Вы находитесь на странице: 1из 219

Вопросы философии. 2015. № 11. С.

5–37

Культурно-историческое сознание ученых-гуманитариев в контексте современных


тенденций в науке: Опыт федеральных университетов. Материалы “круглого сто-
ла – онлайн-конференции”1
В мае 2015 г. журнал “Вопросы философии” провел в Калининграде “круглый стол –
онлайн-конференцию” “Культурно-историческое сознание ученых-гуманитариев в кон-
тексте современных тенденций в науке: Опыт федеральных университетов” на базе двух
федеральных университетов (БФУ им. И. Канта, Калининград; ДВФУ, Владивосток) при
участии философов московских ВУЗов (МГУ им. М.В. Ломоносова, МПГУ, НИУ ВШЭ).
Участники обсуждали проблемы современной науки, ее превращения в социально-эконо-
мический институт, последствия нарастания прикладных исследований. Ниже публику-
ются материалы “круглого стола – онлайн-конференции”.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: философия и методология науки, теория познания, эпистемо-
логия, фундаментальное, прикладное, гуманитарные науки, естествознание, достоинство
знания.
Участники:

ПРУЖИНИН Борис Исаевич – доктор философских наук, главный редактор журнала


“Вопросы философии”, ведущий научный сотрудник Института философии РАН, профес-
сор Школы философии Факультета гуманитарных наук Национального исследовательско-
го университета “Высшая школа экономики”, Москва.
АЖИМОВ Феликс Евгеньевич – доктор философских наук, профессор кафедры фи-
лософии, директор Школы гуманитарных наук Дальневосточного федерального универ-
ситета, Владивосток.
БАЛАНОВСКИЙ Валентин Валентинович – кандидат философских наук, старший
научный сотрудник Института Канта Балтийского федерального университета им. И. Кан-
та, Калининград.
ГИЛЬМАНОВ Владимир Хамитович – доктор филологических наук, профессор ка-
федры зарубежной филологии факультета филологии и журналистики Института гумани-
тарных наук Балтийского федерального университета им. И. Канта, Калининград.
ГРАНОВСКАЯ Ольга Леонидовна – кандидат философских наук, доцент кафедры
философии Школы гуманитарных наук Дальневосточного федерального университета,
Владивосток.

1
Организация “круглого стола – онлайн-конференции” и подготовка его материалов осущест-
влены при финансовой поддержке РГНФ, проект № 13-03-00336 “Концептуальный каркас культур-
но-исторической эпистемологии и современные тенденции в методологии гуманитарных исследова-
ний”. “Round table-online conference” was organized and prepared with financial support of RFH, project
№ 13-03-00336 “The conceptual framework of culture-historical epistemology and modern tendencies in
methodology of humanities”.

5
ГРИФЦОВА Ирина Николаевна – доктор философских наук, профессор, заведующая
кафедрой философии Института социально-гуманитарного образования Московского пе-
дагогического государственного университета, Москва.
КУЗНЕЦОВА Ирина Сергеевна – доктор философских наук, профессор кафед-
ры философии Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета
им. И. Канта, Калининград.
МИКЕШИНА Людмила Александровна – доктор философских наук, профессор ка-
федры философии Института социально-гуманитарного образования Московского педа-
гогического государственного университета, Москва.
ПОВИЛАЙТИС Владас Ионо – доктор философских наук, профессор кафедры фило-
софии Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета им. И. Кан-
та, Калининград.
ПОЛЯНСКИЙ Дмитрий Викторович – кандидат философских наук, доцент кафедры
философии Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета им.
И. Канта, Калининград.
ПОПОВА Варвара Сергеевна – кандидат философских наук, доцент кафедры филосо-
фии Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета им. И. Кан-
та, Калининград.
САБАНЧЕЕВ Рустам Юнусович – магистр философии, Государственный академи-
ческий университет гуманитарных наук, Москва.
СОРИНА Галина Вениаминовна – доктор философских наук, профессор кафедры фи-
лософии языка и коммуникации философского факультета Московского государственного
университета им. М.В. Ломоносова, Москва.
ЧАЛЫЙ Вадим Александрович – кандидат философских наук, доцент, заведующий
кафедрой философии Института гуманитарных наук Балтийского федерального универ-
ситета им. И. Канта, Калининград.
ЩЕДРИНА Ирина Олеговна – магистр философии, Государственный академический
университет гуманитарных наук, Москва.
ЩЕДРИНА Татьяна Геннадьевна – доктор философских наук, профессор кафедры
философии Института социально-гуманитарного образования Московского педагогичес-
кого государственного университета, редактор журнала “Вопросы философии”, Москва.
ЮРОВ Артем Валерианович – доктор физико-математических наук, профессор, про-
ректор по научной работе Балтийского федерального университета им. И. Канта, Кали-
нинград.
ЯЧИН Сергей Евгеньевич – доктор философских наук, профессор, заведующий ка-
федрой философии Школы гуманитарных наук Дальневосточного федерального универ-
ситета, Владивосток.
Цитирование: Культурно-историческое сознание ученых-гуманитариев в контексте
современных тенденций в науке: Опыт федеральных университетов. Материалы “круг-
лого стола – онлайн-конференции”. Участники: Б.И. Пружинин, Ф.Е. Ажимов, В.В. Ба-
лановский, В.Х. Гильманов, О.Л. Грановская, И.Н. Грифцова, И.С. Кузнецова, Л.А. Ми-
кешина, В.И. Повилайтис, Д.В. Полянский, В.С. Попова, Р.Ю. Сабанчеев, Г.В. Сорина,
В.А. Чалый, И.О. Щедрина, Т.Г. Щедрина, А.В. Юров, С.Е. Ячин // Вопросы философии.
2015. № 11. С. 5–37.

6
Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 5–37

Cultural Historical Consciousness of Scientists-Humanitarians in the Context of Modern


Tendencies in Science: Experience of Federal Universities. Materials of “Round Table –
Online conference”
In May, 2015 “Voprosy Filosofii” held “round table online – conference” “Cultural
Historical Consciousness of Scientists-Humanitarians in the Context of Modern Tendencies in
Science: Experience of Federal Universities” on basis of two federal universities I. Kant BFU
(Kaliningrad) – FEFU (Vladivostok) with participation of philosophers from Moscow universities
(Lomonsov Moscow State University, Moscow Pedagogical State University, National Research
University Higher School of Economics). Participants discussed problems of modern science, its
transformation to the social economical institute, consequences of increase of applied researches.
The materials of “round table – online conference” are published below.
KEYWORDS: philosophy and methodology of science, theory of cognition, epistemology,
fundamental, applied, humanities, natural science, value of knowledge.
Participants:
PRUZHININ Boris I. – DSc in philosophy, editor in chief of journal “Voposy Filosofii”,
IPhRAS distinguished research fellow, professor at School of Philosophy of faculty of Humanities
at National Research University Higher School of Economics, Moscow. prubor@mail.ru
AZHIMOV Felix E. – DSc in philosophy, professor of philosophy department, director of
School of Humanities at Far Eastern Federal University, Vladivostok. felix02@mail.ru
BALANOVSKIY Valentin V. – CSc in philosophy, senior researcher at department of Kant
Institute at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. v.v.balanovskiy@yandex.ru
CHALY Vadim A. – CSc in philosophy, docent, head of department of philosophy of Institute
of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. vadim.chaly@gmail.
com
GILMANOV Vladimir H. – DSc in philology, professor at department of foreign philology
of faculty of philology and journalism of Institute of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal
University, Kaliningrad. gilmanov.wladimir@rambler.ru
GRANOVSKAYA Olga L. – CSc in philosophy, docent at department of philosophy at
School of Humanities at Far Eastern Federal University, Vladivostok. nampishite@yandex.ru
GRIFTSOVA Irina N. – DSc in philosophy, professor, head of department of philosophy of
Institute of social humanitarian education at Moscow Pedagogical State University, Moscow.
grif811l@yandex.ru
KUZNETSOVA Irina S. – DSc in philosophy, professor at department of philosophy of
Institute of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. i_s_k@inbox.
ru
MIKESHINA Ludmila A. – DSc in philosophy, professor at department of philosophy of
Institute of social humanitarian education at Moscow Pedagogical State University, Moscow.
mickeshina.lyudmila@yandex.ru
POLANSKI Dmitry V. – CSc in philosophy, docent at department of philosophy of Institute
of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. dvpolianski@gmail.
com
POPOVA Varvara S. – CSc in philosophy, docent at department of philosophy of Institute of
Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. varyud@mail.ru

7
POVILAYTIS Vladas I. – DSc in philosophy, professor at department of philosophy of
Institute of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. vladas.
povilaitis@gmail.com
SABANCHEEV Rustam Yu. – master of philosophy, State Academic University for
Humanities, Moscow. silvermarker@yandex.ru
SHCHEDRINA Irina O. – master of philosophy, State Academic University for Humanities,
Moscow. semargel@mail.ru
SHCHEDRINA Tatiana G. – DSc in philosophy, professor at department of philosophy of
Institute of social humanitarian education at Moscow Pedagogical State University, editor of
journal “Voprosy Filosofii”, Moscow. tannirra@yandex.ru
SORINA Galina V. – DSc in philosophy, professor at department of philosophy of language
and communication of faculty of philosophy at Lomonosov Moscow State University, Moscow.
gsorina@mail.ru
YACHIN Sergei E. – DSc in philosophy, professor, head of department of philosophy at
School of Humanities at Far Eastern Federal University, Vladivostok. yachin@land.ru
YUROV Artem V. – DSc in physics and mathematics, professor, vice-rector for research at
Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. aiurov@kantiana.ru

Citation: Cultural Historical Consciousness of Scientists-Humanitarians in the Context of


Modern Tendencies in Science: Experience of Federal Universities. Materials of “Round Table –
Online conference”. Participants: Boris I. Pruzhinin, Felix E. Аzhimov, Valentin V. Balanovsky,
Vadim A. Chaly, Vladimir H. Gilmanov, Olga L. Granovskaya, Irina N. Griftsova, Irina
S. Kuznetsova, Ludmila A. Mikeshina, Dmitry V. Polanski, Varvara S. Popova, Vladas
I. Povilaytis, Rustam Yu. Sabancheev, Irina O. Shchedrina, Tatiana G. Shchedrina, Galina
V. Sorina, Sergei E. Yachin, Artem V. Yurov // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 5–37

8
Культурно-историческое сознание
ученых-гуманитариев в контексте
современных тенденций в науке:
Опыт федеральных университетов
Материалы “круглого стола – онлайн-конференции”

Пружинин1: Проблемное ядро темы, которая выносится для обсуждения на “круглом


столе – онлайн-конференции”, я бы очень кратко сформулировал так: “прикладнизация” –
“прикладнизация науки”. Признаюсь, я придумал это жуткое слово “прикладнизация” для
того, чтобы привлечь внимание к процессам, которые весьма интенсивно протекают в сов-
ременной науке и которые представляются мне, мягко говоря, весьма рискованными для
науки как культурно-исторического феномена. Нет, не о катастрофе речь, но и разруши-
тельные моменты в этих процессах очевидно присутствуют и они не случайны. По сути
своей они являются реакцией науки на достаточно жесткий социально-экономический за-
прос – мы живем сегодня в социальной среде, где на науку смотрят в значительной степе-
ни потребительски. И это многое меняет в науке – от эпистемологических параметров вы-
рабатываемого прикладного знания до общей организационной структуры современной
науки и нравственной атмосферы в научном сообществе.
Наука сегодня уже практически превратилась в гигантский социальный институт, что
проявляется и на уровне дисциплинарной структуры науки, и на уровне отдельных исследо-
вательских направлений, причем проявляется как в науках естественных, так и в науках гу-
манитарных, пусть и по-своему. Кроме того, эти изменения обнаруживают себя и в системе
подготовки научных кадров, и в целом в системе образования. Очевидно, что сами измене-
ния – результат вполне объективного процесса, а не чьи-то происки. И дело отнюдь не сво-
дится к тому, чтобы кого-то опровергнуть и что-то раскритиковать. Цель нашего обсуждения
в том, чтобы понять происходящее как проблему – оценить перспективу (минусы и плюсы),
наметить, что можно и нужно делать в сегодняшней ситуации. Иными словами, вопрос в
том, каков смысл происходящих сегодня в науке изменений и к чему они могут привести.
А привести они могут, и это сегодня уже очевидно, к самым различным последствиям,
включая летальные для науки. Именно так. Есть культуры, где наука и сегодня не органич-
на. Были в истории периоды, когда науки как особой социокультурной области деятель-
ности не было. Надо полагать, возможна и будущая культура без науки. Философия сегод-
ня ориентирована поисками условий, при которых наука сохранила бы свой социальный и
культурный статус. Ориентирован на такой поиск и наш “круглый стол”.
Очевидно, тематика нашего обсуждения является многоаспектной. Очевидно так же
что все аспекты нашей темы важны, но не менее важно не утерять общую направленность
обсуждения. И здесь я надеюсь не только на концептуальный такт участников, но и на
то, что в этом “круглом столе – онлайн-конференции” представлены Калининград и Вла-
дивосток (Балтийский федеральный университет и Дальневосточный федеральный уни-
верситет), а также московские вузы (МГУ, МПГУ, НИУ ВШЭ). Два университета феде-
ральных, с двух краев нашей гигантской страны! Разные региональные обстоятельства,
разный опыт работы в контексте меняющей свои социокультурные очертания науки. Сов-
ременные Интернет-технологии – скайп – позволяют нам обсудить этот опыт вместе, ос-
мыслить ситуацию в целом, наметить магистральные направления и проблемные точки.

1
Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта РГНФ, проект № 14-03-00587
“Достоинство знания: ценностные основания культурно-исторической эпистемологии”. The research
was made with the financial support from RFH, project № 14-03-00587 “The value of knowledge: the value
grounds of culture-historical epistemology”.

9
Ажимов: Борис Исаевич, а вопрос можно задать? У меня вопрос ко всем участникам
и, в первую очередь, наверное, все-таки к Вам, Борис Исаевич. Поскольку Вы задали тема-
тику, тон, то мы воспринимаем сейчас прикладнизацию, о которой говорим, исключитель-
но в негативном ключе. А поскольку мы, дальневосточники, как правило, оптимисты, то я
хотел бы провокационный вопрос задать: а есть ли какие-либо плюсы в прикладнизации
гуманитарной и, может быть, естественнонаучной сферы? И, в частности, если мы захо-
тим оценить продуктивность нашей сегодняшней встречи, так сказать, измерить ее с точ-
ки зрения прикладной эффективности, то нам помимо критики этой прикладнизации все
равно придется прояснить, какие плюсы у нее есть. Я интуитивно тоже сейчас нахожусь
на позиции, так сказать, критики прикладнизации, но, тем не менее, хочу для себя прояс-
нить: на Ваш взгляд, Борис Исаевич, есть ли у прикладнизации позитивный смысл?
Пружинин: Плюсов очень много, они очевидны. Результаты прикладнизации вокруг
нас. Мы сегодня живем в мире, который создан на базе науки и благодаря ее техническим
приложениям. Я просто хотел акцентировать другую сторону этого процесса. Разговор по
схеме “с одной стороны… с другой стороны…”, как правило, результатов не дает. Конеч-
но, очень провокационно звучит термин “прикладнизация”, но цель в том, чтобы найти
формы (идейные и организационные), в которых наука может преодолеть некоторые ми-
нусы этой самой прикладнизации. Еще в 1935 г. Петр Леонидович Капица говорил, что у
нас часто путают фундаментальную науку и прикладную. Эта путаница продолжается и
сегодня. Между тем, различие состоит в том, что результаты фундаментальной науки оце-
нивают специалисты, т.е. научное сообщество, а результаты прикладной – в конечном сче-
те, заказчик. Может ли это обстоятельство сказаться на научной деятельности, скажем, на
сфере внутринаучных коммуникаций? Конечно, да. Вот пример, я его заимствую из жур-
нала Nature [Begley, Ellis 2012 web], он яркий: в США попытались повторить результа-
ты пятидесяти трех исследований в области молекулярной биологии раковых клеток. Из
пятидесяти трех воспроизвести удалось только шесть. Остальные не воспроизводились.
Первая мысль, естественно: это все фальсификации. Но нет, не так. Ситуация сложнее.
Ситуация в том, что частной собственностью становится самая дорогая часть исследо-
вания – метод. И, в результате, разрушается традиционная коммуникация науки. Когда в
восемнадцатом, в девятнадцатом веке ученый что-то открывал (я про семнадцатый не го-
ворю!), первое, что он делал – сообщал своим коллегам об этом. И они могли проверить,
критически оценить. А сейчас? Сейчас “купите – проверяйте”. Разрушаются традицион-
ные внутринаучные коммуникации, и научное сообщество вынуждено работать в новых
условиях (см.: [Пружинин 2014]). Я уже не говорю про оборонную сферу. Очевидно, мно-
гое меняется в науке. И вопрос в том, сумеем ли мы преодолеть такого рода негативные
процессы и сохранить науку как область культуры, как сферу культурной деятельности,
прежде всего, в рамках которой вырабатываются результаты, имеющие также и самое не-
посредственное жизненное и практическое значение. Вот об этом хотелось бы поговорить.
Кто хотел бы выступить? Ирина Сергеевна, может, Вы?
Кузнецова: Я хотела бы такой аспект рассмотреть: прикладнизация гуманитарного
знания и ее последствия для естествознания. В последнее время очень многие ученые,
как за рубежом, так и в нашей стране (сошлюсь, например, на Георгия Геннадиевича Ма-
линецкого) обращают внимание на то, что сейчас резко затормозился процесс появления
принципиально нового знания. В Интернете я встречала утверждение, что по количест-
ву фундаментальных открытий мы сейчас находимся на уровне 1600 г. Не знаю, насколь-
ко точен этот расчет, но на его основании делался вывод чуть ли не о движении в новое
средневековье. Я думаю, что такого рода рассуждения связаны именно с прикладнизацией
философского и гуманитарного знания. Действительно, вместо мощной мировоззренчес-
кой структуры, которая могла бы вовлекать в обсуждение фундаментальных проблем и ес-
тественников, мы сегодня начинаем двигаться именно к прикладнизации. Причем и праг-
матизм власти во всем мире тоже в этом движении заметную роль играет. Вспоминается
замечание Сергея Петровича Капицы: “Сколько нужно под открытие закона всемирного
тяготения Ньютону выделить?” Когда подобного уровня исследовательские задачи про-
ецируются на простой финансовый расчет, на желание определить, каков от них экономи-

10
ческий эффект, когда гуманитарное знание сводится к разработке рекомендаций для власт-
ных структур, то мы и получаем в науке ситуацию 1600 г. Это с одной стороны.
С другой стороны, можно ведь говорить о прикладнизации в ином смысле. Я вспо-
минаю нашего Владимира Никифоровича Брюшинкина, который говорил о прикладном
кантоведении, о философских исследованиях, способствующих тому, чтобы глубочайшие
мысли Канта и других мыслителей становились внутренним содержанием современного
мировоззрения, прежде всего, мировоззрения ученых, занимающихся фундаментальным
познанием. Например, можно говорить о том, что все исследования в области математи-
ки великого Давида Гильберта имели своим источником, в значительной мере, его глубо-
кий интерес к Канту. Вот в таком плане прикладнизация, конечно, могла бы быть весьма и
весьма полезной. Между прочим, этот интерес Гильберта к Канту был сформирован в нем
с детства его матушкой. А сегодня меня глубоко печалит то, что происходит в преподава-
нии. В свое время на математическом факультете мы философию читали для математиков.
На биологическом – для биологов, с тем, чтобы они все-таки видели какое значение это
имеет для их науки. А сегодня – стандартизация программ и лекционных курсов, которая
даже хуже прикладнизации в первом из упомянутых мной смыслов этого термина. Или,
точнее, одно из ее следствий. Стандартизация образования – это чрезвычайно опасное яв-
ление. И я думаю, что в этом, в частности, выражается кризис современной культуры в це-
лом. Это кризис культуры мышления, в ходе которого глубокие теоретические рассужде-
ния, серьезная философия уходят на второй план. И даже не на второй, а еще дальше.
Пружинин: Спасибо. Вопросы?
Сорина: Ирина Сергеевна, уточните, пожалуйста: не кажется ли Вам, что расчеты по
количеству фундаментальных исследований, которые Вы упомянули, связаны с тем, что
наука и научная деятельность в целом становятся чем дальше, тем более закрытой зоной?
В открытую печать попадает не так много. А о том, что, так сказать, хранится во всяких
сейфах, мы просто не можем знать. Может быть, в этом проблема, а не в том, что фунда-
ментальных достижений сегодня мало?
Кузнецова: Я думаю, что в этих расчетах, при всей их условности, речь идет не только
об открытиях, которые составляют государственную тайну. Речь идет о том, что внутри са-
мих прикладных исследований, которых становится все больше, возникает эта проблема.
В них возникает дефицит того, так сказать, светоносного опыта, который открывает даль-
нейшие познавательные перспективы. Вот пример. Мы сейчас все, так сказать, компьюте-
ризованны, но ведь основы этого компьютерного мира – шестьдесят девятый год. В 1969 г.
появился прообраз Интернета. Но таких прорывов, в общем-то, достаточно немного. На
меня сильное впечатление произвела лекция Жореса Ивановича Алферова у нас в универ-
ситете. Он говорил, что, собственно, вся наука прикладная в том смысле, что открытия
фундаментальные спустя даже десятилетия или столетия все равно входят в жизнь. Меж-
ду тем сегодня идет сокращение финансирования фундаментальных исследований – счи-
тается, что они не столь актуальны. Но ведь через десять, двадцать, через сто лет резуль-
таты этих исследований могут стать основой мощных прикладных исследований. Вот эту
простую истину нужно, наверное, донести до тех, кто планирует финансирование науки и
тем самым, можно сказать, влияет на процессы, происходящие в ней.
Пружинин: Мы начали говорить о различных аспектах прикладнизации в конкрет-
ных областях знания. Давайте продолжим эту тему.
Грифцова: Да, я могу сказать о роли логики как пропедевтики научного мышления во-
обще. Замечу, что проблемы, вынесенные в качестве темы этого “круглого стола” дейст-
вительно очень важные, интересные и в некотором смысле необычные. Мы в таком ра-
курсе давно не рассуждали. Я бы хотела сосредоточиться на вопросе, который поставлен
теми, кто замыслил этот “круглый стол”: “Как в конкретной исследовательской области (в
данном случае моя исследовательская область – это логика) данная тенденция приклад-
низации может выглядеть?” На мой взгляд, здесь следует говорить о том, что для логики
это проблема соотношения теоретической и практической логики, т.е. кантовский вопрос
во главе стоит: как возможна практическая логика. И если говорить о данной проблеме
прикладного значения логики, то, мне кажется, нужно рассматривать как бы три возмож-

11
ных варианта. Главный из этих трех, первый – логика как теоретическая, но занимающа-
яся практическим рассуждением; второй вариант – логика как абстрактная система, кото-
рая реализуется в конкретных предметных областях. И третий, о котором я хочу сказать
еще два-три слова, – это логика как социокультурный феномен. Мы должны понять, какую
роль играет логика в современном обществе, в чем ее значимость для человека, т.е. то, о
чем вы, Борис Исаевич, говорили во вступительном слове.
В этом смысле я вижу “прикладное” значение логики шире; наверное, это имеет зна-
чение для всех гуманитарных исследований. Сегодня гуманитарные исследования высту-
пают не только в роли “технологий”, они развивают и поддерживают фундаментальные
ценности общества. В этом смысле логика, конечно, является основой рациональности. Я
полагаю, что рациональность – это базовая ценность общества, и сохранение логики, ее
влияния в этом контексте очень важно. Здесь можно вспомнить К. Поппера, который гово-
рил, что логика есть теория рациональной критики, а в свою очередь рациональная кри-
тика – это основа свободного, открытого общества, в котором на первом месте стоит куль-
тура переговоров, обсуждения, принятия решений и т.д. Мы все знаем, сколь плачевно
обстоит дело с этими культурными компонентами в нашем обществе. Возникает вопрос:
как повернуть логические исследования в эту сторону? Только в этом смысле “приклад-
низация” логики, на мой взгляд, имеет позитивный эффект, т.е. оборачивается фундамен-
тальностью. Об аналогичном эффекте можно говорить и для философии, конечно.
Не менее важный вопрос, вынесенный на наше обсуждение, о классификации наук,
о том, насколько эффективно сегодня деление на естественные и гуманитарные. Вообще-
то принято выделять еще и “формальные” науки, куда как раз попадают логика, математи-
ка, ну, и некоторые другие современные науки когнитивные. Эти области знания являются
формальными, поскольку их приложимость не ограничивается только практической жиз-
нью, ведь они занимаются структурами, универсальными (в смысле применимости) для
всех научных областей. Думаю, что имеет смысл поставить вопрос о специфике процес-
сов “прикладнизации” и “социализации” в формальных науках.
Примечательно, что если посмотреть исторически, ретроспективно, то развитие ло-
гики как области знания выглядит, с точки зрения “прикладнизации”, достаточно забав-
но. Она начинает формироваться как практическая дисциплина. Потом, выражаясь сло-
вами Николая Яковлевича Грота, идет тенденция к уравновешиванию теоретических и
практических задач в логике (это в XVIII в. проступает). А затем развитие логики идет по
пути неуклонного преобладания как раз теоретической ее составляющей. В результате в
ХХ в. она превращается в формальную, формализованную область знания. Поэтому для
современной логики, на мой взгляд, актуальная задача состоит в осознании собственной
практической роли, т.е. возвращении себе фундаментальной культурной функции. Как это
сделать реально? Это задача, конечно, и для самих логиков, но и не только. Здесь важно
взаимное движение. С одной стороны, востребованность логики обществом, с другой –
поворот логиков к социокультурным проблемам, их отклик на вызовы времени, на интел-
лектуальные и духовные потребности общества. В этом смысле я вижу ее практическую
значимость.
В завершение хочу привести слова В.Ф. Асмуса. Он говорил в одной из своих лек-
ций: “Ни одна наука не вправе отказаться от ответа на вопросы для чего она, какую цен-
ность представляет она для жизни, какие изменения произошли бы в судьбе человечест-
ва, если бы эта наука вдруг перестала быть достоянием культуры” ([Асмус 1995]; цит. по:
[Грифцова 1998, 3]). Вот вопрос, о котором Вы, Борис Исаевич, говорили. Что будет с об-
ществом, если не будет логики? Когда-то здесь на калининградской земле, на чтениях па-
мяти Владимира Никифоровича Брюшинкина, награждая детей, участвовавших в логи-
ческой олимпиаде, я задала детям вопрос: что произойдет, если все будут изучать логику?
Хорошо это или плохо? Один мальчик сказал: “будет плохо”, потому что все тогда будут
понимать, анализировать и из-за этого будут ссориться. Я думаю, что наша культурная,
фундаментальная миссия как ученых, как логиков состоит в том, чтобы сформировать по-
зитивный образ логики в нашем обществе. Спасибо за внимание.

12
И.О. Щедрина: У меня вопрос к Ирине Николаевне, если можно. Вы говорите о гума-
нитарных технологиях как проявлении прикладнизации. Но несмотря на их связь с куль-
турой, с фундаментальными вопросами, которыми занимается гуманитарное знание, как
по-вашему, будет ли продолжаться жесткое противопоставление логики как фундамен-
тальной категории и как прикладного инструмента, или все-таки можно достигнуть рав-
новесия между ними?
Грифцова: Я думаю, это сложно очень разделить. У логики особый статус. Истори-
чески сложилась ее двойственность. С одной стороны, она – теоретическая дисциплина, с
другой стороны, она – элемент культуры в несколько большем смысле. У нее особый ста-
тус. Не случайно, если мы посмотрим на историю интеллектуальной культуры, многие
философы считали необходимым высказать свою позицию по отношению именно к логи-
ке. Кто-то критиковал ее, кто-то пытался понять, кто-то прочитал ее по-своему (как Хай-
деггер). Рассел считал логику ключом ко всякой метафизике и т.п. Это балансирование
между фундаментальным и прикладным пониманием логики идет в философии постоян-
но. Поэтому я думаю, что этот вопрос, Ирина, тема отдельного исследования, этим надо
заниматься. У нас, к сожалению, нет традиции исследований, направленных на эту про-
блему.
Пружинин: Спасибо. Еще вопросы? Тогда, давайте продолжим.
Сорина: Я хотела продолжить эту линию анализа прикладнизации логики, если так
можно выразиться. Рассмотрим в качестве примера логику, превращенную в критичес-
кое мышление. Именно в этом качестве она приобретает практический характер, стано-
вится в каком-то смысле практической дисциплиной с позитивными коннотациями. Мы
можем говорить о приложимости логики к расширению знания, к исследованию различ-
ных проблем науки и культуры. Кстати говоря, в “Вопросах философии” много лет назад
мы с В.С. Меськовым опубликовали статью, которая так и называется “Логика в системе
культуры” [Сорина, Меськов 1996]. Отвечая на вопросы наших учителей Б.С. Грязнова
и Б.Н. Пятницына, мы в ней показываем, что будет с культурой, если из нее убрать логи-
ку. Обращаясь к современности, можно сказать, что именно критическое мышление про-
является в работе с понятиями, с проблемами концептуализации, и именно эта проблема-
тика присутствует во всех отраслях знания. Это можно показать на нескольких примерах.
Прежде всего, проблема соотношения гуманитарных и естественных наук. Каким об-
разом в естествознании происходит концептуализация? Как на этот процесс влияет фи-
лософия? У меня, как и у каждого из нас, есть своя любимая цитата-ситуация. Приведу
пример из беседы Н. Бора и В. Гейзенберга, которая опубликована в книге Гейзенбер-
га “Физика и философия” [Гейзенберг 1989 web], в которой они, в частности, обсужда-
ют вопрос о том, почему современные физики сохранили понятие “атом”. Ведь можно
было найти что-то другое. Их ответ выстраивается следующим образом: потому что мы
все учились в гимназии, мы все изучали философию, мы хотели быть поняты. Мы с Ири-
ной Николаевной уже давно проводим вместе идею о том, что человек очень консервати-
вен в своей интеллектуальной деятельности. Эта мысль весьма актуальна, особенно в сов-
ременных условиях, когда усиленно культивируют инновационное развитие. Я вовсе не
хочу сказать, что нет инновационного развития. Но для того, чтобы быть понятыми (осо-
бенно на методологическом уровне), очень часто исследователи прибегают к устоявшим-
ся, известным вещам. Именно в таких случаях вступает в силу критическое мышление,
критический анализ. Думаю, на слуху у каждого проблема мягкой силы, ее роли в глоба-
лизирующемся мире и т.д. Конечно же, все знают, что это словосочетание, слово-понятие,
метафора пришло к нам из США, что вводит его Дж. Най (см.: [Най 2004 web]). Можно
показать, почему он вводит именно это словосочетание. Но если мы обратимся к пробле-
матике критического мышления, концептуального анализа, то можем с удивлением обна-
ружить, что сама идея мягкой силы, практические проблемы, связанные с ее использова-
нием, имеют очень длинную историю. Есть публикации, посвященные этой тематике (в
частности, Ю.В. Ярмак прослеживает историю практического применения мягкой силы в
истории культуры). В то же время, замечу, что в теоретическом контексте эту идею фор-
мулировал еще Маркс.

13
В общественное сознание советской эпохи вошел знаменитый слоган, связанный с
именем Маркса: идея становится материальной силой, когда она овладевает массами. Об-
ращение к работе Маркса “К критике гегелевской философии права. Введение” (1844),
показывает, что его формулировка отличается от привычных интерпретаций в советских
учебниках по историческому материализму, в то же время основополагающий смысл этой
фразы не меняется. Восстановление формулировки Маркса в полном объеме позволяет, с
одной стороны, увидеть теоретическое осмысление проблем использования мягкой силы
в политической деятельности, сделанное задолго до Ная, с другой стороны, показать, что
мягкая сила проявляется в качестве формы интеллектуальной деятельности. В своей ра-
боте Маркс писал о том, что оружие критики не может быть заменено критикой оружием.
Далее он уточнял, что “…материальная сила должна быть опрокинута материальной же
силой…” [Маркс 1955, 422]. И уже после этого формулировал мысль, которая стала осно-
ванием для знаменитого слогана: “…теория становится материальной силой, как только
она овладевает массами” [Там же]. На мой взгляд, именно эта идея оказывается факти-
чески концептуальным ядром формирующегося понятия “мягкая сила”.
Другой пример. Питер Друкер, “гуру” менеджмента ХХ и даже XXI в. ввел понятие
“работники умственного труда”. Для Друкера это понятие является важнейшим, оно поз-
воляет ему показать изменения, происходящие в обществе, которое стремится к знаниям.
Он говорит о том, что основные проблемы производительных сил современности будут
связаны со сферой умственного труда. Друкер выделяет некоторые характеристики работ-
ников интеллектуальной сферы: ответственность, способность к самостоятельному при-
нятию решений, как бы опережающий взгляд на развитие и т.д. Но если мы проведем кон-
цептуальный анализ кантовского понятия “класс мыслителей”, то станет очевидным, что
два мыслителя говорят, фактически, об одном и том же, но только в разные эпохи. Только
Питер Друкер как бы забывает о том, что у Канта уже было понятие, пересекающееся с его
понятием, не учитывает в своих рассуждениях близкое по содержанию понятие из XVIII в.
Возникает вопрос, почему это происходит? Почему начинают вводиться новые понятия,
несмотря на то, что в истории уже есть подобные концептуальные образования? Почему
здесь не проходит терминологической остановки, как, например, с понятием “атом”? Все
это требует специального анализа. Вместе с тем замечу, что понятие “класс” очень нега-
тивно воспринимается среди современных исследователей-гуманитариев. И неважно, что
это класс мыслителей. Важно, что это “класс”.
В отличие от понятия “класс” понятие “soft power” ассоциируется с прогрессом, с тех-
ническим развитием, с современными компьютерными технологиями и т.д. Эти контекс-
туальные особенности важно учитывать при концептуальном анализе, при использовании
критического мышления. В этом контексте эффективность критического мышления как
одного из вариантов “приложимости” логики мне кажется, очевидна. Спасибо.
Пружинин: Может быть, у Владивостока, с берегов Тихого океана есть вопросы?
Ажимов: Пока вопросов у нас нет.
Повилайтис: У меня вопрос, касающийся не столько сферы науки, сколько препода-
вания. Нужно ли в принципе в случае логики делать акцент на прикладных курсах? Зачем
нам логика как учебная дисциплина? Способно ли развитие прикладных курсов логики
спасти ее как учебную дисциплину в вузе? Наконец, можно ли считать этот путь “приклад-
низации” логики перспективным? Можно ли говорить о ее спасении в ситуации уничто-
жения классической логики, радикального ее сокращения и формирования учебных кур-
сов по логике отдельно для правоведов, отдельно для историков, отдельно для биологов и
т.д.? Или это начало “конца”, по-вашему?
Грифцова: Давайте я еще два слова скажу. Это действительно сложный вопрос. Се-
годня многие предлагают искать новые формы бытия логики в дискурсе, обществе, обра-
зовании. И это должны быть такие формы, которые отвечают реальным запросам. Дейс-
твительно, социальный запрос на аргументацию есть, о чем свидетельствует появление
достаточно новой дисциплины под названием “неформальная логика”, которой я долго за-
нималась (см.: [Грифцова 1998]). Причем она не только практически, но и теоретически
развивается. Но все-таки обращаю ваше внимание, что это неформальная логика (с акцен-

14
том на слове “логика”). Ее теоретический базис необходимо сохранить, потому что если
мы сразу начнем с практических приложений, то уходит осознание специфики науки, ее
понятийного аппарата, терминологии. Без этого наука действительно погибает. Поэтому,
я думаю, здесь должно быть гармоничное сочетание. На мой взгляд, неформальная логи-
ка достигает такой гармонии, там есть основная часть и прикладная. Другой вопрос, что у
нас просто мало возможностей для высокого уровня преподавания этой дисциплины.
По поводу конца науки… У меня есть книжка Христиана Баумейстера “Логика” (см.:
[Баумейстер 1760]). Когда-то я читала лекции на курсах повышения квалификации по ло-
гике, и мы со слушателями обсуждали судьбу логики. Кто-то из них открыл последнюю
страничку “Логики” Баумейстера, где было написано: “конец логики…” (такими словами
завершался учебник). И если сегодня можно говорить о “конце” логики, то только в таком
смысле (“конец” учебника).
Сорина: Я тоже скажу, так как этот вопрос был адресован и мне. Во-первых, можно ли
заменить логику вот, например, курсом “Принятие решений”, курсом “Критическое мыш-
ление”. Ответ однозначный: нет. “Логику” никаким другим курсом нельзя заменить.
И.О. Щедрина2: Я хотела бы продолжить мысль Ирины Николаевны. Можно сказать,
что функции логики как учебной и научной дисциплины в настоящее время берет на себя
другое “свободное искусство” – риторика. В этом случае акцент делается не столько на
теорию, сколько на практику, аргументацию. Студент в первую очередь обучается “гово-
рению”, если можно так выразиться. Классическая логика остается некоторым каркасом,
методологией – и, одновременно, уходит в тень как дисциплина. Процесс анализа, мыш-
ления, взгляд на это “сверху”, а не “изнутри” становится все более проблематичным. И в
этом контексте особую роль в гуманитарном знании начинает играть нарратив, с помо-
щью которого в науку возвращается “объективированная субъективность”. Не секрет, что
восьмидесятые положили начало волне интереса гуманитарных наук к нарративу – имен-
но тогда, настаивают Харре и Брокмейер, ученые-гуманитарии пришли к мысли о том, что
и устная, и написанная повествовательная форма “…составляет фундаментальную психо-
логическую, лингвистическую, культурологическую и философскую основу наших по-
пыток прийти к соглашению с природой и условиями существования” [Брокмейер, Харре
2000, 30]. Об этой же волне интереса пишет Шейгал: «Восьмидесятые годы ХХ века озна-
меновали собой начало “нарративного поворота” в социальных науках, лейтмотивом ко-
торого стало утверждение, что функционирование различных форм знания можно понять
только через рассмотрение их нарративной, повествовательной, природы» [Шейгал 2007
web]. Помимо нарратива, этот поворот актуализировал целый ряд понятий (дискурс, кон-
текст, текст), однако именно нарратив “в настоящее время претендует на междисципли-
нарный статус в гуманитарных науках (в истории, психологии, социологии, социальной
антропологии)” [Касавин 2009, 554]. Понятие нарратива активно применялось в литера-
туроведении, лингвистике и теории литературы, однако сейчас приобрело более широ-
кий спектр значений в гуманитарных науках в целом. Современные исследователи пыта-
ются обнаружить специфические особенности нарратива среди других типов дискурса.
“Не вызывает сомнения значимость нарратива не только в художественной литературе и
ораторском искусстве, но в научном дискурсе” [Шейгал 2007 web]. В рамках проблемати-
ки нашего “круглого стола” нарратив приобретает особую значимость, поскольку может
эффективно связывать фундаментальные и прикладные гуманитарные исследования. Он
придает действительности и общекультурный, и конкретный прагматический смысл, со-
держит в себе целеполагание и мотивационный контекст высказывания. Он обладает та-
кими свойствами (“специфическая дискурсивная включенность”, “открытый и текучий
характер”), благодаря которым современная гуманитарная наука может использовать его
для выхода на междисциплинарный уровень.

2
Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта РГНФ, проект № 14-03-00587
“Достоинство знания: ценностные основания культурно-исторической эпистемологии”. The research
was made with the financial support from RFH, project № 14-03-00587 “The value of knowledge: the value
grounds of culture-historical epistemology”.

15
Пружинин: Я хочу заметить, что мы все говорим о должном, а как дело обстоит ре-
ально с преподаванием? Какое место занимают теперь логика, философия и другие гума-
нитарные дисциплины в реальном учебном процессе? Думаю, что другие участники еще
выскажутся по этому поводу. Я в свою очередь хочу заметить, что “прикладнизация” про-
является в современных исследованиях и на уровне организации деятельности ученого.
Ведь ни для кого не секрет, что большинство сегодняшних исследований грантовские. А
это значит: жесткие ограничения по срокам исполнения, а также ориентация на практи-
ческий результат. И тогда возникает противоречие между исследователем, ориентирован-
ным на фундаментальную проблематику (в том числе и социокультурную), и научным
менеджментом, требующим от него практическую значимость “здесь и теперь”, в конце
каждого года (практически, немедленно). Как быть с этим? Что будет происходить с логи-
кой в этих условиях?
Меня было слышно на Дальнем Востоке?
Ажимов: Да.
Пружинин: Еще вопросы? Кто хочет высказаться?
Гильманов: Борис Исаевич произнес слово, которое, с моей точки зрения, достаточ-
но точно и драматично отражает положение дел не только в гуманитарном пласте сов-
ременной науки. Более того, “прикладнизация” достаточно определенно характеризу-
ет нынешнюю культурно-цивилизационную ситуацию в целом. Хотим мы этого или нет,
но современная философия так или иначе диагностирует симптомы кризиса современной
культуры, а культурологические исследования свидетельствуют о цивилизационном тупи-
ке, из которого надо мужественно и аргументированно изыскивать выходы. Нужна соот-
ветствующая логика действия, если угодно, квантовая, позволяющая как бы скачком вый-
ти к новой социокультурной реальности.
С моей точки зрения, весь драматизм нынешней культурно-цивилизационной ситу-
ации как раз и заключается в необходимости прервать предшествующее историческое
движение и поставить вопрос о новом векторе истории. Ибо сегодня механизмы социа-
лизации, включая и “прикладнизационные” процессы в науке, по моему убеждению, не
социализируют в сущностном плане, а скорее разрушают структуру личности и основы
культуры, в том числе и научной.
Мы, как мне представляется, находимся в той точке развития гуманитарного знания,
где весьма актуальными представляются попытки спасти философию через герменевти-
ку, предпринятые в работах Дильтея и в ставших уже хрестоматийными работах Рикера и
Гадамера. В них речь идет о том, чтобы спасти философию именно как социально-куль-
турный, цивилизационный фактор. Именно в этом плане я также рассчитываю на эффект
нашего “круглого стола”. Известен ироничный вопрос Эйнштейна в одной из его послед-
них лекций в 1935 г.: “Если мышь смотрит на Вселенную – изменяется ли от этого состо-
яние Вселенной?” В этом же году Шредингер после обширной переписки с Эйнштейном
опубликовал статью, в которой и появился его знаменитый мыслительный эксперимент с
котом. И если сегодня попытаться дать ответ на этот вопрос, то можно констатировать: да,
изменяется.
Между прочим И. Кант предвосхитил ответ на этот вопрос: Вселенная изменяется в
силу того, что кот, мышь, а точнее – сознание человека, все еще великая зона тайны. Она
может быть раскрыта ни в коей мере не на основе подходов, ставших магистральными для
самоубийственной цивилизации ХХ в. В этой связи я надеюсь, что дальневосточные кол-
леги простят меня за некоторый, может быть, сумбур, и мы вместе способны создать со-
вершенно новую, инновационную программу, а лучше даже, может быть, какую-то инс-
титуцию. Может быть – Институт антропологии мира или онтологии мира. Но, в любом
случае, главный вопрос всех этих инноваций должен вернуть нас к известному кантовско-
му вопросу о человеке: что такое “я”? И этот вопрос в конечном итоге должен возвращать
сегодня нас всех к тому, что Серль определил в знаменитой работе “Открывая сознание
заново” как онтологию от первого лица. Нам сегодня, в нашей культурно-цивилизаци-
онной ситуации, интенсифицирующей в сознании негативные последствия прикладниза-
ционных процессов, нужно мужество, причем не ограниченное кругом университетской

16
элиты, а социально активное, буквально цивилизационно активное. Сегодня необходимо
мужество, чтобы выйти из этой герменевтики саморазрушения мира, в которую мы сегод-
ня попали. Спасибо.
И.О. Щедрина: Я хотела бы добавить небольшую реплику о негативном аспекте при-
кладнизации в наше время. В De dignitate et augmentis (“О достоинстве и приумножении
наук”) Бэкон прописывает возможности ученых, говорит о практической пользе науки для
государства, о пользе инноваций, но при этом разделяет прикладное и фундаментальное
знание, опыты плодоносные и светоносные. Сейчас же от ученых требуют только практи-
ческой ориентированности и фактически ничего другого.
Гильманов: Так оно и есть.
Пружинин: Спасибо. Еще вопросы, реплики? Дальневосточники? Мы все вас зовем
в бой. Сергей Евгеньевич, вы, я чувствую, готовы, да?
Ячин: Практически, да. И вопрос будет практический. В вашем университете (я имею
в виду БФУ им. И. Канта), как и везде, аспирантам преподают курс философии и истории
науки. Как вы оцениваете отношение аспирантов-гуманитариев к проблематике человека?
То есть обращаются ли они вообще к этой проблематике? Или иначе, остается ли сам че-
ловек в гуманитарных исследованиях?
Чалый: Спасибо за такой интересный вопрос. Судя по тем репликам, которые пос-
тупают из зала, наполненного аспирантами (в том числе и гуманитариями), интерес есть.
Философская антропология, например, наших филологов очень интересует. Более того,
некоторые аспиранты просились специально на философские семинары вместе с нашими
студентами-философами, чтобы именно антропологические свои запросы как-то удовлет-
ворить. Но в курсе “История и философия науки” нет богатого, содержательного антро-
пологического раздела. Вы сами знаете, курс имеет довольно жесткий учебный план, эти
вопросы не включающий. Поэтому у нас нет специальных инструментов для удовлетворе-
ния такого запроса, и мы можем действовать только в частном порядке.
Кузнецова: Можно тоже небольшую реплику. Между прочим, именно в контексте под-
нятой темы преподавания возникает еще и комплекс вопросов, связанных с этикой науки.
Обратите внимание: свое изобретение А.С. Попов совершенно сознательно не стал патен-
товать, объявив, что оно принадлежит всему человечеству. Скажем, М. Складовская-Кю-
ри тоже не стала патентовать открытие радия, говоря о том, что это принадлежит челове-
честву, и когда ей потребовался один грамм для опытов, все физики скидывались, чтобы
его купить. Однако есть и другие примеры: некоторые ученые, сделав открытие, патенту-
ют и требуют, чтобы их метод покупали. Перед нами две различных системы ценностей,
которые как раз и формируют у ученых либо философичность и гуманитарность, либо –
прагматизм.
Пружинин: Спасибо, Ирина Сергеевна. Артем Валерианович, вы хотите что-то ска-
зать?
Юров: Я только пришел, я чуть-чуть посижу и послушаю.
Повилайтис: Я хотел бы повернуть наш разговор. Да, мы все констатировали мину-
сы современной ситуации в научных исследованиях. При этом остается вопрос: как нам
с этим, собственно, жить, и что мы все-таки можем делать? Я думаю, одна из больших
проблем заключается в том, что само понятие прикладнизации внутренне противоречиво.
Оно включает взаимоисключающие тенденции, которые должны присутствовать одновре-
менно – это практическая ориентированность (приложимость) и стандартизация. Прило-
жимость подразумевает ориентирование на конкретные условия, на конкретные ситуации.
Стандартизация предполагает универсальные УМК, общие лекции, перепечатанные мно-
гократно, чтобы любой мог зайти в аудиторию и их читать. От нас требуют взаимоисклю-
чающих вещей. Мы не сможем ни стандартизироваться хорошо, ни “приложиться” как
следует. Это пункт первый. Пункт второй. Вопрос о заказе. Прикладные исследования
подразумевают заказчика. Собственно говоря, проблема в экспертизе, в системе отбора: я
не против прикладных исследований, вопрос в том, насколько они действительно важны.
Этот отбор прикладных направлений должен хотя бы отчасти определяться самим науч-

17
ным сообществом. Я не уверен, что современный чиновник может эффективно сформули-
ровать социокультурный заказ.
Вы, Борис Исаевич, затронули грантовскую тему. Наболевший вопрос… И в этом кон-
тексте надо сказать несколько слов о проблемах проектной деятельности: самый длинный
грант у нас длится три года в РГНФ. При этом впервые мы узнаем о поддержке проекта
в апреле, а финансирование получаем где-то в середине года. В результате, если корот-
кий грант (годичный), то он длится не год, а только 6 месяцев (хотя требуют расписать де-
ятельность в заявке на целый год). Что это значит реально? Либо исследователь, подавая
заявку на грант, уже написал все заранее и тогда, собственно, финансирование не имеет
смысла потому, что результат уже был достигнут. Либо, если быть честным и вести ис-
следование в отведенные сроки после получения финансирования, то ты с треском про-
валишь проект. Даже если у тебя трехгодичный грант, нет возможности заниматься фун-
даментальными исследованиями, ты не успеваешь проверить гипотезы… При этом я как
историк русской философии могу сказать: есть такие пласты реальности, в которых прак-
тически ориентированные проекты работают. Я думаю, что мы недооцениваем необхо-
димость составления баз данных, сканирования, всей этой технической работы, которая
крайне необходима для нашей науки. Она способна вывести наши исследования на но-
вый уровень. Есть вещи, которые мы должны и можем сделать: оцифровать все журналы,
оцифровать переписку, оцифровать архивы. Такая деятельность в рамках проектов позво-
лит нам повысить уровень средней кандидатской диссертации – повысить в разы: мы бу-
дем изучать не только отдельные личности и их идеи, но и связи, между ними устанавли-
ваемые. Вот это задача для прикладных проектов.
Балановский: Хочу поддержать Владаса Ионо и спросить его: насколько я понимаю,
определение того, является наука прикладной или нет, – это вопрос методологии. А мето-
дологией науки занимаются как раз представители философского сообщества. В их силах
расширить границы представлений о прикладном. Например, историко-философские ис-
следования – являются ли они прикладными? Для тех, кто их проводит и для нормального
хода образовательного процесса – безусловно. Может быть, стоит попробовать расширить
представления о прикладном, чтобы исследования, имеющие практическое значение для
нас, были таковыми и для грантодателей?
Повилайтис: Я думаю, что это слишком оптимистичные взгляды, потому что если ты
не попадаешь в нынешнюю наукометрию, то тебя не существует. Это, кстати, тоже про-
блема. Что бы ты ни делал, что бы ты ни писал, если ты не публикуешься в ваковских из-
даниях, то результат твой не виден никому. Мы пытаемся оценивать результаты научной
деятельности по формальным критериям, а формальные критерии довольно легко имити-
ровать. И чем формальнее критерии, тем легче они поддаются имитации. Я не думаю, что
научное сообщество виновато, что мы так вот “оприкладнились”. Полагаю, что эта некая
неизбежная реакция, продиктованная желанием выжить. Но да, надо искать выходы.
И.О. Щедрина: Можно еще добавить? Небольшая реплика. Получается, мы упира-
емся буквально в замкнутый круг. Вот вы сказали о том, что нужно оцифровывать ар-
хивы, оцифровывать библиотеки. За примером далеко не нужно ходить: недавно сгорел
ИНИОН. Многие раритетные издания исчезли безвозвратно именно потому, что ничего и
не было оцифровано, не были переведены в электронный вид все те сокровища, которые
там хранились. Но чтобы это было профинансировано – оцифровки, работа с Интерне-
том, с ресурсами, со всеми подобными вещами, нужно вначале объяснить грантодателям
их практическую пользу. А реальную практическую пользу все это принесет только в том
случае, если будет уже готово, оцифровано.
Повилайтис: Нет-нет, я просто поясню свою позицию: фундаментальные научные
исследования могут дать и негативный результат. Мы можем работать три года, пять лет и
не подтвердить гипотезу... Мы часто не можем заранее сказать, что получим. А оцифровка,
сканирование, каталогизирование, создание сайтов с информацией – это такие исследова-
ния, где мы заранее можем говорить о практической полезности результата.
Т.Г. Щедрина: К вопросу о негативном результате. Два года назад мы проводили в
г. Сочи выездной “круглый стол” с педагогами и главными редакторами гуманитарных

18
журналов по современным проблемам высшего гуманитарного образования. Приезжал
туда и Алексей Владиславович Боровских. Он нас познакомил с дискуссией, которая раз-
вернулась на страницах журнала “Педагогика”, где была опубликована совместная статья
(см.: [Шадриков, Розов, Боровских 2012]) “Автореферат полностью отражает…”. Авто-
ры критически проанализировали современные методические рекомендации по написа-
нию диссертаций, которые разработали педагоги-чиновники. Они показали, что авторе-
ферат не может полностью отражать результаты исследования, особенно в гуманитарных
науках, что современная форма автореферата схематизирована, она не позволяет передать
содержание проделанной ученым работы. При этом они ставили вопрос и о статусе “нега-
тивного” результата исследования (в том числе диссертационного). Именно об этом сегод-
ня говорил Владас Ионо. На их статью откликнулась академик РАО Ирэна Веньяминов-
на Роберт. Она написала ответ, в котором в жесткой и безапелляционной форме защищала
существующие правила написания диссертаций, поскольку, с ее точки зрения, они “улуч-
шают качество диссертационных исследований” [Роберт 2012, 111]. Вердикт И.В. Роберт:
негативный результат в диссертационном исследовании невозможен, а автореферат в обя-
зательном порядке должен отражать результаты исследования… Для нас важно в этой
дискуссии, что соответствие или несоответствие этим правилам-рекомендациям стано-
вится сегодня для чиновников от педагогики единственным критерием оценки научной
работы. Причем эти “формальные” критерии оценки распространяются не только на дис-
сертационные исследования, они работают и при отборе научных проектов, которые фи-
нансируются научными фондами. Попробуй анонсировать в заявке на грант “негативный”
результат…
Юров: А можно реплику? Я недолго присутствую и, к сожалению, скоро должен буду
уйти, поэтому и решил сейчас высказаться. Во-первых, я хочу сказать, что сам термин
“прикладнизация” я услышал только сегодня, так что специально на эту тему не думал.
Во-вторых, смотрите: вот Большой адронный коллайдер, вот космические телескопы –
Хаббл и т.д. Это самые масштабные научные проекты, хотя бы по количеству вложенных
денег. Ну, и где тут прикладнизация? Это совершенно фундаментальные исследования в
области космологии, физики элементарных частиц, ну, я про это много могу говорить.
Извините меня, тут “приклад” даже рядом не стоял по любым меркам, пока, по крайней
мере.
Пружинин: Стоит, стоит…
Юров: Да нет, не стоит! Вот Татьяна Геннадьевна упомянула про смешную историю
с “педагогами-чиновниками”, разработавшими “формальные” критерии оценки качества
исследований, в том числе и гуманитарных проектов, нуждающихся в финансировании.
Ключевой момент там, по-моему, сидит в слове “финансирование” – ведь ни один фонд (ни
одна система критериев оценки проектов) не станет сегодня финансировать проект, в ко-
тором анонсирован “негативный” результат. При этом и деньги там копеечные, а в случае
с коллайдером, телескопами вкладывают действительно огромные деньги, так что даже
одна страна себе не может позволить. Поэтому, давайте не будем мифологизацией зани-
маться по поводу какой-то там скрытой прикладной сути проектов типа БАК или WMAP.
Вот Алферов сказал, что с его точки зрения нет никаких особых прикладных наук. Просто
приложение бывает иногда завтра, а бывает через сто лет. Но всегда в науке есть приложе-
ние. Если у нее нет приложения, то это не наука! Я скажу честно, – Борис Исаевич, не оби-
жайтесь! – я пока не согласен с термином “прикладнизация”, может, я его еще не пропус-
тил через себя. С моей точки зрения, есть наука, есть ее приложения. И мне кажется, что
явление, которое мы наблюдаем и которое Борис Исаевич назвал “прикладнизацией”, свя-
зано не с тем, что наука изменилась, а с тем, что изменился менеджмент, система управ-
ления и уровень управленцев. В верхах распространено убеждение в возможности сущес-
твования “универсального менеджера”, управленца, который знает, КАК управлять, и не
обязан разбираться в предмете управления. И получается: ректором университета может
стать банкир, юрист заняться атомной промышленностью и т.д. Прекрасный или ужасный
пример – взрыв “Челенджера”, когда одному из руководителей программы выразившему

