича начинают занимать проблемы со- циальной истории и социальной философии науки. В этих областях он выступает в ка- честве автора и редактора многих статей и коллективных монографий. Создавалось впе- чатление, что он знал работы едва ли не всех тех, кто занимался в нашей стране этой проблематикой. Александр Павлович принимал самое активное участие в таком фундаментальном

проекте, как издание 4-х томной “Новой философской энциклопедии”, где он был уче- ным секретарем научно-редакционного совета. Эту работу он не оставлял даже тогда, когда оказался в больнице, где ему была сделана серьезная операция на сердце. Его роль

в создании энциклопедии была отмечена Государственной премией РФ за 2003 г. Очень

много сделал А.П. Огурцов и при подготовке другого фундаментального издания – “Эн- циклопедического словаря по эпистемологии”, вышедшего в свет в 2012 г. А в 2011 г. он реализовал, притом единолично, еще один фундаментальный проект, выпустив трехтом-

ник “Философия науки: двадцатый век. Концепции и проблемы”. Нельзя не сказать об особой роли Александра Павловича в создании и успешной работе экспертного совета по социальным наукам Российского гуманитарного научно- го фонда. Этот фонд сыграл исключительную роль в спасении гуманитарного знания

в нашей стране в самые тяжёлые годы, и Александр Павлович с энтузиазмом включил-

ся в его работу с самого её начала (1994 г.) и самоотверженно вёл её на протяжении мно-

гих лет. Он хранил в памяти невероятный объем знаний, относящихся к самым разным об- ластям науки; при этом память его была устроена таким образом, что все находившиеся

в ней знания были, что называется, в зоне оперативного доступа, так что он обладал да-

ром извлекать их мгновенно. Вместе с тем свои знания он непрестанно пополнял и это- му занятию – добыванию новых знаний – готов был отдавать всего себя без остатка. Сам процесс обретения новых знаний был для него подлинным счастьем. Для нашей философии, для нашей науки, для нашей страны Александр Павлович Огурцов сделал фантастически много. Наша память о нем будет столь же доброй и свет- лой, сколь доброй и светлой была его личность.

*

Ниже мы публикуем текст, написанный Александром Павловичем для “круглого стола”, посвященного 20-летию РГНФ “Перспективы российской науки как социально- го и культурного института” (Вопросы философии. 2014. № 8). Александр Павлович не успел завершить свою работу. Текст публикуется практически без правки.

А.П. Огурцов. Я нахожусь в определенном привилегированном положении: в боль- нице я смог прочитать стенограмму разговора на круглом столе. Кроме того, будучи пес- симистом относительно тех реформ, которые проводит правительство, и их возможных

и уже полученных результатов, я, очевидно, лучше проинформирован, чем оптимист. Пре-

жде всего ФАНО, организовав два новых конкурса научных грантов, многое скопировало

в организации конкурсов, в тематике, в экспертизе и т.д. Конечно, финансирование в кон- курсах иное, чем в РФФИ и в РГНФ. Двадцатилетняя работа двух фондов, организован- ных в свое время правительством В.С. Черномырдина в ответ на финансирование науки

и образования России, осуществленное фондом Сороса (хочу отметить громадную роль

этого Фонда и Института “Открытое общество” в выживании науки в России), позволила сохранить науку и многообразные научные дисциплины (конечно, далеко не все). Конеч- но, финансирование этих фондов было и остается крайне скупым, конкурсы были пред- ставительными, экспертам приходилось, отбирая, спорить между собою, поэтому было много обойденных грантами, обиженных и т.д. Внутри РГНФ реализовывались различ-

ные подконкурсы – гранты на издания книг, на конференции и симпозиумы, гранты на по- ездки за рубеж и др. Все это хорошо известно. У меня возникает лишь один вопрос: чем будет заниматься новый научный фонд? Пока те два конкурса, которые он объявил, если отличаются от того, что было в РФФИ и в РГНФ, то суммой гранта. Вокруг организации науки в европейских странах в России ходила и ходит масса не- точных сведений и просто мифов – о том, что в них нет академических организаций, что наука развивается и поддерживается в университетах и т.д. Прежде всего, почти во всех европейских странах существовала и существует академическая организация научных ис- следований. Это относится и к Франции, Германии, и к Великобритании. Количество ор- ганизаций, созданных и функционирующих в рамках академической науки, различно. Но они существуют. Планировавшийся перенос системы исследований из независимых ин- ститутов академической науки в университеты превращает науку в эпифеномен препода- вания и подчинен ценностям и ценностным установкам образования – изложение добы- тых истин, ориентация на построение системы знания, которое может не укладываться

в такого рода систему (могу сослаться на включение в учебник под одной обложкой фи-

зической оптики Ньютона и физиологической оптики Гельмгольца), стремление уйти от альтернатив и от нерешенных проблем в преподаваемой научной дисциплине. Слава Богу,

проект, о котором так много говорили наши санкюлоты, не состоялся, но университетская наука, само собой, требует всемерной поддержки. Что же изменилось после объявленной реформы науки? Чиновники от Министерства образования и науки нашли для каждого исследователя новую заботу: определить индекс Хирша. Этот индекс стал орудием определения эффек- тивности ученого и соответствия его персонального индекса молчаливо предполагаемым или официально признанным цифирям. Иначе говоря, этот индекс стал дубинкой в ру- ках чиновников: в соответствии с ним определяются успехи исследователя, его зарплата

и различные выплаты. Первый изъян индекса цитирования и индекса Хирша состоит, по-моему, в том, что среднее значение принимается чиновниками за индекс, относящийся к индивидуаль- ным показателям. Чиновник в любой области – будь то медицина, школьное образование, университеты – делает одну и ту же ошибку: среднюю температуру по больнице прини- мает за температуру индивидуального больного, не отделяя людей с повышенной тем- пературой от тех, у кого она нормальная. Средний возраст жизни мужчин в нашей стра- не, по-моему, не достигает шестидесяти лет. Но не задаем же мы вопрос: почему ты так хорошо (или плохо) сохранился? Совестно как-то. Хотя число людей, перешедших из

