Вы находитесь на странице: 1из 219

Вопросы философии. 2015. № 11. С. 5–37

Культурно-историческое сознание ученых-гуманитариев в контексте современных тенденций в науке: Опыт федеральных университетов. Материалы “круглого сто- ла – онлайн-конференции” 1

В мае 2015 г. журнал “Вопросы философии” провел в Калининграде “круглый стол – онлайн-конференцию” “Культурно-историческое сознание ученых-гуманитариев в кон- тексте современных тенденций в науке: Опыт федеральных университетов” на базе двух федеральных университетов (БФУ им. И. Канта, Калининград; ДВФУ, Владивосток) при участии философов московских ВУЗов (МГУ им. М.В. Ломоносова, МПГУ, НИУ ВШЭ). Участники обсуждали проблемы современной науки, ее превращения в социально-эконо- мический институт, последствия нарастания прикладных исследований. Ниже публику- ются материалы “круглого стола – онлайн-конференции”.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: философия и методология науки, теория познания, эпистемо- логия, фундаментальное, прикладное, гуманитарные науки, естествознание, достоинство знания.

Участники:

ПРУЖИНИН Борис Исаевич – доктор философских наук, главный редактор журнала “Вопросы философии”, ведущий научный сотрудник Института философии РАН, профес- сор Школы философии Факультета гуманитарных наук Национального исследовательско- го университета “Высшая школа экономики”, Москва.

АЖИМОВ Феликс Евгеньевич – доктор философских наук, профессор кафедры фи- лософии, директор Школы гуманитарных наук Дальневосточного федерального универ- ситета, Владивосток.

БАЛАНОВСКИЙ Валентин Валентинович – кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института Канта Балтийского федерального университета им. И. Кан- та, Калининград.

ГИЛЬМАНОВ Владимир Хамитович – доктор филологических наук, профессор ка- федры зарубежной филологии факультета филологии и журналистики Института гумани- тарных наук Балтийского федерального университета им. И. Канта, Калининград.

ГРАНОВСКАЯ Ольга Леонидовна – кандидат философских наук, доцент кафедры философии Школы гуманитарных наук Дальневосточного федерального университета, Владивосток.

1 Организация “круглого стола – онлайн-конференции” и подготовка его материалов осущест- влены при финансовой поддержке РГНФ, проект № 13-03-00336 “Концептуальный каркас культур- но-исторической эпистемологии и современные тенденции в методологии гуманитарных исследова- ний”. “Round table-online conference” was organized and prepared with financial support of RFH, project № 13-03-00336 “The conceptual framework of culture-historical epistemology and modern tendencies in methodology of humanities”.

ГРИФЦОВА Ирина Николаевна – доктор философских наук, профессор, заведующая кафедрой философии Института социально-гуманитарного образования Московского пе- дагогического государственного университета, Москва.

КУЗНЕЦОВА Ирина Сергеевна – доктор философских наук, профессор кафед- ры философии Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета им. И. Канта, Калининград.

МИКЕШИНА Людмила Александровна – доктор философских наук, профессор ка- федры философии Института социально-гуманитарного образования Московского педа- гогического государственного университета, Москва.

ПОВИЛАЙТИС Владас Ионо – доктор философских наук, профессор кафедры фило- софии Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета им. И. Кан- та, Калининград.

ПОЛЯНСКИЙ Дмитрий Викторович – кандидат философских наук, доцент кафедры философии Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета им. И. Канта, Калининград.

ПОПОВА Варвара Сергеевна – кандидат философских наук, доцент кафедры филосо- фии Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета им. И. Кан- та, Калининград.

САБАНЧЕЕВ Рустам Юнусович – магистр философии, Государственный академи- ческий университет гуманитарных наук, Москва.

СОРИНА Галина Вениаминовна – доктор философских наук, профессор кафедры фи- лософии языка и коммуникации философского факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, Москва.

ЧАЛЫЙ Вадим Александрович – кандидат философских наук, доцент, заведующий кафедрой философии Института гуманитарных наук Балтийского федерального универ- ситета им. И. Канта, Калининград.

ЩЕДРИНА Ирина Олеговна – магистр философии, Государственный академический университет гуманитарных наук, Москва.

ЩЕДРИНА Татьяна Геннадьевна – доктор философских наук, профессор кафедры философии Института социально-гуманитарного образования Московского педагогичес- кого государственного университета, редактор журнала “Вопросы философии”, Москва.