19
озабоченность еще ДО старта, посоветовали забыть о том, что он инженер, и вспомнить,
что он – руководитель. В результате мы получили чудовищную катастрофу.
В чем же проблема? Что должны понимать руководители? Я думаю, что они должны
четко осознать – не бывает науки прикладной и фундаментальной! Есть наука и есть ее
приложение в виде технологий и развитие этих приложений можно, если хочется, назы-
вать прикладными исследованиями. Более того, прикладные вещи стимулировали науку
на протяжении столетий. Пример: тепловой двигатель Карно – это была чисто приклад-
ная задача. Вернулся он из армии, посмотрел и сказал: надо что-то делать. Появилась тер-
модинамика, которая настолько фундаментальна, что даже описывает поведение черных
дыр. Или другой пример. Чисто прикладная задача распределения мест в парламенте – ни-
как не удавалось сделать правильный, справедливый выбор. Закончилось это Нобелевской
премией по экономике (Эрроу и Хикс). Причем их концепция настолько абстрактна, что
наши экономисты вообще не понимают, о чем идет речь! Я не шучу, современная эконо-
мика стала мощнейшей математизированной дисциплиной, чрезвычайно далекой от того,
что обычно преподают студентам в наших университетах, и она носит в высшей степени
прагматический, прикладной характер! Просто для того, чтобы использовать эти резуль-
таты на практике, необходима мощная, фундаментальная подготовка, которую наши сту-
денты-экономисты вообще не имеют. Я специально привел этот пример, чтобы показать:
я говорю не обязательно о физике. Пожалуйста, вот вам экономика. И стимулировано все
было чисто прикладными задачами. Я вообще согласен с точкой зрения Дойча, что наука
как целое существует для решения задач. Она всегда ориентируется на решение каких-то
задач. Арнольд говорил, что математика это часть физики, где эксперимент стоит дешево.
И это не фигура речи – он показывал, что развитие математики происходило эффективно
тогда, когда оно опиралось на реальные задачи – скажем гидродинамику. А вот развитие
бурбакизма, стычки между интуиционистами и конструктивистами – все это не дало ни-
чего сравнимого по мощи с математическим анализом, наукой о дифференциальных урав-
нениях, теорией групп и т.д. Поэтому я вообще отказываю термину “прикладная наука” в
праве на существование. Я не понимаю, что такое прикладная наука. Повторяю, есть на-
ука, и есть ее приложение. Другое дело, что есть много таких вещей, которые и наукой на-
звать нельзя. Яркий пример – педагогика, о которой говорила Татьяна Геннадьевна. Пре-
красный пример, показывающий, что мы часто называем наукой то, что наукой, по сути
своей, и не является. И боюсь, этот список угрожающе велик! Он настолько велик, что
можно высказать гипотезу: тенденция к “прикладнизации” наблюдается у тех, кто распре-
деляет деньги на науку, в том числе и как реакция на это изобилие псевдонаучных работ,
диссертаций и пр. Это отдельная важнейшая тема – почему так происходит? Мне кажется
дело в том, что в нашей стране практически нивелировано понятие “репутация”. В миро-
вой науке это одно из самых важных понятий – репутация делается всю жизнь, а рушится
мгновенно и необратимо! Опубликовали ложные данные и все. Недавно у нас в БФУ был
на эту тему круглый стол, на котором присутствовали Артем Оганов, Борис Штерн, Ми-
хаил Гельфанд и все согласились с тем, что это центральная проблема нашей науки. Ре-
путация не позволяет серьезным ученым публиковаться во вторичных изданиях, писать и
защищать никчемные диссертации, поддерживать всяких “петриков” и заниматься “био-
энергоинформационными полями”. Нам необходимо серьезно чистить наши Авгиевы ко-
нюшни, но это безумно трудно. Скажем, требование МОН публиковаться в журналах баз
данных WoS вызывает просто истерику у целой группы, так называемых ученых. Но, пов-
торюсь, это тема отдельного круглого стола.
Пружинин: Я в принципе могу ответить на Ваши заявления по поводу “приклад-
ной науки”. Если посмотреть на науку с точки зрения вечности (т.е. абстрактно, как го-
ворят философы), то, конечно, как Вы говорите: “есть наука, есть ее приложение”. И ни-
каких проблем, кроме, так сказать, технических (десять лет, сто лет…), здесь нет. Такая
точка зрения существует и, бесспорно, имеет реальные основания. Есть некоторые сквоз-
ные процедуры, обязательно применяемые в научно-познавательной деятельности, и есть
прикладные разработки на базе добытого таким путем знания. Но, во-первых, к этим про-
цедурам научное познание не сводится. А во-вторых, история науки свидетельствует, что

20
способы получения знания в науке менялись, как менялась и общая структура научной де-
ятельности. Я просто напомню, что, например, дисциплинарная структура современной
науки сложилась только к XIX столетию.
Теперь о дне нынешнем. Здесь уже дважды воспроизводилось замечание Жореса Ива-
новича Алферова о том, что вся наука по сути прикладная в том смысле, что фундамен-
тальные результаты спустя десятилетия или столетия все равно находят себе практическое
применение. При этом, замечу, у Ирины Сергеевны это замечание приобрело один смысл,
а у Артема Валериановича – другой. И это понятно, ибо из самого замечания не ясно, что
реально означают для современной науки слова “через сто лет”. Материальная база науки
требует сегодня гигантских затрат, и общество не может просто удовлетворять запросы
науки в надежде, что через сто лет она вернет эти затраты сторицей. Именно этот момент
и порождает проблемы прикладнизации. И наличие нескольких исследовательских про-
грамм, более или менее явно ориентированных на ценности фундаментальной науки, ни-
чего по существу в этой ситуации не меняет.
Когда я говорю о прикладнизации, я, во-первых, не имею в виду, что фундаменталь-
ных исследований сегодня уже нет (см.: [Пружинин 2008, 67]). Очевидно, что у любого
социокультурного феномена есть мощная историческая инерция. Культурные традиции
внезапно не исчезают. Более того, надо принимать во внимание, во-вторых, что существу-
ет механизм, так сказать, отщепляющихся технологий. Исследовательская программа, не
преследующая сама по себе какие-либо практические цели, типа Большого адронного кол-
лайдера, может порождать в ходе реализации новые, весьма эффективные в практическом
плане технологии. Фундаментальная наука, в этом отношении, может выступать как гене-
ратор прикладных технологий. Кажется, в Японии, одно время, частные фирмы финанси-
ровали исследования, которые в принципе не должны были преследовать практические
цели – ждали побочных эффектов. Но потом от этой практики отказались. И в этом суть
проблем, порождаемых процессом прикладнизации. Массив прикладных исследований,
заданных вполне определенными целями, нарастает в современной науке.
Можно приводить разные примеры, но вопрос в том, что с наукой сейчас происходит?
Я здесь обращу внимание на два серьезных процесса. Во-первых, наука превратилась в ги-
гантский социальный институт с финансовыми потоками, и решение, кому давать деньги,
принимается зачастую людьми весьма далекими даже от технологической прагматики. Я
полагаю, что не принимать во внимание это обстоятельство в рассуждениях о современ-
ной науке нельзя. Во-вторых, я этой темы уже касался, затраты на науку выросли неимо-
верно. Тот же Коллайдер – яркий пример – его строили вскладчину около ста стран.
Космические телескопы. Там еще яснее ситуация. Любой обоснованный проект по
космическим телескопам всегда включает в себя определенные практические, вполне зем-
ные задачи – урожайность, географические уточнения, военные запросы и пр. И дело не
в том, насколько эти задачи оправдывают стоимость проекта, но в том, насколько они оп-
равдывают затраты в глазах общества. Первооткрыватель электричества в рекламе не нуж-
дался. Если бы человек, который когда-то тёр минералы, ориентировался на рынок и ждал
финансирования, то мы до сих пор сидели бы с вами при свечах.
Наука изменилась с тех пор. И это изменение надо учитывать. Сегодняшняя наука
предполагает управление финансовыми потоками, предполагает, что существуют люди,
которые оценивают, что актуально, а что нет. И среди этих людей – вот в чем смысл при-
кладнизации – все больше тех, кто ориентируется на прикладной конкретный заказ. И
проблема в том, как сохранить ценности фундаментального непрагматического научного
познания в этих условиях. Вот что мы пытаемся обсудить за этим круглым столом.
Юров: Я понял. Я не буду спорить, что проблема есть, безусловно. Кстати, о ней гово-
рил Лем в “Сумме технологии” еще в 60-е гг. ХХ в., так что в такой формулировке – выбор
того, что поддерживать в науке – вопросу уже более полувека! И ничего, развиваемся. Не-
которые говорят, что наука затормозилась в своем развитии. Чепуха! Инфляционная кос-
мология, стандартная модель, штурм, ведущийся струнными теоретиками в области со-
здания М-теории, космологический мультиверс! И я хотел сказать по поводу телескопов
и урожая, знаете, пятимиллиардную штуку для этого нет смысла создавать. Можно запус-

21
кать гораздо более дешевое железо, которое летает целыми кучами. А эта вещь была на-
шпигована буквально web-техникой для слежения за дальним космосом. И деньги нашли.
Так что этот аргумент я не принимаю. То же самое и Большой адронный коллайдер. До-
стижение таких энергий, которые на нем, на данный момент совершенно не имеет ника-
кой практической пользы. Все, что нужно, например, в области радиационной медицины
и т.п. не требует таких потрясающих устройств. Часто говорят: “вот, мол, построим уско-
ритель, он будет излучать и мы, используя этот хороший рентген, будем лечить раковых
больных”. Строить для этого ускоритель? Эта штука стоит пятнадцать миллиардов долла-
ров, если я правильно помню. Хочу напомнить, что БАК строился около двадцати лет, по-
тому что строительство постоянно блокировалось, но тем не менее он был реализован, и
такие мощные масштабные проекты суть яркая демонстрация того, что фундаментальная
наука жива и развивается. Кроме того имеет место быть все более тесный обмен между
учеными: скажем, данные с космических телескопов НАСА выкладывает в ОТКРЫТЫЙ
доступ! Пользуйтесь, работайте. Недавно Борис Штерн написал отличную популярную
книгу по космологии, и там как раз обсуждается вот эта прекрасная НАСОвская политика
“открытого доступа” и почему никто (кроме биологов – открытые данные по геномам) не
берет с НАСА пример. Ответ такой: тормозят процесс сами ученые, добывшие эти данные
и настаивающие на своем приоритете – слушайте, мне ректор звонит. Я извиняюсь, меня
вызывают. Я еще постараюсь прийти, ладно?
Ячин: Борис Исаевич, можно включиться в обсуждение? Мне кажется, что следует
вернуться к той постановке вопроса, которую Вы сами предложили. Как мне показалось,
в Вашем понимании прикладнизации содержится достаточно явный негативный оттенок.
Но я бы предложил различать понятия “прикладное использование научного знания” и
“прикладнизация” (как некоего рода гипертрофия приложимости). Как раз это различение
я у Вас и слышу. Так вот, с чисто прагматической точки зрения, мы могли бы сказать, что
прикладное – это решение прикладных задач, т.е. тех, от которых мы ждем практического
или экономического эффекта. Главную проблему, которую вы обозначаете как “приклад-
низацию”, я вижу в том, что сегодня происходит отрыв прикладных исследований от фун-
даментального знания. В рамках своего двадцатилетнего опыта преподавания философии
науки для аспирантов я наблюдаю измельчание тем исследований. На мой взгляд, происхо-
дит снижение качества фундаментальной подготовки аспирантов. Фактически многие из
них сегодня занимают этакую позицию студента: дайте мне формулу, я буду подставлять
значения. Вопросы “кто эти формулы дает?” и “какова вообще их природа?” их не очень
волнует. Это первое, что я хочу заметить. Второе. Мы все-таки с вами говорим не о естес-
твознании, а, как я понял, о гуманитарном знании. Здесь ситуация немного другая. Тему
своего выступления я бы назвал: “Эффект дрейфующего сознания ученого”. Это сознание,
которое оторвалось от природы того предмета, который изучают и на котором базируются
гуманитарные науки. Ведь в конечном итоге гуманитарные науки потому так называют-
ся, что в их основании лежит понятие “человек”. Но что мы наблюдаем? Фактически ни-
какого ясного представления о том, что такое “человек”, в чем смысл человеческого бы-
тия у ученых-гуманитариев наблюдать не приходится. Конечно, это может им объяснить
философ, но ситуация сегодня именно такова: отсутствует сформировавшийся интерес к
этой теме. И вот тут следует еще раз утвердить тезис, что за понимание “человека” все-та-
ки отвечает философия. Она отвечает за человека как субъекта и за его свободу. И если гу-
манитарная наука не ставит перед собой этот вопрос: каковы формы субъектного, свобод-
ного бытия человека, то многие темы гуманитарного знания оказываются в “зависшем”
состоянии. Самый странный эффект прикладнизации состоит в том, что стремясь к ней и
ожидая практического эффекта, как раз эффект этих исследований оказывается ничтож-
ным. Вот коллега предлагал посмотреть, чем занимаются наши гуманитарии, их исследо-
вания, с точки зрения именно прикладного эффекта, не имеют большого смысла. И здесь
проявляется та самая ситуация, Борис Исаевич, которую Вы в книге Ratio serviens? опи-
сываете. Вы вполне точно поставили вопрос, я его зачитаю: «Важнейшая в данном случая
цель философии – понять “объективные” истоки ситуации своей “ненужности”…» [Пру-
жинин 2009, 26]. Именно в этом Вы видите проблему. И я думаю, это очень точная поста-

22
новка вопроса именно потому, что философия отвечает за человека как субъекта, так она
удерживает почву, на которой стоят гуманитарные науки. И то, что философия становит-
ся в некотором смысле ненужной, это и есть свидетельство того самого, о чем Вы, соб-
ственно, и беспокоитесь. А что происходит, когда философия в своей миссии удерживать
образ человека становится ненужной? Возникает то, что можно назвать дрейфующим со-
знанием. Сознание начинает дрейфовать, руководствуясь какой-то текущей конъюнктурой
или же экономическими интересами, или политическими идеологемами. И в этом смысле
остановить такое сознание невозможно. Оно решает задачи, исходя из сложившихся зака-
зов, не особо вникая в характер фундаментальных основ данной области знания. Ситуа-
цию с прикладнизацией я бы охарактеризовал именно так. Но еще замечу, что, как всякая
тенденция, она имеет свои плюсы и минусы, и в этом состоит риск, перед которым стоит
любая наука. Акцент на решении прикладных задач надо принимать, на мой взгляд, как
некоторую реальность, но вместе с тем единственный способ избегания лишних рисков
состоит в том, чтобы по-прежнему утверждать миссию философии именно как исследова-
ний о человеке, свободе и субъекте.
Пружинин: Спасибо. Предлагаю Дмитрию Викторовичу продолжить эту тему.
Полянский: Я бы хотел сделать шаг назад и поговорить о том, откуда вообще взялись
эти тенденции прикладнизации, социологизации, почему они настолько укоренились в
современной культуре. Здесь я бы выделил два фундаментальных фактора, два основания
этих процессов. Первое – это коммерциализация культуры вообще и науки в частности.
Ученый в современном обществе – это совершенно другая фигура, нежели в Новое вре-
мя. Если раньше наука была уделом аристократов, это была в значительной степени фор-
ма досуга, то со временем ученый превращается в производителя услуг, который живёт и
действует на деньги заказчика (см.: [Пружинин 2009, 191]). Услуги заказывают государ-
ство, бизнес, и они требуют, естественно, какой-то практически полезный результат и хо-
тят измерять эффективность этого результата. Отсюда вытекают требования наукометрии
и социологизация знания. Заказчик хочет знать, кто эффективнее работает на этом “рын-
ке”, и инициирует своего рода рыночное соревнование между производителями исследо-
вательских и образовательных услуг. С этой тенденцией, я думаю, мы ничего не сделаем,
мы в этих условиях и дальше будем жить. Мы не вернемся к прежним временам, когда
наука была уделом аристократов – людей, которые удовлетворяли свое любопытство на
собственные деньги. Нам нужно искать место в этом новом типе общества, где наука ор-
ганизована по-другому.
Теперь о второй тенденции. Один из заявленных вопросов нашего “круглого стола” –
это деление наук на естественные и гуманитарные. Понятно, что оно никогда не было аб-
солютным. Когда-то это разделение было востребовано и философами, и учеными, да и
сегодня это деление лежит в основании дисциплинарной структуры науки (хотя в методо-
логическом плане оно не является исчерпывающим). Но сейчас я бы хотел обратить вни-
мание, что многие проблемы современной гуманитарной науки и бытия преподавателя-гу-
манитария в современном российском вузе вызваны как раз тем, что к гуманитарной науке
стали применять требования, критерии, стандарты и индикаторы эффективности приклад-
ного естествознания.
Обсуждаемое нами требование прикладнизации в естественных науках более орга-
нично, более понятно. Там совершенно нормально, когда какое-либо новое знание о при-
роде вскоре порождает новые технологии изменения этой природы. Но в гуманитарных
науках мы имеем дело с человеком. Что значит превратить знание о человеке в какую-то
прикладную технологию? Подобная технология может быть только двух типов. Либо это
технология манипулирования человеком, своего рода софистическая технология, но это
морально сомнительная вещь, это то, с чем еще Сократ боролся, и в значительной степени
именно из этой борьбы философия выросла. Либо это технологии в области образования,
которые, по моему мнению, более естественная для гуманитарных наук форма прикладно-
го существования. Правда, их эффективность очень сложно измерить.
Какой же шаг мы можем сделать в сторону требований со стороны государства, граж-
данского общества, бизнеса? Как мы можем существовать в этом новом для нас маркети-

23
зированном обществе, что мы можем предложить ему? Я думаю, мы можем двигаться в
сторону создания более популярных, доступных, удобных продуктов в каких-либо про-
светительских и обучающих проектах. Различного рода тренинги, школы мышления, на-
учно-популярные издания, публичные лекции на актуальные темы, медиапродукты – это
наш новый “хлеб”, это то, что мы как гуманитарии действительно можем предложить в ка-
честве прикладных технологий. И другого у нас нет. Ещё раз повторю: либо мы человеком
манипулируем, а мне лично не хотелось бы этим заниматься, либо мы человека развива-
ем – никаких других форм приложения гуманитарного знания нет и быть не может.
Конечно, мы можем продолжать заниматься какими-то “эзотерическими” фундамен-
тальными исследованиями, когда три человека сидят на высокой горе, общаются толь-
ко друг с другом, и больше никто об этом ничего не знает. И это, безусловно, самоцен-
ный разговор, из него много чего потом может выйти интересного и полезного. Но не
менее важно периодически спускаться с горы и пытаться завязать коммуникацию с други-
ми людьми на более понятном для них языке, донести свои идеи до массового сознания. В
этом переходе от эзотерического к экзотерическому и обнаруживается потребность в при-
кладных технологиях гуманитарного знания.
Если же говорить о негативных явлениях в жизни преподавателей-гуманитариев, вы-
званных тем, что позитивистские технократические стандарты внедряются в оценку эф-
фективности гуманитарного знания, то здесь я назову только три самых горячих пробле-
мы. Первое – это тестирование, которое, наверное, уместно в каких-то естественных и
точных науках, но в гуманитарных имеет весьма ограниченный потенциал применения.
Как только вводится тестирование как элемент проверки знания, преподавание быстро ре-
дуцируется до натаскивания. И заказчик очень часто прямо говорит, что нужно натаски-
вать. Сначала требовали натаскивать школьников, потом – натаскивать студентов, теперь
просят натаскивать преподавателей, которые плохо натаскивают учеников и студентов.
Конечно, гуманитарное образование от этого лучше не становится, проигравшими оказы-
ваются как преподаватели, так и студенты.
Второе – это требование иностранных публикаций. Опять же, в естественных на-
уках это более понятное требование, потому что естествознание – это международ-
ный феномен. Гуманитарные же науки, – это в большей степени национальное явление,
как чувство юмора. У гуманитариев очень многое связано с родным языком, языковой
картиной мира, отечественной историей, национальной культурной традицией. Здесь
очень мало общепризнанных международных журналов с высоким импакт-фактором,
где было бы престижно публиковаться. Сложно представить, чтобы, к примеру, пушки-
новед стремился опубликовать своё исследование непременно в зарубежном журнале,
равно как сложно представить, чтобы подобная публикация вызвала ажиотаж в между-
народном сообществе.
Третья проблема современных российских гуманитариев – это индексы цитирования.
Опять же, в естественных науках, возможно, это хорошие индикаторы качества работы
учёного, но в гуманитарных науках, как показывает практика, этим критерием слишком
легко манипулировать. Вообще, когда вводят какой-либо новый формальный показатель
отчётности, нужно иметь в виду возможности для подделок, фальсификаций и злоупот-
реблений. Когда такие возможности открыты, в конкурентной борьбе выигрывают самые
бесчестные и возникает система отрицательного отбора. Думаю, нет нужды говорить о
том, что в современных российских реалиях возможностей для наукометрического мо-
шенничества хоть отбавляй.
Таким образом, нам, наверное, сейчас нужно как можно чаще напоминать о специфи-
ке гуманитарного знания везде, где только можно. И если уж нас “измеряют” – а, видимо,
будут измерять и дальше, нам никуда от этого не деться, – важно, чтобы нас мерили хотя
бы какой-то другой меркой, более для нас естественной и органичной. Спасибо.
И.О. Щедрина: Можно вопрос? Я просто сейчас, послушав Ваше выступление, по-
думала, что можно к названным Вами двум моментам – манипулированию и развитию –
можно добавить еще третий, включающий в себя изменение человека и в рамках естест-
веннонаучных, и в рамках гуманитарных исследований. С одной стороны, это могут быть

24
вопросы в чем-то технические, медицинские, “биотические”, а с другой – связанные с
мнением человека именно в гуманитарной среде (и в какой-то мере это провокационно).
Повилайтис: И второй вопрос сразу. Мне кажется, Дмитрий, что у Вас все слишком
радужно получается... Потому что мне очень сложно представить, что государство созна-
тельно финансировало бы проекты, которые понижали манипулируемость общества. А вы
на это уповаете, да?
Полянский: Ответ мой простой: Богу – богово, а Кесарю – кесарево. Мы живем в ус-
ловиях, когда у нас есть заказчик и мы должны от этого заказчика какую-то копеечку по-
лучить, чтобы выжить, и сохранить себя. Но у нас есть и внутренняя этика научного сооб-
щества, понимание того, что мы преследуем еще какие-то более возвышенные цели.
Т.Г. Щедрина3 Я продолжу тему, которую поднял Дмитрий Викторович. Прежде все-
го замечу, что деление наук на естественные и гуманитарные, как совершенно правиль-
но заметил Дмитрий Викторович, неполное. Ирина Николаевна тоже об этом говорила и
предложила выделять в отдельную группу формальные науки (они действительно не впи-
сываются ни в гуманитарные, ни в естественные). Я скорее склонна рассматривать вслед
за Гуссерлем науку в ее идее: «…“идея” науки сверхвременна, а это значит в данном слу-
чае: не ограничена никаким отношением к духу времени. С этими различиями в тесной
связи находятся существенные различия в практических целенаправлениях. Наши жиз-
ненные цели вообще двоякого рода: одни – для времени, другие – для вечности; одни слу-
жат нашему собственному совершенствованию и совершенствованию наших современни-
ков, другие – также и совершенствованию наших потомков до самых отдаленных будущих
поколений. Наука есть название абсолютных и вневременных ценностей. <…> Подлинная
наука есть некоторая целостная связь умственных поступков, из которых каждый непос-
редственно ясен» [Гуссерль 1911, 47, 54]. Спор о делении наук “вечный” и постоянно ак-
туализирующийся. Так, на XXI Всемирном философском конгрессе состоялось специаль-
ное заседание на тему “Возможна ли интеграция естественных наук и наук о человеке?”,
где В.А. Лекторский высказал мысль о “сущностном единстве науки” [Лекторский 2004,
49], при этом он опирался на идею Витгенштейна о семейном сходстве. Действительно,
каждая наука (будь то химия, физика, математика, биология или история) имеет собствен-
ное лицо, но при этом все они похожи друг на друга по внутренней форме и по методоло-
гическим параметрам. Я процитирую Бориса Исаевича, который тоже рассуждал на эту
тему: “Все члены семьи друг на друга чем-то похожи, но при этом ни о ком нельзя сказать,
что он и есть олицетворение семьи. <…> Но это – семья и принадлежность к этой семье
определяется тем, что у них одна кровь – знание. Знание проникает из одной области на-
уки в другую; с общим массивом знания соотносится любое достижение в любой из спе-
цифических научных областей” [Пружинин 2011, 24].
Современные гуманитарные науки, как и естественные, пользуются количественны-
ми методами в своих исследованиях, а современное естествознание работает, как и гума-
нитарии, с нестабильными “открытыми” структурами. И в тех и других областях знания
возможно выдвижение гипотез, конструирование моделей, а эксперимент сегодня ценнос-
тно нагружен и в естествознании и в гуманитарных науках. Я не буду углубляться и приво-
дить еще аргументы в пользу сущностного единства науки. Но в этом контексте, я думаю,
три проблемы современного гуманитария, сформулированные Дмитрием Викторовичем,
в полной мере являются и проблемами современного естественника.
Я полагаю, что ориентация на сущностное единство науки как культурного феноме-
на дает нам возможность задуматься не над спецификацией гуманитарного знания, но
над различением исследований на фундаментальные и прикладные, которое позволило
бы нам конструктивно преодолеть последствия прикладнизации. Стремление ученого к
знанию “…фиксируется в виде культурно-исторического сознания, закрепляющего куль-

3
Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта РГНФ, проект № 14-03-00587
“Достоинство знания: ценностные основания культурно-исторической эпистемологии”. The research
was made with the financial support from RFH, project № 14-03-00587 “The value of knowledge: the value
grounds of culture-historical epistemology”.

25
турную ценность познания как такового и разрабатывающего методологические проце-
дуры, необходимые для поддержания этой цели – рациональность, эмпирическую обос-
нованность, эмпирическую воспроизводимость и главное, возможность использовать
существующее знание для получения нового знания. В этом состоит установка фундамен-
тальной науки, в том числе, гуманитарной” [Пружинин, Щедрина 2010, 100]. Ведь фунда-
ментальные исследования не являются чем-то “эзотерическим” (как их представляет себе
Дмитрий Викторович), их сущность состоит в том, что они нацелены на приращение зна-
ния, а не на конечный практический результат. В этом смысле, например, стиховедение
М.Л. Гаспарова (как и другие исследования, которые он проводил в области филологии)
является фундаментальной научной областью. И, кстати, оцифровка архивов, собирание и
проверка полных хроник и библиографий деятелей культуры, науки и философии России,
о которых говорил Владас Ионо, работают именно на фундаментализацию наук о челове-
ке, поскольку направлены на восстановление целостного единства нашего исторического
и культурного наследия.
Пружинин: Большое спасибо, Татьяна Геннадьевна. Теперь я хочу предоставить сло-
во Ольге Леонидовне, она связана с сюжетами, так сказать, где-то на границе политики и
философии.
Грановская: Спасибо большое, очень интересные были выступления. Я согласна с
идеей прикладнизации, которую формулировал Борис Исаевич. Она фиксирует те тенден-
ции, которые происходят в современном гуманитарном знании. Действительно, мы зави-
сим от заказчика. И, к сожалению, в наших современных российских реалиях заказчиком
является, в основном, государство, которое, видимо, не заинтересовано в развитии челове-
ка, а заинтересовано в его управляемости (здесь Владас Ионо прав). Для меня также важ-
на его мысль о двух линиях, в направлении которых может происходить прикладнизация
гуманитарной науки: манипуляция сознанием человека и его развитие. Мне бы хотелось
в развитие этой мысли выделить еще одну функцию гуманитарного знания: оно может и
должно транслировать смыслы в общество. То есть мы не должны сидеть на горе, как ска-
зал Дмитрий Викторович; нам необходимо с нее, наконец, спуститься и начать транслиро-
вать смыслы, делать их популярными и важными, тем самым помогать обществу решать
свои задачи. Я, например, занимаюсь современной англо-американской политической фи-
лософией.
Т.Г. Щедрина: Здесь есть люди, которые занимаются одной темой вместе с Вами.
Пружинин: Сейчас познакомитесь.
Грановская: Спасибо, это очень интересно. Так вот, я предлагаю сравнить, как проис-
ходит прикладнизация гуманитарного знания в России и на Западе (например, в Англии и
США). Основное отличие, на мой взгляд, в том, что многие исследования западных уче-
ных появились благодаря четкому заказу власти. Как верно заметил Артем Валерианович,
экономисту Кеннету Эрроу было необходимо решить, как разделять места в парламенте, и
так появилась всем известная теорема о невозможности коллективного выбора. У нас се-
годня власть не может сформулировать достаточно четкие задачи, которые могло бы ре-
шать гуманитарное знание (особенно ярко это проявляется в образовании, где стандарты
меняются как перчатки, ибо мы сегодня не отдаем ясного отчета в том, кого должна гото-
вить система высшего образования). И поэтому у нас часто происходит как раз прикладни-
зация в плохом смысле. Многие историки философии или представители других областей
гуманитарного знания начинают заниматься прикладнизацией в плохом смысле, т.е. “на-
тягивать” свои исследования на тему, которая с точки зрения грантодателей выглядит как
прикладная. У прикладнизации науки есть негативный эффект – упрощение гуманитар-
ного знания, и в современной политической философии, англо-американской, это можно
наблюдать.
Стоит отметить тот факт, что прикладнизация и формализация гуманитарных наук
активно начала осуществляться именно в англо-американской мысли не случайно, такие
традиционные особенности национальной философии, как утилитаризм и прагматизм
стали основанием для развития подобных подходов. Кроме того, западные исследователи
уже давно зависят от грантов, которые, как известно, легче получить подо что-то формаль-

26
ное и имеющее практическое значение. И вот уже философия такая, казалось бы, отвле-
ченная дисциплина, выполняя требование прикладнизации науки, формализует философ-
ский дискурс посредством применения теории игр. Данная теория, как известно, давно с
успехом применяется во многих отраслях современной науки как естественной (эволюци-
онная биология), так и социальной (экономика, социология, психология). Интерес к ней
со стороны социогуманитарного знания то возрастает, то угасает. Очередная волна инте-
реса к данной теории началась в конце 1980-х гг. в этике, политической философии и гно-
сеологии.
В последнее время появилось много исследований, в которых морально-политичес-
кая философия и даже история философии толкуется в терминах теории игр, хотя слабые
стороны данной теории хорошо известны. Из морально-политической философии теория
игр как технология формального моделирования переносится даже на историю филосо-
фии. Идеи Т. Гоббса, Дж. Локка, Ж.-Ж. Руссо, Д. Юма, И. Берлина и др. начинают толко-
ваться в терминах этой теории.
Между тем, как любая формальная модель, теория игр упрощает понимание человека
и рациональности. Поскольку в этой теории человек понимается как рациональный эго-
ист, максимизирующий свою выгоду, он становится похож на социопата. Однако, если по-
нимать теорию игр не как описание реального человека, а как описание рационального
стратегического поведения, то она может оказаться весьма полезной. Благодаря подобным
исследованиям философам удалось предложить свежие решения многих проблем: рацио-
нального выбора, кооперации, конвенции.
Я хотела показать, что современные политологические исследования очень ярко де-
монстрируют плюсы практической ориентированности философских концепций, но вмес-
те с тем показывают негативные последствия прикладнизации в гуманитарных науках.
Пружинин: Спасибо. Вот я представляю Вашего коллегу. Вадим Александрович, Вам
слово.
Чалый: Спасибо. Я тоже долго думал, что я в одиночестве, а теперь вот обрел еди-
номышленника, очень рад. Я хотел бы сначала откликнуться на апокрифическую линию,
поднятую Владасом Ионо. Мне кажется, перед гуманитариями стоит задача объяснения
государству того, в общем-то, простого и понятного нам с вами факта, что просвещен-
ное общество гораздо эффективнее, в том числе в управлении. Манипулируемые люди
не добиваются в долгосрочной перспективе таких впечатляющих результатов как люди
свободные и действующие, руководствующиеся внутренним моральным законом или ка-
кими-то высокими идеалами. Или даже своими утилитарными целями. Надо терпеливо
объяснять, что манипуляция, создающая видимость решения тактических общественных
задач, разрушает возможности решения задач стратегических, что она есть выдёргива-
ние камней из фундамента с целью надстроить стену. Вот встречная задача, с которой мы
должны вступать в отношения с заказчиком – если мы вообще беремся за выполнение
каких-то заказов.
Теперь я хотел бы привести маленький пример прикладнизации, в котором фигуриру-
ет наш патрон и покровитель Иммануил Кант. У нас в Калининградской области намети-
лась такая тенденция, которую можно назвать “прикладнизацией” Канта. Нашим прави-
тельством Кант был провозглашен символом, “брендом” Калининградской области. Для
людей просвещенных эта декларация есть признание факта, и ее можно только привет-
ствовать. Теперь перед всеми заинтересованными силами, в число которых входит и мест-
ная администрация, и университет, стоит задача популяризации фигуры Канта и его на-
следия, особенно важная в связи с приближающимся 300-летием философа. И вот реше-
ние этой задачи при невнимательном или недобросовестном отношении может принять
формы, так сказать, “прикладнизации” Канта (в плохом смысле слова “прикладнизация”,
который я бы предложил за ним оставить), а может принять просветительские формы, мо-
жет работать во благо. Университету сейчас приходится предпринимать усилия, чтобы в
проектах реконструкции кантовских объектов, разрабатываемых в области и за ее преде-
лами, Кант и культурно-просветительские задачи оставались целью, а не оказались толь-
ко средством для освоения бюджета. Вот, если угодно, кантовский критерий прикладни-

27
зации – она происходит, когда в чем-то перестают видеть цель, а видят только средство. С
наукой, ориентированной на поиск истины, так обращаться нельзя.
Тем более нельзя так обращаться с гуманитарными науками, занятыми поиском от-
ветов на вопрос “что такое человек?”. Прикладнизация, утилизация их – это утилизация
их предмета. У Канта, как известно, есть понятие “человечество”/“человечность”, кото-
рое фигурирует во второй формуле категорического императива: “Поступай так, чтобы ты
всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого также как к цели,
и никогда не относился бы к нему только как к средству” [Кант 1965, 270]. Вот это кантов-
ское слово “человечество” – “Menschheit” – и здесь Владимир Хамитович меня, если пот-
ребуется, поправит, – имеет сложное значение. Его принято переводить на русский язык
наиболее близким словом “человечество”, но при этом мы теряем некоторую часть смыс-
ла. Кант многократно использует это слово в контекстах, где оно может означать и “чело-
вечество”, и “человечность”. Причем для “человечности”, “гуманности” в точном смыс-
ле у него есть другие слова. Так вот, гуманитарные науки имеют своим предметом как раз
это слияние человечества и человечности, людского рода и разумной моральности как
его сущностной характеристики (полностью не реализованной, но потенциально реали-
зуемой). И вот этот важнейший предмет плохо поддается наукометрическому учету, сов-
сем не поддается бюрократическому управлению, для него губительна прикладнизация.
Он автономен. Правильная мысль прозвучала: мы должны это снова и снова повторять
в общении с теми, кто пытается как-то унифицировать, стандартизировать и прикладни-
зировать гуманитарное знание. Результаты труда ученых-гуманитариев непосредственно
способно оценить только ученое сообщество, они не слишком заметны неспециалистам,
поскольку составляют всепроникающий фон их интеллектуальной, духовной жизни (и,
напротив, становятся заметны всем, когда результатов нет). И уж тем более их нельзя уло-
вить формально-бюрократическими методами, цель которых, как иногда кажется, сводит-
ся к навязыванию внешнего контроля и управления логикой развития гуманитарных наук,
что для них губительно.
Пружинин: Спасибо. А теперь я попросил бы выступить Балановского Валентина
Валентиновича.
Балановский: Дорогие коллеги, продолжая линию калининградской специфики, от-
мечу, что в нашем университете есть особое подразделение (Институт Канта), которое
призвано решать различные задачи, в том числе заниматься популяризацией кантовского
наследия. В связи с этим хочу обратиться к проблеме исследования социологическими ме-
тодами современной науки. Ведь и ученых становится больше, и производимые ими зна-
ния умножаются, а для таких крупных сообществ начинают работать законы больших чи-
сел. Философское сообщество не исключение.
В прошлом году в Калининграде праздновалось двухсот девяностолетие со дня рож-
дения Иммануила Канта. Тогда возникла идея провести социологическое исследование
среди кантоведов мира. Многие из них ориентируются на важную дату – трехсотлетний
юбилей Канта. И в связи с этим возник вопрос: каким образом нужно подготовиться к
столь значимому событию? Ответом стал экспертный опрос, результаты которого зада-
ли бы общее направление для работы исследователей кантовского творчества. Такая была
прикладная, практическая задача в, казалось бы, совершенно теоретической сфере. Рес-
понденты должны были предложить три задачи, которые нужно решить в ближайшее де-
сятилетие, чтобы вывести кантоведение на новый уровень развития. В опросе приняли
участие двадцать девять ученых из тринадцати стран мира, причем российские кантове-
ды составляли меньше трети. Так что по географии, на мой взгляд, исследование получи-
лось довольно обширное.
Первая проблема, с которой я столкнулся, заключалась в том, что, по сути, неизвест-
но даже приблизительное число кантоведов. А это необходимо, чтобы определить, какая
выборка является репрезентативной. Поэтому пришлось выбрать несколько иную форму,
чем обычный соцопрос, а именно форму экспертного интервьюирования. Анкеты направ-
лялись состоявшимся специалистам-кантоведам, чтобы они могли в свободной форме от-

28
ветить на основной вопрос. Ограничений по объему не было, они касались только коли-
чества выдвигаемых задач.
Другая сложность заключалась в том, что мнения экспертов – уникальных исследо-
вателей с большим опытом работы – сложно поддавались систематизации. Просто приве-
ду такие данные: семьдесят два процента опрошенных занимаются изучением творчества
Канта больше двадцати лет, причем двое специалистов – Роберт Хауэл и Хельмут Ваг-
нер – посвятили этому более пятидесяти лет. Поэтому неудивительно, что их видение,
уровень дифференциации исследовательских задач привели к тому, что две трети ответов
оказались несводимы друг к другу. Обобщению более или менее поддавалась только одна
треть ответов респондентов.
Еще одна особенность связана с разницей менталитета или, скорее, практики прове-
дения социологических исследований в России и за рубежом. Если за рубежом к разного
рода опросам, не только в научной сфере, есть уже какая-то привычка, то в России это еще
не стало общепринятым. Поэтому наши исследователи, как мне показалось, более фунда-
ментально подходили к задаче, и их ответы отличались и большим объемом и проработ-
кой суждений. В то же время иностранные коллеги (преимущественно западные) выска-
зывались более лаконично.
Следующий момент, обративший на себя внимание, заключался в том, что только две
персоналии были указаны в статусе ориентиров в кантоведении прошлого или современ-
ности. Меня несколько удивило такое положение дел. Конечно, если бы в опросе был чет-
кий вопрос “кого бы вы выделили в качестве авторитета в своей области исследований?”,
то, наверняка, было бы больше вариантов. Но по собственной инициативе были названы
только Саломо Фридлендер и Юрген Хабермас.
Как бы то ни было, в ходе опроса были получены определенные результаты. На мой
взгляд, они прикладные в том плане, что позволяют исследователям выстроить стратегию
своей научной работы, чтобы она была востребованной. В заключение назову те самые
три основные задачи, которые удалось все-таки выявить в рамках опроса.
Первая – это более глубокое изучение “Критики способности суждения”. Вторая –
это “привязка” наследия Канта к достижениям современной науки и рассмотрение совре-
менных научных достижений с точки зрения Канта. Третья – актуализация учения Канта
в контексте современной политической практики, например тех событий, которые сейчас
происходят в мире. Вообще говоря, эти выводы трудно назвать прикладными… Проведен-
ное исследование еще раз показывает, сколь сложную совокупность проблем обнажает по-
пытка проследить прикладное значение гуманитарных исследований. Спасибо.
Попова: Я бы тогда продолжила тему, связанную с социологизацией науки, в част-
ности, гуманитарного знания. Просматривая литературу по этому вопросу, я столкнулась
с таким понятием, которое в большей степени обсуждается в социологии науки. Это по-
нятие теневой науки. Мне кажется, что эта тенденция роста “теневой науки” или, при-
вычнее, псевдонаучной деятельности, связана во многом с теми самыми прикладными и
формально-статистическими, измерительными требованиями, которые все больше предъ-
являются к современному знанию, в частности, гуманитарному. С чем эти теневые аспек-
ты науки связаны? С тем, что подменяются, деформируются ориентиры, идеалы науки,
которые Мертоном были достаточно четко сформулированы, какими-то иными, житей-
скими, насущными, прикладными. И это может проявляться в том, что даже в языке на-
уки существуют такие конструкции, которые позволяют ученому ретушировать или при-
давать какой-то официальный вид не вполне еще уверенным шагам в своей области. Эта
тенденция хорошо показана в работе “Открывая ящик Пандоры: социологический анализ
высказываний ученых” [Гилберт, Малкей 1987]. Там речь шла в большей степени о вы-
сказываниях ученых в области знания естественнонаучного. С этой точки зрения мне ста-
ло интересно посмотреть современный гуманитарный журнал (один из университетских
“Вестников”). Подобные “теневые” конструкции присутствуют у некоторых авторов этого
журнала. Ученые естественным образом их применяют (скорее всего неумышленно) для
того, чтобы скрыть некоторую неуверенность, неустойчивость, шаткость своих доводов.
Например, часто используется сочетание “давно известно, что…”. Между тем за ним мо-

29
жет скрываться теневое: “я не удосужился сделать какие-то четкие точные ссылки” или
“мне лень давать подробный исторический экскурс”. Или такое выражение: “давно извест-
но, что идеалы в этой области почти недостижимы”. Что это может означать? Что пи-
сать на эту тему заведомо бесполезно, но очень хочется сделать публикацию на эту тему.
Или: “это понятие не имеет четкого общепринятого определения” – тоже часто встреча-
ющаяся конструкция. Она может означать следующее: “я позволю себе произвол в пони-
мании этого термина, чтобы вписать его в свои рассуждения, в контекст своего собствен-
ного рассмотрения”. Или такое выражение: “мой подход может вызвать ряд возражений”,
за которым может скрываться фактически “моя позиция шатка, но не пытайтесь ее кри-
тиковать”, “я не хочу разбираться с критическими замечаниями”. Все эти примеры гово-
рят, на мой взгляд, о том, что в рамках контекста современной прикладнизации науки, со-
циологизации, происходит выдвижение формально-статистических критериев ее успеха.
И это некий естественный процесс, связанный с попытками науки сохранить свой офици-
альный, институциональный, встроенный в общественные интересы образ, соблюсти для
этого какие-то условности. Это вполне естественное действие научной системы. Внешнее
давление формально-статистических критериев, применяемых к фундаментальному зна-
нию, влечет соответствующие ответы на данные вызовы. В том числе распространяется
использование таких обезличенных речевых форм, за которыми, особенно в гуманитар-
ном знании, теряется, затушевывается уникальный стиль мышления автора, понятийно-
смысловые особенности, на которых основывается рассуждение, прячется процесс поис-
ка, изначальная бескорыстная заинтересованность автора, свойственная издревле знанию,
пытающемуся стать научным. И теряются какие-то свойственные для гуманитарного зна-
ния, и для философии в особенности, такие уникальные ходы рассуждения, которые нам
свидетельствуют о личности мыслящего, о ее вписанности в культурный контекст. Таким
образом, одной из важнейших проблем современной гуманитарной науки как культурно-
го феномена становится утрата ее культурно-исторического измерения (личностной окра-
шенности гуманитарного знания, которое подразумевает историчность самого ученого и
историчность, личностность языка гуманитарного исследования). И какой же здесь видит-
ся выход? Мы много говорили, много идей прозвучало о том, что именно к гуманитарно-
му знанию, и к философии, в частности, трудно применимы такие формально-статисти-
ческие методы оценки успеха, “самочувствия”, “жизнеспособности” знания. Количество
публикаций, индексы цитирования и тому подобные вещи. К этим современным, связан-
ным с менеджментом науки критериям неплохо бы, на мой взгляд, прибавить принцип до-
верия субъекту-исследователю. У Людмилы Александровны Микешиной рассматривает-
ся в работах такое понятие – “доверие субъекту” [Микешина 2002, 159]. И доверие тому,
что, в общем-то, научное сообщество как преемственная и ценностная система, впуская
исследователя в свои чертоги, производит экспертизу его идей. Тем самым мы можем ис-
ходить из того, что ученый, включенный в это сообщество, все-таки причастен тради-
ционным идеалами научности – стремлению к истине, к новизне, к получению какого-
то интересного результата, не обязательно и приоритетно ориентированного на какую-то
экономическую выгоду. И еще один механизм регулирования. Логическая культура, логи-
ка научного познания – это культура мыслительной честности, последовательности авто-
ра, незаменимая для гуманитарной науки, потому что логика, как ранее отметила Ирина
Николаевна, – это важная часть культуры. В этом смысле всякая область знания (история,
филология, антропология, психология и т.д.) может стать “проблемой” логики в методоло-
гическом смысле. Логическая культура, на мой взгляд, её распространение может помочь
сохранению ценностных ориентиров знания, сохранению ценности знания как такового,
знания как ценности, значимой самой по себе. И если теневая наука скрывает, затушевы-
вает механизм и ориентиры для порождения своего образа реальности, то вывести его на
свет может помочь логика, которая формирует структуры рациональности мышления, не
порывая с практикой, с жизнью.
Пружинин: Спасибо. Есть вопросы? Пожалуйста.
И.О. Щедрина: Я бы хотела добавить, что поднятая проблема уходит в область науч-
но-этических вопросов и является актуальной уже более ста лет. И здесь можно вспом-

30
нить и идеи М. Вебера (“Наука как призвание и профессия”), и “Этический кодекс учено-
го”, и прошедший буквально только что “круглый стол” в Институте философии РАН, на
котором рассматривались аналогичные вопросы об этике науки, о вопросах экспертизы,
о социологизации, а также о фундаментальном и прикладном в научном познании (см.:
[Можно ли измерять научное творчество? 2014]).
Пружинин: Спасибо.
Кузнецова: Можно еще одну короткую реплику? Мы говорим о том, что центральная,
главная задача гуманитарных наук – человек. Я хотела бы обратить внимание на то, что при-
кладнизация, конечно, противоположна практической ценности гуманитарного знания. Мне
в далекой юности казалось, что понять человека нужно как творца через его творение. А вы-
сшим достижением человеческого духа я всегда считала философию, математику и музыку.
И вот если понять, как человек творит философию, математику и музыку, то мы поймем в
значительной мере творца. А сейчас я подхожу, например, к театру, гастролирующему у нас
(Тильзит-театр города Советска), на афише написано: “Внимание, в спектакле используется
ненормативная лексика”. Значит, хотите – посещайте, хотите – нет. Иными словами, челове-
ка рассматривают совсем с другой стороны, его сущностной характеристикой объявляется
привычка выражать свои эмоции, свои мысли непечатными словами. Эмоции и мысли эти
вне культуры, ведь культура – это ещё и ограничение, запреты, табу, заветы и указания на
то, что одобряется обществом. И на мой-то взгляд все-таки задача гуманитарных наук в том,
чтобы очертить ту систему координат, в которых человек сохраняет в себе человечность, как
сказали и Вадим Александрович, и Варвара Сергеевна, кантовскую человечность, челове-
ческую сущность, формировавшуюся в течение тысячелетий.
Микешина4: Прежде всего, хочу отметить, что перед нами успешная реализация хо-
рошо организованной идеи “Вопросов философии” – “круглый стол”, дискуссия на базе
двух крупнейших вузов в разных концах страны. Теперь это технически возможно, хотя
и не просто. Хотела бы обратить внимание на широкое понимание понятия “приклад-
ные проблемы науки” в нашей дискуссии, что справедливо. С проблемой приближения к
“прикладному знанию” мы встретились и в сфере эпистемологии, которая сегодня пред-
ставлена социальной, культурно-исторической, а также бесконечным набором “конкрет-
ных” эпистемологий – “генетической” (инициированной еще Ж. Пиаже), “натурализиро-
ванной”, “феминистской” и др. (см.: [Dancy 1996]). Как мне представляется, этот процесс,
связанный с понижением уровня абстракций в философии познания, приближением к ре-
альным познавательным практикам, имеет определенное сходство с “прикладнизацией”
научного знания, понимаемой в положительном, продуктивном смысле. Исследование
объекта в этом случае осуществляется всегда с определенных ценностных позиций, ус-
тановок и интересов, и поэтому возникает необходимость показать специфику не только
объекта, но и субъекта социально-гуманитарного познания. Очевидно, что оно осущест-
вляется социально сформированным и заинтересованным субъектом, органически связа-
но с его мировоззрением и нравственностью. Современная эпистемология нуждается в
осмыслении категории субъекта, участвующего в познании, – целостности, “содержащей
в себе все”, продуктивно интегрирующей не только когнитивные, логико-гносеологичес-
кие, но и экзистенциальные, культурно-исторические и социальные качества познания.
Иными словами, целостного человека, замененного “частичным” гносеологическим субъ-
ектом в традиционной теории познания, необходимо на новом уровне вернуть в совре-
менную эпистемологию, сочетающую абстрактно-трансцендентальные и экзистенциаль-
но-антропологические компоненты.
Таким образом, можно констатировать, что реконструкция познания давно уже не ог-
раничивается гносеологическим субъектом или “сознанием вообще”, она осуществляет-

4
Исследование выполнено при поддержке гранта РГНФ, проект № 13-03-00336 “Концепту-
альный каркас культурно-исторической эпистемологии и современные тенденции в методологии
гуманитарных исследований”. The research was made with the financial support from RFH, project
№ 13-03-00336 “The conceptual framework of culture-historical epistemology and modern tendencies in
methodology of humanities”.

31
ся, исходя из разных оснований, представлений и целей субъекта, в частности, из жизни
как “жизнеосуществления” и “жизненного мира”, по Э. Гуссерлю, и целостно-ориентиро-
ванного подхода в эпистемологии. Но эти процессы существенно приближают познава-
тельный процесс к “прикладному” (в положительном смысле).
Хотела бы обратить внимание на некоторые выступления участников дискуссии. Так,
Варвара Сергеевна напомнила мне и другим, что лет пятнадцать назад я бодро, вслед за
идеями М.М. Бахтина, заявила о необходимости и возможности доверять познающему
субъекту “как ответственно поступающему в получении истинного знания и в преодоле-
нии заблуждений” [Микешина 2002, 159]. Этот принцип можно считать достоинством
знания (понятие, актуализированное Г.Г. Шпетом, о котором недавно напомнили Б.И. Пру-
жинин и Т.Г. Щедрина [Пружинин, Щедрина 2014; Щедрина 2014]). Вне сомнений, что
эти свойства науки и ученого имеют важный не только теоретический, но и практический
характер. Очевидно, что от знаний исследователя и его личностных качеств зависит ре-
зультат и успехи любой научной деятельности. Итак, дело не только в теории, но и в цен-
ностных факторах исполнительской деятельности человека.
Я также в полной мере согласна с Вадимом Александровичем, подчеркнувшим, что
это наша миссия – напомнить государству о том, что просвещенное, нравственное и сво-
бодное общество гораздо эффективнее в управлении. Эти сложные проблемы приобрели,
по существу, также прикладной характер. Ущербное нравственное воспитание и обучение
поколения за поколением, низкий уровень культуры в целом приводят, в конечном счете, к
устойчивому отставанию страны.
Очень интересным представляется вопрос о месте, значении, “прикладной” функции
логики в научном – гуманитарном или естественнонаучном – знании, который рассмот-
рела в своем выступлении Ирина Николаевна. И здесь стоит вспомнить высказывание
Г.Г. Шпета, определявшего природу логики: будучи наукой о науках, она не есть эмпи-
рическая наука о них. “Если верно убеждение логики, что во всякой науке столько науки,
сколько в ней логики, то логика должна лежать в основе методологических научных пос-
троений, а не быть системой обобщений из данных научного развития” [Шпет 2005, 213].
Я считаю это важной проблемой, которая не всегда осознается как исследователями, так и
философами и методологами. Логика выступает, иногда “одномоментно”, в разных ипос-
тасях – как логика мышления на эмпирическом и теоретическом уровне, как классическая
индуктивная и дедуктивная логика или же, по Шпету, “экземплярная” и логическая “не-
обобщаемость” индивидуального Я, которое одновременно – по-гегелевски – “содержит в
себе все”. Именно эти вопросы важны для наук, применяющих типизацию. Верно, что во
всякой науке столько науки, сколько в ней логики, но оказывается, что при этом возника-
ет вопрос, о какой “всеобщности” идет речь, какова возможность ее логического приме-
нения в конкретном случае. Хочу отметить, что Борис Исаевич неоднократно высказывал
свое мнение об особенностях эмпирического субъекта в научно-гуманитарном знании (в
контексте различения исследований на фундаментальные и прикладные), он также акту-
ализировал идеи Шпета для современного осмысления этой значимой для гуманитарных
наук проблемы. Все это представляет несомненный интерес и теснейшим образом связано
с прикладной ориентацией логического и, шире, логико-эпистемологического знания.
Пружинин: Спасибо. У нас на Круглом столе присутствуют молодые исследовате-
ли, магистранты. Хотелось бы услышать, как они (новое поколение) эту прикладнизацию
ощущают.
Сабанчеев5: Мы, студенты, сталкиваемся с проблемой социальной значимости своей
исследовательской работы уже на уровне подготовки курсовых работ. По сути, это воп-
рос о прикладном значении наших гуманитарных исследований. Но в реальной ситуации
студенческой научной деятельности вопрос этот оборачивается именно прикладнизацией.