*

*

допенсионного в послеоперационный возраст, многое может рассказать об индивидуаль- ных траекториях жизни, встречах с врачами и т.д. Потрачены немалые деньги на создание системы РИНЦ, хотя она копирует американ- скую систему, созданную Ю. Гарфилдом. К РИНЦ масса претензий, прежде всего к охва- ту публикуемых текстов. Но самая главная претензия: использование тех индексов, кото- рые можно извлечь из обработки библиометрических данных. Можно сказать, что РИНЦ стал дубинкой, прикрытой вуалью цифири и математическими формулами. Наукометрия стала (особенно у нас, в России, но не только в России) полицейской наукой (если вспом- нить определение советской социологии, данное А. Филипповым в “НЛО”). К такого рода полицейским наукам относились в XIX в. камералистика, в XX в. политология в ее разных отраслях – от языковой политики до политологии международных отношений. С помо- щью наукометрии можно пытаться оценить эффективность не только каждого исследова- теля, но и всего института, а затем научного сообщества в той или иной отрасли: взять всё сложить и поделить на число научных сотрудников и получим среднюю эффективность по данному сообществу!? И о чем эта цифирь будет свидетельствовать? Это всё “обманки” статистики (“обманки” в смысле натюрмортов, когда всё реалистично, но к полотну кар- тины приклеена, например, часть ключа от двери и т.д.). Третий изъян библиометрических методик в руках чиновников от науки – сопостав- ление индекса Хирша и индексов цитирования в различных науках. Более того, предлага- ется построить иерархию наук в соответствии с иерархиями Хирша. И кому такая инфор- мация будет ценна? Проблема, которая весьма актуальна и обсуждалась на этом круглом столе, классифи- кация научных исследований. Еще Аристотель разделил разум на теоретический и пра- ктический, выделив при этом poiesis – разум творческий. Их можно было бы перевести как теоретический разум, исполнительский разум и творческий разум. Но разум – это спо- собность, деятельность, а не ее результат, Поэтому возникает вопрос: оправдано ли пе- реносить характеристики разума на его результаты? В начале ХХ в. В. Оствальд выде- лил в науке “классиков” и “романтиков”, отнеся эти квалификации к людям науки, но не к областям науки. Правда, Ф. Клейн пытался выделить в истории математики класси- ческую и романтическую ориентации, которые можно обнаружить в специфическом ис- пользовании методов исследования и изложения. То разделение, которое сейчас счита- ется общепризнанным, – разделение наук на фундаментальные и прикладные. Конечно, это разделение возникло давно, очевидно, в академии Платона, где геометрия считалась фундаментальной, а целый ряд наук ее приложением. Соединение геометрического и ме- ханического видов дискурса было осуществлено Архимедом, и это соединение – основа механики Ньютона. И этот подход сохранялся до Даламбера, Л. Эйлера и Лагранжа, ко- торые увидели фундаментальную науку не в геометрии, а в математическом анализе, на- шедшем приложение в понятиях и методах динамики. “Непостижимая эффективность” математики, о которой писал американский физик Ю. Вигнер и который сравнивал ее с мистикой, начиналась именно в этот период и здесь в Европе. Разделение наук на фунда- ментальные и прикладные широко использовалось в большевистской политике в области науки для обоснования сохранения Академии наук в противовес ряду пролеткультовцев, пытавшихся создать “пролетарскую геометрию” и пр. Это же разделение было воспри- нято многими академиками ради защиты Академии наук как центра фундаментальных наук. Прикладные науки были отданы под власть министерств, особенно Министерст- ва среднего машиностроения и Министерства обороны. Многие конструкторы и инже- неры именно в эти годы стали членами Академии наук. Известно, что при Н.С. Хруще- ве из состава Академии были исключены технические отделения, целый ряд институтов, работавших на оборонную тематику. Эта организационная реформа Академии далеко не способствовала интенсификации ее работы. Более того, как мне кажется, она и создала тот разрыв между открытием и его применением, который мы наблюдаем сейчас в нашей стране. Организационные сдвиги всегда сказываются через большой временной лаг, кото- рый Ф. Бродель назвал “большой длительностью”. Разделение наук на фундаментальные и прикладные, по-моему, больше не соответствует их взаимодействию: ныне прикладные

науки становятся источниками как новых идей, так и новых разработок. То отчуждение между фундаментальными и прикладными науками, когда только фундаментальным нау- кам приписываются значимые научные идеи, а прикладным только их применение, в наше время преодолено. Более того, именно прикладные разработки оказываются ныне источ- ником новых идей, гипотез и теорий. Об этом хорошо говорила Е.А. Мамчур. Возьмем еще один пример. В журнале “Nature” прочитал статью о новых методах борьбы с раком. Казалось бы, научные разработки шли по определенному пути: сначала исследования ДНК и ее повреждений, затем анализ оксидативных повреждений и лишь потом выяснение специфической роли белка MTHI в раковых клетках. Этот путь от об- щих проблем к частным. На деле же начались исследования с выяснения роли белка MTHI в оксидативных повреждениях ДНК. Тем самым медицинские науки – это не прикладные науки, использующие теорию, методы и модели биологии и антропологии, а целый ком-

плекс дисциплин. Каждая из них инновационна в своей области, выдвигая свои гипотезы

и концепты. Если для Аристотеля риторика и поэтика были теми науками, которые имели дело с

творческим началом, то, начиная с “Теории механизмов и машин” Лагранжа и заканчивая многотомной работой Артоболевского с тем же названием, созданные человеком машины

и механизмы стали предметом изучения. Это, конечно, показывает смену принципов двух