ЮРОВ Артем Валерианович – доктор физико-математических наук, профессор, про- ректор по научной работе Балтийского федерального университета им. И. Канта, Кали- нинград.

ЯЧИН Сергей Евгеньевич – доктор философских наук, профессор, заведующий ка- федрой философии Школы гуманитарных наук Дальневосточного федерального универ- ситета, Владивосток.

Цитирование: Культурно-историческое сознание ученых-гуманитариев в контексте современных тенденций в науке: Опыт федеральных университетов. Материалы “круг- лого стола – онлайн-конференции”. Участники: Б.И. Пружинин, Ф.Е. Ажимов, В.В. Ба- лановский, В.Х. Гильманов, О.Л. Грановская, И.Н. Грифцова, И.С. Кузнецова, Л.А. Ми- кешина, В.И. Повилайтис, Д.В. Полянский, В.С. Попова, Р.Ю. Сабанчеев, Г.В. Сорина, В.А. Чалый, И.О. Щедрина, Т.Г. Щедрина, А.В. Юров, С.Е. Ячин // Вопросы философии. 2015. № 11. С. 5–37.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 5–37

Cultural Historical Consciousness of Scientists-Humanitarians in the Context of Modern Tendencies in Science: Experience of Federal Universities. Materials of “Round Table – Online conference”

In May, 2015 “Voprosy Filosofii” held “round table online – conference” “Cultural Historical Consciousness of Scientists-Humanitarians in the Context of Modern Tendencies in Science: Experience of Federal Universities” on basis of two federal universities I. Kant BFU (Kaliningrad) – FEFU (Vladivostok) with participation of philosophers from Moscow universities (Lomonsov Moscow State University, Moscow Pedagogical State University, National Research University Higher School of Economics). Participants discussed problems of modern science, its transformation to the social economical institute, consequences of increase of applied researches. The materials of “round table – online conference” are published below.

KEYWORDS: philosophy and methodology of science, theory of cognition, epistemology, fundamental, applied, humanities, natural science, value of knowledge.

Participants:

PRUZHININ Boris I. – DSc in philosophy, editor in chief of journal “Voposy Filosofii”, IPhRAS distinguished research fellow, professor at School of Philosophy of faculty of Humanities at National Research University Higher School of Economics, Moscow. prubor@mail.ru

AZHIMOV Felix E. – DSc in philosophy, professor of philosophy department, director of School of Humanities at Far Eastern Federal University, Vladivostok. felix02@mail.ru

BALANOVSKIY Valentin V. – CSc in philosophy, senior researcher at department of Kant Institute at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. v.v.balanovskiy@yandex.ru

CHALY Vadim A. – CSc in philosophy, docent, head of department of philosophy of Institute of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. vadim.chaly@gmail. com

GILMANOV Vladimir H. – DSc in philology, professor at department of foreign philology of faculty of philology and journalism of Institute of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. gilmanov.wladimir@rambler.ru

GRANOVSKAYA Olga L. – CSc in philosophy, docent at department of philosophy at School of Humanities at Far Eastern Federal University, Vladivostok. nampishite@yandex.ru

GRIFTSOVA Irina N. – DSc in philosophy, professor, head of department of philosophy of Institute of social humanitarian education at Moscow Pedagogical State University, Moscow.

grif811l@yandex.ru

KUZNETSOVA Irina S. – DSc in philosophy, professor at department of philosophy of Institute of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. i_s_k@inbox. ru

MIKESHINA Ludmila A. – DSc in philosophy, professor at department of philosophy of Institute of social humanitarian education at Moscow Pedagogical State University, Moscow. mickeshina.lyudmila@yandex.ru

POLANSKI Dmitry V. – CSc in philosophy, docent at department of philosophy of Institute of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. dvpolianski@gmail. com

POPOVA Varvara S. – CSc in philosophy, docent at department of philosophy of Institute of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. varyud@mail.ru

POVILAYTIS Vladas I. – DSc in philosophy, professor at department of philosophy of Institute of Humanities at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. vladas. povilaitis@gmail.com

SABANCHEEV Rustam Yu. – master of philosophy, State Academic University for Humanities, Moscow. silvermarker@yandex.ru

SHCHEDRINA Irina O. – master of philosophy, State Academic University for Humanities, Moscow. semargel@mail.ru