5
Исследование выполнено при поддержке гранта РГНФ, проект № 15-33-01039 “Экзистен-
циальный выбор как основание историзма (исследовательские опыты по культурно-исторической
эпистемологии)”. The research was made with the financial support from RFH, project № 15-33-01039
“Existential choice as a basis of historicism (research experiences on cultural historical epistemology)”.

32
Я занимаюсь проблемой коллективной памяти, и мне сложно однозначно сказать, каким
образом мои исследования могут напрямую помочь развитию социальных или полити-
ческих институтов. И вообще, когда речь идет в целом о философском дискурсе, такого
рода вопросы представляются мне конъюнктурными – мы ведь работаем с понятиями, и
их практическое приложение является особой и весьма сложной темой. Простые реше-
ния оборачиваются здесь грубой идеологизацией. Так вот, понятие памяти – исторической
или коллективный – емкое и неоднозначное, подразумевающее философское исследова-
ние (аналитическое или описательное), развертывающееся в области абстракций. И дви-
жение от этих абстракций к конкретным жизненным ситуациям затрагивает самые разные
культурные пласты – представления о человеке и его историчности. Исследовательское
движение в этих пластах требует огромных самостоятельных усилий. Но замечу, понима-
ние этого дается нелегко, и лишь благодаря реальному участию в серьезных исследова-
тельских проектах и обсуждениях.
Мне посчастливилось недавно побывать на конференции, посвященной проблеме
коллективной памяти. Она проходила в Дагестане. Я стал свидетелем дискуссий и докла-
дов, связанных с теми проблемами, которые входят в современные представления об этом
феномене, которые живы и обсуждаемы: будь то вопросы достоверности исторического
знания, его реконструкции и интерпретации. Сам Дагестан в какой-то мере проблема ис-
торической памяти, здесь живы традиции, сохраняемые веками, без которых многонацио-
нальный регион может исчезнуть.
К слову – классической формой философствования являлся диалог – всегда его участ-
никами были живые люди, но в ХХ в. М.М. Бахтин в своих работах поведал нам о диало-
ге культур. И на этой конференции я отчетливо понял, что практическая значимость моей
работы может быть прояснена только в этом диалоге. А простая формула прикладнизации
заключается в схеме цель – средство – достижение и обусловливается выгодностью, оку-
паемостью, социальной конъюнктурой. Сфера диалога культур, проблематизации и актуа-
лизации вопросов, касающихся различных понятий, в таком случае лишается ценностного
измерения. А каковы последствия этого – можно судить по рассказу о манкуртах в романе
Чингиза Айтматова “И дольше века длится день”.
Пружинин: А теперь, Феликс Евгеньевич, мне бы хотелось услышать мнение руково-
дителя Школы гуманитарных наук ДВФУ.
Ажимов: У нас в Школе по основным гуманитарным направлениям шестьдесят во-
семь аспирантов. Руководить ими несложно, потому что они не нуждаются в руководстве,
очень самостоятельные и дерзкие. Вот мы как раз обсуждали модели поведения магист-
рантов и аспирантов. Борис Исаевич, если позволите, я скажу очень кратко. У нас уже вре-
мя позднее, нас уже уборщицы стараются выгнать. Мне кажется, что сегодня совершенно
напрасно не прозвучало слово “мода”. Потому что прикладнизация, о которой мы гово-
рим, существовала и вчера, позавчера, и десять лет назад. И, как правило, то, что являет-
ся модным в научных коммуникациях, в научном мире, оно вызывает небольшое отторже-
ние. И для этого есть определенные основания. И вот когда мы говорим о требованиях в
плане публикаций, о пресловутом индексе Хирша, о цитировании, об иностранных базах
данных и пр., то помимо всего прочего, мы рассуждаем о моде в науке. При этом мы по-
нимаем, что если будем выполнять эти циферки, выполнять показатели, то к нам тогда бу-
дет другое отношение со стороны научного менеджмента и заказчика. Но не факт, что мы
сможем при этом быть честными по отношению к себе. Не факт, что те науки, которыми
мы занимаемся, или та сфера, представителями которой мы являемся, будет продвигать-
ся вперед, что мы будем находить истину и, по крайней мере, честно сможем смотреть в
глаза своим коллегам. Тем не менее, если мы все-таки будем выполнять эти цифры и по-
казатели, то от нас отстанут и оставят в покое, и мы сможем честно заниматься своим де-
лом. Я хочу сказать, что здесь нам всем придется находить компромисс. Борис Исаевич,
отвечая на мой предыдущий вопрос, сказал, что мы сейчас рефлексируем над формами су-
ществования гуманитарной науки в XXI в. здесь у нас в России от Калининграда до Вла-
дивостока. Я полагаю, что форма ее существования одинаковая, и понять мы ее, конечно
же, не сможем, потому что мы находимся внутри этой науки. Нам нужно выйти за ее пре-
2 Вопросы философии, № 11 33
делы. Вот мы пытаемся говорить с магистрантами, аспирантами, но они тоже находятся в
рамках научной сферы. А те, кто смотрят на нас со стороны – менеджеры, специалисты в
области управления, финансирования наук – они нам говорят те вещи, с которыми мы не
соглашаемся. Нам говорят о том, что монографии уходят в прошлое, к сожалению, а глав-
ная форма бытия гуманитарной науки, одна из главных форм, – это монографическое ис-
следование. И мы обречены сейчас, поскольку индекс Хирша измеряется публикацией и
цитированием статей, вынуждены в первую очередь публиковать статьи в научных жур-
налах. Причем мы, ну не секрет, вынуждены публиковать эти статьи в иностранных жур-
налах, которые обещают там за два-три месяца индексацию и пр. Конечно, это все нена-
стоящая философия, ненастоящая наука. Но я бы поставил вопрос компромисса. В какой
форме этот компромисс возможен? На мой взгляд, это вопрос о компромиссе между тре-
бованиями, которые связаны с прикладнизацией, и нашим желанием сохранить науку. По-
тому что все равно прикладнизация без нас невозможна и мы без этой прикладнизации, к
сожалению, тоже сегодня ничего сделать, сказать не сможем. Поэтому для меня этот воп-
рос о формах существования современной гуманитарной науки остается открытым. Вы
знаете, у нас здесь, на Дальнем Востоке, в Школе гуманитарных наук есть журнал “Гума-
нитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке”, я каждое утро про-
сыпаюсь и каждый вечер засыпаю с мыслью о том, как нам наши индексы, наш импакт-
фактор, наше цитирование сделать привлекательным для настоящих исследователей. Я,
наверное, не совсем внятно здесь мысль свою излагаю. Короче говоря, я ищу этот компро-
мисс. И вот, Борис Исаевич, я надеюсь, что коллеги из Балтийского Федерального Универ-
ситета, из Московского Педагогического Государственного Университета, из “Вопросов
философии” помогут нам всем вместе выработать эффективные формы научной работы в
современных условиях.
Т.Г. Щедрина: Я могу сказать так: на субъективном уровне, Феликс Евгеньевич, этот
компромисс разрешается следующим образом: чтобы заниматься настоящей наукой, нуж-
но полностью уйти из преподавания. Потому что занятие наукой – это совершенно дру-
гая область деятельности. Вот такой получается компромисс: тебе нужно девятьсот часов
“горловых” выполнять, и плюс еще заниматься настоящими исследованиями. Да, такой
компромисс возможен, но только это гибель науки. Потому что наука может существо-
вать как социальный институт только тогда, когда она автономна, только тогда, когда она
нацелена на фундаментальность, а прикладнизация в отрицательном смысле ее убивает.
Именно убивает, потому что гуманитарная наука, тем более философия, правильно Сер-
гей Евгеньевич процитировал Бориса Исаевича, она не нужна, она существует сама по
себе именно потому, что она вопросы задает. Какие могут быть от темы, которой Вы сами
занимаетесь, Феликс Евгеньевич (“Метафизика как основание философии”), прикладные
результаты?! Поэтому как алармисты мы должны поставить вопрос четко и ребром о при-
кладнизации, которая ведет к уничтожению нашей науки.
Ажимов: Татьяна Геннадьевна, я частично с Вами согласен, процентов на шестьде-
сят. Мы гуманитарии, мы ученые, мы исследователи, мы преподаватели вузов. Не чинов-
ники виноваты, а мы довели до этого. Это первое. Второе: что мы можем предложить вза-
мен той ситуации, которая сейчас есть? Вернуть, как было? Этого в истории не бывает.
Поэтому я и говорил, что нужно искать активный компромисс. Активный. Вот, например,
у нас в Школе гуманитарных наук нагрузка 900 часов нормативная у профессора, докто-
ра наук, у доцента. Но у него есть возможность уйти на ноль пять ставки, и иметь четы-
реста часов. Но при этом недостающую вторую половинку получать в качестве научного
совместителя. Но для того, чтобы научную ставку получить, нужно представить какой-то
значимый научный результат, например, в виде защищенной диссертации, что не так пло-
хо по сравнению с несчастной статьей в непонятном журнале за деньги и т.д. Спасибо!
Ждем вас всех в гости на Дальнем Востоке. Только не “дистанционно”, а по-настоящему.
До свидания.
Пружинин: Итак, выступили все, кто хотел. Какие выводы мы можем сделать на ос-
новании нашего обсуждения? Мне кажется, что более или менее определенно мы можем
сказать лишь следующее. Нарастание массива прикладных исследований порождает це-

34
лый ряд проблем в современной науке, проблем связанных и с ее социокультурным стату-
сом, и с ее структурной организацией, и с эпистемологическими параметрами ее результа-
тов. Сегодня сложно делать вид, что современная наука никаких изменений не переживает.
А масштабы этих изменений (и соответствующих проблем) позволяют даже употребить
для их оценки слово “кризис”. Это отнюдь не катастрофа, но есть проблемы, которые надо
обсуждать и искать решения, если мы хотим, чтобы реформы были осмысленными, чтобы
действия были целенаправленными, а научная политика – успешной. И я думаю, что этот
“круглый стол” интересен как выявление болевых точек, которыми оборачивается нарас-
тание массива прикладных исследований.
Именно по этой причине я воспользовался провокационным термином “прикладни-
зация” – чтобы заострить проблему. В конце концов, философы не технические ответы
дают. Они вопросы ставят. А уж чтобы совсем не звучало это так печально, могу сказать:
мне кажется, уже складываются формы научной работы, открывающие новые перспекти-
вы для науки как культурного феномена. Причем не только для науки гуманитарной, но и
для естественной. Это я отмечаю специально для Артема Валериановича – я надеюсь, что
наше обсуждение его убедило – в естествознании возникают те же проблемы, связанные
с прикладнизацией науки, что и в гуманитарной науке. Другой вопрос, способы решения
этих проблем.
Я согласен с Феликсом Евгеньевичем: необходимо считаться с реальностью как она
есть, но необходимо также прилагать усилия, чтобы найти какие-то новые формы орга-
низации научной работы. Необходимо учитывать зарубежный опыт таких поисков. В Гер-
мании, например, этим вопросам уделяется сегодня серьезное внимание. Там создается
система экспертизы; общество заинтересовано в том, чтобы оценивать результаты прило-
жений науки и перспективы их влияния на человечество в экологической, социальной, по-
литической и прочих сферах. И эта заинтересованность нуждается в сообществе ученых,
которые бы объективно, а не в зависимости от того, что их попросят, давали оценку потен-
циала научных достижений. А наука как культурный феномен на том и стоит – она непре-
рывно сама себя критически оценивает. Я думаю, что это – одна из перспектив разработки
новых, адекватных текущему положению дел форм научно-познавательной деятельности.
Собственно, в поиске таких форм и состояла цель нашего “круглого стола”. А тот факт, что
в нем принимают участие Калининград и Владивосток, что наши совместные усилия опи-
раются на исследовательский и преподавательский опыт философов двух столь отдален-
ных федеральных университетов, обнадеживает. Спасибо всем участникам.

Источники – Primary Sources in Russian

Асмус 1995 – Асмус В.Ф. Философские задачи Логики (лекция pro venia legendi) [материал
из семейного архива] // Путь. 1995. № 7 [Asmus V.F. Philosophical tasks of Logic. (Lecture pro venia
legendi). In Russian].
Баумейстер 1760 – Баумейстер X. Логика. М.: Императорский Московский ун-т, 1760 [Baumeister
Ch. Logic. Russian translation].
Гейзенберг 1989 web – Гейзенберг В. Физика и философия / Пер. с нем. И.А. Акчурина, Э.П. Ан-
дреева. М.: Наука, 1989. С. 3–132. URL: http://lib.ru/FILOSOF/GEJZENBERG/physicsandphilosophy.
txt [Heisenberg W. Physics and philosophy. Translated from Russian into German by Akchurin I.A.,
Andreev E.P.].
Гилберт, Малкей 1987 – Гилберт Дж., Малкей М. Открывая ящик Пандоры: социологический
анализ высказываний ученых. М.: Прогресс, 1987 [Gilbert G., Mulkay M. Opening Pandora’s box: A
sociological analysis of scientists’ discource. Russian Translation].
Гуссерль 1911 – Гуссерль Э. Философия как строгая наука // Логос. 1911. Кн. 1. С. 1–56 [Husserl
E. Philosophy as a rigorous science. Russian translation].
Кант 1965 – Кант И. Критика практического разума // Кант И. Сочинения: В 6 т. Т. 4. Ч. 1. М.,
1965 [Kant I. Critique of practical reason. Russian translation].
Маркс 1955 – Маркс К. К критике гегелевской философии права. Введение // Маркс К. Эн-
гельс Ф. ПСС. 2-е изд. Т. I. М.: Госполитиздат, 1955 [Marx K. A contribution to the critique of Hegel’s
philosophy of right. Russian translation].

2* 35
Ссылки – References in Russian

Брокмейер, Харре 2000 – Брокмейер Й., Харре Р. Нарратив: проблемы и обещания одной аль-
тернативной парадигмы // Вопросы философии. 2000. № 3. С. 29–43.
Грифцова 1998 – Грифцова И.Н. Логика как теоретическая и практическая дисциплина. К воп-
росу о соотношении формальной и неформальной логики. М.: Эдиториал УРСС, 1998.
Касавин 2009 – Касавин И.Т. Нарратив // Энциклопедия эпистемологии и философии науки. М.,
2009. С. 554–555.
Лекторский 2004 – Лекторский В.А. Возможна ли интеграция естественных наук и наук о чело-
веке // Вопросы философии. 2004. № 3. С. 44–49.
Микешина 2002 – Микешина Л.А. Философия познания. Полемические главы. М.: Прогресс-
Традиция, 2002.
Можно ли измерять научное творчество? 2014 – Можно ли измерять научное творчество? Ма-
териалы “круглого стола” // Вопросы философии. 2014. № 4. С. 50–74.
Най 2004 web – Най Дж. “Мягкая” сила и американо-европейские отношения // Свободная
мысль – ХХI. 2004. № 10. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Polit/Article/nai_msil.php
Пружинин 2008 – Пружинин Б.И. Фундаментальная наука в XXI веке. Надеюсь, что будет жить
// Вопросы философии. 2008. № 5. С. 66–71.
Пружинин 2009 – Пружинин Б.И. Ratio serviens? Контуры культурно-исторической эпистемо-
логии. М.: РОССПЭН, 2009.
Пружинин 2011 – Пружинин Б.И. Знание о прошлом в современной культуре (выступление на
“круглом столе”) // Вопросы философии. 2011. № 8. С. 22–25.
Пружинин 2014 – Пружинин Б.И. Культурно-историческая эпистемология: концептуальные
возможности и методологические перспективы // Вопросы философии. 2014. № 12. С. 4–13.
Пружинин, Щедрина 2010 – Пружинин Б.И., Щедрина Т.Г. Наука и ее язык (философско-мето-
дологические рассуждения) // Философия познания. К юбилею Л.А. Микешиной. М., 2010. С. 96–
111.
Пружинин, Щедрина 2014 – Пружинин Б.И., Щедрина Т.Г. “Достоинство знания”: современ-
ные методологические проблемы гуманитарной науки в контексте традиции “положительной фило-
софии” в России // Наука и социальная картина мира. К 80-летию академика В.С. Стёпина / Под ред.
В.И. Аршинова, И.Т. Касавина. М.: Альфа-М, 2014. С. 674–686.
Роберт 2012 – Роберт И.В. Автореферат должен полностью отражать содержательную суть ис-
следования и вклад соискателя в науку // Педагогика. 2012. № 4. С. 111–115.
Сорина, Меськов 1996 – Сорина Г.В., Меськов В.С. Логика в системе культуры // Вопросы фи-
лософии. 1996. № 2. С. 93–103.
Шадриков, Розов, Боровских 2012 – Шадриков В.Д., Розов Н.Х., Боровских А.В. Автореферат
полностью отражает... // Педагогика. 2012. № 4. С. 100–111.
Шейгал 2007 web – Шейгал Е.И. Многоликий нарратив // Политическая лингвистика. Выпуск
(2) 22. Екатеринбург, 2007. URL: http://www.philology.ru/linguistics1/sheygal-07.htm
Шпет 2005 – Шпет Г.Г. История как предмет логики // Шпет Г.Г. Мысль и Слово. Избранные
труды. М.: РОССПЭН, 2005. С. 212–247.
Щедрина 2014 – Щедрина Т.Г. Понятие “достоинство знания” в феноменологических исследо-
ваниях Густава Шпета (по материалам архива) // ГИСДВ. 2014. № 3. С. 63–68.

References

Begley, Ellis 2012 web – Begley C.G., Ellis L.M. Drug development: Raise standards for preclinical
cancer research // Nature. 2012. Vol. 483. Issue 7391. P. 531–533.
Brockmeier J., Harre R. Narrative: problems and promises of an alternative paradigm // Voprosy
Filosofii. Vol. 3. 2000. P. 29–43 (Russian translation).
Dancy 1996 – Dancy J. An Introduction Contemporary Epistemology. Oxford; Cambridge: Blackwell,
1996.
Griftsova I.N. Logic as theoretical and practical discipline. To the question of correlation of formal and
informal logic. M.: Editorial URSS, 1998 (In Russian).
Kasavin I.T. Narrative // Encyclopedia of epistemology and philosophy of science. Moscow, 2009.
P. 554–555 (In Russian).
Lektorsky V.A. Is integration of natural and human sciences possible? // Voprosy Filosofii. 2004. Vol. 4.
P. 44–49 (In Russian).

36
Materials of “round table” Can scientific work be measured? // Voprosy Filosofii. 2014. Vol. 4.
P. 50–74 (In Russian).
Mikeshina L.A. Philosophy of cognition. Polemic Chapters. Moscow: Progress-Tradition, 2002 (In
Russian).
Nye J. Soft power and European-American affairs // Svobodnaya mysl-XXI. 2004. Vol. 10 (Russian
translation).
Pruzhinin B.I. Fundamental science in XXI century. I hope, will live// Voprosy Filosofii. 2008. Vol. 5.
P. 66–71 (In Russian).
Pruzhinin B.I. Ratio serviens? Contures of cultural historical epistemology. Moscow: ROSSPEN,
2009 (In Russian).
Pruzhinin B.I. Knowledge about the past in modern culture (participation in “round table”) // Voprosy
Filosofii. 2011. Vol. 8. P. 22–25 (In Russian).
Pruzhinin B.I. Cultural historical epistemology: conceptual possibilities and methodological
perspectives // Voprosy Filosofii. 2014. Vol. 12. P. 4–13 (In Russian).
Pruzhinin B.I., Shchedrina T.G. Science ad its’ language (philosophical methodological discourse) //
Philosophy of cognition. To the jubilee of L.A. Mikeshina. Moscow, 2010. P. 96–111 (In Russian).
Pruzhinin B.I., Shchedrina T.G. “Value of knowledge”: modern methodological problems of humanities
in the context of tradition of “positive philosophy” in Russia // Sciences and social world view / Under the
edition of Arshinov V.I., Kasavin I.T. Moscow: Alfa-M, 2014. P. 674–686 (In Russian).
Robert I.V. Autoreferat must fully reflect substantial essence of research and competitor’s contribution
to science // Pedagogica. 2012. Vol. 4. P. 111–115 (In Russian).
Shadrikov V.D., Rozov N.H., Borovskih A.V. Autoreferat fully reflects… // Pedagogica. 2012. Vol. 4.
P. 100–111 (In Russian).
Shchedrina T.G. The notion of “value of knowledge” in the phenomenological research of Gustav
Shpet (from archive material) // GISDV. 2014. Vol. 3. P. 63–68 (In Russian).
Sheigal E.I. Many Faces of Narrative // Politicheskaya lingvistika. (2) 22. P. 86–93 (In Russian).
Shpet G.G. History as subject of logic // Shpet G.G. Thought and Word. Selected articles. Moscow:
ROSSPEN, 2005. P. 212–247 (In Russian).
Sorina G.V., Meskov V.S. Logic in the system of culture // Voprosy Filosofii. 1996. Vol. 2. P. 93–103
(In Russian).

37
ФИЛОСОФИЯ И ОБЩЕСТВО
Вопросы философии. 2015. № 11. С. 38–49
Онтология человека: рамки и топика*
С.А. Смирнов
В работе предложен опыт построения онтологии человека в рамках неклассическо-
го антропологического дискурса, который предполагает отказ искать некую готовую при-
роду человека, рассматривать человека с точки зрения детерминирующей его сущности,
субстанции и описывать в категориях и признаках готового субъекта. Для построения но-
вой онтологии человека вводятся такие концептуальные реперы, как исток, предел-гори-
зонт, энергийный движитель. Автор пытается преодолеть крайности и тупики, с одной
стороны, абстрактной онтологии вообще, лишенной человека, а с другой – так называе-
мой практической антропологии, лишенной бытия.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: онтология человека, человек как сущее, бытие человека, онто-
логические реперы, ситуация человека, рабочая онтология человека.
СМИРНОВ Сергей Алевтинович – доктор философских наук, профессор, заведую-
щий Лабораторией стратегических и форсайтных исследований и разработок Новосибир-
ского государственного университета экономики и управления.
Цитирование: Смирнов С.А. Онтология человека: рамки и топика // Вопросы филосо-
фии. 2015. № 11. С. 38–49.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 38–49


Ontology of Man: Framework and Topic
Sergei A. Smirnov
The paper presents the experience of building an ontology of man in the so-called non-
classical anthropological discourse, which involves the refusal to seek a kind of ready-made
human nature, to consider it from the point of view of the determining its essence, substance
and descriptions of categories and attributes of the finished subject. It is proposed to consider
the construction of ontology as some work with his method, the key reference points (reference
points) conceptual framework. We introduce such ontological benchmarks as the source, the
limit-horizon energetic mover. The author is trying to overcome the extreme and blind alleys,
on the one hand, an abstract ontology in general, devoid of man, and, on the other hand, the so-
called practical anthropology, devoid of being.
KEY WORDS: ontology of man, the man as existence, human being, ontological
benchmarks, the situation of man, working ontology of man.
SMIRNOV Sergei A. – DSc in Philosophy, Professor, Head of the Laboratory of strategic
and foresight researching and developments, Novosibirsk State University of Economics and
Management.
smirnoff1955@yandex.ru
Citation: Smirnov S.A. Ontology of Man: Framework and Topic // Voprosy Filosofii. 2015.
Vol. 11. P. 38–49.
*
Работа написана в рамках проекта “Построение неклассической антропологии. Новая онто-
логия человека”, осуществляемого при поддержке Российского научного фонда (проект № 14-18-
03087). The work was written in the framework of the project “Construction of a non-classical anthropology.
The new ontology of man”, implemented with the support of the Russian Science Foundation (project №
14-18-03087).
© Смирнов С.А., 2015 г.

38
Онтология человека: рамки и топика
С.А. СМИРНОВ

В европейской философской традиции зафиксировано, что бытие – предельное поня-


тие сущего, показывающее то, что это сущее есть, что оно состоялось, оно реально, оно
пребывает как сущее.
Нам, причастным бытию, потому и важно спрашивать о бытии самих себя, что имен-
но бытие нас самих означает предельное и действительное представление о нас самих как
о сущем, представление о том, что мы действительны, а не мнимы.
Но удивительно, что вопрос об онтологии человека до сих пор нуждается в адекват-
ной концептуальной проработке. Как философию периодически редуцируют или к науке,
или к мировоззрению, или к теории познания, так и онтологию человека периодически
сводят либо к абстрактным формулировкам, либо к его наличности, индивидному сущес-
твованию, эмпирической повседневности и обыденности, а потому – отдельному, случай-
ному и условному сущему или пустой абстракции.
Вопрос об онтологии человека обостряется новой постановкой вопроса о ситуации
человека с точки зрения его онтологии, то есть его бытия. Эта ситуация всегда одна или
она в настоящее время радикально иная, отличная от ситуации человека XIX века или эпо-
хи Просвещения? Что позволяет нам говорить, что она одна или она радикально иная? Что
делает ситуацию иной? Какая реальность формируется, позволяющая нам говорить, что
ситуация иная? И что значит – реальность? Далее мы покажем, что ответы не так очевид-
ны: человек, не являясь готовым субъектом, а выступая всякий раз как возможное сущее,
позволяет себе выбирать, тем самым формируя либо тренд в сторону выбора сущего без
бытия, либо тренд в сторону выбора сущего, пребывающего в бытии.
Может ли человек прожить без мысли о бытии? Очевидно, что может. Будучи по фак-
ту живым существом, человек может прожить всю жизнь, ни разу не помышляя о бытии,
и быть при этом счастливым.
Может ли человек жить без самого бытия и вне бытия? С одной стороны, вроде бы
нет: быть живым и быть вне бытия – парадокс. С другой – достаточно ли жить, чтобы
быть? Достаточно ли быть живым, чтобы пребывать в бытии? Каковы онтологические
критерии жития?
Может ли бытие быть неосознанным бытием? Казалось бы, может: любая реальность
есть независимо от моей мысли о ней. Но, с другой стороны, связка “есть” фиксируется
нами, и только после этого мы полагаем, что реальность есть.

Бытие как Событие. М. Хайдеггер

Древний тезис Парменида о том, что “бытие есть”, уже перестал быть очевидным
и актуальным для подавляющего числа людей. О способах обходиться без бытия писал
М. Хайдеггер. Существование в сокрытости и забвении бытия демонстрируют так назы-
ваемые “люди” в своем массовидном существовании в повседневности, в своей массовой
усредненности. Такие люди есть “экзистенциал”, принадлежащий самому способу при-
сутствия, но в пределах своей усредненности и повседневности. Это неподлинное бытие,
“присутствие в повседневности” [Хайдеггер 1997а, 126–129]1. Тем самым человек в сво-
ем сущем не равен бытию человека, а наоборот, упраздняет в своем сущем это бытие. При
этом понятно, что “человек людей” “большей частью таким остается” и ближайшее при-
сутствие собственно и означает такое существование [Хайдеггер 1997а, 129]. Но массо-
видность повседневного существования не закрывает людям проход к онтологическому
просвету. Всегда остается возможность выхода в несокрытость, в пребывание в бытии.
Такая возможность претворяется как Событие, как выступание в просвет бытия.
С.С. Хоружий отмечает, что выступание сущего в просвет бытия есть в дискурсе Хайдег-

39
гера “парадигма конституции человека как такового” [Хоружий 2013]. “Только человеку
присущ этот род бытия… стояние в просвете бытия” [Хайдеггер 1993, 198].
Для Хайдеггера человек всегда пребывает на онтологической границе, он “сосед бы-
тия”. Собственно онтологическая трансгрессивность, пограничность обозначается как он-
тологическая характеристика бытия человека. Вставая в онтологический просвет, человек
тем самым перестает быть просто массовидным или индивидным сущим (что, в сущнос-
ти, почти одно и то же), а становится тем неким “органом” бытия, через который бытие
говорит и взывает: “Человек есть то сущее, которому бытие проясняет себя” [Хайдеггер
2009б, 325]. Человек есть рефлексивный орган, помогающий бытию становиться несокры-
тым. И в таком состоянии, пребывании в просвете и заключается бытие человека.
В работе, которая считается вторым после “Бытия и времени” главным произведени-
ем Хайдеггера, “Вклады в дело философии. От события” [Хайдеггер 2009а] философ дела-
ет следующий шаг по прояснению проблемы соседствования человека и бытия. Для него
сочетание “бытие человека” неприемлемо. Такое сочетание невозможно, поскольку бытие
не прикладывается ни к какому сущему – будь то “бытие природы”, “бытие техники” или
“бытие искусства”. Можно говорить об онтологическом истоке искусства, художествен-
ного творения или о прерывании этого истока, порождении в этой связи проблемы утра-
ты онтологического корня, силы этого творения. Предлог Vom в названии указанной рабо-
ты (Beiträge zur Philosophie. Vom Ereignis) показывает на вектор этого творения, его исток.
Как человек получает письмо от жены или брата, так бытие происходит своим истоком
от события.
Хайдеггер показывает: «Речь идет уже не о том, чтобы действовать “через” что-либо
и представлять предметное, а становиться переданным в собственность (übereignet) со-
бытию (Er-eignis), что равносильно сущностному изменению человека из “разумного жи-
вотного” (animal rationale) в здесь-и-теперь-бытие (Da-sein). Соответствующее этому за-
главие звучит поэтому “От события”. И это означает, что здесь говорится о нем и через
него, а должно означать: Событием при-сваивается (er-eignet) мыслительно-сказывающая
принадлежность бытию и к слову этого бытия» [Хайдеггер 2009а, 57]. Концепт “Собы-
тие” становится ключевым в онтологии Хайдеггера. “Бытие осуществляется как событие”
[Хайдеггер 2009а, 76].
Что есть Событие? Событие происходит, осуществляется посредством человека (тут-
бытия), пребывающего в заботе о бытии и выступающего не только соседом и стражем
бытия, но тем, кто выступает неким “заброшенным метателем” [Хайдеггер 2009а, 87]. Он-
тологическая нужда лишает человека покоя: “Это лишающее покоя есть заброшенность
(Geworfenheit) человека в сущее, которая его назначает метателем (Werfer) бытия (исти-
ны бытия)” [Хайдеггер 2009а, 87]. Человек как заброшенный метатель осуществляет пры-
жок в бытие, то есть первый “обосновывающий бросок (Wurf) как проект, набрасывание
(Entwurf) сущего на бытие” [Хайдеггер 2009а, 87].
Пробуждение онтологической нужды – первый сдвиг человека в бытие и становле-
ние его мерой бытия2. “Проект осуществления бытия как событие должен быть с отвагой
предпринят, потому что мы не знаем назначения нашей истории” [Хайдеггер 2009а, 63].
В силу этого человек как мера бытия уже не сосед бытия, а тот, кто осуществляет заботу о
бытии и становится тут-бытием3.
Вопрос о Событии остается всегда открытым. Оно всегда вопросительно: “являемся
ли и если являемся, то когда и каким образом, мы принадлежащими к бытию (как собы-
тие)” [Хайдеггер 2009а, 86]. Вопрошание возникает не только потому, что человек нужда-
ется в бытии-событии, но и само бытие нуждается в нас: “Этот вопрос должен быть задан
ради сущности бытия, которое нуждается в нас, а именно в нас не как кое-как наличест-
вующих, а в нас постольку, поскольку мы настойчиво выдерживаем вы-нося здесь-и-сей-
час-бытие, и обосновываем его как истину бытия” [Хайдеггер 2009а, 86].
Таким образом, человек, совершая онтологический прыжок и становясь событием бы-
тия, – ключевой ориентир для онтологии человека. Бытие осуществляется как событие,
если человек свершается как событие бытия, тем самым становясь, свершаясь в бытии.

40
Но является ли человек событием бытия или он вещь среди вещей, преходящее, прос-
то наличествующее сущее? Вопрос остается открытым, нуждающимся прежде в ответе:
что значит – человек становится событием бытия? Этот и есть основная проблема онтоло-
гии человека, от решения которой зависит сама возможность ее построения.
Таков ответ Хайдеггера. Вернувшись от Хайдеггера к себе, спросим, полагаемо ли
бытие вне человека как бытие вообще? Возможность такого полагания всегда остается, но
как абстрактно-искусственная интеллектуальная процедура, поскольку такое полагание
производит сам человек, субъект полагания. В то же время мы согласны с С.С. Аванесо-
вым, что бытие как событие “совершается (свершается) только в человеке; помимо чело-
века бытие абсурдно и бесперспективно” [Аванесов 2013, 17].
Если человека как абстрактной идеи, человека вообще, не существует, он существует
в лице многих миллионов индивидов, которые пребывают в повседневности. Значит, он-
тология человека должна охватывать всю полноту и многообразие человека как сущего4.
Попытаемся обозначить проблему бытия и (не)бытия человека как проблему построе-
ния его онтологии. Открытость и незавершенность нашего онтологического дискурса по-
нятна в силу самой проблемности бытия человека, то есть его пребывания в бытии.

Квазионтологические допуски

В современной философии существуют и уживаются друг с другом две интеллекту-


альные редукции, некие квазионтологические допуски.
Первая редукция касается собственно онтологии. Она полагается как весьма абс-
трактная, искусственно сконструированная и предельно отвлеченная область метафизи-
ки, посвященная наиболее всеобщим закономерностям бытия как такового. В онтологии
как предельной метафизике человека в принципе нет, он в ней никак не присутствует и не
помышляется. Человек как реальность и реальная проблема в этой онтологии отсутству-
ет. Согласно такой редукции мы допускаем, то есть позволяем себе так думать, что бытие
есть как всеобщая универсальная абстракция, детерминирующая и мир в целом, и наше
мышление о нем. У Хайдеггера это то самое целое сущее, когда бытие расплывается у че-
ловека в неподдающееся определению целое сущего, превращаясь в “пустое понятие”.
Вторая редукция касается антропологии. Последняя, будучи увлеченной современны-
ми технологиями и достижениями науки, способными изменить идентичность человека,
все более и более занимается конкретными исследованиями в области генной инженерии,
биотехнологий, информационных и компьютерных разработок вплоть до поиска возмож-
ности сканирования мозга и опыта с овечкой-клоном Долли. Но такие антропологические
исследования, имея дело с человеком как с эмпирическим существом, равным иным эмпи-
рическим существам и вещам, фактически согласны в том, что они в онтологии не нужда-
ются, поскольку сам человек не нуждается в бытии. Более того, бытие ускользает, исчеза-
ет. И остается человек-аутист, лишенный не только бытия, но и языка (см. [Гиренок 2012]).
В результате антропология теряет и свой предмет, и своего субъекта, то есть самого чело-
века. Благодаря достижениям в области конвергентных технологий в скором времени че-
ловека можно будет заменить на некоего постчеловека, состоящего из имплантов (см. об
этом [Алексеева, Аршинов, Чеклецов 2013]).
Предельно абстрактно понятая онтология, лишившаяся живительного истока челове-
ческого поступка, превращается в пустую метафизическую схему. Живой человеческий
поступок превращается в биологически и экономически оправданное и мотивированное
только выживанием действие, а человек – в заменяемое на иное существо. И то, и другое
есть показатель смерти – и бытия, и человека.
В то же время, отмечал М.М. Бахтин, онтология человека возможна и необходима как
участное бытие человека, которое разворачивается как поступающее событийное дейс-
твие [Бахтин 2003].
Представляется вполне оправданной попытка преодоления выше названных редук-
ций и построения рабочей и работающей онтологии человека, отвечающей на вопрос о
бытии человека, о присутствии человека в бытии.

41
При этом речь не идет о выведении метафизики из антропологии, по поводу чего Хай-
деггер спорил с Кантом, справедливо полагая, что антропология как эмпирическая дис-
циплина по “человековедению” не может быть основой для ответа на онтологический
вопрос о бытии человека [Хайдеггер 1997б]5, так как она посвящена описанию приро-
ды человека, физической и психической, социальной и культурной, но не ставит вопрос
о присутствии человека в бытии. Она онтологически пуста. Максимум, на что она может
претендовать, это на статус “региональной онтологии” [Хайдеггер 1997б, 122–123].
Полагая вслед за Хайдеггером, не метафизика должна быть выводима из антрополо-
гии, а наоборот, на наш взгляд, антропология должна быть онтологически укорененной,
то есть быть онтологией человека, которая выстраивает поиск онтологической коммуни-
кации человека с онтологически Иным (Благом, Бытием, Богом) и предлагает ответить на
вопрос: что есть бытие человека, что есть человек как сущее и Иное ему?
Обозначим подходы к онтологии человека посредством реперных точек, обрамляю-
щих ее топику. Реперные точки отвечают на вопросы относительно того, как возможен че-
ловек в своем бытии как онтологически укорененное сущее?
К этому и призывал Хайдеггер, говоря, что сведение всего сущего к человеку, равно
как и отказ от постановки проблемы человека, означает отсутствие “почвы и рамок” для
построения предмета философской антропологии [Хайдеггер 1997б, 124]. Вопросы о поч-
ве, онтологической укорененности антропологии, о ее рамках и онтологических пределах
остаются и сегодня актуальными для философии человека, испытывающей методологи-
ческий и понятийный дефицит. А потому спрашивать надо не о том, что такое человек,
а о том, как возможно вообще вопрошание о человеке в рамке онтологии, “как вообще в
обосновании метафизики единственно может и должно спрашиваться о человеке” [Хай-
деггер 1997б, 125].

Онтологические реперы

Как в пределе (в мета-физике) возможно спрашивать о человеке как о сущем? И пола-


гается ли при таком спрашивании некая дескрипция как такое описание, которое органи-
зует наше видение человека как сущего?
Попробуем допустить, что если не дескрипция, то некие онтологические реперы же-
лаемы – как такие ориентиры, через которые мы можем разворачивать свое понимание че-
ловека. При этом мы понимаем, что во многом зависим от идущей от классической тра-
диции привычки размышлять. Само развертывание дискурса во многом будет связано с
уже когда-то наработанными мыслительными ходами. Но разворачивая антропологичес-
кий дискурс, мы подвергнем проверке сами онтологические реперы: работают ли они в ка-
честве онтологических реперов-ориентиров или их пора сдавать в утиль?
Корневым понятием онтологии человека мы полагаем вслед за Хайдеггером представ-
ление о человеке как о событии бытия.
Репер 1. Каков онтологический генезис, исток сущего (человека)? Как возможен че-
ловек как род сущего и каков его исток без привязки к бытию? Если в залоге Хайдеггера,
то человек возможен всегда лишь в ситуации зова бытия и ответа на него, в ситуации от-
клика на зов. Если же сущее не откликается, то каков исток?
Привычно думать, если речь идет о живом сущем, то нужно полагать исток этого жи-
вого, его генезис. Этот репер означает поиск адекватной подложки, основы человека как
сущего.
Например, каков онтологический исток искусства, науки, техники как сфер челове-
ческой жизни? Хайдеггер обозначил онтологический исток всякого художественного про-
изведения: “Произведение выводит из потаенности в открытость. Событие произведения
происходит лишь постольку, поскольку потаенное переходит в непотаенное” [Хайдег-
гер 1993, 224]. Таким образом, искусство, понимаемое в своем родовом качестве, есть не
некое выделывание формы или создание образа, оно призвано являть на свет тайну бы-
тия, вскрывать его, выводить из потаенного. Хайдеггер пытается удержать онтологичес-
кий смысл произведения как события: оно сбывается, совершается, переживается челове-

42
ком, причем как потрясение, как жизнестойкое и утверждающее бытие событие. С другой
стороны, произведение совершается как действие, акт, извод, вывод, просвет потаенного.
И человек как автор извода, ставит себя в “просвет бытия”, на себе совершает извод. И тем
самым потаенное открывается ему.
Таким истоком, онтологическим изводом для человека может быть сугубо онтологи-
ческий смысл, вырывающий его из тенет не-сущего. Этот рывок возможен как метафизи-
ческий прыжок, от которого человек периодически испытывает обморок (как у С. Кьерке-
гора) – обморок от метафизической свободы, максимальной возможности быть.
Продолжает ли и ныне работать этот онтологический репер как ориентир? Остается
ли он как рабочий и работающий для составления онтологической карты человека?
Репер 2. Какова рамка, онтологический предел человека, за которым его бытие стано-
вится онтологически иным?
Здесь собственно выстраивается мета-физика человека, собирается вся тематика гра-
ницы, пограничности, переходности человека, его транзитности. Эта тематика важна он-
тологически, поскольку, разворачивая пространство границы, мы начинаем видеть то он-
тологически Иное, которое пребывает за пространством человеческого. Через зеркало в
Иное человек видит себя. Фактически базовые антропологические практики и должны
выстраиваться через отталкивание от места пролегания онтологической границы и преде-
ла. Совершая всякий раз трансгрессию границы, переход этой границы, человек пережи-
вает событийность собственного существования.
Репер 3. Каков онтологический движитель становления, разворачивания человека из
истока (репер 1) в развитое целое и ставшее, граничащее с Иным (репер 2)? Что делает че-
ловека как сущее самим собой, реальным?
Вокруг этого репера разворачивается вся проблематика энергийности и событийнос-
ти бытия человека.
Онтологический исток дает нам понимание исходной причины, корня, происхожде-
ния бытия человека. Граница же ставит предел этому сущему, точку соседства с Иным.
А движитель задает энергетику и движение сущему, задает ему динамику развертывания и
связку истока с границей. Энергийность рождается на разрыве между всегда живым исто-
ком, онтологическим смыслом, желанием быть и всякий раз предельным, неточным, смер-
тным пределом человека как сущего.
Итак, откуда берутся и как ставятся выше названные онтологические реперы? Они не
появляются, не берутся, не рождаются. Они именно ставятся, как верстовые столбы. Они
существуют как предельные ориентиры пути, которые всегда существовали для человека-
путника как ориентиры путевождения: как путеводная звезда, солнце, ветер, горизонт.
В этом смысле само представление об онтологических реперах рождается в рамках
метафоры человека пути, всегда совершающего движение к горизонту, сверяющего свои
шаги с внешними ориентирами. Поэтому представление об онтологическом истоке и ге-
незисе человека как сущего задает представление о начале человека. Оно в любом случае
полагается как онтологический репер, показывающий степень онтологической причаст-
ности человека бытию.
Второй репер, фиксирующий предельную рамку, задает онтологический горизонт, не
конечный пункт, а предельный телос пути-движения, вектор движения, интенцию движе-
ния в Иное.
Третий репер, онтологический движитель, показывает связку горизонта и истока-ге-
неза, энергийную силу, которая толкает человека от истока к горизонту, к Иному, вытя-
гивая его самого из себя самого, и позволяет человеку совершать онтологические прыж-
ки в Иное. Так, онтологические реперы ставят каркас для онтологии человека – карты его
пути.
Если признать, что в качестве одного из сценариев жизни массовидного человека
наличествует предпочтение жить без бытия, то все названные онтологические реперы,
выставленные как ориентиры для прохода человека в “просвет бытия”, для него не ра-
ботают. Точнее, они для него не существуют как ориентиры, как не существует и само
бытие. Он не слышит бытие, он на него не откликается. Означает ли это, что тем самым

43
наши реперы мнимы и умозрительны? Что необходимо добавить и какую внести специ-
фику в наш метод работы при построении рабочей онтологии человека в ситуации отказа
человека от бытия?

Метод онтологической работы

Все ли реперы мы указали? Удерживают ли они онтологический каркас? Ответы на


эти вопросы придется давать при построении собственно онтологии человека. Само это
вопрошание и ответ зависят от самоопределения философа, его позиции и метода.
Учитывая выше обозначенную проблему абстрактности онтологии вообще и онтоло-
гической неукорененности антропологии, необходимо опираться на онтологически укоре-
ненный метод работы. Сам метод есть способ онтологической фиксации видения самим
философом ситуации человека. И в этой связи бытие таково, каково оно представлено че-
рез мышление. Бытие может быть осознанным бытием. А мир представлен человеку и он
себе – через него самого. Объект антропологии, то есть человек, дан философу через него
же как субъекта. Или иначе – антропология есть рефлексия по поводу проделываемой ан-
тропопрактики самим же антропологом.
Я, разворачивая некий объект и фиксируя его в онтологической схеме, тем самым его
и порождаю. Он не дан и не задан мне в качестве готовой внешней реальности, но и в го-
лове не сидит, а разве что представлен в превращенных формах – либо внешнего суще-
го (как деньги есть превращенная форма стоимости), либо внутреннего переживания (как
фантомная боль от потерянной руки)6. Самоопределение философа осуществляется по от-
ношению к традиции, к позиции, к методу.
И здесь можно выделить два подхода: подход, который стали называть классичес-
ким рационализмом, идущим от Аристотеля, и подход, условно называемый “некласси-
ческим”.
Классический рационализм предполагает отношение к человеку, в основании кото-
рого (отношения) положены такие допущения, как обладание готовой сущностью, приро-
дой, или предопределение человеческого сущего некоей внешней субстанцией, или при-
писывание ему (человеку) свойств готового субъекта [Хоружий 2010].
Традиция классического рационализма, распространявшая на антропологию прави-
ла классической метафизики, полагала следующее [Мамардашвили, Соловьев, Швырев
1970–1971]:
– человек обладает готовой природой, он детерминирован ею и встроен в целом в ес-
тественные процессы;
– человек мыслит как субъект, используя готовые мыслительные формы, образцы; в
этом плане он должен правильно мыслить; и тогда мы получаем готового субъекта, соот-
ветствующего образцу;
– мир обустроен по модели иерархии и матрицы, то есть субстанциально предопреде-
лен и предустановлен;
– мышление использует готовые мыслеформы, описанные в культуре и хранящиеся
в архиве.
Современная ситуация философа, претендующего на построение адекватной онтоло-
гии человека, отличается тем, что:
– он допускает отсутствие предустановленной сущности у человека, готовой приро-
ды;
– он допускает отказ от готовой модели поведения субъекта;
– он допускает отказ от готовых мыслеформ;
– от допускает отказ от предустановленной модели иерархии и матрицы.
Вместо готовой субстанциальности “неклассический” философ полагает построение
через личный опыт онтологической коммуникации с Иным и обретение личного пути пре-
ображения, личностного строительства. Тем самым он как субъект мысли встроен в мир,
который устроен не матрично-иерархично, а как мир миров, сферно.

44
Если использовать залог апофатизма, самоопределение современного философа
предполагает отказ от субстанции и сущности человека, от готового субъекта, от готовых
мыслеформ и готового матричного мира.
В залоге катафатизма этот отказ выливается и преобразуется в иного типа работу. Она
заключается в том, чтобы реперы, касающиеся истока-генеза, границы-предела и онтоло-
гического движителя, были поставлены как маяки, горящие для любого человека, в том
числе и такого, который предпочитает обходиться без бытия.
Далее. Попробуем развернуть онтологическую работу, проясняющую ответы на воп-
росы об онтологических реперах человека (истоке, границе и движителе его как сущего),
через схему анализа ситуации человека, но на языке антропологических трендов, говоря-
щих о том, что происходит с человеком?7.
Эта схема необходимым образом должна учитывать следующие уровни собственной
аналитики.
Уровень 1. Выявление и аналитика базовых антропологических трендов. Какие ант-
ропологические проекты и идеи доминируют, формируются и играют роль ведущих? Опи-
сание трендов задает понимание того, что выбирает массовидный человек, каковы его
предпочтения.
Уровень 2. Базовые тренды воплощаются в определенных институтах развития и
изменений. Например, изменение института семьи и брака, института власти, институ-
та права, института собственности, на которых зиждутся базовые матрицы существова-
ния человека.
Уровень 3. Изменение институтов влечет за собой формирование пакета сценариев
развития, которые проигрываются ключевыми группами влияния, пакета тех или иных
политик (экономическая, социальная, культурная политики и проч.).
Уровень 4. Формирование пакета сценариев означает наращивание массовидности тех
или иных практик как антропопрактик, то есть тех массовых действий, которые воспро-
изводятся и формируют определенные антропотипы и антропологические проекты. Эти
антропопрактики как раз и становятся теми, которые ежедневно и ежечасно формируют
доминирующие антропотипы. И по ним мы начинаем судить о предпочтениях человека.
Уровень 5. На основе аналитики трендов, институтов, сценариев и антропопрактик
философ-антрополог самоопределяется и формулирует свою антропологическую пози-
цию: либо как оправдание ведущего тренда (антроподицею), либо как альтернативу веду-
щему тренду в виде определенной антропологической концепции и практики.
На практике схема разворачивается путем от обратного: выявление массовидных ан-
тропопрактик и описание всего репертуара этих практик – анализ процесса формирова-
ния новых норм, процедур, традиций – аналитика пакета базовых сценариев – аналити-
ка процесса формирования институтов – описание складывающихся антропологических
трендов.
Всякая аналитика прошлого или прогнозирование будущего опирается на самоопре-
деление философа, пытающегося вычленить определенного рода антропопрактику, фор-
мующую того или иного человека. Например, М. Фуко выстраивал концепт практик себя
на материале римских стоиков, но прежде всего его интересовала современная ситуация
человека, связанная, по его мнению, с необходимостью самих себя переначать, начать за-
ново [Фуко 2007].
Итак, ответы на вопросы относительно ситуации человека и построения современ-
ной онтологии человека будут зависеть от того, как и какую работу мы проведем по
выше обозначенной схеме: практики – нормы – сценарии – институты – тренды – образ
человека.
С одной стороны, формируется тренд, показывающий, что человек в его массовиднос-
ти и повседневности предпочитает обходиться без бытия. Мы обсудили это выше, оттал-
киваясь от концепта Хайдеггера и на примере концепта Хоружего, его проекта Онтичес-
кого человека [Хоружий 2010]. Также мы показали это в своем исследовании [Смирнов
2010].

45
Но с другой стороны, всегда в наличии тренд, показывающий практику человека, на-
правленную на пребывание в бытии.
Тем самым, мы обязаны выделять как минимум два тренда: тренд, направленный на
отказ от бытия, и тренд, направленный на пребывание в бытии. Победит ли человек Хай-
деггера, сосед и страж бытия, или победит Латон, или победит “человек виртуальный” –
вопрос открытый.
Мы полагаем, что современный (в этом смысле можно говорить о его неклассичности)
прецедент философствования о человеке означает сдвиг в мышлении: от ядра – к грани-
це; от сущности – к коммуникации. Человек, будучи существом возможным и проектным,
всегда пограничное переходное существо, живущее в коммуникации со своим Иным.
Онтологически ситуация человека с точки зрения необходимости его самоопределе-
ния в бытии всегда одна. Но с точки зрения поиска средств и способа мышления сама си-
туация человека заставляет нас радикально меняться, то есть отказываться от полагания
внешне заданной готовой субстанции, сущности и готового субъекта.

Рабочая онтология человека

Поиск новой онтологии человека вызван не простым желанием предложить еще один
концепт, а онтологическим вызовом, который формируется усилением одного из антропо-
логических трендов – отказом наличного человека от бытия, стремлением его обходить-
ся без бытия.
В таком случае, что такое адекватная запросу рабочая онтология человека? Что она
позволяет понять такого, что нельзя понять на языке классической антропологии субъек-
та, субстанции, сущности?
Антропология сущности и субстанции не помогает найти ответ на вопрос о реальной
онтологической свободе и ответственности человека за свое бытие. Человек, детермини-
рованный готовой природой и помещенный в сущностный мир, не отвечает ни за мир, ни
за самого себя. Ответственное отношение к бытию заставляет нас отказываться от детер-
минизма сущности и природы и вводить саму ответственность, ценностное отношение к
миру и себе в нем в саму онтологию (см. подробнее [Аванесов 2013]). И тогда мы говорим
об ответственном поступающем бытии. Имеется в виду ответственность как онтологичес-
кая категория; по Бахтину, ответный поступок, в ответ на онтологический вызов. Этот от-
вет требует, в свою очередь, ответственного типа философии, предполагающей преодоле-
ние эссенциальной парадигмы, перекладывающей ответственность за ситуацию человека
на сущность и субстанцию. Тогда становится востребованной нами, так поступающими и
мыслящими, антропология событийности, переживаемой на онтологической границе, ан-
тропология онтологической коммуникации.
Здесь возможны такие концептуальные метафоры, как онтологические реперы, он-
тология коммуникативных миров, антропология отклика на вызов, антропология онто-
логического присутствия, антропология онтологического перехода и границы. При этом
мы говорим о некоей рабочей онтологии, то есть концепте, который можно использовать
как объяснительный принцип и инструментарий для понимания ситуации человека и про-
гностики антропологических трендов.
Что такое эффективная и работающая антропологическая концепция? Каковы крите-
рии работы и неработы? Концепция становится работающей, если она становится резуль-
татом продвигающей к осмыслению и пониманию рефлексии по поводу антропопрактик,
делающих человека сущим, укоренным в бытии. Онтологическая работа по укоренению
антропологии может происходить посредством разного рода антропопрактик, духовных
практик [Хоружий 2005]8.
Базовым принципом работы в такой антропопрактике полагается вышеназванный
принцип связки онтологического истока и онтологической опоры в Ином посредством
энергийного движителя.
Человек как в самом себе под-лежащее, в себе предполагающий исток (сам для себя
являющийся целью, по Канту), если использовать метафору, “ставит лебедку на своей ма-

46
шине движения и вытаскивает себя из болота”. Но чтобы вытащить себя, трос лебедки
нужно подцепить к дереву, стоящему на сухом островке. Нужна опора в Ином, к которой
человек мог бы прицепиться. Движитель есть сцепка энергийной тяги и онтологической
опоры в Ином. Человек встает на собственный предел и силой энергийной тяги через он-
тологическую опору вытягивает себя. Такой способ есть собственно человеческий способ
быть, человеческий тип заботы о бытии. Тогда антропология есть рефлексия по поводу
онтологически укорененной антропопрактики, которую проделывает сам антрополог. Сам
человек становится таким рефлексивным органом заботы.
Если вернуться к вопросу о том, какова ситуация человека и на какую онтологию че-
ловека она делает запрос, то ответ зависит от ответа на ряд вопросов: полагает ли человек
некую готовую сущность в себе? полагает ли человек себя готовым субъектом? полагает
ли человек наличие готовых мыслеформ вовне, существующих собственной идеальной
жизнью? полагает ли человек жизнь в готовой иерархической матричной структуре? Если
да, то мир для человека и он сам онтологически не изменились. Если нет, то ситуация че-
ловека онтологически иная именно в силу того, что полагается иной исток, иной движи-
тель, иной предел.
В то же время мы должны спросить себя, насколько релевантен сам способ полагания
онтологии человека как концепта? Что значит в этой связи выстраивание адекватного он-
тологического дискурса? Полагается ли он так же, как ранее, в виде построенной онтоло-
гемы, или он может полагаться радикально иначе, не в виде концептуального дискурса, а
в виде некоего ориентира-навигатора, карты-путеводителя? И тогда онтология как карта
человека составляется всякий раз заново. И мы в начале пути…

Источники – Primary Sources in Russian

Бахтин 2003 – Бахтин М.М. К философии поступка // Бахтин М.М. Собрание сочинений. Т. 1.
Философская эстетика 1920-х годов. М.: Русские словари: Языки славянской культуры, 2003. С. 7–68
[Bakhtin M. Toward a Philosophy of the Act. In Russian].
Фуко 2007 – Фуко М. Герменевтика субъекта: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в
1981–1982 учебном году / Пер. А.Г. Погоняйло. СПб.: Наука, 2007 [Foucault M. The Hermeneutics of
the Subject.Translated from French into Russian by Pogonyailo A.G.].
Хайдеггер 1993 – Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления / Пер. В.В. Бибихина.
М.: Республика, 1993 [Heidegger M. Time and being. Articles and speeches. Translated from German into
Russian by Bibikhin V.V.].
Хайдеггер 1997а – Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. В.В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997
[Heidegger M. Being and Time. Translated from German into Russian by Bibikhin V.V.].
Хайдеггер 1997б – Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики / Пер. О.В. Никифорова. М.: Ло-
гос, 1997 [Heidegger M. Kant and the Problem of Metaphysics. Translated from German into Russian by
Nikiforov O.V.].
Хайдеггер 2007 – Хайдеггер М. Ницше / Пер. А.П. Шурбелева. В 2 тт. Том II. СПб.: Владимир
Даль, 2007 [Heidegger M. Nietzsche: Translated from German into Russian by Shurbelev A.P.].
Хайдеггер 2009а – Хайдеггер М. Вклады в философию От события / Пер. Э. Сагетдинова //
Ἑρμηνεία. Журнал философских переводов. 2009. № 1 (1). С. 56–94 [Heidegger M Contributions to
Philosophy (From Enowning) Translated from German into Russian by Sagetdinov E.].
Хайдеггер 2009б – Хайдеггер М. Парменид / Пер. А.П. Шурбелева. СПб.: Владимир Даль, 2009
[Heidegger M. Parmenides. Translated from German into Russian by Shurbelev A.P.].