цивилизаций – риторической и индустриально-технической, в которой даже человек упо- доблялся машине, его движения – движениям механическим, социальная мысль исходила из моделей равновесия (баланса) сил и даже Бог понимался как инженер, создатель Все- ленной как часов, т.е. полуавтомата. В наши дни возник новый тип цивилизации – информационно-технологическая ци- вилизация с новыми формами глобальной коммуникации, с приложениями этой техно- логии в банковском деле, в обучении, в самообразовании. В свою очередь теория меха- низмов и машин задала новые модели и методы постижения множества видов движения, использованных в сотворенных человеком машинах. Новые информационные технологии позволили раскрыть новые характеристики памяти как длительной, так и операционной. Иными словами, информационные технологии стали источником выдвижения и доказа- тельства в теоретической психологии различия функций и видов памяти. Выдвижение новых законов также является инновационной деятельностью законода- теля (от “номотетики” в античности до законодательного практического разума И. Канта), а их применение в судебной практике – деятельностью прикладной. Все множество научных дисциплин необходимо “разбить” на подмножества по ряду критериев с тем, чтобы затем выявить соотношения полученных результатов. В том, что можно назвать “модальной типологией”, можно построить виртуальные типы, которые невозможно найти в реальности. Первую такую виртуальную типологию рыб построил Д’Арси Томпсон в начале XX в.: некоторые построенные им виртуальные классы рыб не были в то время открыты, а лишь позднее были открыты палеонтологией, а некоторые во- обще нереальны и являются пустыми классами. Ясно одно, что типология наук предполагает применение ряда критериев: статуса ги- потез в современной физике и космологии и роли в них эмпирическо-экспериментального уровня знания, место математики (дифференциального и интегрального исчисления или геометрических моделей в физике). Здесь обнаружились альтернативные позиции. Так, для А.Н. Павленко современная теория в космологии как бы висит в невесомости. Это объясняется тем, что в этой модели науки эмпирический базис мыслится как основание

для построения гипотез и теорий. Между тем существуют другие представления о месте эмпирического уровня в формировании гипотез и теорий. В гипотетико-дедуктивной мо- дели…

ФИЛОСОФИЯ И НАУКА

Бесконечность или неопределенность?

В.Э. ДЕВУЦКИЙ

Показывается, что никакие огромные или исчезающе малые числа никогда не смогут перейти в область подлинно бесконечных значений, так как последние являются лишь мы- слимыми человеческим сознанием образами, в то время как числа (или величины), сколь большими или малыми они ни были – объекты реальные. Данное состояние в статье назы- вается парадоксом трансфертизации (невозможность перехода). Для преодоления пара- докса создается особая алгебра неопределенно больших и неопределенно малых величин.

It is shown that no huge or infinitesimal numbers can pass into the field of really infinite values as the latter are only the images of human consciousness while values, very big or small, are real objects. In the article this state is called transfertisation paradox (impossibility of transition). To overcome the paradox special algebra of indeterminate big and indeterminate small values is created.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: бесконечные величины; алгебра неопределенных величин; ал- гебра невоспроизводимых величин; парадокс трансфертизации.

of

irreproducible values, transfertisation paradox.

KEY

WORDS:

infinite

quantities,

algebra

of

indeterminate

quantities,

algebra

Кто не испытывал необычного и несколько пугающего чувства, когда пытался пред- ставить себе величие и мощь бесконечного – числа, времени, пространства, массы? О бес- конечности много думали и спорили древние греки. Знаменитые апории Зенона – лишь одно историческое свидетельство этих размышлений. Традиционно человек воображает себе бесконечность как некое огромное число, но насколько оно должно быть огромным – тут его фантазии явно не хватает. Г. Кантор, занимаясь проблемой бесконечных множеств, пришел, казалось бы, к парадоксальным выводам. По его представлениям любая ничтож- но малая часть бесконечности равна самой бесконечности. Привычная логика отказыва- ется в это верить. Красивую метафору бесконечного создали древние индусы. Далеко на севере стоит высоченная алмазная гора. Раз в тысячу лет к ней прилетает бабочка и нежно касается её крылышками. Когда бабочка полностью источит гору – пройдет один день вечного време- ни Будды! Удивительно то, что продолжительность одного дня Будды не столь уж непо- стижима. Если предположить, что бабочка за одно посещение уносит на крылышках всего

© Девуцкий В.Э., 2014 г.

лишь один атом углерода, а гора имеет массу, скажем 10 14 кг, то божественный день про- длится примерно 10 43 земных лет. По-настоящему большие числа гораздо легче выражать с помощью степенных эта- жей. Поставим друг за другом три уменьшающиеся в размерах десятки. Это краткая за- пись числа, которое содержит после единицы десять миллиардов нулей. Подставив еще одну десяточку меньшего размера, мы выразим число, содержащее нулей в десять милли- ардов раз больше (а именно сто квинтильонов!). Строчка, в которой разместится этот ги- гант, растянется на 50 световых лет! Но нетрудно составить мысленно и такое число: пусть пространство одного электро- на обозначает огромную величину (скажем, число секунд в дне Будды – 10 50 ). Тогда раз- мещенный рядом второй условный электрон станет указывать степень столь же огромной величины. Третий электрон станет степенным показателем второго и так далее. Один ку- бический метр пространства в состоянии вместить около 10 43 электронов. Доступная нам для обозрения часть Вселенной составляет примерно 10 78 кубических метров. Мысленно заполнив её плотной упаковкой электронов, каждый из которых явля- ется символом числа секунд в дне Будды и каждый есть очередной показатель степени, мы получим умопомрачительное число. Однако, так как все значения являются здесь конеч- ными величинами, то и результат будет, вообще говоря, конечным. Следовательно, до ис- черпания подлинной бесконечности этому числовому монстру столь же далеко, как, ска-

жем, числу 10 10 10 . Этот пример хорошо иллюстрирует меру наивности человеческого сознания, для ко- торого образ бесконечности является прямым продолжением простого числового ряда (тысяча – миллион – миллиард – далее бесконечность). Менее наивными выглядят про- фессиональные математики, которые хотя и кладут бесконечность основанием практи- чески всех областей своей науки (бесконечные ряды, бесконечные дроби, бесконечные суммы, бесконечно малые и т.д.), но в своих вычислениях останавливаются только на не- скольких первых членах. Но может быть идея бесконечности вовсе и не должна входить в круг необходимых философско-математических или физических категорий? Работа напрямую с понятием бесконечности уязвима с гносеологической точки зре- ния, так как оно недосягаемо ни для строгого теоретического обоснования, ни для самого пылкого воображения. Поистине антагонистическое противоречие заключено в канторов- ском понятии бесконечного счетного множества. Человеку кажется, что если большие числа векторно стремятся к бесконечности, то в какой-то области они должны бы в нее перейти. Однако это стойкое логическое заблу- ждение. Хорошо известно, что сама по себе актуальная бесконечность (+∞, ∞) не есть число или даже область чисел. Это удобный мыслительный образ, символ, некое интуи- тивное ощущение безграничности. Отсюда вытекает принципиальная несопоставимость данных объектов: бесконечности и реального числового ряда. Онтологически они принад- лежат разным срезам сознания. От образа нельзя отнять число с тем, чтобы получить ка- кое-то другое число. Даже выражение “∞ минус ∞” не имеет (и не может иметь) никакого математического (числового) наполнения. Иными словами, от актуальной бесконечности невозможно перейти ни к какому сколь угодно большому конкретному числу. Назовем это состояние парадоксом трансфертизации (невозможности перехода). Данные рассуждения можно отнести ко всем другим пределам. Например, 1/3 в де- сятичной записи (неудобной для данного числа в данной разновидности счисления) прев- ращается в бесконечную дробь 0,3333… которая никогда не станет точным эквивалентом 1/3. Это значит, что не существует никакого прямого перехода от “идеального” и достовер- ного 1/3 к всегда приблизительному 0,333 Не столь однозначна ситуация с нулем. Нуль абсолютный, тождественный – на чи- словой оси равноправное со всеми прочими конкретное число. Однако нуль как предел, к которому безгранично стремятся очень маленькие величины, числом уже не является. Это также мыслимый образ, символ, передающий интуитивное ощущение безграничной малости. Парадокс трансфертизации состоит здесь в том, что не существует никакого