Ссылки – References in Russian

Аванесов 2013 – Аванесов С.С. Нормативная онтология: Петербургские доклады. Томск: ТГПУ,
2013.
Алексеева, Аршинов, Чеклецов 2013 – Алексеева И.Ю., Аршинов В.И., Чеклецов В.В. “Техно-
люди” против “постлюдей” НБИКС-революция и будущее человека // Вопросы философии. 2013.
№ 3. С. 12–21.
Гиренок 2012 – Гиренок Ф.И. Аутография языка и сознания. М.: Летний сад, 2012.

47
Красиков 2013 – Красиков В.И. Онтологии // Вопросы философии. 2013. № 9. С. 43–51.
Мамардашвили, Соловьев, Швырев 1970–1971 – Мамардашвили М.К., Соловьев Э.Ю.,
Швырев В.С. Классическая и современная буржуазная философия. Опыт эпистемологического
сопоставления // Вопросы философии. 1970. № 12. С. 23–38; 1971. № 4. С. 59–73.
Новые идентичности человека 2013 – Новые идентичности человека. Анализ и прогноз ант-
ропологических трендов. Антропологический форсайт (рук. С.А. Смирнов). Отчет о НИР № 14.
В37.21.0979 от 07.09.2012 (Министерство образования и науки РФ). Новосибирск, 2013.
Смирнов 2010 – Смирнов С.А. О смысле онтологической заботы/работы (комментарии на
полях “Герменевтики субъекта” М. Фуко) // Вестник НГУ. Серия: Психология. 2010. Т. 4. Вып. 1.
С. 74–93.
Хоружий 2005 – Хоружий С.С. Очерки синергийной антропологии. М.: Институт философии,
теологии и истории св. Фомы, 2005.
Хоружий 2010 – Хоружий С.С. Фонарь Диогена. Критическая ретроспектива европейской ант-
ропологии. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2010.
Хоружий 2013 – Хоружий С.С. Как обходиться без бытия или механика Латона // Вопросы фи-
лософии. 2013. № 10. С. 50–66.
Щедровицкий 1996 – Щедровицкий Г.П. Онтология и онтологическая работа // Вопросы мето-
дологии. 1996. № 3–4. С. 65–122.

References

Alekseeva I.Yu., Arshinov V.I., Chekletsov V.V. “TechnoPeople” against “PostPeople”: NBIKS-
Revolution and the Future of Man // Voprosy Filosofii. 2013. Vol. 3. P. 12–21 (In Russian).
Avanesov S.S. Normative Ontoology. St. Petersburg reports. Tomsk, 2013 (In Russian).
Girenok F.I. Autography of language and conscious. M.: Letniy sad, 2012 (In Russian).
Horuzhy S.S. Essays on Synergetic Anthropology. M., 2005 (In Russian).
Horuzhy S.S. Lantern of Diogenes.Critical retrospective of European anthropology. M., 2010 (In
Russian).
Horuzhy S.S. How to do without being or mechanics of Lathon // Voprosy Filosofii. 2013. Vol. 10.
P. 50–66 (In Russian).
Krasikov V.I. Ontologies // Voprosy Filosofii. 2013. Vol. 9. P. 43–51 (In Russian).
Mamardashvili M.K., Soloviev E.Yu., Shvyrev V.S. Classical and contemporary bourgeois philosophy.
An attempt of epistemological comparison // Voprosy Filosofii. 1970. Vol. 12. P. 23–38; 1971. Vol. 4. P. 59–
73 (In Russian).
New identities of Human. Analysis and prognosis of anthropological trends. Anthropological forsyte.
Head S.A. Smirnov. Report on research work № 14.В37.21.0979 from 07.09.2012. Ministry of Education
and Science of the Russian Federation. Novosibirsk, 2013 (In Russian).
Shchedrovitsky G.P. Onthology and onthological work // Voprosy Metodologii. 1996. Vol. 3–4. P.
65–122 (In Russian).
Smirnov S.A. On the meaning of ontological care/work (comments on The Hermeneutics of the
Subject of Foucault M.) // Bulletin of Novosibirsk State University. Psychology. Vol. 4. № 1. P. 74–93 (In
Russian).

Примечания
1
Опыт осмысления проблемы бытия в сокрытости на примере рефлексии Хайдеггера описал
предметно и точно С.С. Хоружий, выявив особую интеллектуальную фигуру неподлинного сущес-
твования в сокрытости в лице отрицательного концептуального персонажа Латона. Такой Латон
пребывает вне бытия и хорошо без него обходится. У Хоружего такая фигура является показанием
способа существования Онтического человека в рамках его синергийной антропологии, соответс-
твующей онтической топике. Онтический человек обходится без бытия [Хоружий 2013].
2
Известно, что тему человека как меры бытия Хайдеггер обсуждает отдельно, разбирая знаме-
нитый тезис Протагора [Хайдеггер 2007, 117–121].
3
Здесь видится принципиальное отличие проекта Хайдеггера от проекта Фуко, описывающего
практики заботы о себе. Тезис заботы о себе (практики себя) проводит демаркационную линию
между проектом Фуко и проектом Хайдеггера. Предав забвению заботу о бытии, мы забываем и
заботу о себе.

48
4
Например, в концепции Хоружего, кроме Онтологического человека, равного человеку Хай-
деггера, есть еще Онтический человек и Виртуальный человек. Для Хайдеггера никакого иного
человека, кроме как сущего, которому откликается бытие, не существует. Хотя если быть последо-
вательным, для Хоружего онтологический человек, конституирующий себя посредством духовных
практик, и есть соответствующий себе человек как таковой. Онтический и виртуальный антропоп-
роекты – проекты, переживающие кенозис человека и теряющие связь с бытием и тем самым по-
казывающие тренд ухода человека как сущего вообще, отказывающегося от бытия [Хоружий 2005].
5
Справедливости ради отметим, что Хайдеггер спорил с придуманным для себя Кантом, при-
писав ему некоторые антропологические постулаты. В то время как “Антропология с прагматичес-
кой точки зрения” оказалась неким незавершенным конспектом, изданным самим Кантом в конце
жизни. В ней “критическую философию” он даже не разворачивал.
6
Это много раз показано в СМД-методологии у Г.П. Щедровицкого: объекты не живут вне субъ-
екта мышления и не вытаскиваются из него, а если живут и тащатся, то в превращенных формах.
Но в реальности работы объект порождается в акте мышления и выстраивается самой процедурой
онтологической работы и воплощается в онтологических схемах [Щедровицкий 1996].
7
Базовая схема формирования антропологического тренда описана в [Новые идентичности че-
ловека 2013].
8
Опыт построения онтологий как определенной работы с поиском метода описан в работе
В.И. Красикова [Красиков 2013]. В.И. Красиков точно показывает разного рода процедуры, реду-
цирующие содержание и уводящие авторов онтологий от предмета: “обобщение-упрощение”, “оче-
ловечивание мира”, “формулирование онтологической схемы”, “объективирование схемы вовне”.
Также Красиков на языке метафор называет примеры зависимости авторов разных онтологем от
собственных схем (“золоченая клетка”, “башня из слоновой кости”, “покрывало Майи”). Но далее
метафор Красиков не продвигается. Введенный им принцип-критерий “степени субъектности” как
основа для классификации онтологий грешит той же самой зависимостью автора от своих схем. Да
и традиция по работе с онтологиями Красиковым не определена. Построение онтологий требует
концептуального и строго предметного методологического подхода.

49
Вопросы философии. 2015. № 11. С. 50–59
Простить? О феномене исторического непрощения и непреклонной памяти*
А. Буллер, А.А. Линченко
В статье на примере трансформационных процессов немецкого общества во второй
половине XX в. и российского общества на рубеже XX и XXI вв. рассматриваются ме-
таморфозы “непреклонной памяти”, исследуется проблема виновности и исторического
прощения в современной исторической культуре, а также затрагивается тематика взаимо-
отношения этического и этнического контекстов в процессе переработки прошлого. Ав-
торы пытаются оценить перспективы формирования исторической идентичности, осно-
ванной на стратегиях вины и прощения, а также выявить основополагающие ценности
культуры исторического прощения в современном мире.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: непреклонная память, историческая вина, историческая от-
ветственность, историческое сознание, идентичность.
БУЛЛЕР Андреас – доктор философии, референт в Mинистерстве интеграции земли
Баден-Вюртемберг.
ЛИНЧЕНКО Андрей Александрович – кандидат философских наук, доцент Россий-
ской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российс-
кой Федерации.
Цитирование: Буллер А., Линченко А.А. Простить? О феномене исторического непро-
щения и непреклонной памяти // Вопросы философии. 2015. № 11. С. 50–59.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 50–59


Forgive? About the Phenomenon of Historical Unforgiveness and Uncompromising
Memory
Andreas Buller, Andrej A. Linchenko
In the article the metamorphoses of “uncompromising memory” are considered on the
example of the transformation processes of the German society in the second half of XX century
and the Russian society at the turn of XX and XXI centuries. It investigates the problem of guilt
and historical forgiveness in modern historical culture and raises ethical themes of relationships
and ethnic contexts in the reconsidering of the past. The authors try to assess the prospects of the
formation of the historical identity based on the strategy of guilt and forgiveness and to identify
the core values of the culture of historical forgiveness in the modern world.
KEY WORDS: uncompromising memory, historical guilt, historical responsibility, historical
consciousness, identity.
BULLER Andreas – DSc in Philosophy, Referent in the Ministry of Integration Baden-
Württemberg (Stuttgart / Germany).
andreas.buller@gmail.com
LINCHENKO Andrej A. – CSc in Philosophy, Assoc. professor, Russian Presidential
Academy of National Economy and Public Adminisration.
linchenko1@gmail.com
Citation: Buller A., Linchenko A.A. Forgive? About the Phenomenon of Historical
Unforgiveness and Uncompromising Memory // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 50–59.
*
Работа выполнена при поддержке гранта Президента РФ (МК-3670.2015.6). The article is
written with the support of Presidential Grant, project № МК-3670.2015.6.
© Буллер А., Линченко А.А., 2015 г.

50
Простить?
О феномене исторического непрощения и
непреклонной памяти
А. БУЛЛЕР, А.А. ЛИНЧЕНКО

Историческое прощение – ценный груз на весах современности. Как понимать сегод-


ня историческое прощение и как изменяется представление об исторической вине в сов-
ременной культуре?

Непреклонная память

Как это часто бывает, на проблему неприятия прошлого и непрощения один из авто-
ров статьи (А.Б.), натолкнулся совершенно случайно, прочитав в одной из энциклопедий,
что Эммануэль Левинас вплоть до своей смерти (1995 г.) отказывался иметь какие-ли-
бо контакты с Германией. Позже в прессе встретилось интервью родившегося в Австрии
американского философа, писателя и литературоведа еврейского происхождения Георга
Штайнера, в котором тоже шла речь о том, что после окончания войны он ни разу не по-
бывал на родине, ибо навсегда отождествил ее с очагом антисемитизма [Steiner 2014, 45].
А недавно, прочтя книгу замечательного французского философа Владимира Янкелевича
“Прощение” [Jankélévitch 2004], из предисловия к ней мы узнали, что и он до конца жизни
(1985) занимал бескомпромиссную позицию по отношению к немецкому (“немецкости”),
принципиально отказываясь посещать Германию. “…«Падение в грех варварства”, – по
свидетельству Юрга Альтвега, – осталось для него главным, даже единственным, призна-
ком немецкой культуры» [Там же, 16].
В позиции всех трёх мыслителей, имеется одна общая черта: неприязнь к “немецко-
му” в настоящем определяется их прошлым, а значит, чтобы понять глубинные причины
подобного неприятия, необходимо иметь в виду характер отношений между настоящим
и прошлым.

Настоящее и его прошлое

В констатации того, что прошлое, хотим мы того или нет, незримо присутствует в
жизни, определяя мысли, мнения или моральные установки наших современников, нет
ничего оригинального. Прошлое постоянно здесь. И, будучи влиятельным фактором на-
стоящего, оно, в строгом смысле слова, перестаёт быть “прошлым”.
Однако не только прошлое оказывает влияние на настоящее, но и настоящее воздейс-
твует на прошлое, постоянно переписывая, реконструируя и, в целом, представляя его.
Любое прошлое является прошлым определённого настоящего. Поскольку в онтологичес-
ком смысле любое прошлое уже не существует (прошло), оно обретает бытие только по
воле своего настоящего. Тем не менее настоящее как реальный продукт своего прошлого
есть лишь продолжение существования этого прошлого: “...уже не экзистирующее при-
сутствие в онтологически строгом смысле опять же не прошло, но сбылось” [Хайдеггер
2003, 426]. Это значит, что прошлое не может “уйти”, а настоящее не может “утра-
тить” прошлое. Здесь дело обстоит точно так же, как и в случае с собственными родите-
лями: я могу их забыть, отказаться от них, но они навсегда останутся моими “родителя-
ми” – моей “предпосылкой” и моим “прошлым”. Поэтому настоящее неизбежно ведёт
активную “политику” по отношению к своему прошлому, даже если оно его забывает,

51
а тем более отвергает (например, разрушая его следы, как это делают религиозные фа-
натики “Исламского государства”, уничтожившие в Сирии и Ираке бесценные памятни-
ки древности). Это, говоря словами Ф. Ницше, не что иное, как попытка “…создать себе
a posteriori такое прошлое, от которого мы желали бы происходить в противоположность
тому прошлому, от которого мы действительно происходим…” [Ницше 1990, 179]. А ещё
Ницше говорил об “избытке истории”, сравнивая последнюю с привязанной к ноге тяжё-
лой цепью, от которой никуда не убежишь Так не является ли позиция непрощения той са-
мой “цепью”?

Непреклонность человеческой памяти и историческая культура

Нравственная позиция по отношению к прошлому, как и непреклонность человечес-


кой памяти, должны, на наш взгляд, рассматриваться с точки зрения исторической культу-
ры и ее целостности. Современные исследователи интерпретируют понятие “историчес-
кая культура” как некое завершение понятийного ряда, открывает который “исторический
опыт”: “исторический опыт” – “историческая память” – “историческое сознание” –
“историческая культура”. Этот ряд – отображение того факта, что и теоретические, и
практические формы обращения к прошлому имеют свой исторический опыт. Однако
всегда ли опыт прокладывает прямой путь к знанию?
Так, Ф.Р. Анкерсмит, по сути, выдвигает требование развести знание и исторический
опыт. Последний, противясь теоретической экспликации, составляет обыденный фон об-
ращения к прошлому и восприятия временных перемен. В историческом опыте, считает
Анкерсмит, человек испытывает радикальную странность прошлого; здесь оно не конс-
трукт рассудка, а реальность, которая отсылает к возвышенному. “Возвышенный опыт – и
исторический опыт – не предназначен для утоления нашей жажды знания. Он вообще не
служит никакой цели, хотя его проявления могут иметь значение для человека, обладаю-
щего опытом” [Анкерсмит 2007, 314]. В подобном случае вообще трудно сказать, где “за-
канчивается” наше прошлое и где “начинаемся” мы сами. Размышления Ф.Р. Анкерсми-
та заставляют вспомнить о позиции Владимира Янкелевича, поскольку его непреклонная
память явно указывает именно на такой, автобиографический нерефлексируемый истори-
ческий опыт, о котором хорошо написал В.Т. Шаламов:
Мозг не помнит, мозг не может,
Не старается сберечь
То, что знают мышцы, кожа,
Память пальцев, память плеч [Шаламов 2014 web].
И все же в “непреклонности” нельзя видеть лишь свойство индивидуальной памя-
ти. Это явствует из самого определения исторической памяти как измерения не только
индивидуального, но и коллективного (социальная память), т.е. репрезентирующего “со-
вокупность донаучных, научных, квазинаучных и вненаучных знаний и массовых пред-
ставлений социума об общем прошлом” [Репина 2005, 133]. Историческая память есть со-
циальная деятельность, процесс, а не нечто статичное и атомизированное [Олик 2012, 57].
В социальной памяти происходит языковое преобразование исторического опыта в нарра-
тив, а временность получает форму событийной протяженности, пространства событий,
формируемого социокультурной деятельностью и личными воспоминаниями человека.
Историческое сознание как рациональная сторона исторической памяти постоянно
находится на перекрестке всех модусов времени. Выступая внутренним, рефлексивным
планом исторической культуры, оно постоянно присутствует в реконфигурациях памяти в
форме “момента схватывания” определенного участка исторического опыта. Историчес-
кая культура, по мнению Й. Рюзена, и есть историческое сознание в действии. Она пред-
ставляет все формы и способы восприятия прошлого в контексте настоящего и будущего
и включает все случаи “присутствия” прошлого в повседневной жизни [Rüsen 1994, 238,
240]. Речь, таким образом, идет обо всем многообразии форм и практик присвоения и ос-

52
воения прошлого, форм практической, теоретической и коммуникативной деятельности в
отношении к прошлому.
Выходит, встать на моральную точку зрения, найти твердую опору своей непреклон-
ной памяти можно, только поместив свои воспоминания в контекст исторической культу-
ры и, шире, общечеловеческого контекста, и только потом, от этого контекста начав обрат-
ное движение к личной памяти и исторической идентичности.

Позиция непрощения

Непреклонность памяти проявляет себя прежде всего в позиции непрощения, когда


память не позволяет определённому прошлому “уйти” или полностью исчезнуть. Непре-
клонная память вынуждает настоящее “сохранять” для себя определённое прошлое. Речь
здесь идёт, конечно, не о любом, а об особом прошлом, которое не имеет права быть за-
бытым, которое ни при каких условиях не должно оказаться в забвении. Таким особым
может быть только то прошлое, которое связано с событиями особого характера как в
коллективной, так и в индивидуальной истории. В личной биографии человека на фоне
повседневности особо выделяются события рождения или смерти близких людей, кото-
рые, как правило, связаны с сильными – позитивными или негативными – переживани-
ями, навсегда остающимися в памяти и даже спустя годы вызывающими чувства грусти
или радости.
В коллективной истории такие события могут иметь “героический” или “трагичес-
кий” характер, на века сохраняясь в национальной памяти. В коллективной памяти еврей-
ского народа подобным событием является Холокост. Правда, Янкелевич видит в Холо-
косте не только преступление против еврейского народа, но преступление против человека
как такового, или преступление против человеческого бытия. Совершённые немецкими
нацистами злодеяния являются, по мнению Янкелевича, “сингулярными преступления-
ми”, они не поддаются никакому объяснению и никакому прощению – на них не сущес-
твует никакого “адекватного ответа”. Ведь эти преступления являются преступлениями
особого рода. Прежде всего потому, что их характеризует небывалый садизм (они являют-
ся “...в любом отношении – по причине их чудовищности и их неимоверного садизма – не-
заурядными” [Jankélévitch 2004, 246]). Нацистские преступления являются преступлени-
ями против бытия и человечности, т.е. преступлениями против человеческой сущности
людей (gegen die “Hominität” des Menschen): “Расистский геноцид национал-социализма
стремился через пытки миллионов мучеников уничтожить само бытие человека – ESSE.
Расистские преступления являлись покушением на человека как человека” [Там же, 246–
247]. Эти преступления не подпадают под какое-либо наказание: соразмерного наказа-
ния просто не существует – бесконечность и конечные величины несопоставимы [Там же,
253–254]. Непозволительно даже пытаться сравнивать преступления нацизма с какими-
либо другими преступлениями. Уже одна попытка такого сравнения является преступной:
“Освенцим, и я здесь повторяюсь, не может стать темой коллоквиума. Тема эта исключает
диалоги и литературные беседы. Уже сама по себе идея противопоставить ЗА и ПРОТИВ,
касающиеся этой темы, является постыдной и издевательской” [Там же, 257]. Совершён-
ные нацизмом преступления были тщательно запланированы: задолго до прихода к власти
Гитлер хорошо представлял, что он собирается делать и почему. Одним словом, нацист-
ские преступления были “по-школьному”, философски обоснованы, методически подго-
товлены и систематически осуществлены “...самыми педантичными доктринёрами, кото-
рые когда-либо существовали на земле”. Поэтому мы имеем полное право, поставив с ног
на голову взятую из Евангелия от Луки фразу, сказать об инициаторах этих преступлений:
“Господи! не прости им, ибо знают, что делают” [Там же, 265].
Единственно разумной и этически обоснованной позицией по отношению ко всем
этим преступлениям может, по мнению Янкелевича, быть только позиция непрощения,
ибо невозможно компенсировать некомпенсируемое, искупить неискупимое, возместить

53
невозместимое, исправить неисправляемое – одним словом, “…нет и не может быть про-
щения непрощаемому!” [Там же, 279].
Настоящее не в состоянии найти какой-либо логичный или “аналогичный” ответ на
те преступления, которые были совершены немецким нацизмом. Единственным ответом
на них может быть только непреклонность человеческой памяти, не позволяющей забыть
то, чего забывать нельзя. Политика неприятия всего “немецкого”, таким образом, логи-
чески следовала из позиции непрощения. Но позволяет ли эта позиция обосновать себя с
этической точки зрения? Каковы её моральные основы? На каких принципах она базиру-
ется?

Простить? Взгляд из Германии

Занимая позицию непрощения, Янкелевич исходит, прежде всего, из принципа “кон-


кретности вины”: вина существует тогда и до тех пор, пока она с кем-то идентифициру-
ется, пока за ней стоят конкретные виновники. Нацистские преступления были соверше-
ны конкретными людьми, которые и несут вину за содеянное. Проблема, однако, в том, что
зачинатели и виновники преступлений неизбежно умирают, а вина остаётся и “историзи-
руется”. Виновники, разумеется, исчезают не полностью – они тоже становятся “истори-
ческими фигурами”, но фигурами недосягаемыми. Процесс, в конце концов, ведет к тому,
что конкретная вина начинает модифицироваться в “общий”, или “вечный принцип”. Но
именно этого, считает Янкелевич, допустить никак нельзя. Вина не может быть “общим
принципом”, и нельзя её приписывать, например, чёрту как олицетворению зла. Иначе мы
с таким же успехом можем осудить и чёрта, который «…существовал всегда: существовал
ещё и до человека. Чёрт – это вечный принцип, который испортил чистоту человека! Та-
ким образом, зло будет всё время существовать, потому что… чёрт берёт на себя всё... Но
в тот момент, когда вина становится виной “вечного принципа”, свою вину теряют Эйхма-
ны или Борманы, или подобные им» [Там же, 254].
Проблема, однако, в том, что, отвергая вечный, или общий, принцип вины, Янкелевич
не отказывается от принципа принудительно-коллективной идентификации вины, он су-
дит не только Эйхмана и Бормана, но и их потомков, ибо видит в “немецкости” главный
признак нацизма.
Да, Янкелевич абсолютно прав, когда утверждает, что “немецкое настоящее” несёт
вину за “немецкое прошлое”: ведь прошлое неотделимо от своего настоящего – настоя-
щее является не чем иным, как продолжением своего прошлого. Но правомерен ли шаг к
их отождествлению? Янкелевич видит в послевоенных немецких поколениях “потомков
палачей”, которые теперь, как он выражается, “… в отличном настроении, как будто ни-
чего не случилось, прогуливаются шумными толпами по Европе, которую их армии опус-
тошили с помощью огня и меча” [Там же, 254]. Янкелевич рассуждает так, будто Эйхманы
и Борманы продолжают прогуливаться по улицам европейских городов: он отождествля-
ет исторические фигуры немецкого прошлого с фигурами немецкого настоящего. Но это
не одно и то же!
Немецкое общество давно (еще при жизни Янкелевича) перестало быть тем, чем оно
было в 1930–1940-х гг. А если бы Янкелевич оказался в состоянии бросить взгляд на Гер-
манию XXI столетия, он вынужден был бы констатировать, что это – страна, в которой
почти четверть населения имеет иностранные корни! Структура, культура и менталитет
современного немецкого общества определяются прежде всего миграционными процес-
сами. Сегодняшнюю Германию немцы называют “Einwanderungsland”, страной миграции
или мигрантов. Сегодняшнему немецкому обществу принадлежат как девушка итальянс-
кого происхождения, так и турецкий юноша, как русскоязычные пенсионеры, так и испан-
цы или греки среднего возраста. Все они составляют немецкое общество. Но коль скоро
мигранты являются частью немецкого настоящего, они оказываются и частью немецко-
го прошлого. И они действительно становятся участниками процесса коллективного вос-
поминания, в котором это общество рождается заново. Мигранты изменили не только не-

54
мецкое настоящее, но и немецкое прошлое, т.е. изменили характер самой “немецкости”.
О прошлом тех стран, которые охвачены интенсивными миграционными процессами, мы
уже не имеем права судить с прежней, национальной точки зрения, потому что настоящее
этих стран не является чисто национальным настоящим.
В проблеме преступного немецкого прошлого, или проблеме “немецкой вины”, пере-
секаются, таким образом, два взаимосвязанных элемента: этический и этнический. Без
сомнения, этнический элемент позволяет нам “конкретизировать” и “локализовать” дейс-
твия исторических персонажей: мы точно знаем, о каких людях, каком времени и каких
событиях идёт речь. Мы точно знаем, кто в этих событиях являлся жертвой, а кто – пала-
чом. Но объяснять преступления прошлого исходя из этнического элемента мы не впра-
ве. Эйхманы и Борманы совершили свои преступления не потому, что являлись немцами,
а потому, что были носителями расистских взглядов и человеконенавистнических убежде-
ний. А таковыми могут быть, к сожалению, и представители других национальностей.
Речь здесь, по сути, идёт о форме и содержании расистских, или фашистских, или
любых экстремистских идеологий. Последние являются нам в конкретных националь-
ных одёжках или формах и представлены конкретными, принадлежащими определённой
культуре и говорящими на определённом языке людьми. Но хотя фашизм и проявляет себя
в самых разных национальных формах, суть его одна и та же. По этой причине мы, оце-
нивая конкретные исторические действия и взгляды людей, должны исходить не из фор-
мы, притом что и последняя нас тоже интересует, а из исторической сути того явления,
которое мы исследуем. В случае с фашизмом мы должны исходить не из культурно-наци-
ональной принадлежности виновников нацистских преступлений, а из их убеждений, их
этической позиции и их конкретных действий.
Для Янкелевича, однако, форма и суть настолько неразрывно связаны друг с другом,
что он практически идентифицирует фашизм с “немецкостью”. Его презрение распро-
страняется не только на немецкий фашизм, но и на “толпы” послевоенных немецких турис-
тов, “которые заполнили Европу” и о которых Янкелевич выражается чрезвычайно резко:
“И так как мы не в состоянии плевать в сторону туристов или бросать им вслед камни, нам
остаётся только одно средство – внутренне концентрируясь, помнить… забвение являлось
бы в этом случаем тяжелейшим оскорблением по отношению к тем, кто умер в лагерях и
чей прах был смешан с землёй” [Там же, 281–282].
Но вот парадокс! Позиция сегодняшнего немецкого общества по отношению к свое-
му преступному прошлому – и это необходимо особо подчеркнуть – ничем не отличается
от позиции Янкелевича. “Немецкость” давно уже достигла той точки развития, в которой
мнение Янкелевича о немецком фашизме и мнение о нём самих немцев пересеклись и сов-
пали. Характерной чертой современной “немецкости”, которую Янкелевич на протяжении
всей своей жизни так принципиально избегал, является позиция непреклонной памяти.
Существенная черта её в том, что она зиждется на непреклонных моральных истинах – не-
преклонность памяти есть, по своей сути, непреклонность истины. На основе этой ис-
тины фашистскую идеологию сегодня отвергает практически всё немецкое общество, за
исключением его небольшого экстремистского меньшинства.
Нацизм являлся, без сомнения, самым страшным, самым жестоким, самым бесчело-
вечным проявлением “немецкости” – самой ужасной страницей немецкой истории, но, к
счастью, не единственной. Ведь “немецкость” проявляла себя в самых разных историчес-
ких и культурных феноменах – немецкой философии, немецкой литературы, немецкой
музыки, немецкого гуманизма, – а не только в немецком фашизме. Да и сама по себе “не-
мецкость”, как мы говорили, не является чем-то неизменным и застывшим во времени,
она – феномен, находящийся в процессе непрерывного изменения и развития.
Немецкое общество хранит в памяти своё прошлое, прекрасно понимая, что никакое
общество не в состоянии “уйти” или “отказаться” от него. Но то же общество в состоянии
занять нравственную позицию по отношению к своему прошлому, и тогда можно будет
сказать, что оно и в самом деле ушло в прошлое.

55
Непреклонная память: взгляд из России

В октябре 2014 г. в ходе презентации своей книги в Москве Алейда Ассман сделала
один очень важный вывод: “Россияне старательно пытаются стереть из памяти очень мно-
гое из того, что в какой-то момент после распада СССР стало выходить на поверхность.
〈…〉 Люди, которые родились и выросли в условиях советской идеологии и при этом чувс-
твовали себя вполне комфортно, после распада СССР как будто что-то потеряли. И, как
им кажется, – что-то хорошее. Отсюда всплеск ностальгии” [Ассман 2014б web]. И дейс-
твительно, исследователи отмечают рост консервативных настроений у рядовых россиян,
что находит выражение в усилении общественного запроса на активную внешнюю поли-
тику, сильную власть, социальную справедливость и воплощается в ностальгии по совет-
ской эпохе (прежде всего, времён Брежнева и Сталина), в особом отношении к православ-
ным ценностям, в более остром восприятии противоречий между богатыми и бедными,
чем противоречий между поколениями [Горшков, Шереги 2009, 31], и всё это в сочета-
нии с ориентацией на сферу локальных, а не глобальных интересов [От Ельцина до Пу-
тина 2007, 179].
Социологические опросы, проводившееся в России с 1989 по 2010 г., показывают
средний уровень исторических знаний населения, причем базовые исторические знания
в основном представлены политической и военной историей [Журавлев, Меркушин, Фо-
мичев 1989, 119; Тощенко 2004, 6]. Исторические интересы современных россиян, как и
советских граждан в конце 80-х гг., в значительной степени направлены на эпохи Ивана
Грозного, Петра I, Екатерины II, Великой Отечественной войны. Другим важным направ-
лением исторических интересов россиян продолжает оставаться семейное прошлое. Та-
ким образом, исследователи фиксируют определенную гомогенность исторической памя-
ти и единство в оценках прошлого разными поколениями россиян [Горшков, Шереги 2009,
26].
Наиболее значимым и положительным символом идентификации в историческом со-
знании россиян продолжает оставаться Великая Отечественная война. В массовом созна-
нии суть этого символа – триумф Победы, и в гораздо меньшей степени – горечь колос-
сальных потерь, трагедия войны. Справедливы оценки исследователей, полагающих, что
победа в Великой Отечественной войне есть центральный элемент всей существующей
культуры исторической памяти в России [Гудков 2005, 99]. На наш взгляд, именно вой-
на продолжает оставаться важным источником исторического смыслообразования совре-
менных россиян, что имеет не только позитивное значение, но и несет известные рис-
ки, связанные с сакрализацией сталинской и брежневской версий войны, определенной
подменой истории войны историей победы, блокированием “милитаризованной” памятью
других символов и каналов исторических смыслов.
Современный российский вариант “непреклонной памяти” реализует, таким образом,
потребность общества в самоутверждении через актуализацию прошлого, обладающего
(в общественном мнении) очевидными положительными качествами. Тем не менее побе-
да советского народа в Великой Отечественной войне должна, на наш взгляд, рассматри-
ваться не только с точки зрения триумфа, но и с точки зрения исторически ответственного
поведения потомков победителей, должна не замыкать историческую культуру, а откры-
вать ее глобальным, общечеловеческим ценностям, тем более что в основе победы – жер-
твенный подвиг миллионов советских людей во имя мира на земле.

Прощение и непрощение в исторической культуре современности

Как показывает Алейда Ассман, современные формы исторической идентификации


во многом оперируют не только категориями “победители” и “побежденные”, но и “пре-
ступник” и “жертва”, что связано с введением в практику исследований memory-studies
понятия “травма”. Она отмечает: “…нужно пройти долгий путь, прежде чем травмиро-
ванная память жертв получит признание и войдет в состав коллективной памяти. Обре-

56
тет ли жертвенная память социальной группы форму коллективной и культурной памяти,
зависит от того, сумеет ли пострадавшая группа солидаризоваться, объединиться в орга-
низованный коллектив и создать новые формы коммеморации, передающиеся из поко-
ления в поколение” [Ассман 2014а, 77]. И еще одна цитата: “…эту травматическую связь
между поколениями можно прервать лишь тогда, когда удается перевести отщепленные
и бессознательные элементы травмы в сознательные формы памяти. <…> Но это нельзя
осуществить в рамках одной лишь индивидуальной терапии, необходим общественный
и политический контекст, точнее – мемориальная рамочная конструкция, внутри которой
расщепленным и подавленным воспоминаниям уделяется эмпатическое внимание, в ре-
зультате чего они обретают свое место в социальной памяти” [Там же, 99].
Историческая идентификация, осуществляемая обществом посредством прощения,
радикально отличается от идентификации, основанной на непрощении. Сложность состо-
ит в том, что нередко просьбы о прощении не предполагают покаяния, а сама готовность
простить также требует достижения особого состояния целостности исторического со-
знания и обретения нового исторического смысла. На пути полного и всеохватывающего
исторического прощения могут лежать и более “нейтральные” формы отношения к быв-
шему врагу (например, историческая терпимость, историческая толерантность, прими-
рение). Все они могут существовать и без прощения, и без просьбы о прощении. В этой
связи историческое забвение может быть лишь определенным, но не конечным этапом
долгого пути прощения. Еще сложнее дело обстоит с взаимосвязью прощения и пони-
мания. Понимание не всегда оказывается прощением, хотя и выступает шагом на пути к
нему. Понимание скорее есть предпосылка прощения.
Диалогический характер исторического прощения во многом связан с освобождением
от прошлого как обвиняемого, так и его жертвы. Прошлое оказывается общим, “нашим”, а
не “чужим” или “своим”. Отсюда и приоритет этики в деле постепенного преодоления эт-
ноцентризма исторического сознания. “Встроенные в общие идентификационные и цен-
ностные рамки, разные воспоминания могут сосуществовать вместе, не разжигая новой
горючей смесью старые конфликты. Именно так взаимодействуют преодоление прошло-
го и его сохранение” [Там же, 296]. И в данном случае Россия с присущим ей множеством
народностей и идентичностей, противоречивым советским опытом единства оказывается
в сходных с европейцами условиях.
Однако каковы ценности подобной этической позиции? Представляется, что вопрос
лежит в области философии культуры. Как подчеркивает Йорн Рюзен, “…в рамках разно-
образия исторических перспектив единство истории может быть достигнуто лишь уни-
версальностью ценностей… нам нужна ведущая… универсальная система ценностей,
которая утверждает различие культур. 〈…〉 Я думаю о нормативном принципе взаимной
признательности и признания различий в культуре” [Рюзен 2001, 25]. А это не что иное,
как гуманизм.
Непреклонность памяти – личное дело и право каждого. Однако она, как и истори-
ческое прощение, есть лишь одна сторона вопроса. Другая сторона – это оценка прошло-
го и коммеморативная деятельность, оказывающиеся выше личного непрощения или про-
щения бывшего врага. Потребность в подобном исторически ответственном поведении
тем более очевидна, что сегодня, например, и российское общество, и немецкое являются
иными, нежели семьдесят лет назад. Как ни парадоксально, но исторически ответственное
поведение есть ответственность не только за прошлое, но и за настоящее, за погружение
своей памяти в общечеловеческую историческую культуру. Это возможно через преодо-
ление этнической позиции позицией этической. Тогда трудности прощения бывшего вра-
га оборачиваются обретением нового исторического смысла. Ведущими ценностями та-
кого выбора являются историческая истина и гуманизм. В противном случае может быть
сформирован совершенно иной и более агрессивный образ непреклонной памяти. Напом-
ним слова Поля Рикера: “Под историей – память и забвение. Под памятью и забвением –
жизнь. Созидать жизнь – это другая история. Не имеющая конца” [Рикер 2004, 703].

57
Источники (Primary Sources in Russian)

Ницше 1990 – Ницше Ф. Соч.: в 2 т. Т.1. М.: Мысль, 1990 [Nietzsche F. Works. Russian
Translation].
Хайдеггер 2003 – Хайдеггер М. Бытие и время. Харьков: Фолио, 2003 [Heidegger M. Being and
Time. Russian Translation].
Шаламов 2014 web – Шаламов В.Т. Память // http://shalamov.ru/library/9/7.html [Shalamov V.T.
Memory. In Russian].

Primary Sources in German

Jankélévitch 2004 – Jankélévitch V. Das Verzeihen. Essays zur Moral- und Kulturphilosophie /
R. Konersmann (Hg.), J. Altwegg (Vorwort). Fr.-am-M.: Suhrkamp, 2003 [German Translation].
Steiner 2014 – Steiner G. Interview mit George Steiner // Die Zeit. 2014. № 17. 16. April.

Ссылки (References in Russian)

Анкерсмит 2007 – Анкерсмит Ф.Р. Возвышенный исторический опыт. М.: Европа, 2007
(Ankersmit F.R. Sublime historical experience. Stanford University Press, 2005. Russan Translation).
Ассман 2014а – Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая по-
литика. М.: НЛО, 2014 (Russan Translation).
Ассман 2014б web – Ассман А. Россияне старательно пытаются стереть из памяти очень мно-
гое // http://www.dw.de/алейда-ассман-россияне-старательно-пытаются-стереть-из-памяти-очень-
многое/a-18012698
Горшков, Шереги 2009 – Горшков М.К., Шереги Ф.Э. Молодежь России: демографические тен-
денции и историческое сознание // Мониторинг общественного мнения. 2009. № 6 (94). C. 5–36.
Гудков 2005 – Гудков Л.Д. “Память” о войне и массовая идентичность россиян // Память о войне
60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. М.: НЛО, 2005.
Журавлев, Меркушин, Фомичев 1989 – Журавлев Г.Т., Меркушин В.И., Фомичев Ю.К. Истори-
ческое сознание: опыт социологического исследования // Вопросы истории. 1989. № 6. C. 118–129.
Олик 2012 – Олик Д. Фигурации памяти: процессно-реляционная методология, иллюстрируемая
на примере Германии // Социологическое обозрение. 2012. Т. 11. № 1. C. 40–78 (Olick J. Figurations
of memory: a process-relational methodology illustrated on the German case // Olick J.K. The politics of
regret: on collective memory and historical responsibility. N.Y.: Routledge, 2007. Russan Translation).
От Ельцина до Путина 2007 – От Ельцина до Путина: три эпохи в историческом сознании рос-
сиян / В. Федоров (ред.). М.: ВЦИОМ, 2007.
Репина 2005 – Репина Л.П. Концепции социальной и культурной памяти в современной истори-
ографии // Феномен прошлого. М.: Издательский Дом ГУ ВШЭ, 2005.
Рикер 2004 – Рикер П. Память, история, забвение. М.: Издательство гуманитарной литературы,
2004 (Russan Translation).
Рюзен 2001 – Рюзен Й. Утрачивая последовательность истории (некоторые аспекты историчес-
кой науки на перекрестке модернизма, постмодернизма и дискуссии о памяти) // Диалог со време-
нем. 2001. Вып. 7. C. 8–27 (Russan Translation).
Тощенко 2004 – Тощенко Ж.Т. Историческое сознание и историческая память. Анализ совре-
менного состояния // Новая и новейшая история. 2000. № 4. C. 3–14.

References

Ankersmit F.R. Sublime historical experience. Stanford University Press, 2005 (Russian Translation
2007).
Assman A. Russians are diligently trying to erase a great deal from the memory. 23.10.2014.
(http://www.dw.de/алейда-ассман-россияне-старательно-пытаются-стереть-из-памяти-очень-
многое/a-18012698) (In Russian).
Assman A. The long shadow of the Past: memory culture and historical politics. M.: NLO, 2014
(Russian Translation).

58
From Yeltsin to Putin: three epochs in the historical consciousness of the Russians / V. Fedorov (Red.).
M.: VCIOM, 2007 (in Russian).
Gorshkov M., Sheregi F. The youth of Russia: demographic tendencies and historical consciousness //
Monitoring obshhestvennogo mnenija. 2009. № 6 (94). P. 5–36 (in Russian).
Gudkov L. “Memory” of war and mass identity of the Russians // The memory of war after 60 years:
Russia, Germany, Europe. M.: NLO, 2005 (in Russian).
Olick J. Figurations of memory: a process-relational methodology illustrated on the German case //
Olick J.K. The politics of regret: on collective memory and historical responsibility. N.Y.: Routledge, 2007
(Russian Translation ).
Repina L. The concept of social and cultural memory in contemporary historiography // The
phenomenon of the past. M.: Publishing House HSE, 2005 (in Russian).
Ricœur P. Memory, history, oblivion. M.: Izdatel’stvo gumanitarnoj literatury, 2004 (Russian
Translation).
Rüsen 1994 – Rüsen J. Historische Orientierung; Über die Arbeit des Geschichtsbewusstseins, sich in
der Zeit zurechtzufinden. Cologne; Weimar; Vienna: Böhlau, 1994.
Rüsen J. Lo(o)sing the order of history // Dialog so vremenem. 2001. Vyp. 7. P. 8–27 (Russian
Translation).
Toshhenko Zh. Historical consciousness and historical memory. Analysis of the current state // Novaja
i novejshaja istorija. 2000. № 4. P. 3–14 (in Russian).
Zhuravlev G.T., Merkushin V.I., Fomichev J.K. Historical consciousness: the experience of the
sociological study // Voprosy istorii. 1989. № 6. P. 118–129 (in Russian).

59
Вопросы философии. 2015. № 11. С. 60–70

К вопросу об определении конституционализма: аксиологический аспект


В.В. Кочетков

Несмотря на то, что в современной правовой науке имеется множество определений


конституционализма, в статье показывается, что все они страдают односторонностью и
неполнотой. Для того чтобы избежать этих недостатков предлагается оригинальная аксио-
логическая интерпретация данного понятия, позволяющая определить конституционализм
как форму правосознания, а также выделить ценностные архетипы, которые выражают
его своеобразие. Автор полагает, что только на такой основе возможно построение непро-
тиворечивой конституционной системы государственного управления и правоприменения
в современных условиях.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: конституционализм, правосознание, свобода, права человека,
частная и публичная автономия, человеческое достоинство, ценностный архетип.
КОЧЕТКОВ Владимир Валерьевич, кандидат философских наук, старший препода-
ватель кафедры государственного и муниципального управления Академии гражданской
защиты МЧС (Россия).
Цитирование: Кочетков В.В. К вопросу об определении конституционализма: аксио-
логический аспект//Вопросы философии. 2015. № 11. С. 60–70.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 60–70

Towards a New Definition of Constitutionalism: an Axiological Aspect


Vladimir V. Kochetkov

Despite the fact that in modern legal science there are many definitions of constitutionalism,
the author shows that they all suffer from one-sidedness and incompleteness. In order to avoid
these drawbacks, the author proposes an original axiological interpretation of this concept,
which allows to determine constitutionalism as a form of justice and to highlight the values
which express its identity as well. The author believes that it is the only possible way to construct
a basis for consistent constitutional system of government and law enforcement in the modern
conditions.
KEY WORDS: constitutionalism, legal consciousness, freedom, human rights, private and
public autonomy, human dignity, value archetype.
KOCHETKOV Vladimir V., Csc., a senior lecturer at the Department of the state and
municipal management of the Civil Defense Academy of EMERCOM of Russia.
vovov69@mail.ru
Citation: Kochetkov V.V. Towards a New Definition of Constitutionalism: an Axiological
Aspect // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 60–70.

© Кочетков В.В., 2015 г.


60
К вопросу об определении
конституционализма: аксиологический
аспект
В.В. КОЧЕТКОВ

На первый взгляд, содержание понятия конституционализм имеет исключительно


теоретическое значение. Ведь существуют общепризнанные ценности, которые являются
фундаментом современного мирового порядка, например, права и свободы человека или
народный суверенитет (включающий одновременно такие антиномичные идеи, как право
народа на самоопределение и территориальная целостность государства, воплощенная
в органах публичной власти), которые и составляют его содержание. Но, как известно,
дьявол кроется в деталях. При более глубоком анализе проблемы выясняется, что от опре-
деления данного понятия прямо зависят и особенности национального правоприменения,
и внешняя политика конкретного государства, и многие другие проявления обществен-
ной и политической жизни. Иначе говоря, именно то или иное понимание конституцио-
нализма наполняет конкретным смыслом базовые ценности современной цивилизации
и выстраивает их иерархию между собой. Поэтому не удивительно, что к определению
конституционализма современные исследователи подходят по-разному.
В общем и целом можно выделить три базовых позиции. Первый подход определяет
конституционализм как государственное правление, ограниченное конституцией [Степа-
нов 1992, 30–31]. Второй видит в конституционализме учение о конституции как Основ-
ном законе государства и общества и их взаимоотношениях [Государственное право…
1989, 67]. Третий подход утверждает, что конституционализм – это политическая система,
основанная на конституционных методах правления [Егоров 1993, 5–13]. Рассмотрим по-
дробнее данные подходы.
С точки зрения первого подхода, конституционализм означает, прежде всего, сам факт
наличия конституции и её активного влияния на политическую жизнь страны: верховен-
ство и определяющую роль конституции как основного закона в системе действующего
законодательства; опосредованность политических отношений конституционно-правовы-
ми нормами, то есть конституционную регламентацию государственного строя и полити-
ческого режима, конституционное признание прав и свобод личности, а также правового
характера взаимоотношений гражданина и государства [Кравец 2002, 41]. При этом, на
наш взгляд, в стороне остается вопрос об актуальности (действительности и действенно-
сти) конституции, как в системе государственного права, так и в логике правосознания.
В американской философии права распространено понимание конституционализма
как совокупности элементов конституционного развития, которая включает согласие наро-
да, ограниченное правительство, открытое общество, неприкосновенность личности, об-
щественный контроль, разделение властей и другие [Ховард 1992, 53–79]. Так, например,
под конституционализмом известный философ права Р. Дворкин понимает такую систему,
которая устанавливает индивидуальные юридические права, в отношении которых до-
минирующий законодательный орган не обладает властью лишать их юридического дей-
ствия или компрометировать [Dworkin 1995, 2]. С этим подходом согласен и российский
ученый И.А. Кравец, который пишет: “Конституционализм устанавливает ограничения
принципу мажоритаризма (большинства) в конституционной и парламентской практике
политической демократии” [Кравец 2002, 39]. Но угрозу правам человека несет не только
законодательный орган, но и органы других ветвей власти – исполнительной и судебной.
Другой американский правовед М. Розенфельд полагает, что существует три сущест-
венные характеристики современного конституционализма: ограниченные полномочия
61
государственной власти, приверженность верховенству права и защита фундаментальных
прав [Rosenfeld 2001, 1307]. При этом наиболее важным для современной конституцион-
ной демократии он считает верховенство права. Однако право и его верховенство в совре-
менной науке еще более дискуссионное понятие, чем даже сам конституционализм.
Представляет интерес определение понятия конституционализм, данное И.М. Сте-
пановым в 1996 г. и получившее немалую поддержку в отечественной литературе. Кон-
ституционализм рассматривается им как в широком, так и в узком смысле. По мнению
данного ученого, конституционализм в широком смысле охватывает теорию конституции,
историю и практику развития той или иной страны, группы стран, мирового сообщест-
ва в целом. Под конституционализмом же в узком смысле понимается система знаний
о фундаментальных ценностях демократии: их составе, форме выражения, методах и
степени реализации [Степанов 1996, 3]. При этом конституционализм увязывается с по-
нятиями парламентаризма и принципом разделения властей, так как они с точки зрения
И.М. Степанова настолько связаны между собой, что одно без другого немыслимы. Хотя,
как известно из истории, парламентаризм не является единственно возможной формой
реализации принципов конституционализма в государственном праве.
По мнению известного российского юриста С.А. Авакьяна, конституционализм следу-
ет связывать с четырьмя главными моментами: “конституционные идеи; наличие соответ-
ствующего нормативно-правового фундамента; достижение определенного фактического
режима; система защиты конституционного строя и конституции” [Авакьян 1997, 224].
В данном случае конституционализм оказывается интегрирующим понятием, включаю-
щим и нормы, и факты. Но при этом остается не выясненной его differentia specifica, ведь
аналогичную структуру можно эксплицировать у любого правового феномена.
Если рассматривать второй подход к определению конституционализма, то здесь де-
лается акцент на конституции как основном законе. Например, В.Е. Чиркин считает, что
«конституция – результат вызовов Нового времени, когда прогрессивные мыслители и пе-
редовые слои народа потребовали покончить с феодальным абсолютизмом и сословными
привилегиями, установить иную систему правления, юридическое равенство, признать и
обеспечить так называемые естественные права человека и права гражданина, записать
все это в основном законе государства, который мыслился как “общественный договор”»
[Чиркин 2008, 34]. А по мнению А.Х. Саидова и Т.Я. Хабриевой, “конституционализм –
это 1) правление, ограниченное конституцией, опирающееся на конституцию, конституци-
онные методы правления; 2) политико-правовая теория, обосновывающая необходимость
установления конституционного строя” [Саидов, Хабриева 2008, 180]. Представляется,
что это понимание является неполным, поскольку всякая ли конституция соответствует
принципам конституционализма – это еще большой вопрос, который требует отдельного
исследования. Да и политико-правовая теория, требующая установления правления на
основе конституции может исходить из противоположных конституционализму принци-
пов. Ярким примером этого является абсолютно-монархическая Конституция Саудовской
Аравии 1992 г.
В свою очередь В.Т. Кабышев и Т.М. Пряхина под конституционализмом понимают
весь комплекс проблем, связанных с воплощением в Основном законе системы право-
вых ценностей, обеспечения их верховенства, приоритетности и реальности [Кабышев,
Пряхина 1995, 32]. Нам представляется, что это очень широкое понимание конституцио-
нализма, поскольку всю систему правовых ценностей невозможно выразить в основном
законе, да и вряд ли необходимо, так как такая попытка с необходимостью влекла бы их
догматизацию и упрощение. Кроме того, Основной закон довольно жёсткая конструкция,
которую очень непросто изменить.
Существует также в рамках данного подхода и более широкое толкование интересую-
щего нас понятия. Так, Н.В. Витрук считает, что конституционализм как нормативно-пра-
вовая система представляет собой конституционное право в качестве системы норм пози-
тивного права, находящего выражение как в конституции (основном законе государства),
так и в других источниках конституционного права (законах, конституционных обычаях)
[Витрук 1999, 3–22]. В данном случае редукция конституционализма к определенной
62
системе позитивного права существенно обедняет содержание данного понятия, посколь-
ку оставляет в стороне ценности и логику конституционного правосознания. При этом
нельзя не согласиться с мнением М.В. Баглая, который считает, что трудно сделать вывод,
есть ли в стране конституционализм, потому что вполне возможно, что конституция есть,
а конституционализма нет. Если конституцию и можно рассматривать как сумму самых
лучших идей, положенных на бумагу, то конституционализм – это всегда нечто большее;
это жизнь конституции, реальность, которая может быть и не лучшей [Баглай 2003, 66].
В рамках третьего подхода предлагается следующее определение интересующего
нас феномена: конституционализм – это комплексная общественно-политическая и го-
сударственно-правовая категория, основы которой составляют идеалы конституционной
демократии, наличие определенных институтов власти, соответствующего конституции
политического режима и системы защиты ценностей демократии, прав и свобод человека
и гражданина, конституционного строя в целом [Добрынин 2007, 31–32]. В этом случае
конституционализм, по сути своей, является идеальной конструкцией. Это всего лишь
цель, к достижению которой должно стремиться общество и государство. Ведь наличие
конституционных по форме институтов не является гарантией реализации принципов
конституционализма. Да и внешний характер цели точно этому не способствует.
На этом фоне известный венгерский ученый А. Шайо вообще отрицает возможность
создания общего понятия конституционализма, которое охватило бы все его стороны. При
этом он называет семь требований, предъявляемых к конституционализму. Это обеспече-
ние основных прав и свобод, и прежде всего, права частной собственности; верховенство
законов; формальное равенство всех перед законом; разделение государственных властей;
осуществление законодательной власти органом народного представительства, избранным
широким кругом лиц с исключением каких бы то ни было сословных принципов; ответ-
ственность исполнительной власти перед высшим законодательным органом; определе-
ние государственных доходов и расходов законодательным органом народного представи-
тельства [Шайо 1999, 21]. Бесспорно, такие признаки (по сути дела, это дескриптивные
характеристики парламентаризма) важны для конституционализма, хотя, может быть, не-
которые из них и не самые главные, а другие требуют поправок с учетом новых достиже-
ний юридической науки и практики современности. Акцент же на частную собственность,
формальное равенство, упоминание о сословных привилегиях идут из прежних эпох,
а теперь все чаще в конституциях говорится о социальной функции частной собствен-
ности, и не только о равноправии, но и о выравнивании фактического уровня жизни ин-
дивидов и территориальных публичных коллективов. Кроме того, принцип верховенства
закона не позволяет квалифицировать неправовой закон, что является серьезным изъяном
понимания конституционализма этого ученого.
Подводя итог нашему краткому экскурсу следует упомянуть интегральное опреде-
ление Е.В. Чиркина: “Конституционализм – это социально-политическое и юридическое
явление, возникшее в условиях перехода от средневековья к капиталистическому строю
и изменяющееся на различных стадиях развития общества и государства, включающее
государственно-идеологический (духовный) компонент и сформировавшуюся в соответ-
ствии с ним материализованную реальность, состоящую из конституции в ее различных
формах, а также конституционных структур, отношений и процессов, в основе которых в
современных условиях лежит регулирование отношений индивида – коллективов – госу-
дарства – общества” [Чиркин 2008, 43]. Но при этом это настолько широкое, на наш взгляд,
понимание конституционализма, при котором становится уже невозможно отличить его
от других форм общественного сознания, например, морали или религии, которые также
стремятся регулировать отношения индивида – коллективов – государства – общества.
Таким образом, существующие чисто аналитические (как правило, юридические)
определения конституционализма страдают односторонностью и неполнотой, которые
не позволяют раскрыть аксиологическое содержание данного понятия. Для понимания
феномена конституционализма, исходя из принципа единства исторического и логическо-
го, имеет смысл обратиться к его генезису. В.В. Виноградов в этой связи полагает, что
“конституционализм первоначально возник как политико-правовая теория, обосновываю-
63
щая необходимость демократического устройства государства на основе конституции”.
При этом “…система конституционных идей, являясь одним из элементов конституцио-
нализма, выступает также и его предпосылкой” [Виноградов 2002, 53]. На наш взгляд,
методологически неверно полагать, что один из элементов системы может быть её пред-
посылкой. Скорее сама система определенных ценностей и принципов является искомым
содержанием понятия конституционализма. Кроме того, как известно из английской исто-
рии, первоначальной интенцией конституционализма была защита прав и свобод граждан,
а не их массовое участие в управлении государством. Иначе можно прийти к выводу, что в
современном Иране, где есть выборы, но не гарантируются личные права, есть конститу-
ционализм, а в Англии XVIII в., где были гарантированы гражданские права, но не было
демократии, его не было.
В.Ю. Захаров полагает, что основное внимание в первых конституциях не случайно
уделяется именно законодательной ветви власти, так как исполнительная и судебная ветви
власти существовали всегда, начиная с образования первых государств. Законодательная
же власть как отдельная и независимая от других ветвей власти – явление сравнитель-
но новое во всемирной истории, восходящее к идеологии Просвещения XVIII в. Исходя
из этого, “конституционализм можно охарактеризовать как общественно-политическое
течение, направленное на введение Конституции как высшего закона государства, осно-
ванного, прежде всего, на трех составляющих: создание законодательной ветви власти,
воплощенной в представительном органе (Парламент, Национальное Собрание и т.д.),
отделенной от других ветвей власти и ограничивающей единовластие монарха (приме-
нительно к XVII–XVIII вв.); принятие фундаментальных законов, обязательных для всех,
в том числе и для монарха, включая и избирательный закон; наконец определение неот-
чуждаемых прав, свобод и обязанностей граждан” [Захаров 2010, 65–66]. К сожалению,
В.Ю. Захаров в качестве исходной логической клеточки такого исторического феномена,
как конституционализм, берет общественно-политическое течение, которое исповедо-
вало определенные принципы. Это снижает эвристичность данного подхода, поскольку
явление общественного сознания сводится к определенным его носителям. Это довольно
распространенное заблуждение в российской науке, которое прежде всего выражается в
том, что реализация принципов конституционализма тесно взаимосвязывается с наличи-
ем слоя частных собственников. И отсутствие таковых в прошлой и современной России
якобы объясняет непростую судьбу конституционализма в нашей стране.
В этой связи представляет интерес краткое, но емкое определение Р.А. Ромашова:
“Конституционное правление существует там, где определенные нормы и процедуры
ограничивают осуществление власти” [Ромашов 1998, 277]. Но из истории известно, что
длительно действующей неограниченной власти никогда не было. Всегда существовали
как минимум религиозные табу и ограничения традициями, если и нарушаемыми, то, как
правило, не на исторически длительный срок. Кроме того, в стороне остается вопрос, ради
чего этого делается. Иначе говоря, и при таком понимании конституционализма также
утрачивается его аксиологическая специфика.
Представляется, что в широком смысле под конституционализмом следует понимать
публично-правовую этику (форму правосознания), а также дедуцируемую из её исходных
ценностей (архетипов правосознания)1 реальную практику государственного строительс-
тва. Данная форма правосознания считает возможным и необходимым строить на рацио-
нальной основе систему государственного управления (взаимоотношений между гражда-
нином и властью), между самими гражданами, а также между индивидом и обществом, и
даже между суверенными государствами. Конституционализм исходит из признания рав-
ного достоинства за каждым свободно определяющимся (суверенным) субъектом социума
(индивид, группа граждан, нация) или международного сообщества (государство). Трудно
не согласиться с мнением В.Г. Баева и Е. Ковальски, которые подчёркивают: «Отмечая
многозначность понятия “конституционализма”, необходимо указать на тот факт, что это,
прежде всего, особая правовая идеология, направленная на предотвращение деспотизма и
гарантирующая индивидуальные свободы, что предполагает формулирование принципов,
которым должна отвечать организация публичной власти. Конституционализм историчес-
64
ки как идеология и логически как описательная теория предшествовал созданию консти-
туций. Он не сводим к наличию конституции, которая должна основываться на определен-
ных принципах, способных повлечь конкретные последствия» [Баев, Ковальски web].
Признание достоинства в данной парадигме реализуется через предикацию есте-
ственных и неотчуждаемых (что есть моральная и правовая гарантия свободы разума и
воли) прав (свободы делать или не делать что-либо) гражданина (объединений граждан,
наций, государств) при условии признания последним (последними) и честного следова-
ния всей совокупности рациональных правил общественной, государственной и междуна-
родной жизни. Иначе говоря, конституционализм есть некая теоретическая парадигма
правосознания, решающая задачу по разработке определенных принципов справедливого
устройства общественной жизни, которые позволяют обеспечить реализацию частной
и публичной автономии для всех социальных субъектов. Для него категории “свободы”,
“справедливости” и “человеческого достоинства” являются фундаментальными ценностя-
ми (архетипами).
В этой связи также необходимо подчеркнуть, что конституция как политико-фило-
софский документ высшей юридической силы без конституционализма как определен-
ной формы правосознания (картины мира) превращается, как правило, в фиговый листок
правящего меньшинства, доминирующего над большинством. В этом случае властвующая
элита через принятие конституции просто легитимирует свое господство перед мировым
сообществом, подобно тому, как на заре становления европейских государств каждый пле-
менной вождь варваров мечтал получить королевскую корону из рук Папы Римского. Что
во многом стимулировало их переход из язычества или арианства в более респектабельную
“латинскую веру”. Да, появлялись короли, но народы солидаризировались, конституиру-
ясь в нации, не через регалии правящего меньшинства, а на основе чувства собственного
достоинства2. В современном мире наличие конституции также есть признак суверенно-
сти правительства и, следовательно, признания его другими правителями как легитимного
и равного. Но наличие конституции, к сожалению, не свидетельствует о суверенности
народа, о признании достоинства каждого человека через реальное гарантирование ему
прав и свобод. Это также не свидетельствует о наличии в этой стране конституционализма
как определенной формы правосознания. Наиболее лаконично все это было сформули-
ровано во Французской Декларации прав человека и гражданина 1789 г.: “Общество, в
котором не обеспечено пользование правами и не проведено разделение властей, не имеет
конституции” [Декларация… 1998, 207].
В самом начале (в XVII–XVIII вв.) конституционализм являлся теоретическим реше-
нием проблемы так называемого естественного состояния человечества, которое праг-
матик Т. Гоббс описывал как состояние войны всех против всех, а романтик Ж.-Ж. Рус-
со – как идиллию первобытных дикарей, которых испортили хитрецы, придумавшие
собственность, что в конечном итоге все равно вело к войне. Но для обоих вариантов
естественного состояния было характерно отсутствие рационально организованной жиз-
ни на основе принципов справедливости и права, и вследствие этого полное отсутствие
свободы, так как при таком положении дел не было даже гарантий личной безопасности.
Такая ситуация с необходимостью ведет к тотальной борьбе за утверждение своего досто-
инства и прежде всего за свою безопасность. А всякая борьба в социуме любого масштаба,
как известно, приводит к иерархии и порождает власть. Власть же, как ничем и никем
неограниченная воля победителя, беспощадна и не ограничена, что очень хорошо описал
Гегель в диалектике господина и раба [Гегель 1992, 99–106]. Необходимо подчеркнуть
в этой связи, что понятие “власть” в конституционализме трактуется весьма широко:
это и государственный аппарат, это и церковная иерархия, это и власть над жизненными
условиями человека через частную собственность, это и господство одной единственной
идеологии. Очевидно, что рациональность (и справедливость) требует признания равного
достоинства за всеми социальными субъектами в иерархически организованном общест-
ве, иначе невозможно избежать рецидивов “естественного состояния”.
На заре эпохи Модерна, благодаря тому, что религиозная картина мира была гос-
подствующей формой общественного сознания, проблема свободы формулировалась в
3 Вопросы философии, № 11 65
терминах свободы воли. Эту проблему эффектно разрешил Дж. Локк, когда радикально
изменил эту средневековую постановку вопроса, написав: «Я считаю правильным не
вопрос “свободна ли воля?”, а вопрос “свободен ли человек”?» [Локк 1985, 296]. Что же
такое свобода и чем она ценна? Еще Спиноза говорил, что omnis determinatio est negatio –
всякое определение есть отрицание. В этой связи постановка проблематики свободы в
философском и правовом дискурсе, по нашему мнению, должна звучать так: отрицани-
ем чего является содержание понятия “свобода”. Как справедливо пишет в этой связи
З. Бауман: “Свобода делит и разделяет. Свою привлекательность она черпает из различия.
Для того чтобы один человек был свободен, нужны, по крайней мере, двое. Свобода обоз-
начает социальное отношение, асимметрию социальных состояний; в сущности, она под-
разумевает социальное различие – она предполагает и имплицирует наличие социального
деления. Некоторые люди могут быть свободны лишь постольку, поскольку существует
форма зависимости, какой они стремятся избежать” [Бауман 2006, 22]. Конституциона-
лизм как картина мира исходит из того, что пространство свободы возникает только
вне сферы дискреции власти. Для этой формы правосознания оппозиция свободы и власти
пронизывает всю систему и все уровни общественного разделения труда в любом типе со-
циальности (семье, первичном трудовом коллективе, конфессиональном союзе, племени,
современном государстве и т.д.). Именно поэтому любую власть необходимо ограничивать
и разделять, так как этот общественный институт по своей внутренней логике тяготеет к
всеобщности. Ибо по своей сути власть есть не что иное, как всего лишь монополизация
некоторым социальным субъектом определенной общественной функции, а именно фун-
кции рационального целеполагания и контроля (то есть управления), которые являются
основными характеристиками общественного бытия. Эта имманентная характеристика
власти получила свое отражение и закрепление в юридической и политической науках в
понятии “суверенитета”.
Всеобщность власти как акциденции (само)управления обществом может быть огра-
ничена только институционально: или традицией, или правом. Последнее в конституци-
онном смысле есть не что иное, как рационализация с помощью догматического метода
властных отношений на основе норм морали и архетипов правосознания, интерсубъектив-
но принятых данным социальным субъектом (индивидом, родом, племенем, обществом,
религиозным сообществом и т.д.). А правовая и моральная оценка, как известно, возмож-
на только в отношении поступков свободной и ответственной (деликтоспособной, говоря
юридическим языком) личности, обладающей объективным достоинством, то есть ин-
терсубъективной значимостью в конкретном социуме. В противном случае мы не вправе
требовать от субъекта ответственного правового поведения. Иначе говоря, без признания
достоинства (или правосубъектности, согласно юридической терминологии) человека не-
возможна объективация его свободы. Ведь если кто-то недостоин признания быть челове-
ком, то его удел, согласно известному определению раба, данному великим Аристотелем,
быть мыслящим орудием в руках “настоящих” людей [Аристотель 1984, 382].
Именно поэтому конституционализм сопрягает категорию свободы и категорию до-
стоинства человеческой личности в неразрывном аксиологическом синтезе. Можно с
уверенностью сказать, что этот синтез лежит в основании европейской культуры. Еще
крупнейший мыслитель средневековья Фома Аквинский писал: “Мы называем свобод-
ным человека, который есть причина самого себя” [Фома Аквинский 2006, 92]. Человек
же эпохи Модерна, а тем более Постмодерна уже не мыслит себя состоявшейся личностью
вне права, защищенного государством и признанного другими личностями – членами дан-
ного социума – на частную и публичную автономию. Как подчеркивал И. Кант: “Автоно-
мия есть основание достоинства человека и всякого разумного естества” [Кант 1965, 278].
Свобода индивида, понятая как его автономия, стала необходимым условием обретения
им человеческого достоинства. Почему? “В ней сочетаются два момента: представление о
некотором объективном принципе, в котором нравственное настроение воли находит для
себя твердое руководство, и в согласии с которым воля черпает нравственное значение и
понятие о свободном восприятии этого закона, которое сообщает объективному и обще-
66
обязательному принципу значение внутреннего субъективного закона воли” [Новгородцев
1904, 431–432].
С точки зрения метода единства исторического и логического, сначала частная,
а затем и публичная автономия стали в конституционализме морально-правовой квинт-
эссенцией понятия “свободы”. Право на автономию служит объективной предпосылкой
достоинства индивида, а способность реализовать это право – субъективным квалифи-
цирующим условием признания достоинства личности со стороны общества и власти.
И в этом состоит аксиологическая ценность понятия “свобода” в такой своеобразной
картине мира, как конституционализм. При этом право на частную автономию как суще-
ственный аспект свободы человека в его государственном бытии предполагает наличие
реальных возможностей для реализации личного жизненного проекта. А право на пуб-
личную автономию как другая сторона бытия свободы в государстве есть не что иное,
как возможность реально влиять на содержание законов, а также на формы политики по
их претворению в жизнь, так как именно от этого и зависит реализация своей концепции
благой жизни. Иначе говоря, индивидуально-общественная противоречивая сущность
человека проявляется в частности и публичности как двух взаимосвязанных аспектах
реализации свободы в наличном бытии государства эпохи Модерна.
Для того чтобы признание достоинства человеческой личности, её права на частную
и публичную автономию стали реальностью, а не оставались только теоретически вы-
раженными ценностями, в рамках данной парадигмы были разработаны определенные
принципы государственного строительства, направленные на ограничение сферы дискре-
ции власти, то есть возможности действовать по своему усмотрению. Конечно, консти-
туционализм как международное политико-правовое и культурное явление гораздо шире
своей нормативной основы и конституционного права. Но у всех народов, избравших
конституционализм в качестве доктрины государственного строительства, политические
институты отвечают следующим требованиям:
(1) обеспечение государством реальных условий для частной и публичной автономии
гражданина;
(2) верховенство права, понимаемое как приоритет защиты свободы и справедливо-
сти, а также основных прав человека и гражданина;
(3) ограничение сферы дискреции государственной власти институционально, а так-
же независимым судом, применяющим право и законы, направленные на защиту свободы
граждан;
(4) формальное равенство всех (и рядовых граждан, и власть имущих) перед законом
в своем праве на частную и публичную автономию;
(5) четкое разделение по вертикали и горизонтали государственной власти по полно-
мочиям и способам легитимации;
(6) осуществление законодательной власти исключительно органом народного пред-
ставительства;
(7) ответственность (в той или иной форме) исполнительной власти перед высшим
законодательным органом народного представительства.
Обобщая, можно сказать, что вышеперечисленные принципы составляют глубинную
суть конституционализма, поскольку их реализация позволяет четко ограничить сферу
дискреции власти, а значит и четко определить пространство свободы. Как точно заметил
в этой связи Ф. Хайек: “Ограничение власти было великой целью основателей конститу-
ционных правительств в XVII и XVIII вв. Но эти усилия были по существу оставлены,
поскольку сложилось ошибочное убеждение, что демократический контроль над властью
достаточен для её ограничения” [Хайек 2004, 449]. Именно создание условий для частной
и публичной автономии социального субъекта через ограничение сферы дискреции лю-
бой власти является аксиологической сущностью конституционализма как определенной
формы общественного сознания. Следовательно, говоря юридическим языком, такие цен-
ности как “свобода” и “человеческое достоинство”, являющиеся архетипами конститу-
ционного правосознания, должны определять дух любого текста конституции и законов,
а самое главное – направлять практику правоприменения.
3* 67
Однако все эти ценности и принципы государственного строительства не могут быть
реализованы без одного существенного культурного (правосознательного и неюридиче-
ского) условия. Моральной предпосылкой любого конституционного (демократического)
государства являются требования справедливости как честности. Иначе говоря, кон-
ституционализм невозможен без готовности всех граждан и прежде всего элиты к игре
по определенным правилам, в том числе и к принятию собственного проигрыша. Именно
поэтому необходимо, чтобы конституционализм стал доминирующей картиной мира для
всех членов данного социума. Только в этом случае возможно стабильное функциониро-
вание институтов конституционного права.
Необходимо также отметить, что сочетание теоретически выраженных ценностей
свободы и достоинства человека с требованием честности и справедливости предот-
вращает превращение конституционализма в некий набор мертвых догм, поскольку
требует давать на любые вызовы со стороны постоянно изменяющейся социальности
только такие ответы, которые сохраняют, а лучше расширяют сферу частной и пуб-
личной автономии. Так, например, для доиндустриального капитализма была адекватна
концепция “государства ночного сторожа”, а на классовые противоречия индустриаль-
ного капитализма был дан ответ в виде теории социального государства [Кочетков 2012,
152–163].
Отталкиваясь от такого аксиологического (и потому абстрактного) определения кон-
ституционализма, можно перейти к исходному логическому определению историческо-
го момента появления данного феномена. Конституционализм как определенная форма
правосознания даёт о себе знать в виде постановки так называемого конституционного
вопроса. По своей сути конституционный вопрос есть реакция на когнитивный диссонанс
между ценностями социума (сформировавшимися уже архетипами конституционного
правосознания) и отсутствием реальных условий для их реализации на практике. Точнее
говоря, конституционный вопрос есть когнитивный диссонанс между рационально выра-
женными ценностями свободы, справедливости и человеческого достоинства и отсутстви-
ем условий для их реализации на практике.
В зависимости от способов решения конституционного вопроса, от уровня рациона-
лизации и имплементации ценностей конституционализма в государственном праве и по-
литической практике, можно выделить подлинный и мнимый конституционализм, а также
его различные национальные формы.
Таким образом, аксиологическое понимание конституционализма позволяет не только
определить его differentia specifica по сравнению с другими типами правопонимания, но и
дает твердые ориентиры для системы государственного управления, а также четкие крите-
рии для оценки правоприменения, поскольку архетипы конституционного правосознания
должны составлять дух любой современной конституции.

Источники (Primary Sources in Russian)

Аристотель 1984 – Аристотель. Политика // Аристотель. Собр. соч.: в 4-х тт. М.: Мысль, 1984.
Т. 4 (Aristotle Politics. Russian translation).
Гегель 1992 – Гегель Г.В Ф. Феноменология духа. СПб.: Наука, 1992 (Hegel G.W. F. Phenomenology
of spirit. Russian translation).
Декларация… 1998 – Декларация прав человека и гражданина 1789 г.// Хрестоматия по всеоб-
щей истории государства и права. М.: Гардарика, 1998 (Declaration of the Rights of Man and of the
Citizen. Russian translation).
Кант 1965 – Кант И. Критика практического разума // Кант И. Соч.: в 6 тт. М.: Мысль, 1965.
Т. 4, ч. 1 (Kant I. Critique of practical reason. Russian translation).
Локк 1985 – Локк Дж. Опыт о человеческом разумении // Локк Дж. Соч.: в 3 тт. М.: Мысль,
1985. Т. 1 (Locke J. An Essay Concerning Human Understanding. Russian translation).
Новгородцев 1904 – Новгородцев П.И. Государство и право // Вопросы философии и психоло-
гии. 1904. Кн.73 (IV). № 73. С. 410– 473 (Novgorodtsev P.I. State and Law // Problems of Philosophy and
Psychology. 1904. Kn.73 (IV). № 73. P. 410–473. In Russian).
68
Фома Аквинский 2006 – Фома Аквинский. Сумма теологии. Ч. II–I. Киев: Эльга, Ника-Центр,
2006 (Thomas Aquinas. Summa Theologiae. Translated from Latin into Russian by Eremeev S.I.).
Хайек 2004 – Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либе-
ральных принципов справедливости и политики. М.: ИРИСЭН, 2004 (Hayek F.A. Law, Legislation
and Liberty: The current understanding of the liberal principles of justice and politics. Routledge, 1982
(Russian translation 2004).

Ссылки (References in Russian)

Авакьян 1997 – Авакьян С.А. Конституция России: природа, эволюция, современность. М.: Рос.
Юрид. Изд. Дом, 1997.
Баглай 2003 – Баглай М.В. Конституционализм и политическая система в современной Рос-
сии // Журнал российского права. 2003. № 11. С. 10 – 19.
Баев, Ковальский web – Баев В.Г., Ковальски Е. Конституционализм: история и теория вопро-
са // http://pvlast.ru/archive/index.512.php
Бауман 2006 – Бауман З. Свобода. М.: Новое издательство, 2006.
Виноградов 2002 – Виноградов В.В. Становление конституционализма в монархической Рос-
сии: дис. … канд. юр. наук. Волгоград, 2002.
Витрук 1999 – Витрук Н.В. Развитие конституционализма в Российской Федерации (в кон-
тексте правовых позиций Конституционного Суда Российской Федерации)// Проблемы развития и
совершенствования российского законодательства: Сб. ст. Ч. I. Томск, 1999. С. 3 – 22.
Государственное право… 1989 – Государственное право буржуазных развивающихся стран. М.:
Юридическая Литература, 1989.
Добрынин 2007 – Добрынин Н.М. Конституционно-правовая наука и российский конституцио-
нализм: в поисках выхода из системного кризиса // Право и политика. 2007. № 6. С. 5–10.
Егоров 1993 – Егоров С.А. Конституционализм в США: политико-правовые аспекты. М.: Наука,
1993.
Захаров 2010 – Захаров В.Ю. Российский конституционализм 2-й половины XVIII – 1-й четвер-
ти XIX в. в контексте развития западноевропейской правовой мысли: дис. … д-ра истор. наук. М.,
2010.
Кабышев, Пряхина 1995 – Кабышев В.Т., Пряхина Т.М. Теоретические проблемы российс-
кого конституционализма // Вестник Саратовской государственной академии права. 1995. № 2.
С. 25 – 37.
Кочетков 2012 – Кочетков В.В. Конституционализм и социальный вопрос // ПОЛИС. 2012. № 2.
С. 152–163.
Кравец 2002 – Кравец И.А. Формирование российского конституционализма: Проблемы теории
и практики: дис. … д-ра юрид. наук. Екатеринбург, 2002.
Ромашов 1998 – Ромашов Р.А. Современный конституционализм: теоретико-правовой анализ:
дис. … д-ра юрид. наук. СПб. 1998.
Саидов, Хабриева 2008 – Саидов А.Х., Хабриева Т.Я. Парламентский глоссарий. М.: Норма,
2008.
Степанов 1992 – Степанов И.М. Грани российского конституционализма (ХХ век) // Конститу-
ционный строй России/ Редкол.: Глушко Е.К., Козлова А.Е., Степанов И.М., Шульженко Ю.Л. М.:
Изд-во ИГиП РАН, 1992.
Степанов 1996 – Степанов И.М. Уроки и парадоксы российского конституционализма: Очерк-
эссе. М.: Манускрипт, 1996.
Ховард 1992 – Ховард Д. Конституционализм // Верховенство права. М., 1992. С. 53–79.
Чиркин 2008 – Чиркин В.Е. Вызовы современности и российский конституционализм: общее,
особенное, единичное// Конституционный вестник. 2008. № 1 (19). С. 34–47.
Шайо 1999 – Шайо А. Самоограничение власти. Краткий курс конституционализма. М.:
Юристъ, 1999.

References

Avakyan S.A. The Constitution of Russia: the nature, evolution and modernity. M.: Ros. Jurid. Ed.
House, 1997 (in Russian).
Baev V.G., Kowalski E. Constitutionalism: the history and theory of the problem // http://pvlast.ru/
archive/index.512.php (in Russian).
69
Baglai M.V. Constitutionalism and the Political System in Modern Russia // Journal of Russian law.
2003. № 11. P. 10–19 (in Russian).
Bauman Z. Freedom. Philadelphia: Open University Press, 1988 (Russian translation 2006).
Chaillot A. Self-limitation of Power. A short course of constitutionalism. M.: Jurist, 1999
(in Russian).
Chirkin V.E. Challenges of today and the Russian constitutionalism: general, special, single //
Constitutional Gazette. 2008. № 1 (19). P. 34–47 (in Russian).
Declaration of the Rights of Man and of the Citizen of 1789// Reader on the general history of the state
and law. M.: Gardarika, 1998 (Russian translation).
Dobrynin N.M. Constitutional and Legal Science and Russian Constitutionalism: to find a way out of
a systemic crisis // Law and Politics. 2007. № 6. P. 5–10 (in Russian).
Dworkin R. Constitutionalism and Democracy // European Journal of Philosophy. 1995. Vol. 3. № 1.
P. 2–11.
Egorov S.A. Constitutionalism in the United States: political and legal aspects. M.: Nauka, 1993 (in
Russian).
Howard D. Constitutionalism // The Rule of law. M., 1992. P. 53–79.
Kabyshev V.T., Pryakhina T.M. Theoretical Problems of Russian Constitutionalism // Bulletin of the
Saratov State Academy of Law. 1995. № 2. P. 25–37 (in Russian).
Kochetkov V.V. Constitutionalism and Social Affairs // POLIS. 2012. № 2. P. 152–163 (in Russian).
Kravets I.A. Formation of Russian Constitutionalism: Theory and Practice: Dis. ... Doctor. jurid.
Sciences. Ekaterinburg, 2002 (in Russian).
Romashov R.A. Modern constitutionalism: theoretical and legal analysis. Doctor of Law thesis.
St. Petersburg. 1998 (in Russian).
Rosenfeld M. The Rule of Law and the Legitimacy of Constitutional Democracy // Southern California
Law Review. 2001. Vol. 74. № 5. P. 1301–1323.
Saidov A.H., Habrieva T.Y. Parliamentary Glossary. M.: Norma, 2008 (in Russian).
Public Law of Bourgeois Developing Countries. M.: Legal Literature, 1989 (in Russian).
Stepanov I.M. Facets of the Russian Constitutionalism (the Twentieth Century) // Constitutional system
of Russia / Editorial board: Glushko E.K., Kozlov A.E., Stepanov I.M., Shul’zhenko Y.L. M.: Publishing
House of the Academy of Sciences, 1992 (in Russian).
Stepanov I.M. Lessons and Paradoxes of Russian Constitutionalism: Essay. M.: Manuscript, 1996 (in
Russian).
Vinogradov V.V. Formation of Constitutionalism in Monarchic Russia: Dis. ... Cand. jur. Sciences.
Volgograd, 2002 (in Russian).
Vitruk N.V. Development of Constitutionalism in the Russian Federation (in the context of the
legal positions of the Constitutional Court of the Russian Federation) // Problems of development and
improvement of the Russian legislation: Sat. Art. Part I. Tomsk, 1999 P. 3–22 (in Russian).
Zakharov V.Y. Russian Constitutionalism in the Second Half of the XVIII – the first quarter of the XIX
century in the Context of the Development of Western Legal Thought. Thesis Doc. hist. Sciences. Moscow,
2010 (in Russian).

Примечания
1
Под архетипами правосознания в данной работе понимаются интерсубъективно признаваемые
правовые ценности социума, которые оказывают влияние на рационализацию целей индивидами
или социальными группами, а также на способы их достижения.
2
В этом плане показателен сравнительный анализ истории государства в Англии и Франции.
Как известно, признание английской королевской властью существования неотъемлемых и неот-
чуждаемых прав всех свободных людей, а не только баронов, пленивших короля Иоанна Безземель-
ного, впервые зафиксированное в Великой Хартии вольностей в 1215 году, резко контрастировало с
борьбой французских феодалов за свои особые привилегии, что и позволило Дж. Фортескью вполне
обоснованно написать “Похвалу английским законам” в 1470 году. Представляется, что именно
благодаря этим особенностям своей правовой системы англичане первыми в Европе осознали себя
отдельной нацией, а не просто подданными христианского монарха.

70
Вопросы философии. 2015. № 11. С. 71–75

Об одной интересной особенности Конституции РФ 1992 года


Д.Г. Лахути

Показывается, что Конституция РФ, действовавшая с декабря 1992 по декабрь 1993 г.,
была логически противоречива, вследствие чего можно с равными основаниями утверж-
дать, и что обе стороны конфликта осени 1993 г. (“президентская” и “парламентская”)
соблюдали конституцию, и что они нe соблюдали конституцию.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: конституция РФ, конфликт 1993 г., логическая противоречи-
вость.
ЛАХУТИ Делир Гасемович – доктор технических наук, ст.н.с., сотрудник Российско-
го государственного гуманитарного университета (профессиональный консультант)
Цитирование: Лахути Д.Г. Об одной интересной особенности Конституции РФ
1992 года // Вопросы философии. 2015. № 11. С. 71–75.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 71–75

On an interesting Logical Peculiarity of the Constitution of Russian Federation


(1992)
Delir G. Lakhuti

It is shown that the constitution of Russian Federation acting from December 1992 to
December 1993 was logically contradictory, so that it is possible to state with equal reasons that
both sides of the conflict of autumn 1993 were respecting the constitution, and that they were
not respecting it.
KEY WORDS: constitution of the Russian Federation, conflict of 1993, logical
contradiction
LAKHUTI Delir G. – DSc in Technology, Senior scientific collaborator, Position (Profes-
sional consultant), Russian State University for the Humanities
Contacts: delir1@yandex.ru
Citation: Lakhuti D.G. On an interesting Logical Peculiarity of the Constitution of Russian
Federation // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 71–75.

© Лахути Д.Г., 2015 г.


71
Об одной интересной особенности
Конституции РФ 1992 года
Д.Г. ЛАХУТИ

Конституцией РФ 1992 г. здесь будет для простоты условно называться Конституция,


принятая в 1978 г. как Конституция РСФСР, и действовавшая с поправками, последние из
которых были приняты 10 декабря 1992 г., до 12 (или 25) декабря 1993 г. как Конституция
Российской Федерации.
На сегодняшний день в России нет единой точки зрения на конституционность дейс-
твий президента РФ Ельцина в ходе его конфликта со Съездом народных депутатов РФ
и его производным органом – Верховным Советом РФ, разворачивавшегося с марта по
октябрь 1993 г. и завершившегося принятием новой Конституции РФ 12 декабря 1993 г.
Я не буду цитировать здесь всех противоположных оценок этих действий – их и невоз-
можно процитировать все, – ограничусь двумя.
В Википедии – самом общедоступном и предположительно авторитетном источнике
исторической информации для русскоязычных читателей – по этому поводу сказано (на
18.02.2015):
“С юридической точки зрения события октября 1993 года противоречили действовав-
шей на тот момент Конституции” (Википедия, статья “Президентство Бориса Ельцина”,
разд. 1.2 Октябрьские события 1993 года).
В http://otvet.mail.ru/question/52405317 говорится:
“Президенту Ельцину не оставалось ничего другого, как формально нарушив совет-
скую конституцию, продвинуть страну в развитии, ликвидировав, по сути, Верховный
Совет, являвшийся тормозом демократических реформ”.
Несколько упрощая, эти две цитаты подытоживают существующие до сих пор два
основных мнения о конституционности действий Ельцина в рассматриваемый период:
– Ельцин нарушил Конституцию, и это было плохо (а его противники ее соблюдали,
и это само по себе было хорошо, хотя, быть может, некоторые другие их действия были
плохи);
– Ельцин (“формально”) нарушил Конституцию, но это было хорошо (а его противни-
ки, “формально” соблюдая Конституцию, поступали плохо).
Мне не удалось обнаружить принципиально иных мнений по этому вопросу. Если я
неправ, надеюсь, меня поправят.
Между тем, насколько я могу судить, никто до сих пор не обратил внимания на одну
интересную логическую особенность Конституции РФ 1992 г., в силу которой с равным
основанием можно сказать и что обе противодействующие стороны рассматриваемого
конфликта (которые можно условно называть “президентской”, она же “сторона Ельцина”,
и “парламентской”, она же “сторона Хасбулатова”, поскольку последний был очевидным
как идеологическим, так и политическим лидером этой стороны) соблюдали Конституцию
РФ 1992 г., и что обе нарушали ее.
Эта интересная особенность состоит в том, что Конституция РФ 1992 г. была логи-
чески противоречивой. Причем эта противоречивость была не локальной, ограниченной
какими-то частными аспектами, а затрагивала самые основы Конституции.
В ее 1-й статье сказано:
“Незыблемыми основами конституционного строя России являются народовластие,
федерализм, республиканская форма правления, разделение властей”.
Отсюда однозначно следует, что у конституционного строя России есть незыблемые,
т.е. не подлежащие изменению, основы.
А в последней, 185-й ее статье, сказано:
72
“Изменение и дополнение Конституции (Основного Закона) Российской Федерации –
России производит Съезд народных депутатов Российской Федерации законом, принятым
большинством не менее двух третей от общего числа избранных народных депутатов
Российской Федерации. <…> Изменения и дополнения статей Конституции (Основного
Закона) Российской Федерации – России, касающиеся федеративного устройства Россий-
ской Федерации, не могут быть осуществлены в одностороннем порядке и производятся
по согласованию с республиками в составе Российской Федерации, краями, областями,
автономной областью, автономными округами, городами Москвой и Санкт-Петербургом
в лице их Советов народных депутатов”.
Поскольку никаких ограничений на характер принимаемых в указанном порядке из-
менений и дополнений Конституции этой статьей не накладывается, из нее следует, что
никаких незыблемых, не подлежащих изменению основ у нее – а тем самым у конституци-
онного строя России – согласно данной Конституции нет.
Таким образом, Конституция РФ 1992 г. противоречива: ее последняя статья проти-
воречит первой, является ее отрицанием. (Более строго: логическое следствие последней
статьи является отрицанием логического следствия первой).
А в логике есть принцип: из противоречия следует все, что угодно (ex contradictione
sequitur quodlibet).
Что из этого следует применительно к конфликту осени 1993 г.?
Можно считать, что этот конфликт стал необратимым с момента публикации в ос-
новных российских газетах (в т.ч. “Российской газете”, “Правде”, “Советской России”
21.09.1993) текста выступления Р.И. Хасбулатова на Всероссийском совещании народных
депутатов всех уровней 18.09.1993, где он, в частности, сказал:
“Я хочу еще раз сказать, что и специальные войска, и вооруженные силы в соответс-
твии с существующим законодательством должны руководствоваться, прежде всего, ука-
заниями (курсив мой. – Д.Л.), законами, принятыми Верховным Советом. И вообще по
закону об обороне руководит вооруженными силами (там, в начале написано) Верховный
Совет, а потом Президент, это я хочу повторить на всякий случай”.
Конечно, законы, принятые законодательной властью (в данном случае Верховным
Советом), должны соблюдать все, но вот конкретные указания подлежат не соблюдению, а
исполнению, т.е. относятся к сфере исполнительной власти. Так что данный тезис Р.И. Хас-
булатова являлся очевидным посягательством (с возможными очень серьезными послед-
ствиями) на незыблемый конституционный принцип разделения властей.
Если же кто-нибудь сказал бы, что это высказывание Р.И. Хасбулатова следует считать
простой оговоркой (“Ну что вы цепляетесь к одному-единственному слову?”), я счел бы
это предположение проявлением незаслуженного неуважения к политическому опыту
Руслана Имрановича и к его владению русским языком.
Против этого предположения говорит и следующая фраза Р.И. Хасбулатова, что “по
закону об обороне руководит вооруженными силами (там, в начале написано) Верховный
Совет, а потом Президент”.
Если “началом” Закона об обороне от 24 сентября 1992 г., действовавшего в сентябре-
октябре 1993 г., считать его преамбулу и главу 1 (статьи 1–3), то никаких указаний о роли
Верховного Совета в руководстве действиями вооруженных сил там нет.
О полномочиях Верховного Совета в области обороны говорится в статье 4 данного
Закона, но там они формулируются исключительно в терминах, специфических для зако-
нодательной власти: “определяет военную политику”, “осуществляет законодательное ре-
гулирование”, “утверждает”, “устанавливает”, “осуществляет контроль”, “дает согласие”,
“отрешает от должности”, “ратифицирует и денонсирует”, “принимает решения” (кон-
кретно оговоренные – об использовании ВС РФ за пределами РФ, об общей или частичной
мобилизации), “определяет полномочия” Президента РФ, связанные с ядерным оружи-
ем, и там нет ничего о распорядительных функциях Верховного Совета применительно
к Вооруженным силам.
Нечто подобное сказанному Хасбулатовым есть в начале статьи 14 “Руководство и
управление Вооруженными силами Российской Федерации”, где сказано:
73
“Общее руководство Вооруженными Силами Российской Федерации осуществляют
Верховный Совет Российской Федерации, Президент Российской Федерации – Верховный
главнокомандующий Вооруженных сил Российской Федерации и Правительство Россий-
ской Федерации”, где Президент действительно упоминается после Верховного Совета,
но далее сказано: “в пределах их полномочий, определенных Конституцией Российской
Федерации и настоящим Законом”.
А пределы эти установлены, в частности, статьей 1 Конституции РФ, где говорится о
разделении властей (в том числе, очевидно, законодательной и исполнительной) как одной
из незыблемых основ конституционного строя России.
Таким образом, представляется, что данное место из выступления Р.И. Хасбулатова
может трактоваться лишь как его стремление фиктивными ссылками на Конституцию и
Закон об обороне РФ создать – в том числе у Вооруженных Сил РФ – иллюзию того, что
Верховный Совет РФ – по действовавшей в то время конституции – имеет право распоря-
жаться действиями Вооруженных Сил РФ, включая спецвойска.
Заметим кстати, что изложенное Р.И. Хасбулатовым понимание прав Верховного
Совета (и формирующего его Съезда народных депутатов) в точности соответствует
определению диктатуры по В.И. Ленину (и И.В. Сталину) как власти, не ограничен-
ной законом и опирающейся на насилие. Действительно, она не ограничена законом,
поскольку Верховный совет может принять или поменять любой закон, а если новый
закон будет противоречить Конституции, Съезд народных депутатов квалифициро-
ванном большинством (в одном специальном случае – вместе с большинством в неко-
торых других советах) может внести необходимые изменения в Конституцию;
и она опирается на насилие, если принять трактовку Хасбулатова, согласно которой
все вооруженные силы РФ, включая спецвойска, должны “руководствоваться указаниями”
Верховного Совета.
Таким образом, из буквы Конституции РФ 1992 г. одновременно следовало, что пре-
зидент Ельцин действовал конституционно, отстаивая незыблемость разделения властей и
прав исполнительной власти как составной части этого разделения; а Р.И. Хасбулатов и его
сторонники действовали неконституционно, претендуя на право “давать указания” воору-
женным силам РФ; и в то же самое время президент Ельцин действовал неконституционно,
посягая на право Верховного Совета издавать какие ему (вкупе со Съездом народных депу-
татов) угодно законы, а Хасбулатов и К˚ действовали конституционно, отстаивая это право.
Представляется, что заложенная в Конституцию страны возможность так ее тракто-
вать равносильна – в рассматриваемом контексте – отсутствию какой-либо конституции
вообще.
Авторы новой Конституции РФ, принятой 12 декабря 1993 г., не давали явной оценки
отмеченной особенности Конституции 1992 г. (во всяком случае, мне такая оценка неизве-
стна), но они явно ощущали ее опасность. Это видно из того, что они ввели в новую Кон-
ституцию статью 135, предусматривающую для изменения глав 1 (об основах конституци-
онного строя), 2 (о правах и свободах гражданина) и 9 (о порядке изменения Конституции)
повышенный общественный консенсус.
P.S. Внимательные читатели предшествующего текста могли бы заметить (а могли
бы и не заметить, поскольку способность людей не замечать поистине безгранична), что
противоречие, о котором в нем шла речь, сохранилось и в действующей сейчас Консти-
туции РФ 1993 г. Просто его актуализация усложнилась – если до 12 декабря 1992 г. для
изменения какой-либо из незыблемых основ конституционного строя достаточно было
двух третей голосов Съезда народных депутатов, то сейчас для этого нужно три пятых
голосов членов Совета Федерации и Государственной Думы, а также две трети голосов
членов Конституционного собрания или более четверти голосов всех избирателей РФ
(статья 135 Конституции).
В фильме М. Ромма 1938 г. “Ленин в Октябре” В.И. Ленин накануне 25 октября 1917 г.
спрашивает приставленного к нему партией рабочего Василия (артист Охлопков), можно
ли достать все сегодняшние выпуски питерских газет. Василий, задумавшись, отвечает:
– Трудно, Владимир Ильич!
74
А Владимир Ильич, ласково взяв его за плечо, говорит:
– Товарищ Василий, я вас спрашивал не о том, трудно ли, а о том, можно ли!
Так что поколебать незыблемость основы конституционного строя Российской Феде-
рации, утверждаемую в преамбуле действующей Конституции РФ, трудно, но можно. Эта
возможность дремлет в соответствующих статьях Конституции, и хочется сказать словами
Микеланджело Буонаротти, вложенными им в уста изваянной им Ночи:
– Прошу, молчи, не смей меня будить.
Или же словами русской поговорки: “Не буди лихо, пока оно тихо”.
Ведь не хочется, чтобы когда-нибудь нам или нашим потомкам пришлось сказать:
– Ой. А мы и не знали, что у нас Конституция сама себе противоречит.

75
ФИЛОСОФИЯ И НАУКА

Вопросы философии. 2015. № 11 С. 76–86

Беспокойство становления целостностью. Вариации на тему


трансдисциплинарности*
Л.П. Киященко

В статье рассматривается феномен трансдисциплинарности как тема, которая нахо-


дит свое выражение в многообразии биоконцептографических вариаций. Вариационность
как один из существенных принципов человеческой деятельности касается ее вечной про-
блемы – становления целостностью как включенным третьим, делающим осмысленным
любой акт коммуникативного взаимодействия. Проблематизация целостности в трансдис-
циплинарном измерении ведет к переосмыслению акцентов в традиционной философской
дилемме единства множественного и множественности единств, требует соответствующе-
го концептуального языка, отслеживающего процесс становления ее понимания.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: трансдисциплинарность, единство, целостность, тема, типоло-
гия, становление, концепт, философия культуры.
КИЯЩЕНКО Лариса Павловна – доктор философских наук, зам. начальника Управле-
ния общественных наук Российского гуманитарного научного фонда.
Цитирование: Киященко Л.П. Беспокойство становления целостностью. Вариации на
тему трансдисциплинарности // Вопросы философии. 2015.№ 11. С. 76–86.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 76–86

Integrity Formation Concerns. Variations on the Theme of Transdisciplinarity


Larisa P. Kiyashchenko

The article analyses transdisciplinarity as a phenomenon presented in a broad variety of


bioconceptographical types enacted in contemporary scientific research. Variativity, as an essen-
tial principle of human activity, implies an eternal problem – that of becoming a whole (the lat-
ter viewed as the included third which gives meaning to any act of communicative interaction).
Problematizing the whole by means of transdisciplinary approach prompts a shift of accents
while reassessing the single-multiple problem, traditional for philosophy; this requires a relevant
conceptual language capable to monitor the grasping of the problem-solving process.
KEY WORDS: transdisciplinarity, unity, integrity, subject, typology, formation, concept,
culture philosophy.
KIYASHCHENKO Larisa P. – DSc in Philosophy, Deputy Head of Department of Social
Sciences of the Russian Foundation for Humanities.
larisaki@rfh.ru
Citation: Kiyashchenko L.P. Integrity Formation Concerns. Variations on the Theme of
Transdisciplinarity// Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 76–86.

∗ Выполнено по гранту Российского научного фонда 14-18-01833. Achieved by the grant 14-18-
01833 of the Russian Science Foundation.
© Киященко Л.П., 2015 г.

76
От редакции. В январе этого года отметила свой юбилей Лариса Павловна Киящен-
ко – специалист в области философии и методологии науки, известный читателям по ра-
ботам об основах экологического прогнозирования и проблематике здоровья человека в
фокусе естественнонаучных и социогуманитарных традиций. В последние годы Лариса
Павловна интенсивно разрабатывает тему трансдисциплинарности в рамках постнеклас-
сической философии науки.
В качестве сотрудника РГНФ Л.П. Киященко тратит много сил и времени на под-
держку исследовательских программ отечественного философского сообщества.
Редакция поздравляет Ларису Павловну с юбилеем и желает ей здоровья и творчес-
ких успехов.

Беспокойство становления целостностью.


Вариации на тему
трансдисциплинарности
Л.П. КИЯЩЕНКО

Настройка на тему

Проблема целостности – одна из вечных философских проблем, в отношении которых


справедливо рассуждение Мамардашвили: «Любой вопрос, если он философски поставлен,
сразу же обращается в вопрос о тайне бытия и человеческого сознания, оказывается опытом
мысли в осуществлении бытия. Это все то же и все о том же в “вечном настоящем” челове-
ческого становления. Отсюда, как бы изнутри, философ и идет воображением к универсаль-
ным граничным условиям того, на что вообще способен (или не способен) человек перед ли-
цом непреклонных законов цельности и полноты бытия» [Мамардашвили 1990, 180–181].
Вечно настоящее человеческого становления понимается мной и в смысле актуаль-
ности здесь-теперь, и в ценностном смысле как настоящее, т.е. подлинное осуществле-
ние бытия человека в опыте мысли, обращенной к своим пределам как тайне. Подчерк-
ну, что тайна в философском смысле – это не задача, имеющая правильное решение, но
фундаментальная экзистенциальная проблема, предполагающая возможность и необходи-
мость многих решений. Она порождает беспокойство разума, разрешающееся в конкрет-
ную идею целостности.
Поэтому, обсуждение темы трансдисциплинарности через призму становления целос-
тностью разворачивается по принципу вариационной формы музыкального произведения,
которая находит свое воплощение в развитии того, что только условно (в мысли и тексте)
может быть разведено на биографические и концептуальные вариации. В беспокойстве ста-
новления целостностью как некоего инварианта в разработке вариационной формы вся-
кий философ может заметить, что его исследование разворачивается, как правило, биокон-
цептографично [Киященко, Тищенко 2009], промысливая бытие в событиях своей жизни.

Биографические вариации

Для меня вопрос о том, как возможно мыслить целостность, вначале выступил в свя-
зи с обсуждением экологических проблем – экзистенциальных и социоэкологических про-
блем сохранения окружающей среды человеческого существования, чему была посвяще-
на моя кандидатская диссертация, защищенная в 1983 г. В секторе комплексных проблем

77
здоровья, в котором я работала с того же года под руководством проф. И.Н. Смирнова, про-
блема целостности мною была тематизирована в фокусе естественнонаучной и социогума-
нитарной традиции. Феномен здоровья человека был рассмотрен в процессе социализации
через гегелевскую категорию “снятие”. Тем самым была показана двойственность целост-
ного представления о здоровье человека, поскольку снятие (Aufheben) “…означает сохра-
нить, удержать и в то же время прекратить, положить конец” [Гегель 1970, 168]. В опреде-
лении Гегеля для нас важно, что “…нечто снято лишь постольку, поскольку оно вступило в
единство со своей противоположностью; для него, взятого в этом более точном определении
как нечто рефлектированное, подходит название момента” [Там же]. Уже тогда сопоставле-
ние классического и неклассического взглядов на проблему телесности было отмечено как
продуктивное продвижение в прояснении целостности экзистенциального порядка. В сек-
торе работали такие интересные философы, как Н.Т. Абрамова, И.Ю. Алексеева, А.М. Ани-
сов, Ф.Н. Блюхер, Е.Н. Кудрявцева, Г.И. Рузавин, П.Д. Тищенко, А.Б. Толстов, Е.Т. Фаддеев
и др. Несмотря на существенные концептуальные расхождения, этих философов связывала
в единство, в целостность обсуждений общая тема – экзистенциальная проблема здоровья.
Мне кажется, что для истории философии в нашей стране полезно будет также напом-
нить, что именно на заседании этого сектора в рамках советско-французского теоретичес-
кого семинара впервые у нас в стране выступили философы Мишель Анри, Ивон Брес и
Изабелла Стенгерс. Идеи последней (совместно с И. Пригожиным) повлияли на мое обра-
щение к проблеме целостности, выраженной на языке синергетики (самоорганизации, те-
ории порядка и хаоса).
Эта новая вариация в осмыслении проблем целостности для меня связана с рабо-
той московской синергетической группы, объединявшей физиков и философов, таких как
В.И. Аршинов, В.Г. Буданов, С.П. Курдюмов, Ю.А. Данилов, Я.И. Свирский. Идея само-
организации, порядка и хаоса рассматривалась как по сути междисциплинарная, дающая
ресурс для преодоления границ научных дисциплин с помощью синергетики коммуника-
тивного общения. В 2001 г. я защитила докторскую диссертацию на тему “Язык когнитив-
но-коммуникативных стратегий (синергетический аспект)”, в которой шла речь о транс-
дисциплинарности как философии синергетики.
В новом тысячелетии идея целостности тематизировалась для меня в категориях
трансдисциплинарности, обращение к которой неразрывно связано с переходом от клас-
сического проблемоцентризма и предметоцентристской (междисциплинарной) интерпре-
тации к рефлексивному проблемоцентризму постнеклассической науки на примере био-
этического исследования [Киященко 2005]. Последняя в отличие от классических под-
ходов, тематизировавших обсуждение проблем целостности, включает более органично
философскую экспликацию используемой методологии, ценностную рефлексию над со-
циогуманитарным ее обеспечением, и проясняет институциональные матрицы трансдис-
циплинарного опыта. Это потребовало дополнить целостность трансдисциплинарного
подхода разработкой проблем этоса постнеклассической науки [Киященко 2008]. Концеп-
туальное осмысление проблемы целостности в рамках философии трансдисциплинарнос-
ти было осуществлено позднее в совместном исследовании с проф. Моисеевым [Киящен-
ко, Моисеев 2009]. На этом этапе особое значение приобрели идеи интервального подхода
[Кураев, Лазарев 1988; Новоселов 2010], адаптированные к трансдисциплинарной пробле-
матике [Киященко, Моисеев 2010]. Нами был подготовлен своеобразный манифест транс-
дисциплинарности, который был опубликован в вышеуказанной монографии.
В настоящее время тема трансдисциплинарно понимаемой целостности – “вечно на-
стоящей” приобретает особые концептуальные вариации в связи с опытом обсуждения
этой проблемы на страницах вышедшей в свет книги [Бажанов, Шольц (ред.) 2015].

Концептуальные вариации трансдисциплинарного понимания целостности


Проблема целостности, единства не всегда в осознанном виде присутствует в мно-
гообразии дискурсов, представляющих меж- и трансдисциплинарное направление сов-
ременной мысли, нацеленное на коммуникативное взаимодействие при решении соци-

78
ально и экзистенциально значимых проблем. В нашем случае существенно, что единство
различных подходов не исчерпывается традиционным рассмотрением: “с одной сторо-
ны… с другой стороны...”. И собственно множественность рождается, когда учитывают-
ся варианты отношений между ними как нечто третье, которое совсем не всегда одно-
значно определяет эти стороны и определяется ими в разделенности. Это место и момент
становления, которое имеет, если сослаться на Гегеля, форму субъективного предполага-
ния в одном [Гегель 1970, 150]. И именно неоднозначность и непредсказуемость возмож-
ных отношений дает импульс воображению и угадыванию нового, что во многом обус-
лавливает эвристику трансдисциплинарного подхода в поиске целостности. Обозначается
зона взаимодействия и того, и другого, и на авансцену, хотим мы этого или не хотим,
выходит действующее лицо, анонимное или авторское, коллективное или индивидуаль-
ное. Учет его субъективных (дис)позиций, например, предпочтений в подходах класси-
ческих, неклассических, постнеклассических или различных их конфигураций, повышает
объективность исследования. В пунктах их взаимодействия при стечении благоприятных
обстоятельств может возникнуть целостный образ, интегрирующий множественность
представлений о проблеме трансдисциплинарного исследования, нацеленного на то, что-
бы привести в порядок познавательную деятельность, перманентно находящуюся в ста-
дии становления и обновления.
Инициация такого хода событий в наши дни связана с повышенным научным интере-
сом к тому, что маркируется как нередуцируемая целостность сложностности – тот по-
тенциальный контекст, в котором, как выражается В.И. Аршинов, “двойная” технокуль-
турная конвергенция только и может в полной мере осуществиться [Аршинов 2012, 181].
Другими словами, сегодня сам поиск целостности приобретает явные очертания интегра-
ционной деятельности, включающей познание и практическое действие в реальном мире,
поиск устойчивости в изменяющемся мире (см.: [Klein 1990]).
Искомая целостность и единство – как целевая причина – отодвигается, как усколь-
зающая линия горизонта, и в то же время притягивает, переосмысляя, весь массив на-
копленных знаний и практики, которые постоянно нарушают в достигнутом результате
благодушие покоя. Меняется понимание человеческой деятельности, стремящейся к ус-
тойчивости (см.: [Keestra 2015]). Оно по преимуществу приобретает форму корреляции
между “как” (modus operandi) и “что” – мотивированного (ценностями, нормами, жизнен-
ными приоритетами) образом желаемого будущего, совмещающим в сознании и практике
действительное с возможным (см.: [Асеева 2015]).
Здесь можно заметить парафраз традиционной для философии проблемы субъект-
но-объектных отношений. Постнеклассический вариант его решения, как известно, пред-
ставлен в трудах В.С. Степина. Нельзя не упомянуть менее известную у нас трансдисцип-
линарную трактовку этого отношения Б. Николеску. То, что случается в этом месте и в это
время, Николеску помечает двояко: единство противоположного А и не-А – как логичес-
кое отношение, источник зарождения включенного третьего (the included third); и – как
алогичное отношение потаенного третьего (the Hidden Third). Скрытое Третье, имеющее
отношение к уровням реальности, играет фундаментальную роль в понимании единого
мира (unus mundus). Человеческая личность выступает здесь интерфейсом, связывающим
Скрытое Третье с миром (см.: [Nicolescu 2015]). Способность стать интерфейсом рожда-
ется опытным путем, через переход устоявшихся границ и привычных правил: встать по
ту строну и увидеть новое, иное и в том, что было известно ранее; развивая умение быть
одновременно включенным участником и отстраненным свидетелем, совместить свободу
выбора и ответственного поведения при проведении трансдисциплинарного исследования
(см.: [Киященко, Тищенко 2004]).
Устойчивость в данных обстоятельствах как искомый инвариант вариативна в сво-
их воплощениях. Идет ли речь о представлениях (мыслительных образах), обоснованиях
(схемах и аргументах дискурсивных практик), объяснениях (феноменологических описа-
ниях case studies), результатах (опредмечивании – распредмечивании превращенных форм
познавательной деятельности) – все это может быть сфокусировано темой трансдисцип-
линарности.