наименьшего числа, которое превращало бы образ нуля (как предела) в “первое после нуля” число вида х/у. Таким образом, любой предел (в математике, физике, философии) – лишь призрачно маячащий горизонт, добраться до которого никому не суждено. В альтернативной теории множеств чешского математика П. Вопенки [Вопенка 1983] актуальная бесконечность признается особым неопределённо конечным объектом (дан- ная идея, вообще говоря, восходит еще ко временам Левкиппа и Демокрита). И это вро- де бы позволяет включить идею бесконечности в привычное математическое простран- ство. Идея замены бесконечных множеств неопределенно конечными высказана в труде. Я. Сергеев [Сергеев 2003], который вводит в математический обиход понятие “гросс-еди- ница” – аналог бесконечного счетного множества Кантора. Однако попытки традицион- ной работы с такой “конечной бесконечностью” быстро обнаруживают странные резуль- таты, не позволяющие разорвать кольцо логически неразрешимых противоречий. Видимо, одних только понятий неопределенно конечных больших и малых количеств недостаточ- но. Необходима особая модель математической логики, способная дать основания для не- противоречивого понимания свойств суперогромных (или – с другой стороны – исчезаю- ще малых), непредставимых разумом величин. Изложим принципы несколько иной алгебры, изначально свободной от парадоксов трансфертизации, но оперирующей, соответственно, и несколько иным типом математи- ческой парадигматики. Применение этой алгебры способно участвовать в решении мно- гих логических и математических задач. Но главное, инаковость и сравнительная простота аксиом этой алгебры дают возможность применять ее в качестве аналитического инстру- мента для исследования выводов, теорем, решений в тех областях философско-матема- тических представлений, которые, в силу закольцованности внутренних, имманентно им присущих противоречий, не могут в должной мере критически оценить свои результаты. Итак, в тех многочисленных случаях, когда физики и математики вынуждены гово- рить о бесконечных величинах, процессах или операциях, мы предлагаем ввести в ши- рокий обиход понятие неопределенно большой величины, которая, конечно же, не может быть сопоставлена с грандиозностью (и с принципиальной непознаваемостью) бесконеч- ного объекта, но, тем не менее, удовлетворяет многие запросы материального обеспече- ния философской, математической или физической логики. Противоположное явление – неопределенно малая величина, неограниченно стре- мящаяся к нулю, но никогда не принимающая истинно нулевого значения. В этом пла- не удобно говорить о двух видах нуля: абсолютном (тождественном), означающем ничто (математически он функционирует при вычитании из определенного числа абсолютно тождественного ему числа) и дифференциальном нуле, получающемся при делении ка- кого-либо числа на число несоизмеримо большее. В дальнейшем будем обозначать нео- пределенно большую величину символом , а неопределенно малую – дифференциаль- ный нуль – символом θ. Так как – не совсем “бесконечность”, а θ – не “абсолютный нуль”, то возможно создание особой логически строгой алгебры неопределенных величин, с которыми можно производить любые стандартные алгебраические операции без огра- ничений, типа “абсурдности деления на нуль” или “бессмысленности умножения на бес- конечность”. Введем, кроме того, представление еще о двух объектах подобной алгебры: символом п будем обозначать конкретное число из обычного земного арсенала, символом q обозна- чим любое произвольное число (это также особый неопределенный объект, который может быть любым рядовым числом, но вообще говоря, он может быть сопоставим с или θ). Вот основные уравнения алгебры неопределенных величин:

+ n = ; ℜ × n = ; ℜ × 0 = 0; / n = ; n = ; = ; n / = θ; θ × n = θ; θ × 0 = 0; θ / n = θ; θ n = θ; / θ = ; = q; ℜ × θ = q; θ = q; / = q; θ / θ = q; θ θ = 0 < q < 1.

Сразу осветим несколько принципиальных вопросов, которые возникают из-за не- привычности приведенных формул. Что означает здесь знак равенства? Ведь если все

(кроме п) величины неопределенные, то и никакой математической тождественности вы- ражений быть не может? Один из ответов на этот вопрос сводится к тому, что знак равен- ства имеет здесь некое условное значение, т.е. уравнения работают лишь в определенной области возможных значений, хотя и не противоречат очевидной математической логике. Знак неравенства в этом случае стал бы означать экзистенциально невозможное, неверо- ятное соотношение, например, п θ или θ п (при п >1). Однако если усвоить новое – непривычное, но очень важное обстоятельство, а именно, принципиальную нетождественность величин и , θ и θ, q и q, получаемых

в разных преобразованиях или стоящих на разных местах в пределах одного уравнения,

то все формулы алгебры неопределенных величин могут рассматриваться как реальные тождества, так как конкретный подбор этих , θ, q (или , θ, q , стоящих в уравнении на разных местах) всегда может подразумевать выполнение условий именно полной то- ждественности левой и правой частей уравнения. Следует одновременно учесть, что , θ, q – это невоспроизводимые числа и величины (речь о которых впереди). Поэтому стандар-