79
Введение тематизации как конфигуратора разнообразия человеческой деятельнос-
ти является естественным и неслучайным, имеет устойчивые традиции в истории мысли
(см.: [Холтон 1981; Огурцов 2009]). Тематизации не поддаются однозначному решению в
предметном выражении, а приобретают очертания мягких форм, открытых к согласуемым
уточнениям решений проблем, которые требуют, не откладывая (с учетом риска возмож-
ных последствий), явного и осознанного отношения к неокончательности, варьированию
возможного результата. Примером последнего могут служить особенности формирования
трансинтервальности нормы в биоэтике (см.: [Сидорова 2015]).
Следующим шагом, обеспечивающим тематизацию как объединяющее начало, высту-
пает такое ее качество, как следование определенному стилю мышления в практической
деятельности. “Трансдисциплинарное исследование может быть триггером в развитии оп-
ределенного стиля мышления”, совмещающего в себе полистилистику участников кол-
лективного действия. В этом случае действие инициирует взаимообучение аналогичное с
процессом образования – действуй по образцу, который задается сообществом в поле об-
суждения конкретного события – выстраивает типологию case studies в трансдисципли-
нарном подходе (см.: [Pohl 2015]). Бажанов сосуществование различных стилей мышле-
ния связывает с идеей множественности направлений в науке, что говорит, по его мнению,
о своего рода научном полиморфизме, а само изменение стилистики мышления связывает
с научной революцией по Я. Хакингу (см.: [Hacking 1992]). Бажанов считает, что можно
говорить о трансдисциплинарной революции, которую отличает “тихий” и не всегда от-
четливо осознаваемый характер в отличие от парадигмальных революций, о которых го-
ворил Кун (см.: [Бажанов 2015]).
Модуляция взгляда в трансдисциплинарной оптике, в которой все более явно просту-
пает субъектная объективация или объективная субъектность, обозначает существующую
издревле способность видеть себя сразу во всем мире и со всеми вместе в деле. Послед-
нее не могло не отразиться на арсенале познавательных средств и способах практичес-
ких действий, образующих целостность трансдисциплинарного опыта в индивидуальном
и/или коллективном исполнении. “Фактически речь идет о создании делокализованного
субъекта коллективного творчества, приготовлении специфического когерентного, эмпа-
тического состояния, в котором должны оказаться члены коллектива экспертов, когерент-
ных не только решаемой проблеме, но и друг другу” [Буданов 2015, 145].
Указанная тенденция концептуализирует классический арсенал познавательных
средств, переводя его в регистр социально-гуманитарных измерений постнеклассической
науки. Ее концептуализация формируется при рассмотрении таких ее элементов, как тема,
точка зрения, стиль, позиция, поведение, рефлексия, саморефлексия, трансфлексия, учет
процессуальности, персонификации. При указанных вариациях общим для них является
то, что эти понятия фиксируют искомую устойчивость, порядок в ситуации возникшей не-
определенности, которая, например, может быть обнаружена при решении вопроса, что
действительно существует, а что только возможно в человеческой деятельности.
Не лишним при этом будет учитывать в искомой целостности внутреннее беспокойс-
тво в различении языков человекоразмерности (язык количественных пропорций, ус-
тановленных норм и стандартов – машинерия бездушного и бездуховного автомата) и
человекомерности (язык качественного описания взаимодействий в становлении, возник-
новении – амехания творческого начала). Язык поступков и действий, который схватывает
не в теоретических конструктах, а в концептах, в концептуализации событий жизненного
мира. В контексте данного изложения я исхожу из следующего представления о концепте.
Согласно С. Неретиной: “Концепт в отличие от формы схватывания в понятии (intellectus),
которое связано с формами рассудка, есть производное возвышенного духа (ума), который
способен творчески воспроизводить или собирать (concipere) смыслы и помыслы как уни-
версальное, представляющее собой связь вещей и речей, и который включает в себя рассу-
док как свою часть” [Неретина 2010, 306].
Концепт является формой мысли, работающей в режиме непосредственного диало-
гического общения говорящего и слушающего, пишущего и читающего. Об этом, в час-
тности, свидетельствует и латинская этимология слова “концепт”, которое образуется из

80
приставки “кон” (“совместностно” действовать, взаимодействовать, быть совместимым) и
корня “цепт” (брать, принимать, воспринимать). Концепт в таком понимании предостав-
ляет возможность в каждом совершенном акте видеть не только частное и даже порой слу-
чайное событие, но и то, что выходит за его границы в мир предполагаемого, целостно-
го видения.
Можно предположить, что при проведении трансдисциплинарного исследования про-
исходит становление холистической интуиции, которое расширяет сферу аргументации.
При таком исследовании усиливается роль аргументов от самосознания и личного опыта,
что не отменяет существующие традиционно аргументы от реальности, общественного
установления, логики. При этом обостряется проблема общественного и личного внима-
ния и понимания необходимой ответственности за интуицию (см.: [Герасимова 2015]).

Типология дискурсивных практик в контексте трансдисциплинарного опыта

Говоря о феномене становления самого дискурса, его типологии, как понятия и как ре-
ального процесса выражения мысли, отметим следующее. Употребление понятия дискурс
становится все более широко распространенным при большом разнообразии и вариации
его толкования. Дискурс из востребованного понятия современной методологии обретает
статус практики, становится самостоятельным предметом исследования. Дискурсивные
практики явным образом вводят в тематику меж- и трансдисциплинарности действующее
лицо (в единственном или множественном числе), демонстрируя в свой черед двойную эв-
ристику данного типа практики – различие дискурсного и дискурсивного. С одной сторо-
ны, это многообразие межличностного взаимодействия, вариации авторской позиции, на
которую оказывают влияние мотивы, убеждения, ценностные приоритеты, открываемые
смыслы жизни, а с другой – это формально-языковые средства репрезентации речи, ко-
торые являются инвариантными для данного общества в никем не отменяемых правилах
следования истинностным представлениям. Таким образом, переход или взаимодействие
между дискурсным и дискурсивным, образующие дискурсивные практики в целом, также
находятся в состоянии беспокойства становления целостностью, следуя в некотором при-
ближении этому направлению мысли и действия.
Мне бы хотелось подчеркнуть, что само становление дискурсивной практики пред-
стает как комплексная, гетерогенная концептуализация, как один из вариантов трансдис-
циплинарного построения уже в гуманитарной сфере знания. Она выступает необходи-
мым дополняющим контрапунктом построению целостности трансдисциплинарного
типа, возникшим в естественнонаучной сфере познания. Целостность дискурсивной прак-
тики в своем возникновении повторяет и, в известной мере, дополняет путь становления
трансдисциплинарных стратегий в естественных науках, поскольку складывается на пере-
крестии лингвистики, социального знания, когнитивной антропологии, современных кри-
тических исследований культуры и нравственных отношений (см.: [Ищенко 2015]). Тем
самым обозначается движение сходимости, конвергенции естественнонаучного знания в
его постнеклассическом варианте и социогуманитарного знания, традиционно тяготею-
щего комплексному рассмотрению человеческой деятельности.
Яснее осознается, что трансдисциплинарность – подвесной мост с двусторонним
движением между наукой и культурой общества. «Если так, то “трансдисциплинарность”
нужно рассматривать как новый тип связи между наукой и культурой. Связи, которая так
же необходима современной науке, как и современной культуре. Она влияет на внутреннее
устройство науки и на её отношения с обществом. Она влияет и на культуру, на формиро-
вание её ценностных универсалий. “Трансдисциплинарность” заставляет вспомнить дав-
но известное, но подзабытое в методологических спорах: наука есть орган познания чело-
вечества. И этот орган служит интересам человечества до тех пор, пока оно в состоянии
адекватно сознавать свои интересы» (см.: [Порус 2015]). Если, к примеру, задаться целью
измерения “эффективности” научной деятельности, то достижение (приближение) реше-
ния проблемы целостности и единства предоставляет единицы ее (качественного) измере-

81
ния, т.е. меру включенности в жизнь общества. Последнее намечает типологию научного
дискурса на основе философской аргументации, с точки зрения культурно-исторической
эпистемологии, учитывающей мотивацию научно-познавательной деятельности, что пре-
доставляет возможность наметить специфику ее целевых установок в контексте культуры
(см.: [Автономова, Щедрина (ред.) 2014]).
В философском дискурсе мы различаем, но не разделяем “дискурс о” (дискурсивный
анализ) и “дискурс в” (дискурсный синтез) как относительно автономные имманентные
практики живой речи ведения рассуждений. Философский дискурс, в таком случае, по-
нимается как сложно организованная структура, функционирующая через дополнитель-
ность таких компонентов, как дискурс-анализ и дискурс-синтез (см.: [Огурцов 2014]).
Если первый тяготеет к монодисциплинарному, аналитическому изложению, скажем, с
точки зрения лингвистики, истории страны, биографии личности, то второй ориентиро-
ван на трансдисциплинарный диалог в построении целостного представления обсужда-
емого явления, учитывающего не только научный дискурс, но и дискурсивные практики
повседневной жизни, синтезирующие в свою очередь этнографические, национальные,
культурные, биографические и прочие ее особенности. Познавательные рассуждения “о”
трансдисциплинарной проблеме, осуществляемые как бы со стороны, оказываются сами
включенными “в” ее экзистенциальные формы самовыражения. Учет включенности в си-
туацию выражается, как правило, в повествовательной форме рассказа о себе, участнике
некоторого развития событий. В этой связи саморефлексия (дискурс-синтез), выражен-
ная в повествовательной форме, возникает в явном или неявном виде за счет способнос-
ти сравнения с иными толкованиями этого же события, аналитического разбора (дис-
курс-анализ) своей позиции (см: [Злотникова, Ерохина, Летина, Киященко 2014, 126]).
Дискурсные практики как бы “прошивают” или, скажем точнее, “проживают” аналитику
сравнений, но это возможно, если при этом есть становящийся образ искомого целого со
своей мерой неопределенного.
Типология дискурсивных практик в данном контексте, как и тематизация, о которой
шла речь выше, помогает упорядочивать стихию становления, предлагает, как представ-
ляется, один из вариантов мягкого, не окончательного, но просматриваемого порядка, ста-
новления целостного видения. Тип как экземплифицирующий пример, образец выполня-
ет роль интегрирующего начала в достраивании ситуации до целого, общего (например,
его действие в прецедентном праве). В основании типологии, согласно одному из словар-
ных значений, лежит принцип систематизации сложных объектов, связанных между со-
бой генетически, но получивших со временем относительную автономию в своем дейс-
твии. Выстраиваемая типология дискурса учитывает его сложноорганизованное единство
языковой формы, значения и действия зафиксированного с помощью понятия коммуника-
тивного события или коммуникативного акта (см.: [Ван Дейк 2000, 136]).
Дискурс можно представить как ткань пропозиций или как грибницу таких пропо-
зиций, высказанных сообществом относительно той или иной темы, причем, как прави-
ло, в агональном, оспаривающем друг друга направлении – в схватке рождается истина.
Агональные практики постклассического и постметафизических дискурсов, по мнению
Ищенко, показывают, что поле современного толерантного мышления предполагает дви-
жение от “сдержанности” в высказываниях к “признанию”, по известному мнению П. Ри-
кера, иной мысли, требует включения по К. Попперу фаллибилистических оснований на-
учного поиска, актуализирует Сократов способ диалого-диалектического мышления (см.:
[Ищенко 2015]). Говоря в целом, дискурсивные практики во множестве своих типичных
проявлений прочерчивают в искомой целостности трансдисциплинарного опыта те лаку-
ны, где собственно и разворачивается творческое начало данного вида опыта, решая на
своем языке проблемы его полноты. Становление этого вида деятельности происходит
при обязательном наличии напряжения и сопротивления участвующих сторон в этом опы-
те. Дискурсивные практики, подвергаясь трансдукции за установленные рамки в стихию
становящихся практик жизненного мира (см.: [Тищенко 2015]), реализуются через связь
с недискурсивным на некоторой спорной территории, которая может быть помечена как
трансдискурсивное (см.: [Гутнер 2015]).

82
Смысл и значение “беспокойства становления” целостностью

Мне бы хотелось, заканчивая эту статью, эти вариации на тему трансдисциплинар-


ности в плане становления целостностью, подчеркнуть ее проблемный, незавершенный
характер. Любое ее контингентное решение может быть установлено, если каждый участ-
ник этого решения сможет взять на себя ответственность, стать личностью. Что это озна-
чает в данном случае? Речь идет о персонифицированном состоянии, которое порождает
некоторый интегрирующий потенциал участников трансдисциплинарного коммуникатив-
ного взаимодействия. А это значит вступить на путь философского осмысления того, что
было помечено словами “если осмелиться быть” (Мамардашвили), не только говоря вооб-
ще, но и в состоянии переживаемого в это время и в этом месте, в конкретной целостнос-
ти. Причем этот конкретный случай, его case study проверяется соотношением фундамен-
тального и прикладного его аспектов. Здесь фундаментальная наука предстает как основа
работы экспертного, в том числе и философского, сообщества. И эта наука нуждается в
философско-методологической идее, ориентирующей ученых на взаимное обогащение
исследовательским опытом, полученным в самых разных дисциплинах (см.: [Пружинин
2015]). И на личностном, и на социальном уровне именно эта сторона дела и является на-
иболее существенной, поскольку последствия для человека и общества обычно порождает
не сам предмет, а сопряжённые способы взаимодействия с ним, те результаты, к которым
ведут эти наши взаимодействия, и, наконец, те изменения в нас самих, которые вызывают-
ся этими взаимодействиями (см.: [Юдин 2015]).
И в этом смысле такой тип философского исследования не может не нести на себе
следы автобиографической повести, живого дыхания речи, застигнутой конкретным со-
бытием. «Сознательное преодоление “духа абстрактности” в “конкретности” философ-
ской речи, которое достигается ориентацией на искусство и литературу, но без утраты
базовых констант мышления, ориентирующих на поиск истины. Персоналистическая и
диалогическая манера дискурса, обращение к конкретным примерам из обыденной жиз-
ни, к драматически напряженным и всеобщезначимым ситуациям проявляет беспокойство
становления целостностью» [Визгин 2013, 110] – оно по сути своей трансдисциплинарно.
«То есть мир – в трансдисциплинарном измерении – выступает в качестве источника тех
транcцендентно-имманентных смыслов, какие безмолвно запускают самоорганизацию
коммуникативных стратегий, обеспечивающих основанное на взаимном доверии приня-
тие решений относительно “неразрешимых” вопросов» (см.: [Свирский 2015, 250–251]).
Выход на трансдисциплинарное измерение философии культуры представляется естест-
венным, если иметь в виду исконную ее многозначность, что в принципе не мешает ин-
теллектуальной жизни: человек должен уметь работать с такими неоднозначными поняти-
ями, без которых нет гуманитарной культуры (см.: [Визгин 2013, 129]).
Человек постоянно размышляет и пытается понять (и тем самым переосмыслить) су-
ществующий жизненный опыт познания в культуре своего времени (в мире тождествен-
ностей и событийных начинаний, непрерывных логических связей и разрывов “вдруг”).
Он выдвигает концептуальные предположения (точку зрения классической рефлексии на
видимое), пытается понять мир глобально (универсально), как он есть перед нами, в на-
шей жизни. Ставит тем самым себя, с известной долей поэтической самоуверенности,
в позицию классического субъекта, предлагает свои понятия (как универсалии) для ос-
мысления и теоретического построения некоторого целостного взгляда на мир. “…Боль-
шая вселенная в люльке // У маленькой вечности спит” (О. Мандельштам). Но хотим мы
этого или не хотим, способ видения философствующего индивида фундируется позиция-
ми, прорастающими в его био-концепто-графии. При этом меняется не только понимание
жизни как предмета науки или культуры в целом. Человек как субъект размышления (куль-
турной рефлексии) меняется. Био-концепто-графия человеческого становления как вклю-
ченное третье непредсказуемо возникает как неистребимое желание сбыться, справляясь
с динамикой ускорения в начале жизни, преодолевая торможение в ее конце в подвижных
дис-позициях множественных концептуальных представлений о единстве пережитых еди-
ничных событий.

83
В рассмотренных био-концепто-графических вариациях, в различных дискурсивных
практиках находит выражение, а точнее исполняется в конкретной целостности как про-
изведения, так и самого исполнителя, лежащее в основе философского образа жизни бес-
покойство становления, приоткрывая доступ к инвариантному.

Источники (Primary Sources in Russian)

Гегель 1970 – Гегель Г.В.Ф. Наука логики. Т. 1. М.: Мысль, 1970 [Hegel G.W.F. Science of Logic.
Russian Translation].

Ссылки – References in Russian

Автономова, Щедрина (ред.) 2014 – Культурно-историческая эпистемология: проблемы и пер-


спективы. К 70-летию Б.И. Пружинина. Отв. ред.-сост. Н.С. Автономова, Т.Г. Щедрина, науч. ред.
Т.Г. Щедрина. М.: Политическая энциклопедия, 2014.
Аршинов 2012 – Аршинов В.И. Сложность постнеклассических практик и будущее // Постне-
классические практики: опыт концептуализации / Под ред. В.И. Аршинова, О.Н. Астафьевой. СПб.:
Мiръ, 2012. С. 165–187.
Асеева 2015 – Асеева И.А. Трансдисциплинарные подходы к моделированию будущего: иннова-
ционный аспект // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 526–542].
Бажанов 2015 – Бажанов В.А. О феномене трансдисциплинарной научной революции // [Бажа-
нов, Шольц (ред.) 2015, 136–144].
Бажанов, Шольц (ред.) 2015 – Бажанов В.А., Шольц Р.В. (ред.). Трансдисциплинарность в фи-
лософии и науке: подходы, проблемы, перспективы. М.: Навигатор, 2015.
Буданов 2015 – Буданов В.Г. Трансдисциплинарные дискурсы постнеклассики: познание, ком-
муникация, самоорганизация в антропосфере // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 145–159].
Визгин 2013 – Визгин В.П. Очерки истории французской мысли. М.: ИФ РАН, 2013.
Герасимова 2015 – Герасимова И.А. Типы аргументации и их возможности в трансдисципли-
нарном диалоге // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 433–450].
Гутнер 2015 – Гутнер Г.Б. Трансдисциплинарность как трансдискурсивность // [Бажанов,
Шольц (ред.) 2015, 263–280].
Ван Дейк 2000 – Дейк Т.А. ван. Язык. Познание. Коммуникация. Благовещенск: БГК им. И.А. Бо-
дуэна де Куртенэ, 2000.
Злотникова, Ерохина, Летина, Киященко 2014 – Злотникова Т.С., Ерохина Т.И., Летина Н.Н.,
Киященко Л.П. Русская провинция в философском дискурсе: концептуализация метафоры // Вопро-
сы философии. 2014. № 11. C. 126–136.
Ищенко 2015 – Ищенко Ю.А. Толерантность в дискурсе трансдисциплинарности // [Бажанов,
Шольц (ред.) 2015, 302–318].
Киященко 2005 – Киященко Л.П. Опыт философии трансдисциплинарности (казус “биоэти-
ка”) // Вопросы философии. 2005. № 8. С. 105–117.
Киященко 2008 – Киященко Л.П. Этос постнеклассической науки // Этос науки. М.: Academia,
2008. С. 205–234.
Киященко, Моисеев 2010 – Киященко Л.П. Моисеев В.И. Интервальный подход в трансдисцип-
линарном измерении (онто-гносеологический аспект) // Академия знаний. Симферополь, 2010. № 3.
С. 27–36.
Киященко, Моисеев 2009 – Киященко Л.П. Моисеев В.И. Философия трансдисциплинарности.
М.: ИФ РАН, 2009.
Киященко, Тищенко 2004 – Киященко Л.П., Тищенко П.Д. Опыт предельного – стратегия “раз-
решения” парадоксальности в познании // Синергетическая парадигма. Когнитивно-коммуникатив-
ные стратегии современного научного познания. М.: Прогресс-Традиция, 2004. С. 232–259.
Киященко, Тищенко 2009 – Киященко Л.П., Тищенко П.Д. Эллипсис междуречья: опыт био-кон-
цепто-графии // Языки культур: образ – понятие – образ. СПб.: РХГА, 2009. С. 129–155.
Кураев, Лазарев 1988 – Кураев В.И., Лазарев Ф.В. Точность, истина и рост знания. М.: Наука,
1988.
Мамардашвили 1990 – Мамардашвили М. Как я понимаю философию. М.: Прогресс, 1990.
Неретина 2010 – Неретина С.С. Концепт // Новая философская энциклопедия: В 4 т. Т. 2. М.:
Мысль, 2010.

84
Новоселов 2010 – Новоселов М.М. Абстракция в лабиринтах познания (Логический анализ).
2-е изд. М.: Идея-Пресс, 2010.
Огурцов 2009 – Огурцов А.П. Тематизация // Энциклопедия эпистемологии и философии науки.
М.: Канон+, 2009. С. 958–959.
Огурцов 2014 – Огурцов А.П. Дивергенция и конвергенция концепций дискурса – их эпистеми-
ческие основания (статья первая) // Методология науки и дискурс-анализ / Отв. ред. А.П. Огурцов.
М.: ИФ РАН, 2014. С. 7–47.
Порус 2015 – Порус В.Н. От междисциплинарности к трансдисциплинарности: мосты между
философией науки и философией культуры // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 416–433].
Пружинин 2015 – Пружинин Б.И. Трансдисциплинарность в контексте дихотомии прикладного
и фундаментального в науке // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 252–262].
Свирский 2015 – Свирский Я.И. Трансдисциплинарность: на распутье между трансцендентным
и имманентным // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 346–364].
Сидорова 2015 – Сидорова Т.А. Трансинтервальность нормы в биоэтике // [Бажанов, Шольц
(ред.) 2015, 346–361].
Тищенко 2015 – Тищенко П.Д. Трансдисциплинарность и/или трансдуктивность: контекст язы-
ка // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 469–483].
Юдин 2015 – Юдин Б.Г. Трансдисциплинарный характер гуманитарной экспертизы // [Бажанов,
Шольц (ред.) 2015, 319–333].
Холтон 1981 – Холтон Дж. Тематический анализ науки. М.: Прогресс, 1981.

References

Arshinov V.I. The complexity of post-nonclassical practices and future // Post-nonclassical practices:
an experience of conceptualization/ Edited by Arshinov V.I., Astafieva O.N. Saint Petersburg, 2012.
P. 165–187 (In Russian).
Aseeva I.A. Transdisciplinary approaches to the modeling of the future: innovative aspect // [Бажанов,
Шольц (ред.) 2015, 526–542] (In Russian).
Avtonomova N.S., Shchedrina T.G. (eds.). Cultural historical epistemology: problems and perspectives.
Moscow: Politiсheskaya enciklopedia, 2014 (In Russian).
Bazhanov V.A. On the phenomenon of the transdisciplinary scientific revolution // [Бажанов, Шольц
(ред.) 2015, 136–144] (In Russian).
Bazhanov V.A., Scholz R.V. (eds.). Transdisciplinarity in philosophy and science: approaches, problems,
perspectives. Moscow: Navigator, 2015 (In Russian).
Budanov V.G. Transdisciplinary discourses of post-nonclassics: cognition, communication, self-
organization in antroposphere [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 145–159] (In Russian).
Dijk T.A. van. Language, Cognition and Communication. Blagoveschensk: BGK, 2000 (Russian
Translation).
Gerasimova I.A. Types of argumentation and its possibilities in transdisciplinary dialog // [Бажанов,
Шольц (ред.) 2015, 433–450] (In Russian).
Gutner G.B. Transdisciplinarity as transdiscoursivity // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 263–280] (In
Russian).
Hacking 1992 – Hacking I. “Style” for historians and philosophers // Studies in history and philosophy
of science. 1992. Vol. 23. № 1. P. 1–20.
Holton G. Thematic Analysis in Science. Moscow: Progress, 1981 (Russian translation).
Ishchenko Yu.A. Tolerance in discourse of transdisciplinarity // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 302–
318] (In Russian).
Keestra 2015 – Keestra M. Understanding human action: integraiting meanings, mechanisms, causes,
and contexts // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 201–235].
Kiyashchenko L.P. An experience of philosophy of transdisciplinarity (incident of “bioethics”) //
Voprosy Filosofii. 2005. Vol. 8. P. 105–117 (In Russian).
Kiyashchenko L.P. Ethos of post-nonclassical science // Ethos of science. Moscow: Academia, 2008.
P. 205–234 (In Russian).
Kiyashchenko L.P., Moiseev V.I. Interval approach in transdisciplinary measuring (Onto-gnoseological
aspect) // Academia znaniy. Simferopol, 2010. Vol. 3. P. 27–36 (In Russian).
Kiyashchenko L.P., Moiseev V.I. Philosophy of transdisciplinarity. Moscow: IF RAN, 2009 (In
Russian).

85
Kiyashchenko L.P., Tishchenko P.D. An experience of limited – strategy of “solving” paradoxicality
in cognition // Synergetic paradigm. Cognitive-communicative strategies of modern scientific knowledge.
Moscow: Progress-Tradition, 2004. P. 232–259 (In Russian).
Kiyashchenko L.P. Tishchenko P.D. Ellipse of interfluve: an experience bio-concepto-graphy //
Languages of cultures: image – notion – image. Saint Petersburg: RHGA, 2009. P. 129–155 (In Russian).
Klein 1990 – Klein J.T. Interdisciplinarity: history, theory, and practice. Detroit MI: Wayne state
university press, 1990.
Kuraev V.I., Lazarev F.V. Exactness, truth and growth of knowledge. Moscow: Nauka, 1988 (In
Russian).
Mamardashvili M. How I understand philosophy. Moscow: Progress, 1990 (In Russian).
Neretina S.S. Concept // New Philosophy Encyclopedia. In 4 vol. Vol. 2. Moscow: Mysl, 2010. (In
Russian).
Nicolescu 2015 – Nicolescu B. The hidden third and the multiple splendor of being // [Бажанов,
Шольц (ред.) 2015, 61–79].
Novoselov M.M. Abstraction in the labyrinths of cognition. (Logical analysis). Moscow: Idea-Press,
2010 (In Russian).
Ogurtsov A.P. Thematisation // Encyclopedia of epistemology and philosophy of science. Moscow:
Kanon+, 2009. P. 958–959 (In Russian).
Ogurtsov A.P. Divergence and convergence of concepts of discourse – its epistemic basis (article
first) // Methodology of science and discourse-analysis / Ed. by A.P. Ogurtsov. Moscow: IF RAN, 2014.
P. 7–47 (In Russian).
Pohl 2015 – Pohl Ch. What is progress in Transdisciplinary research? // [Бажанов, Шольц (ред.)
2015, 451–468].
Porus V.N. From interdisciplinarity to transdisciplinarity: bridges between philosophy of science and
philosophy of culture // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 416–433] (In Russian).
Pruzhinin B.I. Transdisciplinarity in the context of dichotomy of applied and fundamental in science //
[Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 252–262] (In Russian).
Sidorova T.A. Transintervality of norm in bioethics // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015, 346–341] (In
Russian).
Svirsky Ya.I. Transdisciplinarity at the crossroads between transcendent and immanent // [Бажанов,
Шольц (ред.) 2015, 346–361] (In Russian).
Tishchenko P.D. Transdisciplinarity and/or transductivity: context of language // [Бажанов, Шольц
(ред.) 2015, 469–483] (In Russian).
Vizgin V.P. Essays on history of French thought. Moscow: IF RAN, 2013 (In Russian).
Yudin B.G. Transdisciplinary character of humanitarian examination // [Бажанов, Шольц (ред.) 2015,
319–333] (In Russian).
Zlotnikova T.S., Erokhina T.I., Letina N.N., Kiyashchenko L.P. Russian province in philosophical
discourse: conceptualization of the metaphor // Voprosy Filosofii. 2014. Vol. 11. P. 126–136 (In Russian).

86
Вопросы философии. 2015. № 11. С. 87–98
К гиперсетевой теории сознания*
И.Ф. Михайлов
Сеть нейронов мозга и социальная сеть структурно аналогичны: обе состоят из эле-
ментов, умеющих выполнять несложные функции и оценивать “вес” своих связей с близ-
лежащими элементами. Обе имеют когнитивные надстройки: когнитом и когнитивные
социальные сети. Если мы имеем машины одной и той же нейронной архитектуры, уп-
равляемые разными программами, то между ними возможен интерфейс – библиотека
функций, переводящих команды одного программного языка в команды другого. Таким
интерфейсом между мозгом и обществом выступает язык. Сетевая парадигма имеет все
основания претендовать на роль трансдисциплинарной методологии, применяемой в ис-
следовании сознания и общества. Она не является философской теорией в строгом смыс-
ле, поскольку вместо концептуального анализа предлагает некую “сетевую онтологию”.
Однако эту онтологию можно рассматривать как нестандартную стратегию концептуаль-
ного анализа, который философы-аналитики полагают сущностью философской работы.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: сеть, нейрон, социальная сеть, когнитивная наука, интерфейс,
сознание, язык, сетевое общество.
Михайлов Игорь Феликсович – кандидат философских наук, старший научный со-
трудник Института философии РАН.
Цитирование: Михайлов И.Ф. К гиперсетевой теории сознания // Вопросы филосо-
фии. 2015. № 11. С. 87–98.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 87–98


Towards the Hypernet Theory of Mind
Igor F. Mikhailov
The brain neuronetwork and social network are structurally similar: both are composed of ele-
ments capable of performing simple functions and “weighing” their connections with neighboring
elements. Both have the cognitive superstructures: cognitive brain modules and cognitive social
networks. If we have computers of the same neural architecture, controlled by different programs,
an interface between them is possible as a library of functions that translates commands from one
programming language to the other. Such an interface between the brain and the society is lan-
guage. The “network paradigm” has every reason to claim the role of the transdisciplinary method-
ology applied to the study of both consciousness and society. It is not a philosophical theory in the
strict sense since, instead of conceptual analysis, it offers a kind of “network ontology”. But, from
a certain angle, it can be seen as a non-standard strategy of conceptual analysis, mastery of which
is a legitimate right of philosophy, according to well-known claims of the analytical tradition.
KEY WORDS: network, neuron, social network, cognitive science, interface, mind,
language, network society.
Mikhailov Igor – CSc in Philosophy, Senior Researcher in the Institute of Philosophy, Rus-
sian Academy of Science.
ifmikhailov@gmail.com
ifmikhailov@iph.ras.ru
Citation: Mikhailov I.F. Towards the Hypernet Theory of Mind // Voprosy Filosofii. 2015.
Vol. 11. P. 87–98.

* Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках проекта проведения


научных исследований (“Философские основания и междисциплинарные перспективы гиперсете-
вой теории сознания”), проект № 15–03–00417. The study is supported by the Russian Foundation for
Humanities, project № 15–03–00417.
© Михайлов И.Ф.., 2015 г.

87
К гиперсетевой теории сознания
И.Ф. МИХАЙЛОВ

Главными результатами исследований в области философии сознания, представлен-


ными в моих предыдущих публикациях, можно считать, во-первых, представление о фор-
мах собственно человеческого сознания как о модальностях, складывающихся в сфере и
в процессе коммуникации (коммуникативный функционализм1) [Михайлов 2011а; Михай-
лов 2011б; Михайлов 2012], а во-вторых, тезис о значимости (в семантическом смысле)
сложных чувственных образов, которые, будучи частью общего нам и другим животным
феноменального интерфейса с миром, формируются под воздействием потребностей и на-
полняются смыслом благодаря им (прагматический функционализм) [Михайлов 2013]2.
Из второго тезиса следует, что сознание в принципе может иметь содержания, которые не
обязательно подчиняются явно выразимым правилам. Но тогда эта область сознания вы-
падает из исследовательской области философии и когнитивных наук, работающих в рам-
ках “компьютационалистской” парадигмы, то есть исследовательской программы, осно-
ванной на убеждении в том, что всё ментальное можно в конечном счёте свести к внятной
символической форме и создать или реконструировать правила преобразования его сим-
волов. Вообще говоря, значительная часть философии после “лингвистического поворо-
та” была о том же самом. И вот оказывается, что не полную бессмыслицу говорили те, ко-
торые считали что ratio не только не исчерпывает всего сознания, но, возможно, даже не
составляет его сути.
Осознав в себе это крепнущее подозрение, можно, конечно, вновь обратиться к “фи-
лософии жизни”, постхайдеггеровской феноменологии и иным подобным текстам, кото-
рые я нахожу трудными в прочтении и понимании. Но если наши сознания – автора и чи-
тателя – жаждут ясности и точности мысли даже о неясном и неточном, возможно, стоит
обратить внимание на научные и философские дискуссии недавнего прошлого, в которых
появлялись идеи, способные пролить свет на то, как на самом деле функционирует наш за-
гадочный “призрак в машине”. Эти дискуссии, конечно же, связаны с когнитивной наукой
и искусственным интеллектом.
Позволю себе две цитаты из Д.А. Поспелова:
Появление речи невозможно без механизма образования понятий. Каждому понятию,
синтезированному в левом полушарии, соответствует звуковой код, называющий это по-
нятие. Оторванность понятий от конкретной предметной ситуации дает возможность пе-
рехода к абстрактным символам, соотносимым со словами языка. А это, в свою очередь,
делает естественный язык мощным инструментом символьных преобразований [Поспе-
лов 1989, 6].
Это о более или менее понятных принципах функционирования рациональной час-
ти нашего мыслительного аппарата, с версией которых можно не соглашаться в деталях
(в частности, не все согласны с самим распределением функциональности полушарий), но
в целом мы её разделяем.
Правосторонняя машина на компьютер совсем не похожа. Она работает параллельно,
используя ассоциативный принцип. В ее операциях нет четко выраженной цели, плани-
рования на основе этих целей, программирования последовательности операций. В этой
машине текут непрерывные процессы, аналогичные волновым, и конечный результат ее
деятельности никогда не фиксируется в виде единственно возможного. На сегодняшний

1
О различных интерпретациях термина “функционализм” см., напр., [Дубровский 2007, 67;
Иванов 2010].
2
Придумывая эти формулировки, я в полной мере ощущаю тяжесть задачи выражения в языке
того, что “не может быть высказано, а лишь показывает себя”.

88
день у нас нет технических аналогов правосторонней машины. Мы не знаем, как ее моде-
лировать, ибо пока еще слишком немногое знаем об особенностях ее функционирования
[Поспелов 1989, 7].
А вот это уже может быть определённым теоретическим выходом. Но о том, что каса-
ется “нет технических аналогов” и “не знаем, как её моделировать”, могу сказать одно: на
тот момент, когда Дмитрий Александрович публиковал этот текст, уже вышла основопо-
лагающая работа [Rumelhart, McClelland 1986], которая ввела в научный оборот термины
“PDP” и “коннекционизм” и предопределила многие дискуссии в сфере когнитивной на-
уки и философии сознания на два десятилетия вперед.

Коннекционизм

Результаты исследований в области нейросетей дали начало междисциплинарному


направлению в исследованиях сознания, известному как коннекционизм. В рамках кон-
некционизма ментальная деятельность моделируется через распространение сигналов ак-
тивации между простыми вычислительными единицами, что делает её возможной в усло-
виях нечётких или недостаточных данных, контекстозависимых понятий и динамических
репрезентаций. Под простыми вычислительными единицами имеются в виду “нейроны”,
которые умеют только входить в количественно измеряемые состояния активации и изме-
рять “вес” связей друг с другом, создавая сложные сетевые конфигурации, описываемые
столь же сложным математическим аппаратом. Каждая такая конфигурация, описывае-
мая математическим вектором, может служить репрезентацией ментального состояния.
Но такая нейронная сеть, в отличие от компьютеров линейной архитектуры фон Неймана,
практически не нуждается в предварительном программировании, а наоборот, способна к
самообучению, в результате которого она становится способна на операции обобщения,
классификации и прогнозирования.
Коннекционистские модели доказали свою эффективность в распознавании речи и
образов, а также в исследовании памяти и процессов обучения.
Способность многочисленных узлов ранжировать входящие и исходящие связи по
весу превращает стандартные программные коды, управляющие узлами, в бесконечно
гибкую и самообучающуюся программу, управляющую сетью в целом (принцип холизма).
В отличие от принципов программирования, принятых для компьютеров линейной фон-
неймановской архитектуры, где все алгоритмы выполняются последовательно, и програм-
мист знает конечную цель программы (условие, при наступлении которого она завершает
работу), сетевая программа не содержится ни в чьей голове в виде блоков, алгоритмов и
целей. Она ориентирована на максимально эффективную адаптацию сети к изменяющим-
ся условиям. При этом, даже если отдельные цепочки вычислений здесь осуществляются
медленнее, чем в машине линейной архитектуры, сеть в целом выигрывает за счёт способ-
ности осуществлять их не только одновременно и параллельно, но и взаимообусловлен-
но – когда в последовательности учитывается не только результат предыдущего шага, но
и результаты параллельных процессов. Повторю, что такая программа вовсе не нуждается
в рефлексии программиста от начального до завершающего шага. Самообучаясь, на опре-
делённом этапе она способна начать удивлять своего автора, если он существует.
Но для того, чтобы перекинуть концептуальный мостик между когнитивной наукой
и философией, необходимо общее философское видение, включающее хорошо разрабо-
танный концептуальный аппарат. В то же время, по мнению Теренса Хоргана, «действи-
тельно, не существует “коннекционистской концепции сознания” в виде определённого
множества фундаментальных предположений, отличающихся в конкретных, четко сфор-
мулированных отношениях от классицизма. Философы до сих пор обсуждали ряд несов-
местимых концепций сознания, которые могли произрастать из коннекционизма или соче-
таться с ним» [Horgan 1997, 13].
Почему коннекционистский взгляд на процессы, связываемые нами с сознанием, ока-
зывается привлекательным? По словам К.В. Анохина, “рассмотрение любого объекта как

89
сети автоматически переводит проблему в плоскость физической и математической тео-
рии. Исследуя мозг как сеть, мы, с одной стороны, применяем к нему все современные ме-
тоды экспериментальной нейронауки, а с другой – движемся в сторону теории мозга и со-
знания” [Анохин 2013, 85].
Теоретическая модель, предлагаемая Анохиным, интересна тем, что, надстраивая вто-
рой “этаж” над коннектомом, она на порядок увеличивает степень собственной сложнос-
ти, а следовательно, и объяснительную силу, поскольку известно, что, согласно теореме
Гёделя, менее сложная система не может объяснять более сложную. Модель когнитома,
как её описывает Анохин, выглядит следующим образом:
(1) отдельные узлы коннектома, в том числе и довольно удалённые друг от друга,
складываются в устойчивые субсетевые комплексы (коги), каждый из которых обеспечи-
вает выполнение определённой когнитивной функции;
(2) между когами устанавливаются сетевые связи, которые превращают их в узлы су-
персети (когнитома), которая надстраивается над собственно физической сетью нейро-
нов;
(3) концепция когнитома делает возможным эмпирическое изучение когнитивных
функций мозга, прокладывая путь к научному решению психофизической проблемы.
Насколько я могу судить, научный потенциал теории когнитома, действительно, труд-
но переоценить. Более того, эта теория может внести вклад и в решение традиционных
философских проблем, таких как проблема единства самосознания (проблема “я”) или
проблема причинной взаимосвязи ментального и физического. Однако существуют фило-
софские проблемы, которые, как представляется, остаются в данном случае за скобками.
Это, во-первых, комплекс проблем, связанных с так называемой “субъективной ре-
альностью”: qualia, чувственный опыт, “личные смыслы” и т.п. Усложнение нейросете-
вой модели ничего принципиального не добавляет к извечной философской трудности:
даже если будет с абсолютной точностью найдена нейронная структура, соответствующая
ви~дению, например, зелёного цвета, в ней не будет содержаться ничего, напоминающего
качество этого ощущения. И если личные переживания смыслов, равно как и этические
или эстетические переживания, имеют ту же “субъективную” природу (что, впрочем, не
очевидно, как уже говорилось), то никакое максимально глубокое проникновение в тай-
ны мозга не приблизит нас к решению философской проблемы невыразимости субъектив-
ного опыта.
Некоторая сложность возникает также и в связи с проблемой семантики языка, а
именно: какие механизмы лежат в основе связи знака и значения. Если предположить, что
значение знака сохраняется как некая постоянная конфигурация возбуждённых нейронов,
постоянно сопровождающая физическое появление данного знака, то для того, чтобы этот
знак мог использоваться в коммуникации, в мозгах всех его участников он должен вызы-
вать абсолютно одинаковые сочетания активированных нейронов или когов. Но если это
эмпирически так, то возникает обоснованное предположение о врождённости языка, что
во многом опровергается фактом многообразия человеческих языков. Если же дело не во
врождённости, то непонятно, чем обеспечивается и гарантируется абсолютное тождество
нейродинамических образов конкретных значений в мозгах разных индивидов.
Ожидаемое возражение: преимущество теории когнитома как раз и состоит в том, что
у нас теперь нет необходимости говорить об обязательном тождестве физических реализа-
ций семантических образов в нейродинамических связях. Коги могут задействовать какие
угодно нейроны. Главная их задача состоит в обеспечении функционального тождества
сочетаний когнитивных элементов, которые стоят за эффектом общего понимания значе-
ний знаков в коммуникации.
Но тогда возникает вопрос: а где содержится критерий этого функционального тож-
дества? Проще говоря, если при произнесении слова “стол” в разных головах возбужда-
ются разные нейроны, то на основании чего мы можем утверждать, что это работают одни
и те же коги? Если только на основании тождества самого знака, то мы просто выдаём
explanandum за explanans.

90
Как мне кажется, теория когнитома в принципе способна справиться с этой трудно-
стью. Но для этого необходимо некоторое её расширение. Идея этого расширения пришла
ко мне вместе с метафорой, которую употребил Д. Деннет в своей лекции в МГУ в 2012 г.
Тогда он сказал, что язык инсталлирует в наш мозг некоторые небольшие программы, по-
добные тем java-апплетам, которые наш браузер скачивает из интернета для выполнения
некоторых ad hoc задач, – и в этом и состоит то, что мы называем сознанием. Я бы немно-
го видоизменил эту компьютерную метафору. Любая большая и сложная программа, пре-
доставляющая высоковостребованные сервисы, как, например, поисковая система Google,
рано или поздно сталкивается с желанием многих сторонних программистов использо-
вать эти сервисы в своих продуктах. И тогда авторы этой программы создают специаль-
ный программный интерфейс – набор функций и библиотек, которые могут быть исполь-
зованы во внешних программах для доступа к желанным сервисам. Подход, который я
хотел бы предложить, состоит в том, что элементы языка – это не временные апплеты для
выполнения ad hoc задач, как можно подумать при поверхностной интерпретации слов
Деннета, но имена более или менее постоянных функций интерфейса, необходимо сущес-
твующего между нейросетью мозга и человеческой сетью общества.
Для пояснения этой метафоры, возможно, потребуется в каком-то смысле скрестить
позднего Витгенштейна с современной нейронаукой. Витгенштейн, как известно, считал,
что значение слова есть его употребление, осмысленное употребление обеспечивается со-
циально санкционированными правилами, а следование правилу есть социальный инсти-
тут. Если общество, в свою очередь, понимать как сеть – что предполагается и поддержи-
вается многими направлениями современной социологии, – то институты, связанные с
хранением и функционированием языковых значений, культурных смыслов и т.п., можно
представить как когнитивную надстройку над социальной сетью, своего рода социальный
когнитом. И тогда слова и выражения языка выглядят своего рода двунаправленным ин-
терфейсом, обеспечивающим доступ нейросети к жизненно важным для организма фун-
кциям социальной сети и, наоборот, доступ социальных институтов к социально важным
когам головного мозга. Для этого язык – а точнее говоря, вся социально организованная
практика его создания, освоения и употребления – инсталлирует в мозг особые “апплеты”,
действие которых можно сравнить с символическими ссылками (“ярлыками”, если поль-
зоваться жаргоном Windows): они функционально связывают перцепции слов как физи-
ческих объектов с когами, кодирующими социальные взаимодействия.
Я бы отметил здесь, что данный теоретический шаг находится в согласии если не
с буквой, то с духом одной из заметных советских философских школ. Ведь, по словам
В.А. Лекторского, “философия позднего Витгенштейна тоже может рассматриваться как
своеобразный и интересный вариант деятельностного подхода” [Лекторский 2001, 78].

О социальных сетях и математических методах

К счастью, сеть как модель является логически прозрачной и математически хорошо


проработанной. Математические сетевые модели активно применяются, например, для
прогнозирования наводнений или уличного трафика. В большинстве случаев в качестве
формального инструментария используется теория графов, которую некоторые авторы
рассматривают как раздел дискретной математики, а некоторые – как раздел топологии.
Эта математическая теория нашла применение и в социологии: прежде всего в весьма вли-
ятельной работе Грановеттера по анализу социальных сетей [Granovetter 1973].
Нельзя не увидеть глубокие аналогии между сетевыми методами в философии, психо-
логии и нейрофизиологии и сетевым видением общества. В частности, общими отличия-
ми нейродинамических и социальных сетей от, соответственно, компьютеров традицион-
ной архитектуры и вертикальных социумов является значительно меньшая зависимость
от внешнего программирования, обучаемость, способность обрабатывать нечёткие и не-
полные данные, а также гибкая приспособляемость к среде. Следовательно, просматрива-

91
ется теоретическая потребность в интеграции данных методов и подходов и комплексного
применения их к исследованию сетевого общества.
Сетевые подходы в теоретической социологии я разделил бы на три группы:
1. исследования “сетевого общества” как особого типа общественной организации;
2. исследования в области социальных сетей (не в современном расхожем смысле,
связанном с интернетом);
3. исследования социальных когнитивных сетей.

Сетевое общество – определение

Методология исследования сетевых обществ основана на идентификации их на осно-


ве нескольких однозначных признаков:
– отсутствие центра или “вершины” структуры;
– ограниченный набор чётко определённых функциональных состояний; отдельных
элементов структуры;
– высокая степень адаптивности и обучаемости структуры за счёт способности к си-
туативной перенастройке количественных параметров связей между элементами, в общем
и целом перенос программного “фокуса” с элементов (узлов) на связи между ними.
Но импульс к изучению целостных социальных систем (вплоть до глобального мира)
дал, безусловно, Мануэль Кастельс. Его теория сетевого общества стала широко обсужда-
ющимся в социологических и философских кругах явлением в середине 1990-х гг. Тогда
же появились первые русские переводы его работ и теоретические обзоры, выполненные
русскоязычными авторами [Кастельс 2000].
Нужно сказать, что точность и аналитичность как некие идеалы научного знания не
всегда поспевают за вольным полётом мысли Кастельса, из-за чего высказанные им в мно-
гочисленных работах взгляды и догадки, обильно сдобренные эмпирическим материалом,
подчас трудно изложить в виде некоторой последовательной теоретической схемы, избе-
гая противоречий. Ценность трудов этого исследователя состоит скорее в обилии интерес-
ных гипотез и инсайтов, которые могут оказаться небесполезными для будущих теорети-
ков. Так, Ян ван Дейк, комментатор и оппонент Кастельса, пишет, что если Маркс и Вебер
строили свои теории в виде точных и выверенных концептуальных схем, то теоретичес-
кие разработки Кастельса “гораздо более поверхностны [sketchy], а причинные связи, ко-
торые он раскрывает, не достигают того уровня абстракции и обобщения, который мы на-
ходим у Маркса и Вебера” [Van Dijk 1999, 128]. Ради справедливости заметим, что сам по
себе высокий уровень абстракции и обобщения не всегда идёт на пользу, но определён-
ная особенность стиля мышления Кастельса подмечена верно. Тем не менее ему удалось
обогатить теоретическую социологию и социальную философию весьма ценными, пусть
и недостаточно систематичными, идеями.
Переход от уже ставшей общим местом идеи информационного общества к теории
сетевого общества намечается в самой знаменитой трилогии Кастельса “Информацион-
ный век: экономика, общество, культура” [Castells 1996; Castells 1997; Castells 1998]. Здесь
автор концентрируется на трёх независимых процессах, которые в конце 1960-х – нача-
ле 1970-х сыграли решающую роль в становлении нового общества: речь идёт об ИТ-ре-
волюции, экономическом кризисе, затронувшем как капитализм, так и “этатизм” (комму-
низм), а также о расцвете таких новых социальных движений, как феминизм и “зелёные”.
Как считает Кастельс, революция в области информационных технологий внесла свой
вклад в крах этатизма, вылившийся в распад СССР и советского блока, а также в обновле-
ние и придание новой силы, гибкости и эффективности капитализму. Появление новых со-
циальных движений стало результатом кризиса национального государства, демократии,
традиционных институтов гражданского общества и патриархальных устоев. А сочетание
этих тенденций привело к формированию новой социальной морфологии – сетевого об-
щества, новой экономики – глобальной информационной экономики и новой культуры –
культуры “реальной виртуальности”.

92
Как впоследствии ещё неоднократно укажет Кастельс, сетевая форма социальной ор-
ганизации существовала и в иные времена и в иных местах, однако информационные тех-
нологии создали базис для её всеобъемлющей экспансии по всей социальной структуре.
Сетевое общество построено по принципу сети сетей, поэтому сети внутри общества мо-
гут превалировать одна над другой. Вместе с тем причинное воздействие сетевых свя-
зей становится более важным, чем те конкретные интересы, которые они представляют.
Кастельс называет это “приматом социальной морфологии над социальным действием”
[Castells 1997, 469].
Новая информационно-технологическая парадигма характеризуется, согласно Кас-
тельсу, несколькими важными признаками: (1) информация выступает своего рода
“сырьём”, которое подвергается обработке; (2) используется способность информации к
повсеместному проникновению; (3) для систем, использующих информационные техно-
логии, характерна “сетевая логика”; (4) для них также характерна гибкость; (5) проис-
ходит конвергенция технологий. Так возникает новая форма социальной организации, в
которой главным ресурсом экономики и системы власти становится производство и обра-
ботка информации [Castells 1997, 21].

Социология сетевых обществ

В социальной науке присутствует понятие социальной сети, которое не связано с сов-


ременной реальностью Интернета, но имеет долгую историю в социологии, социаль-
ной психологии и социальной антропологии благодаря прежде всего таким авторам, как
Джеймс Барнз (автор термина), Я.Л. Морено и А. Рэдклиф-Браун. Социальная сеть про-
тивопоставляется жёсткой институционализированной социальной структуре как прежде
всего система неформальных человеческих связей, которая может быть как горизонталь-
ной, так и вертикально интегрированной.

Когнитивные социальные сети (КСС)

Как писал Эвиатар Зерубавел, один из зачинателей этого направления социальных ис-
следований, когнитивная наука исходит из романтического идеала одинокого мыслителя
или из универсалистских концепций; когнитивная социология – из социальных норм и ус-
ловностей [Zerubavel 1999].
Социология КСС изучает, как изменения в информационных последовательностях,
количестве источников информации (узлов в информационной сети) и в видах источни-
ков (человеческие или технические) могут влиять на доверие к получаемой информации и
на процессы принятия решений в сетевой среде. Здесь используются когнитивные модели
для прогнозирования поведения идеального человека-исполнителя, измеряется функцио-
нирование реального человека в соотнесении с этими идеальными моделями, и в результа-
те определяется, как обратная связь и обучение могут быть использованы для улучшения
поведения человека в области принятия решений. Такие исследования финансируются, в
частности, Министерством обороны США.

Концепция гиперсети

Итак, линия рассуждений и данных приводят нас к тому, что сеть нейронов мозга и
социальная сеть структурно аналогичны: обе состоят из элементов, умеющих выполнять
несложные функции и взвешивать связи с близлежащими элементами. Обе имеют когни-
тивные надстройки: когнитом и КСС.
Если мы имеем машины одной и той же нейронной архитектуры, управляемые разны-
ми программами, то между ними возможен интерфейс – библиотека функций, переводя-
щих команды одного языка в команды другого. Таким интерфейсом между мозгом и обще-

93
ством выступает язык. То, что мы в нашей культуре называем мышлением, на самом деле
представляет собой “внутреннюю речь” (Выготский) – движение смыслов, подчиняюще-
еся явным и неявным правилам языка (Аристотелева логика, на самом деле, – априорные
условия осмысленности языковых выражений). Это линейное по своей архитектуре мыш-
ление создаёт картины, отличные от того, как на самом деле работает мозг, и от того, как
на самом деле устроено общество. Отсюда многие трудно решаемые проблемы эпистемо-
логии и социальной философии.
Сети как математические объекты достаточно хорошо изучены3, и это даёт надежду
на то, что и социология и психология прибавят в точности своих методов, воспользовав-
шись этой моделью (что в ряде случаев и происходит). Я же надеюсь выяснить, каким об-
разом сознание может быть объяснено как эффект гиперсетевых взаимодействий. Здесь
необходимо пояснить термины “гиперсеть” и “гиперсетевое взаимодействие”. В данном
случае имеется в виду не просто “сеть сетей”, а взаимодействие сетей через некоторые ин-
терфейсы. Необходимость интерфейсов возникает постольку, поскольку разные сети уп-
равляются разными программами, и, следовательно, установление прямых связей между
их узлами невозможно. Случай с человеческим сознанием – хороший пример. Некоторые
психические функции – например, квалиа – являются функциональным эффектом нейрон-
ной сети мозга, тогда как язык и его семантика – функциональным эффектом социальной
сети. Прямой обмен между узлами этих сетей невозможен, поскольку в каком-то смыс-
ле одна из этих сетей представляет собой узел другой. Поэтому взаимодействие осущест-
вляется через интерфейс – семантически нагруженный язык. Подобным образом интер-
фейсом между нейросетью мозга и миром физических объектов выступает человеческий
чувственный опыт.
В рамках нашей привычной картины мира, несмотря на все искушения, мы не можем
представить природу как ещё одну сеть. Модель описания и объяснения естественных ве-
щей и явлений сформирована естествознанием, как оно сложилось: мы имеем объекты,
относящиеся к немногочисленным категориям, и управляющие ими естественные законы,
которые, в отличие от человеческих, невозможно изменить. И, по крайней мере, в неживой
природе нет места программированию и вариативности. Именно поэтому мозг как нейро-
сеть использует чувственность и чувствительность как простой, встроенный (embedded)
и не подлежащий перепрограммированию интерфейс. Напротив, язык представляет собой
инструмент сложный и настраиваемый пользователем, изменяемый со временем. Причём
изменения эти, как свидетельствует современная лингвистика, вполне изучаемы в русле
естественнонаучной парадигмы – как управляемые явно формулируемыми законами, поз-
воляющими, например, обратную реконструкцию архаичных морфем и фонем из ныне
имеющихся.
Интересным и озадачивающим выглядит тот факт, что мозг, будучи “компьютером”
нейросетевой архитектуры, оказывается инструментом мышления, построенного проти-
воположным образом – как линейное и последовательное логическое или математичес-
кое исчисление. Возможным объяснением может быть то, что так понимаемое мышление
является функцией не столько мозга, сколько интерфейса между ним и социумом – фун-
кцией языка. Поэтому и мыслимый мир, будучи проекцией семантики языка в область,
трансцендентную нейросети, оказывается линейно организованным в цепочки причин-
но-следственных связей. На этом основана вся проблематика эпистемологии: как соотно-
сится линейно организованный язык и производные от него иерархические дедуктивные
системы со своими предполагаемыми объективными референтами? Но возможность ин-
сайтов, внезапных озарений, неформализуемого творчества указывает на “другое мышле-
ние”, которое предположительно может быть понято как внутренняя функция нейросети,
случайно формируемая, адаптивная по своей природе и потому недоступная для формали-
зации. Мышление “от языка” доступно для исследования, поскольку оно изначально овне-
шнено, будучи функцией интерфейса. “Другое мышление” представляет собой внутрен-

3
См. об этом, напр., [Новиков Кузнецов, Губко (ред.) 2011].

94
нюю жизнь нейросети и поэтому может быть представлено в форме объекта только при
условии резкого изменения исследовательского угла зрения.
Попутно замечу, что, возможно, здесь кроется ключ к правильной интерпретации
“сферы возможного опыта” и других кантовских терминов, поскольку очевидно, что чувс-
твенный опыт, понятый как интерфейс, прямо отсылает к трансцендентальной эстетике, и
то же можно сказать о языковом интерфейсе и трансцендентальной логике. Но это слиш-
ком обширная тема, чтобы раскрывать её скороговоркой. Оговорюсь только, что теория
гиперсети не обязательно предполагает скептические выводы.
Мозг также использует специальный интерфейс для взаимодействия с тем, что сетью
не является: это чувственное восприятие. Чувственные образы аналогичны пиктограммам
на рабочем столе компьютера: они не изображают того, с чем связывают нас, но очень
удобны для организации взаимодействия с тем, чего мы не видим. Они создаются на осно-
ве априорных моделей, поставляемых мозгом, которые многократно уточняются в процес-
се жизненных взаимодействий. Априорную модель можно рассматривать как информа-
ционный запрос (ср. веб-страница, написанная на PHP), изменяющиеся восприятия – как
ответ на запрос. Поэтому целостный чувственный образ представляет собой то, что сто-
ики называли “лектон” – содержание осмысленного высказывания. Без этого эмпиризм
был бы невозможен, поскольку в опыте не содержалось бы знания.
Согласно некоторым научным концепциям, образы, возникающие в чувственном вос-
приятии, ни в коей мере не является слепками действительности. На самом деле они явля-
ются постоянно уточняемыми моделями, создаваемыми нашим мозгом [Фрит 2010]. Эти
модели снова и снова уточняются в соответствии со вновь поступающими чувственными
данными. То есть чувственный образ, который мы имеем и в котором мы отдаем себе от-
чёт, является результатом многократных итераций по перестраиванию мозгом имеющих-
ся у него априорных моделей. Как пишет Крис Фрит, “скрывая от нас все бессознательные
заключения, к которым он приходит, наш мозг создает у нас иллюзию непосредственного
контакта с материальным миром. В то же самое время он создает у нас иллюзию, что наш
внутренний мир обособлен и принадлежит только нам. Эти две иллюзии дают нам ощуще-
ние, что в мире, в котором мы живем, мы действуем как независимые деятели. Вместе с тем
мы можем делиться опытом восприятия окружающего мира с другими людьми. За многие
тысячелетия эта способность делиться опытом создала человеческую культуру, которая, в
свою очередь, может влиять на работу нашего мозга” [Фрит 2010, 37–38]. И далее: “Непос-
редственности нашего контакта с материальным миром хватает для практических целей. Но
этот контакт зависит от нашего мозга, а наш мозг, даже вполне здоровый, далеко не всегда
рассказывает нам все, что знает” [Фрит 2010, 78]. Он продолжает: “Даже если все органы
чувств у нас в порядке и мозг работает нормально, мы все же не имеем непосредственного
доступа к материальному миру. Может быть, нам и кажется, что мы непосредственно вос-
принимаем окружающий мир, но это иллюзия, создаваемая нашим мозгом” [Фрит 2010, 72].

Сетевая парадигма

Так мы сформировали представление о “гиперсети” как связи нейросети мозга и со-


циальной сети, в которую включён его владелец. Эта гиперсеть, по моему мнению, являет-
ся подлинной функциональной основой тех ментальных функций, которые мы относим к
человеческому сознанию. Этот теоретический подход возможен благодаря формирующей-
ся на наших глазах “сетевой парадигме”: трансдисциплинарной методологической уста-
новке, предполагающей применение математических сетевых моделей для изучения связей
нейронов головного мозга, социальных взаимосвязей и новых компьютерных архитектур.
То, что я называю “сетевой парадигмой” – использование математических моделей
сетевых взаимодействий для исследования различных объективных феноменов, – демонс-
трирует теоретическую и практическую эффективность не только в нейронауке, психоло-
гии и философии, но и в социальных науках, где различные теории “сетевого общества”,
социологические исследования социальных сетей, а в последнее время и социальных ког-

95
нитивных сетей приводят к интересным результатам. Возникает закономерный вопрос о
возможности сквозной методологии, основанной на сетевой парадигме и увязывающей
исследования социальных и нейроцеребральных сетей в единую междисциплинарную ис-
следовательскую программу.
До сих пор общество мыслилось как система “отношений”, но довольно абстрактно.
Сеть же даёт конкретную модель отношений (близких – опосредованных, сильных – сла-
бых). И если сознание в принципе мыслимо как функция от системы связи нейронов (ней-
росети), то точно так же оно может мыслиться как функция социальной сети: каждый ин-
дивид (узел), знает то, что ему положено, а “всё” знает только сеть в целом. Очевидно, что
именно социальная сеть, а не нейросеть, ответственна за семантику языка, правила и т.п.
Вместе с тем нужно опасаться неоправданных метафизических обобщений: в духе
того, что сети лежат в основе жизни, материи, пронизывают собой всю реальность и т.п.
Сетевая модель – это только методология, позволяющая строить эффективные правдопо-
добные теории относительно, возможно, разнородных объектов.
Опишем модель. Сеть мыслится как состоящая из узлов, связей между ними и управ-
ляющей программы. Узлы – наименее сложный элемент системы. Узел должен обладать
достаточными ресурсами для того, чтобы исполнять несложную программу, не тождест-
венную программе сети. Так, нейрон может находиться в одном из доступных состояний
(возбуждения или покоя) и передавать это состояние соседям при определённых услови-
ях. Он также должен эмпирически определять более эффективные связи и делать их более
предпочтительными, меняя значения их веса, как это называют математики. Примерно то
же можно сказать об узле любой сети – о пользователе Фейсбука, адепте тайного ордена
или члене террористической организации. Они все запрограммированы достаточно про-
стыми функциональными связями между типичными условиями и типичными действия-
ми. Они все знают, что должны делать в определённых ситуациях, число которых невели-
ко. Идентичность сети определяется этими программными кодами в значительно большей
степени, чем физической природой узлов.
Стандартный пользователь, например, Фейсбука наделён ограниченным набором
функций внутри сети: он может публиковать (post), читать (read), выражать одобрение
(like), делиться прочитанным (share), присоединяться к группам (join) и т.п. Но даже это-
го ограниченного набора достаточно для того, чтобы многие из нас проводили в этой сети
значительную часть отпущенной нам жизни, со всей серьёзностью относясь к происходя-
щим там процессам.
Можно возразить, что полноценное участие в Фейсбуке предполагает не только владе-
ние этими нехитрыми функциями, но и знание, как минимум, двух языков – родного и анг-
лийского, – погружённость в социальные отношения и политические события, знакомство
с общественными условностями и много ещё чего. Но, если разобраться, каждая из этих
компетенций может быть смоделирована как сетевая программа, требующая от узлов сети
владения ограниченным набором несложных функций.
И тогда у нас появляется основание обобщить коннекто-когнитомную модель, предло-
женную К.В. Анохиным до применимости к любым сетям: нейронным, социальным, ней-
рокомпьютерным. Так, если говорить о социальных сетях, то над сетями, состоящими из
взаимодействующих индивидов, надстраиваются когнитивные социальные сети, узлами в
которых становятся подсети индивидов, разделяющих определённые верования или ком-
петенции. То, что мы на правильном пути в своих рассуждениях, отчасти подтверждает-
ся уверенно развивающимися и хорошо финансируемыми зарубежными исследованиями
когнитивных социальных сетей.

Сетевая онтология

Когда-то Николай Коперник предложил считать, что Солнце является неподвижным


центром Вселенной, а Земля вращается вокруг него. Он сделал это в основном ради того,
чтобы упростить математические расчеты, поскольку такое видение позволяло избавиться

96
от видимых аномалий в орбитах некоторых планет. Предлагая своего рода сетевую онто-
логию, я не обязательно должен верить, что мир устроен именно так. Это значит, что, как
и любая онтология, предлагаемая картина мира представляет собой систему, исходя из ко-
торой наши теоретические построения и математические расчеты могут оказаться проще,
чем в другой картине мира. Я предлагаю исходить из того, что устройство головного моз-
га представляет собой сеть, устройство человеческого общества также представляет собой
сеть, причем и та, и другая сеть может быть описана и объяснена одним и тем же формаль-
ным аппаратом. Каждая из этих сетей управляется своей внутренней программой, которая
обладает высокой степенью адаптивности к данным, поступающим извне. Я также пред-
лагаю считать, что между этими сетями существует своего рода программный интерфейс,
роль которого выполняет человеческий язык. И, следовательно, человеческий язык дол-
жен быть понят не как самостоятельная структура, происхождение и семантические воз-
можности которой нуждаются в естественном объяснении, а именно как интерфейс меж-
ду двумя сетями, семантика которого определяется ими обеими.
Я не настаиваю на том, что мир устроен именно таким образом. Более того, данная
картина говорит нам о том, что вопрос о подлинном устройстве мира относится к тем воп-
росам, на которые не может быть дан ответ, и которые, в соответствии с “Логико-философ-
ским трактатом” Витгенштейна, не являются осмысленными вопросами. Я рассматриваю
данную картину мира как теоретическую основу для создания трансдисциплинарной ме-
тодологии, которая поможет наилучшим образом выстроить целостные и взаимопроника-
ющие теоретические концепции познания, общества и культуры.

Заключение

Сетевая парадигма, как она описана здесь, имеет все основания претендовать на роль
трансдисциплинарной методологии, применяемой в исследовании сознания и общества.
Она не является философской теорией в строгом аналитическом смысле, поскольку вмес-
то концептуального анализа предлагает некую онтологию, что было характерно для фило-
софии в её докритическую эпоху, а теперь остаётся прерогативой научных теорий. Однако
этот подход вместе с подразумеваемой им онтологией раскрывает иллюзорный и инстру-
ментальный характер любых онтологий, включая свою собственную, поэтому при жела-
нии его можно рассматривать как нестандартную стратегию концептуального анализа, ко-
торый философы-аналитики полагают сущностью философской работы.

Ссылки (References in Russian)

Анохин 2013 – Анохин К.В. Коды вавилонской библиотеки мозга // В мире науки. 2013. № 5.
С. 83–89.
Дубровский 2007 – Дубровский Д.И. Сознание, мозг, искусственный интеллект. М.: Стратегия-
Центр, 2007.
Иванов 2010 – Иванов Д.В. Функционализм. Метафизика без онтологии // Эпистемология и
философия науки. 2010. № 2. С. 95–111.
Кастельс 2000 – Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. М.: ГУ
ВШЭ, 2000.
Лекторский 2001 – Лекторский В.А. Эпистемология классическая и неклассическая. М.: Эди-
ториал УРСС, 2001.
Михайлов 2011а – Михайлов И.Ф. Наследие советского “критического марксизма” в контексте
проблемы мышления // Вопросы философии. 2011. № 5. С. 108–118.
Михайлов 2011б – Михайлов И.Ф. Теория коммуникации как методология знания о челове-
ке // Человек вчера и сегодня. Междисциплинарные исследования. Выпуск 5. М.: ИФРАН, 2011.
С. 9–29.
Михайлов 2012 – Михайлов И.Ф. “Искусственный интеллект” как аргумент в споре о созна-
нии // Эпистемология и философия науки. 2012. №2. С. 107–122.

4 Вопросы философии, № 11 97
Михайлов 2013 – Михайлов И.Ф. Субъектность как выбор: теория и практика // Человек вчера и
сегодня. Междисциплинарные исследования. Выпуск 8. М.: ИФРАН, 2013.
Новиков Кузнецов Губко (ред.) 2011 – Новиков Д.А., Кузнецов О.П., Губко М.В. (ред.). Сетевые
модели в управлении. Сборник статей. М.: Эгвес, 2011.
Поспелов 1989 – Поспелов Д.А. Моделирование рассуждений. Опыт анализа мыслительных ак-
тов. М.: Радио и связь, 1989.
Фрит 2010 – Фрит К. Мозг и душа: Как нервная деятельность формирует наш внутренний мир.
М: Астрель: CORPUS, 2010.

References

Castells 1996 – Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture Vol. I: The Rise of
the Network Society. Cambridge MA; Oxford UK: Blackwell Publishers, 1996.
Castells 1997 – Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture Vol. II: The Power
of Identity. Malden MA; Oxford UK: Blackwell Publishers, 1997.
Castells 1998 – Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture Vol. III: End of
Millennium. Malden MA; Oxford UK: Blackwell Publishers, 1998.
Granovetter 1973 – Granovetter M. S. The Strength of Weak Ties // American Journal of Sociology.
Vol. 78. Issue 6 (May, 1973). P. 1360–1380.
Horgan 1997 – Horgan T. Connectionism and the Philosophical Foundations of Cognitive Science //
Metaphilosophy, January 1997. Volume 28. Issue 1–2. P. 1–30.
Rumelhart, McClelland 1986 – Rumelhart D. E., McClelland J. L., & the PDP Research Group.
Parallel Distributed Processing: Explorations in the microstructure of cognition. Volume 1: Foundations.
Cambridge; MA: MIT Press, 1986.
Van Dijk 1999 – Van Dijk J.A. The One-Dimensional Network Society of Manuel Castells // New
Media and Society. Vol. 1. No. 1. (April 1999). P. 127–139.
Zerubavel 1999 – Zerubavel E. Social Mindscapes: An Invitation to Cognitive Sociology. Harvard
University Press, 1999.
Anokhin K.V. Codes of The Brain’s Babylon Library // V Mire Nauki. 2013. Vol. 5. P. 83–89 (in
Russian).
Castells М. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. I–II. Oxford: Blackwell
Publishers, 1996–1998. Russian translation ed. by O. Shkaratan. Moscow: GU-VShE, 2000 (in Russian).
Dubrovskiy D.I. Consciousness, brain, artificial intelligence. Moscow, 2007 (in Russian).
Frith C. Making Up the Mind. How the Brain Creates our Mental World. Oxford: Blackwell Publishing,
2007. Russian translation by P. Petrov. M., 2010 (in Russian).
Ivanov D.V. Functionalism. Metaphysics Without Ontology // Epistemology and Philosophy of
Science. 2010. Vol. 2. P. 95–111 (in Russian).
Lektorsky V.A. Classical and Non-Classical Epistemology. Moscow, 2001 (in Russian).
Mikhailov I.F. Heritage of the Soviet “Critical Marxism” in the Context of the Problem of Thought //
Voprosy Filosofii. 2011. Vol.5. P. 108–118 (in Russian).
Mikhailov I.F. Communication Theory: From Humean Problem to Humane Knowledge // Human in
Past and Present. Issue 5. Moscow, 2011 (in Russian).
Mikhailov I.F. Artificial Intelligence as an Argument in the Dispute over the Mind // Epistemology and
Philosophy of Science. 2012. Vol. 5. P. 107–122 (in Russian).
Mikhailov I.F. Subjectivity as the Choice: Theory and Practice // Human in Past and Present. Issue 8.
Moscow, 2013 (in Russian).
Novikov D.A., Kuznetsov O.P., Gubko M.V. (ed.) Network models in control. Moscow, 2011 (in
Russian).
Pospelov D. A. Modeling of Reasoning. Moscow, 1989 (in Russian).

98
ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ
Вопросы философии. 2015. № 11. С. 99–124
К истории монадологии как учения о прерывных единствах*
Вяч. Вс. Иванов
Русский математик второй половины XIX в. Н.В. Бугаев следовал общему взгляду на мо-
нады Лейбница. Мировоззрение Бугаева основано на принципах монадологии, тогда как в об-
ласти философии науки он противопоставлял аритмологию, включая различные разделы диск-
ретной математики, и анализ. Из учеников Бугаева о. Павел Флоренский развивал (особенно в
своей диссертации) идею особой важности исследования неконтинуальных элементов для раз-
личных областей знания начала XX в. Позднее ту же идею высказал А.Н. Колмогоров, учите-
лем которого был Н.Н. Лузин (другой студент Бугаева), в своей специальной лекции. Идея и
роль дискретных элементов для научных инноваций последнего периода проиллюстрирована
в докладе результатами современной фонологии. Среднее число N фонем в языке определяет-
ся формулой 10 < N > 23 · 10. С эволюционной точки зрения это соответствует количеству сиг-
налов в коммуникационной системе человекообразных и обычных обезьян (и других высших
млекопитающих). Изменения в развитии человеческого языка были вызваны не ростом числа
символов, но появлением их новой функции. Ранее существовавшие знаки стали элементами,
которые помогли дифференцировать слова с разными значениями. Автор считает, что пробле-
ма атомов языка и других знаковых систем может быть пересмотрена с этой точки зрения.
Доклад Вяч. Вс. Иванова сопровождается обсуждением.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: атомизм, континуальность, дискретность, фонология, атом, мона-
да, языкознание, физика, математика, междисциплинарное исследование.
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович – доктор филологических наук, академик РАН, главный
научный сотрудник Института славяноведения РАН, директор Русской антропологической
школы РГГУ; директор Института мировой культуры МГУ, профессор Кафедры славянских
языков и литератур и Программы индоевропейских исследований Университета Калифорнии
(Лос-Анджелес, США).
Участники дискуссии:
Аристов Владимир Владимирович – доктор физико-математических наук, зав. сектором
Вычислительного центра им. А.А. Дородницына РАН, профессор кафедры высшей математи-
ки МИРЭА, профессор кафедры интеллектуальных систем Московского физико-техническо-
го института.
Аршинов Владимир Иванович – доктор философских наук, главный научный сотрудник
Института философии РАН.
Буданов Владимир Григорьевич – доктор философских наук, ведущий научный сотруд-
ник Института философии РАН, профессор философского факультета МГУ, профессор кафедры
организации социальных систем и антикризисного управления РАНХиГС при Президенте РФ.
Вдовиченко Наталья Васильевна – кандидат физических наук, старший научный со-
трудник Института истории естествознания и техники РАН.
Кобзев Артем Игоревич – доктор философских наук, профессор, заведующий отделом
Китая Института востоковедения РАН, декан факультета гуманитарных наук, заведующий ка-
федрой истории и культурологии МФТИ.
Лысенко Виктория Георгиевна – доктор философских наук, заведующая сектором вос-
точных философий Института философии РАН, профессор Русской антропологической шко-
лы РГГУ.
Цитирование: Иванов Вяч. Вс. К истории монадологии как учения о прерывных единствах.
Участники дискуссии: В.В. Аристов, В.И. Аршинов, В.Г. Буданов, Н.В. Вдовиченко, А.И. Коб-
зев, В.Г. Лысенко // Вопросы философии. 2015. № 11. С. 99–124.

© Иванов Вяч. Вс., 2015


* Работа выполнена при поддержке РГНФ в рамках проекта “Атомизм и мировая культура”
№ 13-03-00547. The paper was supported by the Russian Foundation for Humanities, project “Atomism
and World Culture” No. 13-03-00547.

4* 99
Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 99–124

Towards the History of Monadology as a Doctrine of Discontinuous Unity


Vyacheslav V. Ivanov
The Russian mathematician of the second half of the XIX c. N.V. Bugaev followed Leibniz in
his general view of monads. Bugaev’s general world view was based on the principles of monadology
while in his philosophy of science he opposed arhythmology including different branches of discrete
mathematics and the analytic methods. Among Bugaev’s students the Priest Pavel Florensky was
developing (especially in his dissertation) the idea of the particular importance of the research of non-
continuous elements for the different fields of knowledge of the early XX century. Later the same
conclusion was expressed in a special lecture of A.N. Kolmogorov whose previous teacher had been
N.N. Luzin (another student of Bugaev). The idea of the role of discrete elements for the scientific
innovations of the last period is illustrated by the results of the modern phonology. The average
number N of the phonemes in a language is defined by the inequality 10 < N > 23 · 10. From the
evolutionary point of view it corresponds to the quantity of signals in the communication systems of
monkeys and apes (and other high mammals). The change in the development of human language was
made not by the growth of the number of symbols, by their new function. The earlier signs became
elements that helped to differentiate the words with different meanings. The author believes that the
whole problem of the atoms of languages and other sign systems might be reappraised from this point
of view.
The talk of V.V. Ivanov is followed by discussion.
KEY WORDS: atomism, continuity, discontinuity, phonology, atom, monad, linguistics,
mathematics, physics, interdisciplinary research.
IVANOV Vyacheslav Vsevolodovich – DSc in philology, Academician RAS; Director, Russian
Anthropological School, RSUH; Director, Institute of World Culture, Moscow State University;
Professor, Department of Slavic Languages and Literatures and Program of Indo-European Studies,
University of California, Los Angeles (UCLA)
http://kogni.ru/eng/director.html
http://www.imk.msu.ru/Structure/ivanov.html
http://www.slavic.ucla.edu/people/faculty/ivanov/
In Discussion:
Aristov Vladimir – DSc in Physics and Mathematics, Professor, Head of Subdivision,
A. Dorodnicyn Computing Centre, RAS.
Arshinov Vladimir – DSc in Philosophy, Chief Research Fellow, Institute of Philosophy, RAS.
Budanov Vladimir – DSc in Philosophy, Leading Research Fellow, Institute of Philosophy,
RAS.
Vdovichenko Natalya – PhD in physics, Senior Research Fellow, Institute of History of Science
and Technology, RAS.
Kobzev Artem – DSc in Philosophy, Head of Department of China, Institute for Oriental Studies,
RAS; Dean, Humanities’ Department, Head of the Chair on History and Cultural Studies, Moscow
Institute of Physics and Technology.
Lysenko Victoria – DSc in Philosophy, Head of Department of Oriental Philosophies, Institute
of Philosophy RAS; Professor, Russian Anthropological School, RSUH.
Citation: Ivanov Vyaceslav Vs. Towards the History of Monadology as a a Doctrine of
Discontinuous Unity. In Discussion: Vladimir Aristov, Vladimir Arshinov, Vladimir Budanov, Natalya
Vdovichenko, Artem Kobzev, Victoria Lysenko // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 99–124.

100
К истории монадологии как учения
о прерывных единствах
Вяч. Вс. ИВАНОВ

Я хочу поговорить о таком подходе, который разные мыслители (только часть кото-
рых я упомяну) традиционно называли монадологией; см. более полный обзор: [Бибихин
2001]. Речь идет о выделении целостных прерывных (дискретных) единиц, характеризу-
ющихся единством строения и наличием содержания, общего для всех отдельных частей,
cпаянных вместе. Половину моего времени я посвящу истории монадологии и столько
же – приложениям этих идей, в частности, выделению дискретных (прерывных) единиц:
монад и атомов, и тех, которые носят другой, непрерывный характер, по отношению к
лингвистике – науке о языке. Я расскажу преимущественно об их приложении к языку и
к другим затрагиваемым проблемам монадологии и атомистики, в том числе и в связи с
Ньютоном и Лейбницем.
Теперь из многих античных философов, которые могли бы считаться предшественни-
ками монадологии – учения о едином, особенно выделяют Платонa, его диалог “Парме-
нид”, где многое предвосхищает монадологию Лейбница [Giolito 1995], в частности, об-
суждение единого по отношению ко многому, связи частей и целого.
Лейбниц унаследовал интерес к теории единой неделимой субстанции от ряда гности-
ческих писателей из поколений, ему непосредственно предшествовавших. Вскоре после
того, как в Западной Европе началось книгопечатание, появилось довольно большое чис-
ло разных эссе и трактатов, которые или имели в заглавии слово “монада”, или содержа-
ли значительное количество картинок, схем, рассуждений, связанных с монадами. Хотя я
интересуюсь проблемой монад давно (дальше поясню, почему), я узнал об этом этапе их
изучения относительно поздно, попав (когда уже можно стало ездить на Запад) в Амстер-
дам. Там, в каком-то книжном магазине, когда я просматривал старые книжки, касавшиеся
таких тем, продавец меня спросил: “А Вы были в герметической библиотеке?” Он объяс-
нил мне, что недалеко от дома, посвященного памяти Анны Франк, расположена частная
Bibliotheca Philosophica Hermetica. Я туда отправился, потом проводил там довольно мно-
го времени. Это было удивительное (как будто одно из лучших в Европе) собрание книг по
герметической философии. Библиотека принадлежала потомственному розенкрейцерско-
му герметическому сообществу – семье Ритманов, которые унаследовали интересы к гер-
метическим учениям от каких-то своих далеких предков, времени, я думаю, начала науч-
ной революции, XVII в. Похоже, у них дома поклонялись Гермесу (в лабиринте каких-то
бухгалтерских комнат я видел статую Гермеса). Это были розенкрейцеры, соблюдавшие
разные правила этого ордена, а руководитель этого ордена и основатель библиотеки, док-
тор Ритман (официально она называется “Библиотекой Й. Ритмана”), по традиции зани-
мался оккультной частью герметической традиции.
Поскольку я дальше буду говорить об истории нашей математики, и в частности, об
Андрее Николаевиче Колмогорове, здесь не могу не упомянуть замечательного матема-
тика, которого немного знал, – ученика Колмогорова Владимира Игоревича Арнольда.
В последние годы своей жизни он полагал, что многое в современной математике на са-
мом деле восходит к герметической традиции. Некоторые к этому относятся критичес-
ки, но мне кажется, что часть идей Арнольда очень интересна. Арнольд много занимал-
ся Ньютоном (у него ряд работ о нем), и в связи с этим его библиотекой, где обнаружил
герметическое сочинение “Изумрудная скрижаль”. По предположению, опубликованному,
например, в издании [Арнольд 2001], Ньютон многие математические идеи заимствовал
из герметической традиции, которую можно считать восходящей к древнеегипетской, пос-
кольку Гермес – это греческое имя бога Тота (Thoth). Арнольд уже не без некоторого вклю-

101
чения фантазии предполагал, что Тот на самом деле был не просто египетский бог, как мы
все знаем, но также был и реальный египетский математик, которого обожествили за его
математические заслуги, нами недооцениваемые.
Так или иначе, в этой герметической традиции были написаны многочисленные сочи-
нения, в которых предлагалось описание мира с точки зрения некоторых основных еди-
ниц, называемых монадами. Лейбниц, к которому я перейду, чрезвычайно критически
относился к этим своим непосредственным предшественникам. То есть, хотя термин ис-
пользовался тот же, Лейбниц считал, что те, кто до него писали о монадах, оценивали их
совершенно неправильно и неверно их трактовали. Тон глубокой полемики очень сущест-
венен для этих работ Лейбница. В частности, я упомяну весьма примечательного писате-
ля-медика, бывшего королевским врачом в Англии, Роберта Фладда (Fludd). Он написал
несколько книг, посвященных, в частности, монадам, там есть и картинки, изображающие
монады. Лейбниц полагал, что все это, в наших терминах, псевдо- или лженаука, что на
самом деле нужно рассматривать монады совсем не так, как это делал Фладд и другие гер-
метические авторы до него.
В чем была особенность Лейбница? Лейбниц исходил из необходимости создания не-
которой системы основных единиц, которые он мыслил как отдельные, дискретные, наде-
ленные свойствами, соответствующими нашему пониманию главных черт человеческого
сознания и восприятия. “Эти-то монады и суть истинные атомы природы, одним словом,
элементы вещей” [Лейбниц 1982, 413]. Лейбница больше всего занимала универсальность
значения монад, делающая каждую из них воплощением одной из возможных точек зре-
ния: “И как один и тот же город, если смотреть на него с разных сторон, кажется совер-
шенно иным и как бы перспективно умноженным, таким же точно образом вследствие
бесконечного множества простых субстанций существует как бы столько же различных
универсумов, которые, однако, суть только перспективы одного и того же соответственно
различным точкам зрения каждой монады” [Там же]. Вероятно, сам Лейбниц едва ли стал
бы возражать против сопоставления этих мыслей с теми идеями дополнительности, кото-
рые высказавший их Бор иллюстрировал сравнением с изображением сотни видов одной
горы Фудзи у Хокусая.
Мне кажется, что для понимания Лейбница, его противопоставления Ньютону и со-
отношения с ним не только в математике, но и в “натуральной философии”, очень важна
работа Николая Николаевича Лузина, которая была в первый раз напечатана в замечатель-
ном сборнике, вышедшем в 1943 г., в самый разгар войны (представьте, Сергею Иванови-
чу Вавилову удалось издать книгу к юбилею Ньютона в такое неподходящее время). Эта
поразительная статья Лузина – о том, что, по его мнению, Ньютон и Лейбниц внесли в
созданную ими концепцию анализа бесконечно малых. Лузин там пользуется термином
“зернистость” [Лузин 1943]. С его точки зрения, особенность понимания Лейбница в том,
что он рассматривал такие зерна – отдельные единицы, в отличие от представлений Нью-
тона.
В свою очередь Ньютон начинал с очень интересных занятий, по существу, лингвис-
тикой, которые, как и многое другое, что Ньютон делал в области гуманитарных наук, и,
с моей точки зрения, делал замечательно, в малой степени до сих пор оцениваются, в том
числе и историками науки. В частности, Ньютон занимался семантикой языка, и одно из
его ранних сочинений содержит, в сущности, изложение идеи бесконечно малых величин
на материале значений слов языка. Он рассматривает смысловые противопоставления и
то, сколько можно вставить членов в противоположные высказывания типа “очень мно-
го – очень мало”. Я привожу для ясности количественный пример, а у Ньютона речь идет
просто о степени наличия или отсутствия чего-то: может быть очень мало, совсем мало, в
какой-то степени мало и т.д. Ньютон, насколько можно судить по хронологии его сочине-
ний, вообще говоря, к такого рода построению по отношению к семантике языка пришел,
может быть, даже раньше, чем к бесконечно малым в окончательном виде в его естествен-
но-научных опытах. Его интересовало то, насколько можно раздробить выражение неко-
торых смысловых противопоставлений [Ньютон 1996]; ср.: [Иванов 2010, 240–246]. Этот
подход очень близок к современному структуралистскому в семантике языка.

102
А для Лейбница главным было формулирование монад как некоторых основных еди-
ниц, через которые можно описать мир (а также и смыслы языка). Его не так интересова-
ла ньютоновская проблематика бесконечно малых в этом смысле; его очень занимало то,
сколько может понадобиться таких основных единиц – монад – и как с их помощью можно
описать внешний мир и наши внутренние состояния. Представьте, именно эта часть идей
Лейбница оказалась вполне современной. Когда мое поколение лингвистов, то поколение,
которое пришло в науку в 50-е гг. прошлого века, стало заниматься компьютерным (“ма-
шинным” или автоматическим) переводом, мы начинали с приложений общих идей струк-
турализма к семантике языка. В это время нам и пригодились мысли Лейбница о монадах.
Ими увлеклась очень талантливая польская исследовательница, которая по многим при-
чинам давно переехала в Австралию и там работает, Анна Вежбицка (Вежбицкая). Мно-
гие ее работы (в том числе опыт описания монад, которые нужны для понимания смысла
главных русских слов [Вежбицкая 2001; Вежбицкая 2002, 6–34]) изданы по-русски, поэ-
тому легко доступны (в основном она пишет по-английски, хотя у нее есть и некоторые
польские книги, до сих пор не переведенные). Вежбицка – убежденная последователь-
ница Лейбница, в частности, в приложении идей монадологического описания к языку.
Я еще к этому вернусь, но попутно замечу, что под влиянием Лейбница и в соответствии с
собственной мировоззренческой установкой она пользуется набором монад, который мо-
жет представляться несколько своеобразным. Например, в качестве одной из монад, нуж-
ных для описания смыслов любых слов, используется такая, как переводимая на обычный
язык словом “бог”. Вы понимаете, что такого рода единицы с некоторой натяжкой можно
считать дискретными, их собственное значение требует особых методов исследования.
Теперь я перехожу к тому, как идеи Лейбница были воскрешены еще в XIX в. в Рос-
сии. Это сделал главным образом создатель русского варианта “эволюционной монадо-
логии” (именно с этим названием) замечательный русский философ математики – Нико-
лай Васильевич Бугаев. Вероятно, многие его знают не столько как крупного математика,
сколько как отца Андрея Белого (Белый – это псевдоним в символистском духе). В Мос-
кве напротив театра Вахтангова находится дом, где жил Бугаев со своей семьей, там сей-
час музей Андрея Белого, и там выставлено кое-что, имеющее отношение к Бугаеву. Бу-
гаев – личность весьма замечательная: он был профессором Московского университета,
деканом одно время, сыграл большую роль в развитии и становлении русской математики,
и может быть, вообще русской науки (а через сына и других учеников – и русской культу-
ры в целом). Но я главным образом буду говорить о его монадологии. Я специально им за-
нимался, даже написал о нем статью [Иванов 1999, 11–28]. Он был выведен Андреем Бе-
лым в нескольких книгах, начиная с романа “Котик Летаев” и дальше в цикле московских
романов: “Москва под ударом” и т.д. В них главный персонаж – профессор Коробкин (у
него разные имена в разных романах) – это Бугаев с некоторыми его человеческими и от-
части научными особенностями. И в частности, он – создатель некоторой особой филосо-
фии математики. Этой стороной работы отца Белый весьма интересовался, о чем мы мо-
жем, в частности, судить и по переписке Белого с учеником Бугаева, описавшим учение о
прерывных единствах, о котором я говорю, наиболее систематическим образом. Я имею в
виду о. Павла Флоренского.
Во многом учение о монаде у Бугаева было изложено в подражание Лейбницу. Это
видно не только в самой форме выражения идей как последовательности связанных меж-
ду собой утверждений, но и во многих деталях последних. Сходство проявляется в по-
нимании монады как живой единицы, обладающей “внутренней причиной” активности.
Монады у Лейбница и Бугаева понимаются как субстанции “в спинозовском смысле, но
в отличие от Спинозы этих субстанций множество” [Половинкин 2005а, 185]; о понима-
нии субстанции у Спинозы в свете идей Кассирера и науки начала прошлого века ср.:
[Kellermann 1922, 47]. В отличие от Лейбница, у которого при описании теодицеи язык
свободы оказывался отличным от языка необходимости [Половинкин 2005б, 225–231], Бу-
гаев полагал, что свободное действие преодолевает не только внешние, но и внутренние
необходимости; см. также: [Беляев 1914]. У Бугаева, как и у Лейбница, простые монады
неразделимы на части. Но в то же время в конкретном понимании монад, наличия или от-

103
сутствия у них окон (у Лейбница), соотношения с другими категориями (пространство,
время), их взаимодействия друг с другом и со строением высказывания Бугаев сущест-
венно отличался от своего главного образца. См. подробное сопоставление: [Половин-
кин 2005а, 183–192]. Бугаев исходил из различения науки, такой как физика и математи-
ка, и общего мировоззрения. Бугаев противопоставлял область математики, посвященную
прерывным функциям – аритмологию, и исследование непрерывных функций, составля-
ющее наиболее к тому времени развитые разделы математического анализа. В матема-
тике каждая из этих двух областей – аритмологическая и аналитическая – разрабатыва-
ется комплексом соответствующих частных дисциплин. Для науки того времени новым
было выдвижение на первый план аритмологии [Половинкин 2006], к которой относились
арифметика и теория чисел, теория вероятностей и математическая статистика, логистика,
позднее преобразовавшаяся в математическую логику (одну из наук, созданных Лейбни-
цем). Для понимания соотношения бугаевской монадологии с атомистическими научны-
ми теориями особенно существенными представляются следующие тезисы в его основ-
ной работе по монадологии: “Монада, понятая в терминах протяжения и движения, может
являться для нас атомом, в терминах динамических центром сил или вихрем установив-
шегося движения среды, в терминах психологических духом, волей или потенциальным
центром ощущения, чувства, сознания и побуждения к бытию и благу” [Бугаев 1893, 17].
“Монада может толковать свои отношения к другим монадам двояким образом: а) в терми-
нах внешнего изменения, то есть протяжения и движения, и b) в терминах внутреннего из-
менения соответственно присущему ей психическому содержанию (ощущения, чувства и
т.д.)” [Бугаев 1893, 17]. Таким образом, предполагается, что хотя монада и не тождествен-
на атому, она может выступать как атом в контексте такого естественно-научного подхода,
который сосредоточен на оценке физических величин – места и характера перемещения в
пространстве. Наряду с такой физической характеристикой монады, которая предполага-
ет локализацию ее в реальном пространстве, возможны и совсем другие ее воплощения.
Каждое из них зависит от избираемой точки зрения. По Бугаеву эти понимания монады
дополнительны по отношению друг к другу, в чем я вижу предвосхищение некоторых черт
науки ХХ в., в частности, копенгагенского варианта философских основ квантовой меха-
ники (см. выше о Боре и Хокусае).
Еще очевиднее непосредственная связь с результатами в то время еще только затевав-
шегося пересмотра многих главных идей философии науки у соученика Андрея Белого –
Павла Флоренского. В ранних высказываниях на эту тему, в самом начале своего матема-
тического пути в 1903 г. Флоренский настаивает на значении для него идей Бугаева: “Все
это приводит нас к необходимости перебрать тот архив, где записаны наши наблюдения
над фактами, и посмотреть, не попало ли туда фальшивых документов и не сделались ли
другие негодными за давностью. Ведь на данных этого архива построено все “современ-
ное” миросозерцание нашей европейской цивилизации! Напомним здесь, что вся деятель-
ность ныне уже покойного Н.В. Бугаева была призывом к такому пересмотру. На своих
лекциях и в своих статьях этот профессор упорно указывал нам на значение прерывности
как элемента мировоззрения. До последнего времени на идеи Бугаева не обращали вни-
мания, но смерть прервала его работу как раз в то время, когда сходные, аналогичные его
идеи стали пробиваться из-под камней в разных закоулках жизни. Пока эти идеи еще блед-
ны и не развернулись, так что можно при желании не замечать, игнорировать их. Но сто-
ит только вспомнить “теорию мутаций” Фриза, “гетерогенезис” Коржинского, факты их
подтверждающие в биологии, работы Таманна по термодинамике и молекулярной физи-
ке, быстро накапливающийся материал по психофизике, изучение психологией сублими-
нального сознания и творчества (Дюпрель, Майерс, де Роша, Барадюка и т.д. и т.д.), чтобы
понять, что новое со всех сторон врывается в науку. Мы, видевшие зарю “нового искусст-
ва”, стоим на пороге и “новой науки”. И только, когда она будет создана, мы сможем до-
статочно оценить деятельность провидцев – Георга Кантора и Николая Бугаева” [Флорен-
ский 1996, 77–78].
В 1905 г. Флоренский напечатал свой перевод раннего сочинения Канта “Физичес-
кая монадология”, в котором делалась попытка изложить основы тогда известной физи-

104
ки в духе системы утверждений, как у Лейбница. В предисловии переводчика Флорен-
ский подчеркивал роль соотношения единства и множества в их синтезе, который он сам
к этому времени переосмысливает в духе канторовой теории множеств (=групп): “Всякий
должен пройти сквозь монадологию, если брать этот термин с формальной стороны, т.е.
в связи с идеей группы” [Флоренский 1903–1909 web]; см.: [Половинкин 1996, 236] 1. Из
двух основных вариантов идей Бугаева Флоренский выбрал ту версию аритмологии, где
последняя дает как бы формальное описание каждой из отдельных наук в атомистичес-
ком аспекте. В них раскрывается начало прерывности, понимаемое в духе монад и канто-
ровой теории множеств (“групп” в предлагавшейся им терминологии). О. Павел Флорен-
ский посвятил основным идеям истолкованной таким образом монадологии и аритмоло-
гии или проблемам философии дискретных единиц вступительную часть своей диплом-
ной работы [Флоренский 1986, 159–164]. Дипломная работа, насколько я понимаю, до сих
пор не напечатана полностью, а, наверное, все-таки стоило бы это сделать, имея в виду во-
обще роль Флоренского для русской культуры. А напечатано в “Историко-математических
исследованиях” сравнительно недавно вступление к ней. Это вступление дает полное по-
нятие о том, что именно понимал Флоренский под монадологическим подходом к науке в
духе своего учителя Бугаева. Основная мысль Флоренского, которую он развивал потом в
“Водоразделах мысли”, в ряде при жизни напечатанных работ и в недавно напечатанных
текстах из частично сохранившегося архива, такова. Науки новейшего времени (это, как
вы знаете, написано в самом начале ХХ в., так что он имел в виду самое начало ХХ в. – ко-
нец XIX в.), науки, характеризующие этот период, – это науки, оперирующие “прерывны-
ми”, дискретными величинами. В этом их основное отличие от предшествующего “конти-
нуального” (“непрерывного”) периода. На этом Флоренский очень настаивал. В качестве
примера он приводил генетику, которая тогда еще была в самом начале своего развития, и
тем не менее он усмотрел в идеях Менделя обращение именно к дискретным единицам,
предвидя то, что открылось в связи с генетическим кодом или двойной спиралью. Также
Флоренский занимался и некоторыми вопросами, связанными с языком. Это в основном
изложено не в его дипломной работе, а в последующих трудах, в частности, вошедших
в теперешнее издание “Водоразделов мысли” [Флоренский 1990; Иванов 1990]. Флорен-
ский считал, что в лингвистике в этом смысле очень важна фонология – наука, которая
занимается отдельными дискретными единицами, характеризующими звуковую сторону
языка. Как раз звуковая сторона языка действительно очень важна, потому что ее естес-
твенно описывать в акустических терминах, имея в виду именно непрерывный звуковой
поток. То есть здесь наличие дискретных единиц неочевидно. Оно как раз явилось неко-
торым достижением науки ХХ в. и в какой-то мере оказалось, что некие подобные мысли
были уже в Индии, к чему я вернусь, когда перейду уже собственно к фонологии.
Флоренский наметил перспективу наук начала ХХ в. исходя из мысли, что сейчас са-
мое главное – это введение отдельных единиц, не изучающих непрерывные процессы, а
рассматривающих те зерна (термин Лузина), из которых строятся явления, описываемые
каждой отдельной наукой. Представьте, мне пришлось слышать лекцию А.Н. Колмогоро-
ва, которая как бы буквально воспроизводила тогда еще не напечатанный текст Флорен-
ского (я полагаю, что, если у Колмогорова и был какой-то источник этой идеи, которая
могла быть и результатом его собственного осмысления разных наук, то таким источни-
ком мог быть его учитель времени “Лузитании” Лузин, у которого он многое усвоил в свя-
зи с теорией множеств). Это было весной 1957 г., сколько помню – в апреле (у меня где-то
записано даже число, для специалистов могу произвести розыски в своих записях). Через
несколько недель или полтора месяца Колмогоров делает на сходную тему – о теории ин-
формации в целом – доклад на общем собрании Академии [Колмогоров 1957]. Доклад был
несколько раз напечатан, а эту лекцию он никогда не печатал. Но я был среди тех, кого на
нее пригласили. Я входил в маленькую группу филологов, которая вместе с Колмогоро-
вым потом занималась языком и стихом с точки зрения теории вероятностей и теории ин-
формации. Из этого отчасти у Андрея Николаевича вышли его интересы к тому, что сей-
час называется “колмогоровской сложностью”, чем много занимается наш коллега Юрий
Иванович Манин. Колмогоров прочитал лекцию о том, что он считал главными чертами

105
науки этого времени и вообще науки. Его, в частности, в это время, очень занимала теория
информации Клода Шеннона. Он даже не раз рассказывал в кругу учеников и сотрудни-
ков свои впечатления от очередного математического конгресса, где был доклад о теории
информации. Колмогорову показалось, что его знакомые американцы не понимают значе-
ния открытия Шеннона, и он им доказывал, что Шеннон не просто талантливый инженер,
что это действительно очень крупное математическое открытие. Колмогорова интересо-
вала, в частности, возможность исследования дискретных комбинаций элементов – битов.
С этим связана современная теория автоматов и т.д. Он был большим энтузиастом гене-
тики. Он даже был вовлечен раньше, в какой-то из ранних периодов, когда еще были воз-
можны дискуссии, в опровержение утверждений Лысенко, и пытался написать по пово-
ду успешности экспериментального подтверждения менделевских работ – еще до начала
Второй мировой войны [Колмогоров 1940]. Колмогорова также весьма интересовала лин-
гвистика, он много обсуждал ее вместе с моим университетским учителем – профессором
Московского университета П.С. Кузнецовым, крупным лингвистом, который много зани-
мался фонологией. Я должен подчеркнуть, что Колмогоров придавал решающее значение
дискретному подходу. Если вы посмотрите его работы этих лет, собственно, основное, что
он сделал (я имею в виду, уже после его известных работ по теории вероятности как час-
ти теории меры), – это в основном развитие части теории информации и связанных с ней
проблем дискретной математики (позднее многие у нас и в США решали задачу соедине-
ния теории информации и теории алгоритмов) и некоторые соображения об алгоритмах и
автоматах вокруг этого.
Пожалуй, я на этом остановлюсь в своем общем обзоре. Если хватит времени, я готов
ответить на вопросы по поводу теории сложности, поскольку мне кажется, что здесь дей-
ствительно очень много интересного, что сейчас в последние годы делается, в частности,
упомянутым мной Ю.И. Маниным (я имею в виду математическую теорию колмогоров-
ской сложности).
А сейчас я перехожу к фонологии, о которой я упоминал, но без достаточной конкрет-
ности. Что такое современная фонология, как она соотносится с предшествующей наукой
о звуковой стороне языка, и в частности, с тем, что было известно и сделано в древней Ин-
дии, а потом в древнем Китае?
Фонология – это попытка описать все звуки языка не только как некую акустичес-
кую реальность (она имеется в виду), соотнесенную со структурой языка (монады) как
целого, но и реальность артикуляционную. Для этого есть специальные приборы. То, что
я вам расскажу, звучит почти как нечто смешное, но, поскольку это часть освоения наше-
го с вами космоса, я как случайный участник тогдашних событий считаю, что может быть
полезно и об этом знать. Когда человек еще не побывал в космосе, не было увереннос-
ти, долетит ли до нас здесь на земле то, что первые космонавты там наверху будут гово-
рить, таким образом, чтобы мы это поняли. А что делать, если там человек будет что-то
говорить, а технические средства не сработают? Для такого случая начали разрабатывать
очень сложную артикуляционную систему описания всего, что делает наш речевой аппа-
рат – губы, язык, гортань, – построили специальные приборы. Очень талантливый ленин-
градский инженер-физиолог Валерий Александрович Кожевников работал вместе с же-
ной, выдающимся ленинградским физиологом Людмилой Андреевной Чистович [Ко-
жевников, Чистович (ред.) 1965], дочерью крупного ленинградского психиатра Андрея
Сергеевича Чистовича, специалиста по шизофрении (его работа сравнительно недавно
посмертно издана). Так вот, Кожевников и Чистович разрабатывали такие артикуляцион-
ные приборы, которые нужно было взять космонавту на случай, если его не услышат на
земле, чтобы мы получили на земле записи этих датчиков, которые бедняге были бы встав-
лены в рот. Слава богу, все это не потребовалось, но по этому поводу я должен был посе-
щать секретный отдел, когда работал в их лаборатории в Ленинграде, потому что всё, что
было связано с космосом, было сугубо секретным. Это такая мелкая деталь. Но важно то,
что артикуляционные приборы дают непрерывную запись движения органов речи. Я тогда
довольно много этим занимался, так что представляю себе именно эту часть очень конк-
ретно. По записи приборов я мог восстановить произнесенный текст без ошибок, превра-

106
тить непрерывную запись движений органов в последовательность символов – дискрет-
ных (прерывных) фонем.
А акустическое описание речи, сейчас тоже вполне совершенное, дает изданное на
русском языке, забавным образом, даже более подробное, чем английский текст (там не-
которые приложения были переведены, которые не вошли в типографское издание в Шве-
ции) книги шведского инженера Гуннара Фанта, который работал с фонологами вместе
[Фант 1964].
Можно описать речь как непрерывный акустический поток, соответствующий не-
прерывным движениям всех органов речи. Но для языка, для его функционирования, для
смысла слов на самом деле, оказывается, это не так важно. А что важно? Важно для каж-
дого языка, чтобы говорящий и слушающий различали очень небольшое количество эле-
ментов, которые мы называем фонемами.
В русском языке М (твердая, как мы говорим в просторечье) и М’ (мягкая) – это раз-
ные фонемы, потому что слово МАЛ отличается от слова МЯЛ, и слово МЕЛ отличается
от МЭЛ (например, в заимствованном email = ИМЭЙЛ – такая комбинация МЭ в интелли-
гентском типе произношения отличается от МЕ в ИМЕЛ). Это я вам привожу минималь-
ные пары. Но минимальные пары – это только часть того, что нам нужно, чтобы показать,
что есть фонемы. Так или иначе, фонемы – это элементы звуков, которые различают смыс-
лы. И таких элементов в каждом языке очень мало. Я вам могу сказать, сколько пример-
но.
Языки, в которых около десяти фонем – это крайняя музейная редкость. Вот сейчас
очень популярен язык пирахан на севере Бразилии в бассейне Амазонки, его очень мно-
го обсуждают в разных работах, потому что это язык, в котором почти нет числительных.
В языке пирахан 11 фонем, что ненамного меньше численности фонемного инвентаря со-
седних языков бразильского ареала.
Примерно такое же или несколько большее количество фонем в языках тихоокеан-
ского бассейна, например, в языке айнов (это древнее население Японии: Хоккайдо и на-
ших Курильских островов) – 16 фонем, как и в австралийском языке аранта; см. об этом
и других типологически сходных языках: [Иванов 1988]. Я как лингвист всегда осуждаю
все споры о Курильских островах, потому что не правы ни те, кто говорят, что это япон-
ские острова, ни те, кто говорит, что это русские острова. Это острова, где туземное на-
селение – айны (я занимался архивом одного православного священника-алеута, который
ездил служить церковную службу в середине XIX в. к айнам, тогда все Курильские остро-
ва были заселены айнами). Их называли мохнатые айны (hairy ainus). Они физически вне-
шне поразительно не похожи на японцев. Но сейчас их язык практически исчез (я с трудом
нашел айнскую старуху, спевшую для меня айнские песни, в доме престарелых на Хоккай-
до вдали от Саппоро); хотя недавно японский парламент его признал одним из реальных
языков Японии, но говорить-то на нем уже некому. Так вот, это тихоокеанские языки, в ко-
торых минимальное число фонем.
Замечательный французский фонолог Андре Жорж Одрикур когда-то приезжал в Рос-
сию в качестве начинающего ботаника учиться у Николая Ивановича Вавилова и стал лин-
гвистом потому, что Вавилов его спросил: “Зачем приехали?” – “Изучать историю расте-
ний и их одомашнивания”. Вавилов сказал: “Тогда станьте лингвистом, потому что это
можно понять только через названия растений”. Одрикур не только стал лингвистом, но
и вырос в крупного фонолога. Он занимался фонологией языков Тихого океана и написал
очень интересные работы по географии фонем. Он показал, что действительно языки вок-
руг Тихого океана (включая, как мы теперь видим, между прочим, и Амазонию – то есть
в широком смысле “вокруг Тихого океана”) отличаются от других языков малостью чис-
ла фонем в зависимости от числа говорящих и характера двуязычия [Haudricourt 1946, 68–
69; Haudricourt 1961, 5–10]. А наибольшее известное мне количество фонем – в некото-
рых северо-западно-кавказских языках, в частности, в недавно вымершем убыхском (81
фонема) и в абхазском языке (в его бзыбском диалекте 75 фонем: 67 согласных, 2 глайда
и 6 гласных [Бгажба 1964]). Это почти рекорд. Сергей Анатольевич Старостин, наш выда-
ющийся лингвист, который занимался восстановлением возможной фонологической сис-