тные выражения = 0; q – q = 0; θ θ = 0, а также / = 1; q/q = 1; θ/θ = 1 в этой алгебре являются если и возможными, то крайне редко достижимыми (фактически недо- стижимыми!). Многие уравнения этой алгебры необратимы или не полностью обратимы, что, меж- ду прочим, является не минусом, а скорее плюсом метода, так как вносит в него динами- ку и некоторую аналогию с необратимостью энтропии или течения времени. Так, если n/= θ, то прямое преобразование ℜ × θ = п если и возможно, то при крайне редком сте- чении обстоятельств (по сути – оно невозможно: ведь и и θ в преобразованном выраже- нии уже совершенно другие произвольные величины). Зато всегда справедливым является новый алгебраический стандарт ℜ × θ = q, где q – любая произвольная величина, включая и θ (формально – включая, разумеется, и п). Можно пояснить это и на языке теории эн- тропии: разобрать сложное целое на мельчайшие фрагменты можно, но вот собрать кон- кретную исходную целостность назад практически нельзя! Смысл неопределенно малой величины θ может быть наглядно выражен при уточ-

нении обсуждавшегося выше равенства 1/3 = 0,333

в любом месте, но ее продолжение как раз и будет подразумеваться под символом θ. При

этом, чем точнее (длиннее) будет дана десятичная дробь, тем меньше будет становиться θ. Истина (подтверждающая парадокс трансфертизации) в том, что череда троек никогда не кончится, а любая попытка заменить тройку четверкой сразу дает “перебор”. Но любое на- перед предусмотренное значение “остатка” θ в свою очередь можно разбить на неопреде- ленно большое количество новых троек: θ : = θ и, следовательно, никакое “последнее” θ никогда не превратится в тождественный нуль. Приложения алгебры неопределенных величин многообразны. В основном они име- ют наиболее общий, фундаментальный характер, например при решении некоторых фи- лософских проблем. Однако некоторые выходы ведут в проблематику классической мате- матики, а также в некоторые вопросы физического мировоззрения. Алгебра неопределенных величин идеально работает в решении парадоксов, связан- ных с представлениями о бесконечных числах или безгранично протекающих процессах. Например, Давид Гильберт, чтобы продемонстрировать необычные свойства бесконечно- сти, придумал “парадокс Гранд-отеля”, в котором построено бесконечное число номеров, занятых бесконечным количеством приехавших на Вселенский конгресс ученых. Однако обнаружилось, что и бесконечное число ученых из соседней Метагалактики также хотели бы приехать на этот конгресс. Можно ли их разместить в этом же Гранд-отеле? Согласно Гильберту, оказывается, можно, если поочередно перемещать каждого гостя в соседний номер. Тогда – в туманной дали бесконечности – за последним занятым номером всегда должен найтись новый, еще свободный (в противном случае нарушается идея бесконеч- ного количества номеров). Эту же операцию предлагает совершить и Я. Сергеев со своим понятием “гросс-еди- ницы” (), отображающей в себе весь массив чисел бесконечного счетного множества ( 1, 2, 3 … ) Г. Кантора. Бесконечный ряд “гросс-единицы” трактуется как огромное, но

+ θ. Череду троек можно оборвать

конечное число, и в этом качестве, по мысли Сергеева, “гросс-единица” может успеш- но участвовать даже в решении дифференциальных уравнений, например, {[(– 1) 2 /(+ 1) 2 ] – 1 }/{[(– 1)/(+ 1)] – 1 } = 2 1 . Тем не менее, задача Гильберта этим методом не решается. Действительно, если все комнат заняты постояльцами, то в системе Я. Сергеева = 0, т.е. “гросс-единица” то- ждественно равна сама себе (в противном случае неверным становится приведенное выше уравнение). Но тогда, сколько ни передвигай постояльцев отеля в соседние номера, по- следнему из них податься некуда. Да и зачем их передвигать, если новых участников мож- но было бы сразу заселять в незанятые номера, которых, увы, нет! Алгебра неопределенно больших величин решает задачу Гильберта без всяких опера- ций переселения и без каких-либо предварительных условий. Если в гостинице постро- ено номеров и в из них уже живут постояльцев, то присоединить к ним еще участников конференции не составляет никакой проблемы, так как их общее число всегда + = . Администратор “Гранд-отеля”, кроме того, всегда знает количество свобод- ных номеров, так как = q. Как уже говорилось, это любое произвольное число, но при необходимости оно может стать сопоставимым с неопределенно большим , что по- требовалось бы нашему конгрессу и что полностью разрешает данный парадокс. С помощью алгебры неопределенных величин легко разгадываются и знаменитые апории Зенона. Не будем анализировать их все, покажем, для примера, лишь “Стрелу”. Эта апория звучит так: “выпущенная из лука стрела никогда не достигнет цели, так как в любой точке своего пути она неподвижна”. Зенон делит временной интервал поле- та на бесконечное число мгновений, а траекторию полета – на бесконечное число отрез- ков. Последовательная логика ведет его к мысли, что когда-то (в бесконечной дали деле- ний) он выйдет на тождественно нулевые интервалы времени и нулевые перемещения п/= 0; и феномен “полета” стрелы станет необъяснимым (действительно, не только 0 × R = 0, но даже 0 × = 0). Алгебра неопределенных величин дает однозначный и совершенно другой вывод. Разделим траекторию стрелы, пролетающей расстояние s, на неопределенно большое

число микроскопических отрезков, не обязательно одинаковых (s: 1, 2 каждого может быть определена как:

i). Тогда длина

s i = s/= θ; (s = θ × ℜ).

Время полета t также представимо как неопределенно большое количество мельчай- ших временных интервалов:

t i = t/= θ; (t = θ × ℜ).

Тогда из соотношения s i /t i = υ i следует θ / θ = q (где q никак не может быть равно то- ждественному нулю, ибо s i и t i вещественны: стрела уже пролетела некоторое расстояние за некоторое время). В свою очередь это значит, что скорость стрелы (υ i ) также ни при ка- ких обстоятельствах не может быть абсолютно нулевой – она всегда имеет веществен- ное количественное выражение (q 0). Вывод Зенона о покоящейся в точках пути стреле сделан некорректно (подобное попросту не может существовать!). Истинный парадокс этой апории, однако, заключается в другом. Оказывается, метод Зенона не позволяет выйти на какую-либо строгую размерность (меру) в определении расстояний и скоростей, ибо q любая мыслимая величина, а общепринятые в физике стандарты м; м/с (как, впрочем, и любые другие точные меры, скажем, ангстрем в наносе- кунду) – величины всегда конкретные! Впрочем, здесь мы оказываемся в понятийном про- странстве, требующем большого и специального разговора. Несмотря на свою древность, апория “Стрела” непосредственно ведет к разработке идеи “мгновенной скорости”, широко распространенной в механике. Здравый смысл го- ворит: если скорость υ i задавать через постоянное ускорение а, то ее значение в любой момент времени t i от начала движения математически весьма точно отображается отно- шением υ i = a t i . Данный тезис верен при условии, что ускорение а идеально в своём по- стоянстве. Но чаще имеют дело с замерами “мгновенной скорости” по пройденному пути

s и времени его прохождения t, что для точных расчетов менее удобно, так как интервал пути s i . непрестанно меняется и его трудно точно схватить в едином временном мгнове - нии, которое, к тому же, не может считаться истинно нулевым. Тем не менее, в механике “мгновенную скорость” традиционно выражают через диф- ференциальное отношение υ = ds/dt, видимо, веря (согласно Зенону), что где-то в глуби- нах бесконечно малых приращений s и t скорость υ станет абсолютно точно соответство- вать истинно “мгновенной”.

Здесь мы снова сталкиваемся с парадоксом трансфертизации, когда наше сознание не в силах разорвать “очевидные”, но ложные логические связи. Рассмотрим ситуацию, когда объект, двигаясь с произвольным (не обязательно равно- мерным) ускорением за интервал времени между t a и t b , пройдя прямолинейный отрезок пути по оси абсцисс от 0 до х b , приобрел некоторую скорость υ b относительно точки 0. Для обыденного сознания представляется аксиомой то, что реально существует безграничное число мгновений, для которых три величины: t i , x i и υ i имеют абсолютно точные взаимосо- ответствующие значения, в том числе, и мгновенные скорости. Однако при ближайшем рассмотрении здесь явственно проступает тень зеноновской “Стрелы”, с той лишь разницей, что Зенон полагает стрелу в любое точечное мгновение неподвижной, а современный нам физик – обладающей конкретной мгновенной скоро- стью. Главный камень преткновения – само понятие мгновенности в условиях, когда пере- менная скорость изменяется и измеряется на исчезающе малом (практически нулевом) интервале времени. “Здравый смысл” упорно ведет к выводу, что в случае, если, скажем, скорость монотонно росла вплоть до значения 7 м/с, то она непременно должна пройти зна- чение, к примеру, 5,5 м/с. Это представляется бесспорным, но здесь-то и скрыт логический подвох нашего сознания. Мы уверены, что измерительная техника (если не сегодняшняя,

то будущая) может точно зафиксировать значение скорости 5,500000000000000 в таком случае она должна столь же точно зафиксировать 5,497643963028491

м/с при

неограниченном количестве значащих цифр. Кроме того, необходимо столь же точно про-

фиксировать и бесчисленное множество всех промежуточных между 5,500000000000000

и 5,497643963028491

Сказанное – не просто вопрос точности измерения, которая хотя и растет, но всегда имеет и всегда будет иметь границы. Важнейшее методологическое положение физиче- ского (да и математического) мировоззрения заключается в том, что ни в каком процессе и ни для какого процессуального параметра нельзя потребовать неукоснительного выпол- нения условий мгновенности, так как при всей теоретической очевидности, в природе его попросту не существует! Любое “мгновенное значение” (реальное и даже воображаемое) любых параметров всегда несколько размазано по шкале значений (в известном смысле об этом же говорит и знаменитое соотношение неопределенностей Гейзенберга). Поясним сказанное. Чтобы создать условия истинной мгновенности, необходимо определиться с приращениями параметров Δ в их околонулевых (назовём их зеноновы - ми) областях. Зенон требует, чтобы в границах описания его “движения” (вернее, зено- новой “неподвижности”) выполнялись соотношения: Δ( t i ) /= 0; Δ( x i ) /= 0; Δ(υ i ) /= 0, что, мягко говоря, не может соответствовать действительности, так как все приращения вещественны и отличны от тождественного нуля (в противном случае – и в этом Зенон до- стигает цели – устраняются сами процессы, в нашем случае – процессы течения времени, движения и ускорения). Реальная природа располагает двумя другими соотношениями: Δ( t i ) /= θ; Δ( x i ) /= θ; Δ(υ i ) /= θ или Δ( t i )/R = ε; Δ( x i )/R = δ; Δ(υ i )/R = μ, где малые области значений μ, δ, ε, θ не являются тождественными нулями (единственными потенциальными кандидатами для выражения “мгновенности”). Еще раз посмотрим на скрытые смыслы понятия “погрешность измерения”. Экспери- ментатор говорит, что измерил скорость 5,5 м/с с погрешностью ±0,00002 м/с. Легче все- го из этого заключить, что точное значение скорости 5,5 м/с как раз и лежит в диапазоне между 5,49998 и 5,50002. Но это неверно. На самом деле экспериментатор заявляет, что

м/с. Но

значений скорости!

предполагаемое им “точное значение” 5,5 м/с может в равной степени относиться к любой точке на шкале скоростей шириной μ = 0,00004. И количество таких точек и, в том числе, “мгновений” времени (для которых υ i “равно 5,5”) заранее не ограничено: μ /θ = . Для каждой из них можно очертить диапазон значений 5,49998 5,50002 м/с. Поэтому и определение мгновенной скорости по, казалось бы, более удобной форму- ле υ i = at i не способно дать абсолютно точный результат, так как, во-первых, параметр t i также всегда “размазан” по некоторой области значений (ε или θ), а, во-вторых, в природе вряд ли отыщется какой-либо процесс с абсолютно постоянным ускорением (даже паде- ние тел в вакууме не может сохранять постоянства ускорения, так как с приближением па- дающего тела к гравитационной массе ускорение неминуемо растет). Привычное для физика выражение ds/dt, олицетворяющее мгновенную скорость, во- обще говоря, двойственно. Оно часто символизирует предел, к которому стремится извест- ный или заданный заранее параметр υ i . Например, при переменноускоренном движении изучают измеряемые отношения s/t в нескольких приближениях к моменту времени t i : ска- жем, расстояние 15 м пройдено за 5,569 с; 1,2 м за 0,433 с; 0,05 м за 0,00982 с; 0,000051 м за 0,0000093 с. Последнее отношение будет наиболее точным, всё более приближающим- ся к пределу υ i = 5,497643963028491 Но формулу ds/dt придется применить и в том случае, когда в условиях эксперимента удается измерить параметры пути и времени только в непосредственной близости от точ- ки t i . Чем же следует руководствоваться, исходя из стандартного выражения дифференци- алов? Ведь оно ничего не говорит о способах или пропорциях сечения пространственных и временных объектов. Единственное требование здесь – подойти как можно ближе к ну- левым, исчезающе малым значениям. Значит, может возникнуть ситуация, когда параметр

dt даст, скажем, область фиксации 10 20 с, а параметр ds – область менее 10 7 м. Ясно, что

никакого правильного представления о мгновенной скорости из этих данных составить нельзя.