107
темы общего праязыка всех северокавказских языков, полагал, что в этом праязыке было
больше 100 фонем. Но это реконструкция, возможная, но не безусловная. Мы все-таки
склонны думать, что где-то от 10 до 90 – реальное число фонем в живых языках, доступ-
ных для наблюдения.
Эти цифры мне кажутся необычайно интересными. Они очень интересны с точки зре-
ния эволюции, потому что есть специальные работы о коммуникации млекопитающих:
как будто все млекопитающие, во всяком случае, все высшие типы млекопитающих име-
ют разные системы звуков, разного рода знаков, которыми они могут обмениваться, но
это всегда в пределах нескольких десятков. То есть человек отличается от своих эволюци-
онных предков не количеством исходного материала, который нужен для коммуникации.
Мы отличаемся тем, что мы с этим материалом делаем. А именно: отдельные звуки в со-
стоянии если не произнести, то хотя бы различить и все наши близкие родственники ант-
ропоиды: шимпанзе, гориллы и т.д., особенно бонобо – карликовые шимпанзе, но только
человек умеет из этого материала строить слова. И здесь начинаются гигантские количес-
твенные расхождения, в частности, с теми же шимпанзе. Сейчас замечательные опыты
обучения шимпанзе разным знакам, системам знаков (типа знаков глухонемых) показали,
как им трудно произнести большинство фонем: артикуляционная сторона у них сильно от-
лична от человеческой. Зато они могут сделать некоторое количество жестов, но это число
жестов будет в пределах сотен, а не тысяч и не десятков тысяч, как в человеческих языках.
Человеческие языки замечательны не сходным набором фонем, а тем, что из фонем над-
страиваются верхние уровни, как мы говорим.
Один из главных российских ученых, который основал современную фонологию, Ро-
ман Осипович Якобсон, работавший в эмиграции в Чехословакии, после в Швеции, в кон-
це жизни в Америке, считал, что многоуровневость – это вообще основное свойство че-
ловека в отличие от близкородственных ему существ на более низких ступенях эволюции.
С этой точки зрения он и находившийся под его влиянием великий французский антро-
полог Клод Леви-Стросс приходили к выводу, что такие многоуровневые построения над
унаследованным набором небольшого числа элементов можно обнаружить и в других ан-
тропологических системах, не только в языках.
Одним из чрезвычайно важных открытий, позволяющих связать зоосемиотику,
исследующую сигнализацию животных, с эволюционной биологией позвоночных, явля-
ется вывод, по которому число сигналов у каждого вида позвоночных ограничено такой
величиной п, что 10 ≤ п ≥ 50. Представляется вероятным, что соответствие среднего чис-
ла сигналов (от 20 до 40) в различных системах звуковой сигнализации обезьян сходно-
му числу специализированных на звуках нейронов в особых частях центральной нервной
системы (в частности, размер оперативной памяти), которые определяют этот параметр,
в процессе антропогенеза относительно мало изменились. Развитие шло не по пути уве-
личения числа первоначальных сигналов, а в направлении их превращения из неразложи-
мых на части знаков-сообщений в элементы, из которых складываются единицы высших
уровней (у обезьян в системе звуковой сигнализации отсутствующих). Так можно объ-
яснить в эволюционной монадологии (по Бугаеву) возникновение монад в человеческих
системах знаков. Основу их изучения заложили созданная с помощью Якобсона Пражская
фонологическая школа и Московская фонологическая школа (почти подпольная, в кото-
рую входил упомянутый мной друг Колмогорова П.С. Кузнецов и некоторые другие мои
университетские учителя). Они довели до нынешнего высокого уровня науку фонологию,
которая описывает разные системы языков мира. Есть труд кн. Николая Сергеевича Тру-
бецкого – всем известного представителя великого рода русских философов Трубецких,
он был в эмиграции профессором Венского университета и написал по-немецки книгу
“Общая фонология”, которая переведена и издана по-русски [Трубецкой 1960]. Якобсон и
Трубецкой создали современную теорию фонем, современную фонологию. Из наблюде-
ний, которые сделал Якобсон в поздних работах, я обратил бы внимание на его интерес
к Древней Индии. Он был вызван статьей английского индолога Джона Брафа (Brough)
о спхоте [Brough 1952, 73–77]. Это индийское понятие, которое, по интерпретации Бра-
фа, достаточно близко к нашему пониманию фонемы. Вопрос довольно сложный, пото-

108
му что есть и некоторые другие индийские представления, которые близки к идее фонемы
[Лысенко 2015]. Но так или иначе несомненно, что в индийской науке о языке не позднее,
чем на рубеже XI–X в. до н.э. (то есть не меньше, чем 3 тысячи лет назад) был выработан
подход к языку, который предполагает выделение таких элементов как фонемы. Вы знае-
те, что в Древней Индии была довольно развитая математика. Но мне представляется (на-
деюсь, не обидятся присутствующие здесь математики), что степень современности ин-
дийской фонологии и вообще индийской науки о языке, в частности, о санскрите, больше,
чем степень развитости математики. В некоторых пунктах они почти сходятся (в таких су-
щественных технических вещах). Вы знаете, что индийская традиция – одна из первых,
где был введен знак для нуля. Одно из обозначений для нуля – маленький кружочек – ис-
пользуется даже в лингвистике. У нас в современной лингвистике, которая ничего не зна-
ла о санскрите и о санскритских грамматиках древности, было заново открыто понятие
нулевой формы. Ну вы понимаете, что если мы возьмем парадигмы типа русского стол,
стола, столу, столом, можно форму стол описать как тот же самый стол, у которого нет
никакого окончания, а значит, на другом языке мы скажем, что это нулевое окончание.
И представьте, что индийцы это поняли и обозначали лингвистический ноль тем же кру-
жочком, которым обозначался ноль математический. То есть это действительно были в ка-
кой-то степени связанные области знания. Это важно, поскольку мы в нашем общем про-
екте, который разрабатываем коллективными усилиями, имеем в виду также и китайскую
науку. Безусловно, китайская наука о языке испытала очень сильное влияние вот этих ин-
дийских открытий примерно в среднекитайский период, после классического китайско-
го языка и той классической китайской философии, основных авторов которой вы знаете.
Это начало Средних веков. В Китае создаются классификации звуковых значений иерог-
лифических знаков, которые явно показывают, что это построено по образцу санскрит-
ских классификаций. Я имею в виду не вообще принципы классификаций звуков язы-
ка, а именно то, что классифицируются знаки, имеющие характер очень малого числа
существенных звуковых единиц.
Но существует одно огромное отличие, на которое я прошу обратить особое внима-
ние, мне кажется, что это очень важно для любых сопоставлений фонологических сис-
тем звуковых отношений в языке с тем, что мы видим в языках типа китайского. Для та-
ких языков, как китайский, вьетнамский и большое количество языков Юго-Восточной
Азии, а также для многих языков Африки к югу от экватора существенно то, что слова
различаются не только фонемами, отдельными звуками, но и тонами. Сейчас это очень ув-
лекательная область исследования, это новый период в изучении лингвистики в послед-
ние годы, связанный с некоторыми замечательными генетическими открытиями. Вы знае-
те, что открыт один ген, который, по-видимому, регулирует в какой-то степени овладение
устным языком, и он оказался общим для наших предков – Homo Sapiens Sapiens и неан-
дертальцев. Это такое большое открытие последних лет, сделанное генетиками. Но так
же, по-видимому, вероятна гипотеза, разработанная одним шведским генетиком вместе
со шведским лингвистом, о том, что различие тоновых и нетоновых языков связано тоже
с некоторыми генетическими предрасположениями. Проблема очень серьезная. Она свя-
зана опять с нашей основной проблемой дискретности и континуальности. Дело в том,
что, когда мы говорим, что китайские слоги mā má mă mà различаются тонами, то есть у
этих слов разные значения (одно значит “лошадь”, а другое – по значению совершенно
ничего не имеющий общего с этим глагол), мы немножко упрощаем ситуацию. На самом
деле, слова противопоставляются фонемами и музыкальным тоном – высотномелодичес-
ким движением, которое характеризует весь слог в целом. И тут возникает масса проблем.
Часть из них поставил и решал наш великий фонолог, загубленный Сталиным (есть в рас-
стрельных списках подпись Сталина при его фамилии), замечательный лингвист Евгений
Дмитриевич Поливанов, который на свою беду был также одним из создателей китайской
компартии и руководителем одной из дальневосточных секций Третьего интернационала,
такой человек “того времени”. (Краткое изложение результатов моих многодесятилетних
занятий биографией и трудами Поливанова я попробовал дать последний раз в научно-по-
пулярной книжке [Иванов 2013]2.) Он – создатель такого варианта фонологии, который

109
предполагает, что основной единицей в языке типа тонового являются не только фонемы,
а силлабемы, то есть единицы, которые реализуются в слоге – в слоге типа МА, или типа
МАТ, или типа МАХ и т.д., типов слогов гораздо больше; я сказал, что фонем может быть
от 10 до 90, а есть языки, например, классический тибетский, где несколько сот слогов, не
во всех языках очень много слогов, но есть языки с огромным количеством слогов. И тут
проблема дискретности и континуальности встает со всей серьезностью. И поскольку ве-
роятны (не безусловны, но вероятны) генетические различия, кажется допустимой такая
гипотеза, что языки Homo Sapiens Sapiens, когда человек возник в южной Африке, по-ви-
димому, все были тоновые. По-видимому, расселение шло по южному побережью Азии
примерно после 70–50 тыс. лет до нас. Расселялись тоновые языки. А определенная груп-
па языков другой ветви древнего населения Земли открыта совсем недавно благодаря на-
шим находкам денисовцев на Алтае, другая генетически к ним близкая группа пралюдей
обитала на Новой Гвинее и в Австралии. И это область, где фонологические тоны отсут-
ствуют, где для различения смыслов слов используется только чисто дискретное противо-
поставление. Мы с вами унаследовали особенности того, что было открыто Якобсоном.
Он написал целую работу в эпоху, когда популярна была евразийская идея в русской эмиг-
рации, – работу о евразийском языковом союзе. Оказалось, что на территории бывшей
Российской империи и практически бывшего Советского Союза примерно на расстоянии
от литовского языка до японского в промежутке нет тоновых языков. Литовский язык име-
ет тоны и японский язык имеет тоны. А все языки в промежутке не имеют тонов [Jakobson
1971]3. И кажется, что это наследие очень далекого прошлого. Есть такая несколько не-
ожиданная проблема. Конечно, генетика говорит о том, что человечество в целом едино.
Но в этом едином человечестве, как сейчас выясняется, смешалось не меньше трех вет-
вей: Homo Sapiens Sapiens, неандертальцы и так называемые денисовцы – те, которые род-
ственны этим людям на Новой Гвинее, в Австралии и на нашем Алтае (откуда денисовцы).
Такое впечатление, что все-таки это реальные различия, которые как-то продолжаются и в
дальнейшей истории человека, отчасти связанные с генетическими различиями. Поэтому
фонология в ее традиционном виде дает очень хорошую и целостную картину тех языков,
в которых есть только фонемы. Фонология не очень хорошо описывает те языки, которые,
как китайский, имеют также набор силлабем, тонов, которые различают слоги. Поскольку
мы о различии этих языков можем судить не только по этим звуковым особенностям, мне
представляется, что это весьма интересно.
В конце я хотел бы еще коснуться двух вопросов.
Один вопрос: в какой степени подход к описанию языка, который предложен струк-
турной лингвистикой – Якобсоном, Трубецким и другими, – применим не только к уров-
ню фонем, может быть, силлабем, но и к другим уровням языка, например, к теории смыс-
лов?
Это вопрос очень серьезный, потому что, в частности, в нашей стране даже при учас-
тии ряда лингвистов моего поколения (я сам в какой-то степени участвовал, если не в
окончательных результатах, то в предварительных обсуждениях – это период, лет сорок
назад, когда мы начали серьезно заниматься автоматическим переводом) были созданы
работы, получившие известность во всем мире, которые основаны на попытках описания
смыслов слов и словаря языка, исходя из возможности выделения некоторых, как их на-
зывали в лингвистическом сленге тех лет, семантических множителей. Одним из первых,
кто в американской лингвистике этим занялся, был не профессиональный лингвист, а про-
фессиональный синолог Эрвин Рейфлер (Erwin Reifler), который написал тогда большую
работу “Расщепление атома в синологии” [Reifler 1949, 239–254]. Я с ней познакомился
как с главной новостью в науке, когда работал в Институте точной механики и вычисли-
тельной техники.
Рейфлер исходил из того, что значения слов в китайской иероглифике можно предста-
вить в виде комбинаций некоторых элементов. Приведу стандартный пример (у Рейфлера
были другие, сложные) – пример, которым часто пользовались наши авторы, скажем, Сер-
гей Михайлович Эйзенштейн, наш великий режиссер, который был японистом по обра-
зованию, поэтому много писал об иероглифике. Пример такой: как иероглифом написать

110
слово “подслушивать”? Изображается иероглиф “дверь” и иероглиф “ухо”. Ухо, подстав-
ленное к двери, означает “подслушивать”. На самом деле это не значит, что мы разлага-
ем значение слова на два кусочка. То есть, когда Рейфлер говорил, что это что-то вроде
расщепления атома, что нам удалось на основе китайской иероглифики и ее сравнения с
другими языками добиться расщепления смыслов слов, это было некоторое преувеличе-
ние. Более того, тут есть одна очень интересная проблема, которую я вам сформулирую –
я знаю вопрос и не знаю ответа. Вопрос мой такой: в какой степени все научные теории, в
частности, те, о которых я сегодня вам говорю (скажем, теории фонем, силллабем, слогов,
звуков), можно сформулировать в языке, в котором нет существительных? Моя гипотеза
(это не ответ, но гипотеза, тоже вопрос) состоит в том, что языки, имеющие в основном
глаголы, не в состоянии создать науки в том смысле, в котором мы понимаем науку. А если
есть существительные, то вполне естественно может возникнуть идея дискретных эле-
ментов, и отдельные части такой системы будут называться существительными. Но если
имеют место глаголы, то ситуация резко изменяется. Из серьезных математиков, занимав-
шихся этим вопросом, я бы сослался на Рене Тома. Он утверждал, что его теорию катаст-
роф (то, что упомянутый мной Арнольд считал скорее теорией особенностей) можно ис-
пользовать для описания значений глаголов. У него есть работа, переведенная на русский
язык в “Успехах математических наук”, в которой описывается значение глаголов с такой
точки зрения [Том 1975, 199–221].
Там вроде бы ничего похожего на дискретные элементы семантики нет. Хотя в нашей
стране была создана и получила мировую известность теория семантических элементов –
как бы аналогов фонем для уровней смыслов языка – в работах Игоря Александровича
Мельчука и других, кто отчасти, к сожалению, работает уже и не здесь4; тем не менее я
склонен думать, что не все смыслы языка, в частности, не все смыслы, передаваемые, ска-
жем, глаголами в языках типа того же русского, таким образом описываются. Это первый
вопрос, который я сформулировал как вопрос, касающийся того, что, мне кажется, не ук-
ладывается в идею языка как набора дискретных элементов.
А второй вопрос – это вопрос о степени разложимости самих дискретных элементов
на более мелкие, более элементарные части. Это попытался в фонологии сделать все тот
же Роман Якобсон – замечательный ученый с большой фантазией и оригинальным мыш-
лением. Он мне, между прочим, рассказывал, что в этом пункте он разошелся с Трубец-
ким. Такое драматическое описание позволю себе привести, хотя это уже скорее история,
чем история науки. Немцы вступают в Чехословакию и Якобсон должен перейти на под-
польное положение. Трубецкой – в Австрии, которую аннексирует Гитлер, и Трубецкого
как одного из идеологов евразийства, считавшегося антифашистским движением, вызы-
вают в Гестапо и допрашивают. В этот момент Якобсону удается на несколько дней встре-
титься с Трубецким. О чем они спорят? О чем они разговаривают? Один – переходя на
подпольное положение, другой – на самом деле просто уже погибая (он вскоре умер от
сердечного приступа) после допроса в Гестапо.
Они обсуждают возможности расщепления уже не смыслов, а фонем. То есть можно
ли путем дальнейшего анализа прийти к тому, что хотя фонем мало, на самом деле, эле-
ментов, которые можно выделить в фонемах, еще меньше. Можно создать то, что Якоб-
сон предложил назвать differential features. Эти работы переведены на русский язык, вы
можете почитать, есть сборники “Новое в лингвистике”. Во втором томе мы перевели раз-
ные работы того же Фанта, которого я упомянул вместе с Якобсоном, Якобсона и Морриса
Халле [Якобсон, Фант, Халле 1962, 173–230] – его ученика, соавтора знаменитого Ноама
Хомского и т.д. Проблема такая. Я упомянул вам М и М’ в русском языке. Что это такое?
Это противопоставление носового (то есть имеющего отношение к проходу воздуха через
нос) смычного (то есть воздушная струя размыкает губы, когда проходит через них, или
проходит через нос), который также является губным (потому что, если у вас насморк, то
М вы произнесете как Б, если будет закрыт проход через нос), и кроме того, это звук, ко-
торый может быть смягчен, палатализован (это значит, что язык поднимется к верхнему
нёбу) или не будет смягчен. Каждый из этих признаков: носовость, наличие воздуха, губ-
ность (участие губ, что, как сейчас мы знаем, регулируется специальным геном для язы-

111
ка), палатальность (возможность поднятия спинки языка к нёбу) – каждый из этих призна-
ков можно считать отдельным. Число признаков гораздо меньше, чем число фонем в тех
языках, где, скажем, 80 фонем. Имеет ли это смысл? Вообще есть ли нужда в том, чтобы,
создав некоторую систему дискретных единиц, которые описывают данную совокупность
явлений, потом начинать уменьшать и сводить число элементов, нужных нам для систе-
мы, к минимуму?
Я в перерыве разговаривал здесь об ученом, который занимался сходным, как мне
кажется, подходом, но сейчас вернулся к лингвистике. Это американский физик Марри
Гелл-Ман, которого я иногда вижу, он приезжает ко мне из Санта-Фе в Лос-Анджелес.
Гелл-Ман, в общем-то, пришел к теории кварков, именно пытаясь как бы навести по-
рядок в системе более сложного характера. Мне кажется, что по отношению к фонологии
вопрос остается открытым. Можно создавать грамматики (я сам участвовал в такой рабо-
те), в которых пытаться описать не только набор фонем в данном языке, но и набор при-
знаков, которые являются универсальными (они более или менее общие для всех языков
мира, в этом, конечно, положительные свойства этих признаков), их мало (это тоже как
будто положительное свойство), но вместе с тем система выглядит достаточно искусст-
венной. И кроме такой теоретической красоты, я, честно говоря, большого толка в ней не
нахожу. Вот это, пожалуй, два случая, где мне кажется, что построение описания языка как
системы дискретных элементов – монад – оказывается под вопросом.

Дискуссия по докладу Вяч.Вс. Иванова

Буданов: Вячеслав Всеволодович, спасибо огромное за такой содержательный до-


клад! У меня есть два вопроса. Первый: если есть интонирование в половине, так, услов-
но говоря, языков мира, их генезис весьма специфичен, то не означает ли это, что у этих
народов более развитый музыкальный слух и, соответственно, музыкальные средства? Ну,
Вы знаете, что есть многоступенные музыкальные строи…
Иванов: У меня, конечно, есть сильные подозрения по поводу различий в воспри-
ятии и производстве музыкальных тонов. Я уже немного намекал на то, что есть сомне-
ния в общем тезисе о полном генетическом единстве человечества. Что касается Африки,
имеются основания для допущения очень большой вероятности того, что, во всяком слу-
чае, часть ее населения, которая очень давно там, в Африке, живет, имеет некоторые пред-
расположения именно к звуковым системам. Знаете, меня просто поразило одно антропо-
логическое описание. Описание игрушек в одном африканском негритянском племени.
Это современная Африка. Антрополог, который это описывает, говорит, что игрушек в на-
шем смысле – нет. Таких, чтобы они были зрительные, чтобы их можно было пощупать,
потрогать…
Буданов: Погремушки, да?
Иванов: Только звуковые. Они существуют только как звуковые фокусы. Родители
придумывают разные звуковые игры, типа наших рифм, созвучий разного рода, переста-
новок слогов и т.д. И это – главное развлечение детей. Они с младенчества начинают иг-
рать в звуки языка.
Буданов: И первые протоязыки были без согласных. Как пение, просто интонирова-
ние…
Иванов: Это как раз очень важное отличие именно Homo Sapiens Sapiens, например,
от неандертальцев. Для того чтобы были достаточные фонемные различия между разны-
ми типами гласных, нужны не только полости рта, но полость гортани и над ней надла-
рингальная полость и фарингальная полость зева. Также и носовая полость. Мы пользу-
емся этой системой полостей, произнося гласные, а их нет ни у одного антропоида, ни у
одной группы наших близких родственников, в том числе и у бонобо. Они со слуха могут
понять английскую речь, но сами ничего не могут сказать, потому что для нормальной че-
ловеческой речи нужны гласные, а они могут произносить только согласные, более-менее
похожие на наши. Сейчас сделаны такие потрясающие наблюдения над попугаями. Неко-

112
торые попугаи в состоянии сказать английское слово six с правильным значением: дают
шесть кубиков сахара, и попугай говорит six. Но другие числительные он не может про-
изнести, потому что произносит только согласные с-к-с, и то, что он не говорит “и” – мы
просто “дослушиваем” это. То есть у животных, во всяком случае, у всех животных, ко-
торые нам сейчас известны, нет способности произносить гласные. Значит, гласные – это
и возможность пения! Я думаю, что самое раннее, что возникает у человека и чем отли-
чаются некоторые народы в большей степени, – это возможность пения и музыки, осно-
ванной на пении. Это то, что в очень большом числе языков служит основой для памяти
культуры, потому что большие тексты передаются с помощью сказителей, которые запо-
минают до 20000 строк, и это все – музыкальное пение. Мне приходилось слушать испол-
нение песен, традиционных поэм под музыку сказителей разных народов Азии. Сейчас
это умирает, уходит, но мне приходилось слышать абхазское пение, я несколько раз слы-
шал пение среднеазиатских сказителей, слышал, как поют индусы. У них до сих пор ос-
тались люди, которые умеют Веды исполнять как музыкальный текст, и у нас, на нашем
дальнем Севере России, еще есть отдельные люди, которые могут воспроизвести то, как
когда-то пели былины или старины. Но в России это совершенно уходит… Я в Литератур-
ном музее был на вечере, на котором современный сказитель – сын сказителя – давал нам
послушать запись, как его отец исполнял былину. Потом он сам включился, но через не-
сколько строк опять обратился к записи. То есть сейчас это – умирающий способ. Но еще
несколько поколений назад какая-то часть нашей русской культуры передавалась таким
образом.
Аршинов: Спасибо за замечательный доклад, вызывающий множество мыслей и ас-
социаций. Вы вначале упомянули о сложности, колмогоровской сложности и т.д. В пос-
ледние годы возникло новое междисциплинарное направление исследований сложности,
претендующее на интеграцию естественно-научного и социогуманитарного знания в кон-
тексте так называемой “парадигмы сложности” (Э. Морен). Я недавно приобрел книгу
шведского лингвиста, посвященную рассмотрению языка как сложной системы.
Иванов: Из выдающихся шведских специалистов идеи колмогоровской сложности
развивал Пер Мартин-Лёф, профессор Стокгольмского университета. Он снова приезжал
с докладом в Москву на празднование столетия Колмогорова.
Аршинов: Каково Ваше мнение о развитии этого направления и о его перспективах?
И второй, с этим же сопряженный вопрос, может быть, чуть-чуть наивный, но естественно
напрашивающийся. Можно ли определить меру сложности языков, когда мы говорим, что
этот язык сложный, трудный, а этот язык простой и т.д.? Я понимаю, что это многомерное
явление, но какие-то шкалы интегральной сложности языка имеет смысл вводить или нет?
И еще сразу второй вопрос, также связанный со сложностью языка, а точнее, с его кванто-
во-подобными свойствами. На прошлой встрече в РГГУ несколько лет назад5 Вы упомя-
нули о теореме Белла, зеркальных нейронах, в которых это неравенство Белла использу-
ется для выявления квантово-подобных свойств языка. В каком смысле следует понимать
квантово-подобные свойства языка, о котором Вы говорили? Эта целостность, вроде бы,
состоит из частей, а, с другой стороны, не разлагается?
Иванов: Значит, прежде всего, проблема сложности. Колмогоров считал, что можно
оценивать сложность некоторого, скажем, текста по характеру программы, в простейшем
случае, это относится к эпохе раннего развития теории автоматов, когда он одновремен-
но с Рэем Соломоновым (Ray Solomonoff, 1926–2009), доказавшим основную теорему, со-
здавал это. Можно посмотреть, сколько раз система, использующая, ну, скажем, ноль и
единицу, строит отдельные части в чрезвычайно длинной программе. Можно сосчитать
звенья этой программы. Ю.И. Манин недавно делал доклад на конференции у нас в уни-
верситете к столетию Израиля Моисеевича Гельфанда, и потом он сделал этот доклад в
папской академии в Риме [Манин 2014]. Я получил его по рассылке, внутри нашей акаде-
мии. Исходя из колмогоровских идей, его ученик и продолжатель Леонид Анатольевич Ле-
вин тогда же, в 1970-е гг., напечатал очень интересные количественные оценки некоторых
вещей, которые описываются колмогоровской сложностью [Левин 1976а; Левин 1976б; Ле-
вин 1976в; Левин 1977]. У Манина это изложено также и в его учебнике математичес-

113
кой логики, который издательство Springer выпустило по-английски [Manin 2010]. Вот ка-
кая чрезвычайно интересная идея возникает (это отчасти ответ и на Ваш третий вопрос).
Можно оценить очень сложные программы. Но, оказывается, в истории культуры и в исто-
рии языка мы отчетливо замечаем тенденцию к сокращению программ, то есть к уменьше-
нию сложности. Манин стал говорить об уменьшении затраты усилий. Я не помню точно
его выражения, но речь идет о том, что люди стараются как можно меньше сделать, если
можно, то делать поменьше. У нас в лингвистике по отношению к языку это прекрасно
разработано. Есть книжка Джорджа Ципфа, автора знаменитого закона Ципфа, которая на-
зывается The Principal of the Least Effort (“Принцип наименьшего усилия”) [Zipf 1932; Zipf
1949]. Очень хороший французский лингвист, один из создателей фонологического опи-
сания разных языков, Андре Мартине, написал книгу, которая по-русски отчасти переве-
дена (не все главы), она называется по-французски Economie des changements phonétiques,
“Экономия фонетических изменений” [Мартине 1960]. В ней та же самая идея. И, нако-
нец, я Вам уже говорил о великом Поливанове, который погиб в сталинское время, от руки
Сталина, можно сказать. Поливанов издал книжку в духе своих политических убежде-
ний, где пытался оценить возможности применения социальных идей марксизма в язы-
кознании [Поливанов 1931]. В одной из вошедших в книгу статей он утверждает, что всё
развитие языка можно объяснить человеческой ленью. Почему сейчас мы мучаемся от
этих сокращений? Я в Америке их терпеть не могу. Дело доходит до того, что практичес-
ки текст нельзя понять, если он деловой, из-за сплошных сокращений… Мы, к сожале-
нию, перенимая худшее, как всегда, перенимаем и эту особенность. Но почему это про-
исходит? Обратимся к истории языка. По-французски слово “вода” мы сейчас пишем как
e-a-u , а произносим “о”? Когда-то это была просто aqua, и от этой aqua во французском
слове осталась одна фонема. И это, в общем, более или менее нормально для языка. Че-
ловек устроен, действительно, таким образом, что действует этот принцип наименьшего
усилия, и никуда от этого не деться. Мы этим не унижаем человека, а просто пытаемся по-
нять некоторые простые факторы его развития. Так что мне представляется, что вот с этой
точки зрения Ваш вопрос о сложности языка находит неожиданный исторический ответ:
язык стремится к упрощению. Вот Гелл-Ман в наших разговорах высказывал такую идею,
что, судя по тому, что он пытается сейчас понять (он участвует во многих лингвистичес-
ких работах), от языковых фактов складывается впечатление, что ранние системы более
сложны, чем возникающие потом. То есть понятие “пиджин инглиш” вполне реальное, то
есть некоторая система, если она работает, старается сделать себя более удобоваримой,
более понятной.
Кобзев: Поскольку речь зашла о Евгении Дмитриевиче Поливанове (1891–1938), я
предпошлю своему вопросу короткую справку о нем. В 1930 г. в Московском институте
востоковедения им. Н.Н. Нариманова он вместе с другим замечательным китаистом и та-
кой же жертвой “великого террора”, Алексеем Ивановичем Ивановым (1877/8–1937) из-
дал книгу “Грамматика современного китайского языка”. Недавно, в марте 2014 г. в Ин-
ституте востоковедения РАН на 44-й конференции “Общество и государство в Китае”
нынешний директор Института языкознания РАН Владимир Михайлович Алпатов сде-
лал о ней специальный доклад, который полностью опубликован [ОГК 2014, 524–540].
Эта книга любопытна тем, что под одной коркой два китаиста разных поколений и фор-
маций описали один и тот же язык абсолютно противоположным образом. Представитель
старой школы Иванов, следуя традиции миссионерской грамматики, находил склонения
у неизменяющихся слов, а Поливанов, основываясь на новой лингвистической методоло-
гии, характеризовал китайский язык как принципиально отличный от европейских. Вы-
вод из этой истории таков, что одну и ту же языковую реальность можно описывать со-
вершенно по-разному, например, обнаруживая в китайском языке чуждую ему латинскую
грамматику или не усматривая в нем вообще никакой грамматики, что также делали неко-
торые исследователи. Теперь мой вопрос. Все-таки, мне осталось неясным в Вашем рас-
сказе об очень важном, действительно, репрезентативном китайском языке, два момента.
Петербургский лингвист, профессор Вадим Борисович Касевич утверждает, что европей-
ские языки, обычно называемые тоновыми, а именно, литовский, шведский, венгерский,

114
в строгом смысле не являются таковыми. Они не являются такими же тоновыми, как ки-
тайский, принадлежащий к категории восточных языков, одним из определяющих призна-
ков которых выступает тоновый характер. Разделяете ли Вы эту точку зрения? Это пер-
вое. А второе – осталось неясным Ваше мнение по поводу фонем в восточных языках, где,
если учитывать их тонированность, количество фонем существенно больше. В частности,
в современном китайском языке количество фонем оказывается даже на порядки больше
указанных чисел. Округленно в нем 400 слогов, или слогоморфем, а современная система
четырех тонов дифференцирует их до полутора тысяч. И, возможно, процедура вычлене-
ния из них какого-то значительно меньшего количества фонем, как делали, скажем, мис-
сионеры, ориентировавшиеся на западные алфавиты, будет похожа на ту процедуру, ко-
торую Вы описали, как выявление, так сказать, биологических признаков формирования
звука и которая, с Вашей же точки зрения, может дать красивый, но не вполне достаточ-
ный ответ.
Иванов: Вы знаете, такие языки, как шведский, действительно имеют некоторые осо-
бые тоны. Меня, когда я в университете осваивал шведский язык, учили какому-то патри-
отическому стихотворению о Швеции, где в последних слогах именных форм обязательно
повышение тона (stilla, björkar) – обязательно надо поднимать вверх интонацию, без это-
го это будет неправильно. Почему это не тот тон, о котором мы говорим по отношению к
китайскому? Шведское повышение тона касается слога внутри формы слова, а в китайс-
ком важен слог (силлабема) как таковая. Вы знаете, это касается и литовского языка, но в
нем диахронический, динамический ответ будет – движение тона то же самое, что в китай-
ском. Почему? Потому что близко родственный литовскому латышский язык имеет сис-
тему тонов, которые реализуются в каждом слоге, во всяком случае, в некоторых диалек-
тах. А в литовском – преимущественно в одном слоге в слове. Но если из двух родствен-
ных языков в одном возможен тон на каждом слоге, а в другом тон только в определенных
слогах, то это значит, что вторая система – результат лени. Если лениться говорить по-ла-
тышски, то получается литовская система. На самом деле проблема здесь другая и очень
сложная. Сейчас существует идея, что это генетически наследуется, но, скажем, у китай-
цев, во всяком случае, у основного населения Китая, по-видимому, язык происходит от не-
которого типа языка, в котором, может быть, тонов не было. И китайские тоны, возможно,
развились в последующий период. Здесь возникает очень много проблем. Что же касает-
ся количества, то Вы правы. Число силлабем, число слогов гораздо больше, вот возьмем,
я занимался у Рериха-младшего, буддолога, Юрия Николаевича Рериха, классическим ти-
бетским языком, и в тибетском языке несколько сот слогов, которые, соответственно, в
старом тибетском письме обозначались особым образом. Сейчас там многое изменилось,
но в классическом языке 1000 лет назад было, действительно, огромное количество сло-
гов. Это особый тип языка, мы должны это понять. То есть я думаю, что на самом деле
кроме фонемных языков существуют силлабемные языки, но это нужно отдельно иссле-
довать.
Я не ответил на очень важный вопрос В.И Аршинова о квантовой механике. Есть пот-
рясающая статья Эйнштейна, Подольского и Розена “Можно ли считать, что квантово-
механическое описание реальности является полным?” [Einstein, Podolsky, Rosen 1935]6.
Они поняли то, что сейчас называется entanglement, – спутанное состояние. Это действи-
тельно поразительная аналогия зеркальным нейронам. Статья очень ясно написана, заме-
чательная работа на несколько страниц. Эйнштейн с соавторами говорит, что возможна та-
кая ситуация, когда какая-то элементарная частица, находящаяся на огромном расстоянии
от другой частицы (положим – где-то в Австралии), будет иметь те же самые характерис-
тики, что и та частица. Они предлагали это именно называть entanglement. Это абсолют-
но точно соответствует зеркальным нейронам, поэтому я высказываю такое допущение,
абсолютно недоказуемое. Вы знаете две книжки Пенроуза, где он пытается доказать, что
компьютер на самом деле не модель мозга [Penrose 1989; Penrose 1994]? А что модель моз-
га? А модель мозга получается, если мы примем некоторые принципы квантовой механи-
ки. В этом случае возникает вопрос: а не действует ли здесь преддверие законов такого
рода, не может ли быть, что будущее компьютера – квантовое? Сейчас очень много напе-

115
чатано такого, что очень близко к реальному осуществлению. И все основано, в общем,
на этом принципе entanglement. Нам же нужно создать такой компьютер, который отноше-
ния, выявляющиеся на квантовом уровне, будет потом делать понятными для нормального
компьютера. Это возможно только с помощью entanglement. Но в таком случае, это прин-
цип соотношения левого и правого полушарий, если правое полушарие – квантовое, а ле-
вое полушарие… Значит, мы придумываем все время модели каких-то частей собствен-
ного тела. Первый период – компьютерная революция – это период, когда были созданы
компьютерные модели левого полушария, а мы вступаем в период компьютерных моде-
лей правого полушария, поэтому наше сегодняшнее заседание имеет большие перспекти-
вы для будущего науки.
Буданов: Можно просто внести историческое уточнение? Сейчас бытует такая, не
знаю, сознательно или бессознательно рожденная терминология… Дело в том, что эффект
ЭПР (Эйнштейна – Подольского – Розена) назывался сначала парадоксом, так как, хотя
Эйнштейн его и сформулировал, он не верил в то, что это будет открыто в эксперименте,
что так будет на самом деле. Это был парадокс, опровергавший копенгагенскую интер-
претацию квантовой механики. Эйнштейн, собственно, предъявил это как парадокс, а вот
Бор сказал, что да, пройдет время, будут эксперименты, поэтому, хотя сегодня мы стали
называть этот феномен “эффектом”, но эффектом-то его объявил Бор, поэтому историчес-
ки правильнее было бы называть явление эффектом Бора – Эйнштейна – Подольского –
Розена. Это сейчас в научной культуре бытует как заслуга Эйнштейна, а заслуга его в том,
что он обострил вопрос до парадокса, хотя сам как раз отрицал его разрешимость в рам-
ках квантовой механики. Сейчас, позвольте, я задам еще вопрос, по поводу зернистости,
как это понималось у Лузина. Возможно, это аналогично “зернистости” в физике. Дело в
том, что когда вы обращаетесь к методам математической физики, и у вас, допустим, есть
уравнение теплопроводности, или термодинамики, или еще что-то, Вы обычно смотрите
на приращение какой-то физической величины к малому времени или малому прираще-
нию координаты. И физики говорят о “физически-малом”. Допустим, говорят: Δp – прира-
щение давления, то есть возможность разрешения и понятия давления или температуры,
которое, однако, при еще меньших масштабах не улавливается, или само понятие давле-
ния исчезает. То есть, когда мы имеем дело с физикой, то всегда есть граница зернистости
физических величин, и в этом отличие от математики. Например, переход от классическо-
го понятия вещества к атомам на наноразмерах. Не имел ли в виду Лейбниц нечто подоб-
ное? И второй вопрос: в квантовой физике, когда мы говорим о частице – не только о ее
массе, но и ее местоположении и ее скорости, то возникает так называемое соотношение
неопределенности Гейзенберга, утверждающее, что неопределенность ее координат, ум-
ноженная на неопределенность импульса в одновременном измерении, больше, чем пос-
тоянная Планка. То есть возникает фазовая ячейка, и вот это – то минимальное зерно для
разрешения частицы и возможности ее обнаружения, ниже которого уже пойти нельзя.
Сегодня зернистость может быть интерпретирована на квантовом уровне уже вполне фи-
зически осмысленным образом. Что имел в виду Лузин под зернистостью, когда говорил
о Лейбнице?
Иванов: Я полагаю, что Лузин имел в виду конкретно теорию Лейбница, в которой
речь шла именно о некотором языке описания. То есть он обсуждал то, что, мне кажется,
вообще было важно не только для Лузина, а для всей так называемой “Лузитании” (это
большая группа математиков, куда входили наши крупнейшие математики). У меня со-
здалось впечатление, что они все заимствовали у Лузина интерес, в основном, к тому, что
мы бы назвали метаязыком, к тому, на каком языке описывается данное явление. Не конк-
ретные физические свойства. То, о чем Вы говорите, открыто квантовой механикой мно-
го позже, а то, о чем я говорю, – это работа, хотя и напечатанная в 1943 г., но явно отра-
жающая работы Лузина раннего, сравнительно, периода. Основные его работы по теории
множеств – это 1910-е гг., начало 1920-х гг. Лузин был человеком мистических настрое-
ний, в основном он интересовался современным развитием идеи Кантора, и я думаю, что
главный интерес был такой: понять, как создать математическую теорию, которая бы опи-
сывала явления с помощью отдельных элементов, граница между которыми отчетлива и

116
проводима. А Лузину представлялось, что в других трактовках, в частности, ньютонов-
ской, этого нет.
Лысенко: Вячеслав Всеволодович, я хотела бы тоже задать вопрос. Меня интересу-
ет, собственно, монадология. Дело в том, что монада, с моей точки зрения, кардинальным
образом отличается от атома. Атом – это часть, то есть атом не имеет иной идентичности,
кроме как идентичность части чего-то. Тогда как монада – это уже некая целостность.
Иванов: Она – целый мир просто!
Лысенко: Да, да! Монада неразложима ни на какие составляющие, мы в ней не мо-
жем выделить никаких самостоятельных частей. Это синтетическая, а не механическая
целостность. И поэтому для объяснения каких-то сложных явлений с помощью монад
нужны дополнительные допущения, потому что, в принципе, монада и объяснять-то ни-
чего не может. Мы не можем с помощью одного целого объяснить какое-то другое целое,
не допуская статус части. Что Лейбниц понимал под монадой – это отдельная история, это
очень сложный концепт у него, а вот что понимал под монадой Флоренский?
Иванов: Не столько Флоренский, сколько Бугаев… Флоренский следовал Бугаеву – и
Кантору, надеясь достичь синтеза идей двух этих ученых. Монада для него – это группа =
множество по Кантору.
Лысенко: Мы можем начать с Бугаева.
Иванов: Я думаю, он понимал под монадой некоторую дискретную величину, с кото-
рой можно оперировать по законам того, что сейчас мы назовем теорией алгоритмов. Он
занимался именно этой теорией.
Лысенко: У него это просто дискретная величина. То есть она не имеет отношения к
монадологии Лейбница, а является просто синонимом атома своего рода?
Иванов: Я думаю, что это попытка разработать такой язык, в котором были бы толь-
ко дискретные элементы с обозначенными границами. Откуда проблема этих окон или от-
сутствия окон. Помните, в книжке Норберта Винера – такой полупопулярной, но тем не
менее излагающей целостную концепцию первоначальной кибернетики – в конце в одной
из последних глав говорится как раз о монадах Лейбница [Винер 1958]. Винер считал, что
это начало современной кибернетики. То есть для него это было началом описания того,
как мы мыслим, и описания результатов нашего мышления в виде некоторых последо-
вательностей дискретных элементов, включенных в определенную программу. Я думаю,
только так.
Лысенко: Там бинарность не присутствует? Или присутствует?
Иванов: Присутствует. Я думаю, что, во всяком случае, те работы Лузина, на которые,
кстати, опирался тот же Колмогоров в поздних своих трудах (я имею в виду математиче-
ские работы), в основном посвящены именно этому.
Лысенко: Хорошо, тогда у меня следующий вопрос. Ваша лекция на круглом столе
“Атомизм и алфавитный принцип” [Иванов 2014], которая была посвящена проблеме эво-
люции языков в связи с эволюцией человека, показала нам, что сегодня лингвистика вы-
ходит за свои обычные пределы и идет навстречу очень многим другим наукам, в частнос-
ти, палеонтологии, генетике, биологии. Можно ли говорить о попытках лингвистической
рефлексии в отношении проблем физики и математики?
Иванов: Я думаю, физика сама движется в эту сторону. Вот сейчас, вы знаете, получил
премию норвежского короля наш Андрей Дмитриевич Линде за инфляционную теорию,
а его книжка, которая есть и по-русски [Линде 1990] и по-английски, кончается рассуж-
дением, что надо на самом деле заниматься не физикой, а делать одну общую науку, куда
бы вошла и психология, и все остальное. Думаю, что это правильно, и науки в XXI в. по
этому пути, наверное, и пойдут. Математика – это вообще, конечно, гуманитарная наука,
которая почти неотделима от лингвистики, поскольку это науки о знаках и языках… Она
занимается просто немножко другими типами языков, но в конце концов лингвисты мо-
гут что-то предложить и по поводу других, так называемых искусственных языков. А что
касается физики, то я думаю, что очень существенна так называемая социальная физика.
Я приведу пример, может быть, не из лучших – это давно сделанная работа: двое амери-
канских ученых (Айберал и Cудек) пытались написать уравнение для раннего периода

117
возникновения городов [Iberall, Soodak 1978] ср.: [Иванов 2007]. И они пришли к выводу,
что можно из тома Ландау и Лившица [Ландау, Лифшиц 1986], посвященного гидродина-
мике, извлечь такие уравнения, которые очень хорошо опишут, как большие массы – мас-
сы людей – могут образовывать такого рода сочетания, которые мы потом называем го-
родами? Значит, на самом деле, историки, которые не хотят этого использовать, просто
слишком консервативны. Может быть, нам не обязательно быть сверхноваторами, но во-
обще, вероятно, полезно. Другие науки полезны, хотя бы как метафоры. Юрий Иванович
Манин напечатал книгу “Математика как метафора” [Манин 2010], но если она метафора,
то почему нам ее не применить?
Кобзев: У меня конкретный вопрос по выступлению. Вы коснулись вопроса о ки-
тайской фонологии, которая вроде бы возникла под влиянием индийской. Ну, во-пер-
вых, надо заметить, что это одна из самых развитых традиционных наук Китая. Я готов
согласиться, что какое-то влияние было, хотя, мне кажется, здесь можно и сомневать-
ся, как и в индийском приоритете использовании нуля. Пока, насколько мне известно,
с равными основаниями и китайцы претендуют на первенство в создании этого зна-
ка и порождении соответствующей идеи. Возможно, сходным образом обстоит дело и
с фонологией. Наш крупнейший специалист по китайскому языкознанию С.Е. Яхон-
тов, описывая историю китайской фонетики, подчеркивал, что “она совершенно не
знает разделения речи на звуки”, и называл лишь вероятным индийское влияние на
понимание китайцами возможности разложения слога на инициаль и финаль (в мето-
дике фань-це). Повторяю, что интуитивно я вполне допускаю подобное влияние. Мо-
жет быть, вы тут представите какие-то новые данные, его подтверждающие. Но самый
интересный вопрос в следующем (это как бы дополняет вопрос В.Г. Лысенко). Если
фонетические таблицы, которые составляют сущностное ядро классического китай-
ского языкознания, навеяны индийцами, в частности, буддистами или предполагаемы-
ми “монахами-индусами”, которые располагали алфавитом, то почему их создатели не
использовали последний как инструмент для выявления действительно эффективной
дискретной и атомарной системы, а действовали традиционным и противоположным,
то есть “монадным”, образом, сложное опять объясняя через сложное: иероглиф – че-
рез иероглиф же, хотя им нужно было показать его звуковую структуру? Иначе гово-
ря, если бы там присутствовали какие-то алфавитные знаки, то ли индийские, то ли
им подобные, и соответствующим образом были устроены фонетические таблицы, то
было бы совершенно ясно и понятно, откуда что навеяно. Но там же таких знаков нет!
Как тут быть все-таки?
Иванов: Вы знаете, значит, первый вопрос – это такой: что для данной системы кажет-
ся более естественным? Есть один язык, не похожий, прямо скажем, на китайский, но гео-
графически из этой же зоны, по-видимому, связанный с языками мяо и яо – то есть с язы-
ками Южного Китая. Современное его название – хмонг. Вот у этого хмонга такая очень
интересная судьба. Большинство носителей этого языка сейчас живет в Калифорнии.
Они бежали от всяких несчастий в Камбодже и т.д., и там возникла группа, но такая, поч-
ти секта, с руководителем секты, который, представьте, создал совершенно оригиналь-
ную систему письма для хмонг7. В этой системе для тонового языка предложен следую-
щий способ: сначала идет знак для тона, а потом знаки для отдельных составных частей
тона. И мне это показалось потрясающе интересным. Мы, конечно, пользуемся чем-то по-
хожим, потому что мы можем написать все эти фонемы, а потом написать отдельно ка-
кой-нибудь значок – номер, цифру. У него это выражено. Интересно, что он совершенно
не был специалистом по лингвистике, он был религиозным деятелем типа пророка. Но
поскольку он хорошо знал этот язык, он понял, что если создавать новую систему пись-
ма, она должна быть такого рода. Поэтому, конечно, в прямом виде нет непосредственного
воздействия алфавита, но там есть еще и много других функциональных семантических
различий, я сейчас о них не буду говорить, но в чем есть совпадения, что я имел в виду, –
это то, что с определенного времени в китайских классификациях звуковых особенностей
есть перечисление фонем губных, переднеязычных, среднеязычных, заднеязычных точно
в порядке грамматики Панини и т.д. Такой несомненный факт истории науки заключает-

118
ся в том, что были китайские ученые, которые в определенное время (повторяю: в начале
Средних веков, то есть совсем не древние философы, а филологи этого сравнительно бо-
лее позднего времени), безусловно, читали или слышали о трактатах индийских ученых.
Я имел в виду, что структура написания настолько аналогична санскритской, что несом-
ненно было влияние. Это было основным предметом кандидатской диссертации Сережи
Старостина [Старостин 1989].
Аристов: Может быть, это известная вещь… Допустимо ли сказать, что, когда Борис
Бугаев, то есть Андрей Белый, определял соотношение метра и ритма, на него повлияли
работы его отца, пусть, косвенным образом… ведь Белый учился на физико-математичес-
ком отделении?
Иванов: Вы знаете, у него была идея, что надо создать экспериментальную эстетику.
То есть он считал, что эстетика должна быть наукой, которая будет иметь теоретическую
сторону. Теоретическая сторона должна была быть отчасти математической, в этом смыс-
ле он, конечно, находился под сильнейшим влиянием отца, но его вклад в это был в том,
что теория эта должна иметь экспериментальное подтверждение. И его работы по рус-
скому стиху, и более того, я скажу – его русские стихи, написаны на основе его вычис-
лений. Они, оказавшие очень большое влияние на всю русскую поэзию, связаны с этой
идеей экспериментальной эстетики. Он писал: “Храм яснится, оцепенев. В ночь выре-
занными крестами…”, до него таких строчек в русском языке не было. Так же написа-
на “Поэма конца” Цветаевой. Вместо обычного ямба – ударения на первом слоге, кото-
рый обычно безударный, а потом огромный безударный промежуток. Он придумал, что
это возможно и в русском стихе можно создать такие формы, и чтобы это закрепить, на-
писал какой-то корпус стихов, содержащих такого рода строки. Я думаю, что он, по су-
ществу, действовал, как художники времени Дюрера, когда они писали трактаты о том,
что такое перспектива. Например, на картинах Витторе Карпаччо видно, что он просто
иллюстрирует идею перспективы, изображает перспективу первого плана, второго пла-
на, глубинную композицию. См.: [Карпаччо web]. То есть просто картина у него – ил-
люстрация к теории, которую в это время он и другие создавали. Я думаю, что это было
и у Белого. А концепцию науки как математической теории плюс эксперимент он взял
у своего отца.
Аристов: Мне кажется важным следующее: одна из основных идей Бугаева-старшего
связана с теорией разрывных функций – в противовес континуальным, непрерывным. Мо-
лодой Белый внес и в поэтику, и в поэзию теорию разрывов, которая потом встречается у
Цветаевой, она на этом действительно построила свою поэзию. Можно добавить, что для
Пастернака слово “разрыв” было едва ли не поэтической категорией.
Вдовиченко: Поскольку мы здесь собрались, чтобы выяснять связь между атомисти-
кой и континуальностью в культуре и в науке, у меня такой вопрос: мир, который мы
хотели бы объяснять, существует вне нас? Язык и все, о чем мы сейчас говорим, есть
некий артефакт, результат человеческой деятельности. Насколько язык отражает и порож-
дается тем самым онтологическим миром, отражает ли он его структуры или навязывает
ему свои? Насколько онтология навязывает свои структурные связи нашей деятельности?
Возьмем, например, алфавит или речь, текст в обобщенном смысле. Мы знаем из генети-
ки, что записано в структуре ДНК, как бы независимо от нашего сознания, и эта запись
строится по определенному правилу, которое мы открыли потом. То есть: вся наша де-
ятельность по построению артефактов, в том числе и языка, является открытием мира или
его изобретением?
Иванов: Знаете, я думаю, что мы ответим на этот вопрос, когда будет понят-
но, как и почему возник язык. Мы этого пока совершенно не знаем. Мы знаем, что ка-
ким-то образом несколько сотен тысяч лет назад возник человеческий мозг, который
сделал возможным использование такого языка, и возник язык, пользующийся эти-
ми возможностями мозга. Причины, почему это произошло, никакая наука пока не объ-
яснила, и поэтому я считаю, что пока современные знания не дают никакого ответа
на Ваш вопрос.

119
Ссылки – References in Russian

Арнольд 2001 – Арнольд В.И. Нужна ли в школе математика? (Доклад на Всероссийской конфе-
ренции “Математика и общество. Математическое образование на рубеже веков”. Дубна, 21 сентяб-
ря 2000 года). М.: МЦНМО, 2001.
Бгажба 1964 – Бгажба Х.С. Бзыбский диалект абхазского языка. Исследования и тексты. Тби-
лиси: АН ГССР, 1964.
Беляев 1914 – Беляев В.А. Лейбниц и Спиноза. СПб., 1914.
Бибихин 2001 – Бибихин, В.В. Монадология / Новая философская энциклопедия. В 4 т. Под
редакцией В.С. Стёпина. М.: Мысль. 2001.
Бугаев 1893 – Бугаев Н.В. Основные начала эволюционной монадологии // Вопросы философии
и психологии. 1893. Кн. 17. С. 26–44.
Вежбицкая 2001 – Вежбицкая А. Понимание культур через посредство ключевых слов. М.:
Языки славянской культуры, 2001.
Вежбицкая 2002 – Вежбицкая А. Русские культурные скрипты и их отражение в языке // Рус-
ский язык в научном освещении. № 2(4). М., 2002. С. 6–34.
Винер 1958 – Винер Н. Кибернетика и общество. М.: Издательство иностранной литературы,
1958.
Иванов 1988 – Иванов Вяч.Вс. Современные проблемы типологии (К новым работам по аме-
риканским индейским языкам бассейна Амазонки) // Вопросы языкознания. М., 1988. № 1. С. 118–
131.
Иванов 1990 – Иванов Вяч.Вс. П.А. Флоренский и проблема языка / Механизмы культуры. М.:
Наука, 1990. С. 198–205.
Иванов 1999 – Иванов Вяч.Вс. Профессор Коробкин и профессор Бугаев (К жанровой харак-
теристике романа “Москва” Андрея Белого) // Москва и “Москва” Андрея Белого: Сборник статей.
Отв. ред. М.Л. Гаспаров. Сост. М.Л. Спивак, Т.В. Цивьян. М.: РГГУ, 1999. С. 11–28.
Иванов 2007 – Иванов Вяч.Вс. К семиотическому изучению культурной истории большого го-
рода / Иванов Вяч.Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т. IV. М.: Языки славян-
ских культур, 2007. С. 165–179.
Иванов 2010 – Иванов Вяч.Вс. История науки: методы и проблемы точного, естественно-науч-
ного и гуманитарного знания и их роль для культуры в целом // Иванов Вяч.Вс. Избранные труды по
семиотике и истории культуры. Т. VII, кн. 1. М.: Знак, 2010. С. 240–246.
Иванов 2013 – Иванов Вяч.Вс. От буквы и слога к иероглифу. М.: Языки славянских культур,
2013.
Иванов 2014 – Иванов Вяч.Вс. Фонема и письмо в древней культуре и их связь с атомизмом //
Вопросы философии. 2014. №. 6. С. 29–38.
Карпаччо web – http://allpainters.ru/karpachcho-vittore/9910-the-arrival-of-the-english-ambassadors-
vittore-karpachcho.html
Кожевников, Чистович (ред.) 1965 – Речь. Артикуляция и восприятие. Под ред. В.А. Кожевни-
кова, Л.А. Чистович. М.; Л.: Наука, 1965.
Колмогоров 1940 – Колмогоров А.Н. Об одном новом подтверждении законов Менделя // Докла-
ды Академии Наук СССР. Том. XXVII (1940). №1. Генетика. С. 38–42.
Колмогоров 1957 – Колмогоров А.Н. Теория передачи информации / Труды сессии Академии
наук СССР по вопросам автоматизации производства. М., 1957.
Ландау, Лифшиц 1986 – Ландау Л.Д., Лифшиц Е.М. Теоретическая физика. Гидродинамика. 3-е
изд., испр. М.: Наука. Гл. ред. физ.-мат. лит., 1986.
Левин 1976а – Левин Л.А. О различных мерах сложности конечных объектов (аксиоматическое
описание) // Доклады АН СССР. Т. 227, № 4 (1976). С. 804–807.
Левин 1976б – Левин Л.А. О принципе сохранения информации в интуиционистской математи-
ке // Доклады АН СССР. Т. 227, № 6 (1976). С. 1293–1296.
Левин 1976в – Левин Л.А. Равномерные тесты случайности // Доклады АН СССР. Т. 227, № 1
(1976). С. 33–35.
Левин 1977 – Левин Л.А. Об одном конкретном способе задания сложностных мер // Доклады
АН СССР. Т. 234, № 3 (1977). С. 536–539.
Лейбниц 1982 – Лейбниц Г.В. Монадология / Лейбниц Г.В. Соч.: в 4 тт. М.: Мысль, 1982. Т. 1.
Линде 1990 – Линде А.Д. Физика элементарных частиц и инфляционная космология. М.: Наука,
1990.

120
Лузин 1943 – Лузин Н.Н. Ньютонова теория пределов / Исаак Ньютон: 1643–1727: сб. ст. к
трехсотлетию со дня рождения. Под ред. акад. С.И. Вавилова. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1943.
С. 53–74.
Лысенко 2015 – Лысенко В.Г. Понятие варна (varṇa) в индийской мысли и атомистический под-
ход // Вопросы философии. 2015. № 5. С. 168–178.
Манин 2010 – Манин Ю.И. Математика как метафора. М.: МЦНМО, 2010.
Манин 2014 – Манин Ю.И. Закон Ципфа и вероятностные распределения Левина // Функ