Системный экспертный анализ с помощью алгебры неопределенных величин пока- зывает, что такое безразмерное дифференциальное определение неизбежно вырождает- ся в физически бесполезную комбинацию: s/: t/= q. Таким образом, стремясь сделать свои вычисления соответствующими высокому абстрактному уровню чистой математики, физики невольно лукавят, в то время как им следовало бы признать, что правдивое описа- ние практически всех физических процессов возможно только на точном и жестко ариф- метизированном языке R-алгебры. В “нормальной” мирской механике будут иметь смысл только аналитические выра- жения υ ср = Δ(s) : t/R или υ ср = s/R : Δ( t) (изначально опирающиеся на точные числовые значения и стабильную систему физических мер). Здесь t/R означает строгую пропорцию измеряемого временного интервала со стандартной астрономической секундой, а s/R строгую пропорцию с Международным эталоном метра. Масштабный показатель R (в отличие от ) – число хотя и достаточно большое, но принимаемое нами за абсолютно точное. Скажем, скорость измеряется в промежутке времени 1/1000 000 секунды. Устанавливаем масштаб: 1/R секунд (проще полагать, что

R = 10 6 ). За это время объект смещается, скажем, на Δ(s) = 0,0135 м. Значит, его в доста-

точной мере “мгновенная” скорость на этом временном промежутке составляет в избран-

ном масштабе и при необходимой экстраполяции условий нашего “мгновенного” эпизода на макроуровень с реальными метрами и секундами:

υ = Δ (s) · R = 13 500 м/с,

разумеется, с учетом некоторых погрешностей измерений. Феномен невоспроизводимых величин встречается в процессе изучения природы, да и в самой повседневной жизни весьма часто. Тем не менее, он практически не попал пока в поле зрения ученых. Забавной иллюстрацией его может стать известный пример из теории вероятностей. Теоретически допускается, что обезьянка, беспорядочно стучащая по клавишам пишущей машинки, когда-нибудь напишет “Буря мглою небо кроет, вихри

снежные крутя”. Правда, в таком случае она когда-нибудь выстучит также и фрагмент Би- блии, и протокол допроса Бухарина в НКВД. Все созданные человечеством тексты являются выборками из буквенной комбинато- рики. Если б удалось провести полную опись комбинаторных вариантов из букв в преде- лах какого-либо количественного стандарта, в эту густую сеть попались бы все мысли- мые тексты, не превышающие длиной этот стандарт. Поэтому кажется, что вероятность стихийного набора знакомой фразы равна вероятности появления любого бессмыслен- ного набора букв. Однако именно это и не так. Речь ведь идет не столько о вероятности случайного набора данной фразы, сколько о ее повторном наборе: ведь фразу эту кто-то уже набрал! Для большей ясности положим, что одна из обезьянок выстучала 21 клави- шу в любой произвольной комбинации, после чего мы дали им номиналы букв и пробе- лов, обеспечивающих фразу “Буря мглою небо кроет”, а другая обезьянка должна это точ- но повторить! Именно в подобном случае мы и сталкиваемся с невоспроизводимыми величинами, т.е. реальными буквенными, числовыми, графическими или иными комбинациями, кото- рые возникают в природе лишь однажды и их повторение заведомо невозможно. Это мо- гут быть комбинации случайных чисел, которые создает машина, редкие последователь- ности выпадения цифр и цветов в рулетке. Это графики излучения космических объектов, регистрация обстоятельств солнечных вспышек, погодных и иных условий. Это распреде- ление молекул газа по скоростям и направлениям движения, распределение электронных импульсов, регистрируемых при рентгеновском облучении вещества. Физики всегда пытаются получить воспроизводимые объекты – именно они дают основание говорить о строгой научности в изучении природы и о соответствии опыта те- оретическим моделям, которые, в силу высокой степени математизации этой науки, тре- буют исключительно условий воспроизводимости. Стохастические результаты не очень устраивают физиков, хотя природа (особенно на уровне микромира) как раз больше на- строена на невоспроизводимость своих эффектов. Рассмотренные выше объекты и θ также являются невоспроизводимыми величина- ми, поэтому-то в конкретной серии математических операций или в пределах даже одного уравнения они никогда не смогут быть тождественными. Невоспроизводимые величины необходимо широко включать в контекст математиче- ских или логических операций. Для этого нужна особая алгебра невоспроизводимых вели- чин. В отличие от неопределенно больших и неопределенно малых величин, невоспроиз- водимые величины могут иметь не только экстремально полярные области значений, но и любые другие. Установим пять таких областей значений. Одна из них – т – область чело- веческого опыта, условно простирающаяся от 10 8 до 10 8 . Область R – зона больших, но вполне определенных величин, скажем, 3,97327 × 10 17 . Область δ – зона весьма малых, но также вполне определенных значений, например, 2,8179409238 × 10 15 . Наконец, области и θ – зоны неопределенно больших и неопределенно малых величин. Таким образом, в обозначении невоспроизводимой величины будет лежать и символ ее области значений: Ψ δ , Ψ т . Вот начатки алгебры невоспроизводимых величин (сим- вол Ψ ε означает произвольную область значений; индексы +1 и –1 означают переход в со- седнюю область, если считать положительным направлением вектор θ δ т R ):

Ψ ε + Ψ ε = Ψ ε ; Ψ ε – Ψ ε = q < ε; Ψ ε + n = Ψ ε ; Ψ ε / n = Ψ ε ; Ψ ε · n = Ψ ε ; Ψ ε / Ψ ε = q;

Ψ ε n = Ψ ε ± 1 ; R · Ψ ε = Ψ ε ± 1 ; ·Ψ ε = ; n Ψ = q; Ψ ε / θ = ; / Ψ ε = ; Ψ ε / = θ.

Интересными приложениями к этой алгебре являются выражения для некоторой суммы невоспроизводимых величин

ΣΨ ε = ε · q,

а также для произведений:

Ψ × Ψ θ ~ Ψ R × Ψ δ ~ Ψ т .

К сожалению, невоспроизводимые величины нельзя класть основанием фундамен- тальных теорий, в то же время с ними можно успешно работать в области широкомас-

штабных статистических или синергетических исследований. Тогда может пригодиться и предложенная здесь алгебра. Самый сложный физический объект, имеющий синергетическую природу – погода.

В ее формировании участвует огромное число невоспроизводимых по величине, по геоме-

трическим и векторным соотношениям параметров. Сейчас погоду умеют вычислять го- раздо точнее, нежели двадцать – тридцать лет назад. Но и сейчас, и в ближайшем будущем точность предсказаний вряд ли станет предельно надежной. С другой стороны, достаточ- но хаотические наборы как относительно стабильных, так и постоянно изменяющихся

параметров, формирующих погоду, чаще всего приводят к довольно типичным случаям.

В этом видится важное следствие синергетики: при полной невозможности повторения

всей совокупности метеорологических условий формируются такие их синглеты, которые обеспечивают видимую повторность и даже относительную стабильность большинства погодных феноменов (скажем, ясно, солнечно, тепло, дождливо, ветрено и т.д.). На языке алгебры невоспроизводимых величин эту ситуацию можно отразить следу- ющим образом:

Σ(Ψ P · Ψ W ) = A, B, C, D;

Σ(Ψ P · Ψ W ) + Σ(Ψ R · Ψ V ) = X, Y, Z,

где Σ(Ψ P · Ψ W ) – сумма некоторого набора (Ψ P ) параметров Ψ W , делающих погоду, которую для типичных случаев можно выразить как A, B, C, D. Для экстремальных случаев X, Y, Z соответствующий набор дополняется экстремальным пакетом параметров Σ(Ψ R · Ψ V ). Почти все земные процессы, которые мы представляем себе как относительно ста - бильные, являются среднестатистическими состояниями синергетического поля множест- венных уникальных параметров. Наиболее ярким синергетическим объектом природы является, видимо, физическое пространство. Всем хорошо известна эйнштейновская теория относительности, посту- лирующая относительный характер скорости. Однако основу данного явления составляет неопределенность в измерении самого пространства. Когда мы измеряем некоторое расстояние (например, длину дорожки в саду) под на- шей рулеткой вместе с Землей по орбите Солнца успевают проскочить сотни километров, а вместе с Солнцем по орбите вокруг центра Галактики промелькнут свои тысячи киломе- тров, наконец, вместе с нашей Галактикой по отношению к далеким квазарам будут “про- паханы” уже миллионы километров (причем как бы “одновременно во все стороны”, так как выявить какое-то превалирующее направление во Вселенной не представляется воз- можным!). В свете сказанного, важно то, что у самого пространства нет никакой собственной структуры, меры, размерности: любой измеренный сантиметр может оказаться одновре- менно огромным космическим расстоянием. Для такого понимания относительности про- странства прекрасно подойдут уравнения неопределенных величин. Если бы у нас была возможность, отмеряя свои отрезки длины на Земле, мгновенно ставить фишки в реаль- ном и более широком космическом пространстве, которое способен созерцать покоящий- ся в космической системе координат сторонний наблюдатель – отмеренные нами метры для него могли бы выглядеть как последовательность весьма разных интервалов (скажем, 10 243 м, 27 821 м, 9 275 м и т.д.). Разница зависит от времени, за которое отмерен тот или иной метр. Математически выразить эту ситуацию можно так:

qn = q,

где q может принимать любые (разумные) численные значения. Для землян единичное q со- ответствует одному метру, для стороннего наблюдателя результаты замеров qn (даже если n невелико, скажем 4 или 9) выглядят подчас как десятки, сотни или тысячи километров. Относительность скорости, таким образом, является следствием относительности пространства. Поэтому любую постоянную скорость, заданную параметрами υ = s/t в обо- бщенном космическом смысле можно выразить через υ = q(s)/t = q(υ).

Известный английский математик Дж. Литлвуд предложил способ записи очень боль- ших (“непредставимых”) чисел в виде многоэтажных степенных показателей, наподобие

тех, о которых говорилось в начале статьи: “десять в степени десять в степени десять…

в десятой степени”. Он же установил, что при количестве этажей свыше двух квадраты

чисел уже неотличимы от самих этих чисел, а свыше трех – неотличимы и все другие сте- пени. Этот вывод поначалу кажется странным, так как квадрат увеличивает число зна- чащих цифр примерно вдвое, куб – втрое и т.д. Еще более удивительно, что фактически “равными” становятся трехэтажные числа при любых исходных основаниях свыше двух (2 3Е = 10 3Е = 1000 000 3Е и т.д.). Однако это действительные следствия предложенной Лит- лвудом суперлогарифмической записи чисел. Многоэтажные показатели могут быть выра- жены любыми десятичными дробями – тогда, например, (10 4,78 Е ) 13 = 10 4,7800 Е , т.е. возве- денное в тринадцатую степень суперчисло практически равно (по форме многоэтажной

записи) самому себе, ибо отличия появятся лишь в невообразимо далеких знаках показа- теля многоэтажности после запятой: 4,7800000000000………1 Е. Данный способ исчисления находится, как видим, на полпути к алгебре неопределен- но больших величин с ее несколько непривычными пока для пользователей следствиями. Кантор, как известно, пришел к выводу о том, что счетное бесконечное множест- во и множество континуума имеют принципиально разные “мощности”, т.е. они не со- поставимы по масштабам и свойствам. Как мы видели ранее, величины , получаемые

в разных формулах или стоящие на разных местах в одной формуле, действительно долж-

ны разниться – это же невоспроизводимые числа! Но даже в весьма жестком выражении