SHCHEDRINA Tatiana G. – DSc in philosophy, professor at department of philosophy of Institute of social humanitarian education at Moscow Pedagogical State University, editor of journal “Voprosy Filosofii”, Moscow. tannirra@yandex.ru

SORINA Galina V. – DSc in philosophy, professor at department of philosophy of language and communication of faculty of philosophy at Lomonosov Moscow State University, Moscow. gsorina@mail.ru

YACHIN Sergei E. – DSc in philosophy, professor, head of department of philosophy at School of Humanities at Far Eastern Federal University, Vladivostok. yachin@land.ru

YUROV Artem V. – DSc in physics and mathematics, professor, vice-rector for research at Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. aiurov@kantiana.ru

Citation: Cultural Historical Consciousness of Scientists-Humanitarians in the Context of Modern Tendencies in Science: Experience of Federal Universities. Materials of “Round Table – Online conference”. Participants: Boris I. Pruzhinin, Felix E. Аzhimov, Valentin V. Balanovsky, Vadim A. Chaly, Vladimir H. Gilmanov, Olga L. Granovskaya, Irina N. Griftsova, Irina S. Kuznetsova, Ludmila A. Mikeshina, Dmitry V. Polanski, Varvara S. Popova, Vladas I. Povilaytis, Rustam Yu. Sabancheev, Irina O. Shchedrina, Tatiana G. Shchedrina, Galina V. Sorina, Sergei E. Yachin, Artem V. Yurov // Voprosy Filosofi i. 2015. Vol. 11. P. 5–37

Культурно-историческое сознание ученых-гуманитариев в контексте современных тенденций в науке:

Опыт федеральных университетов

Материалы “круглого стола – онлайн-конференции”

Пружинин 1 : Проблемное ядро темы, которая выносится для обсуждения на “круглом столе – онлайн-конференции”, я бы очень кратко сформулировал так: “прикладнизация” – “прикладнизация науки”. Признаюсь, я придумал это жуткое слово “прикладнизация” для того, чтобы привлечь внимание к процессам, которые весьма интенсивно протекают в сов- ременной науке и которые представляются мне, мягко говоря, весьма рискованными для науки как культурно-исторического феномена. Нет, не о катастрофе речь, но и разруши- тельные моменты в этих процессах очевидно присутствуют и они не случайны. По сути своей они являются реакцией науки на достаточно жесткий социально-экономический за- прос – мы живем сегодня в социальной среде, где на науку смотрят в значительной степе- ни потребительски. И это многое меняет в науке – от эпистемологических параметров вы- рабатываемого прикладного знания до общей организационной структуры современной науки и нравственной атмосферы в научном сообществе. Наука сегодня уже практически превратилась в гигантский социальный институт, что проявляется и на уровне дисциплинарной структуры науки, и на уровне отдельных исследо- вательских направлений, причем проявляется как в науках естественных, так и в науках гу- манитарных, пусть и по-своему. Кроме того, эти изменения обнаруживают себя и в системе подготовки научных кадров, и в целом в системе образования. Очевидно, что сами измене- ния – результат вполне объективного процесса, а не чьи-то происки. И дело отнюдь не сво- дится к тому, чтобы кого-то опровергнуть и что-то раскритиковать. Цель нашего обсуждения в том, чтобы понять происходящее как проблему – оценить перспективу (минусы и плюсы), наметить, что можно и нужно делать в сегодняшней ситуации. Иными словами, вопрос в том, каков смысл происходящих сегодня в науке изменений и к чему они могут привести. А привести они могут, и это сегодня уже очевидно, к самым различным последствиям, включая летальные для науки. Именно так. Есть культуры, где наука и сегодня не органич- на. Были в истории периоды, когда науки как особой социокультурной области деятель- ности не было. Надо полагать, возможна и будущая культура без науки. Философия сегод- ня ориентирована поисками условий, при которых наука сохранила бы свой социальный и культурный статус. Ориентирован на такой поиск и наш “круглый стол”. Очевидно, тематика нашего обсуждения является многоаспектной. Очевидно так же что все аспекты нашей темы важны, но не менее важно не утерять общую направленность обсуждения. И здесь я надеюсь не только на концептуальный такт участников, но и на то, что в этом “круглом столе – онлайн-конференции” представлены Калининград и Вла- дивосток (Балтийский федеральный университет и Дальневосточный федеральный уни- верситет), а также московские вузы (МГУ, МПГУ, НИУ ВШЭ). Два университета феде- ральных, с двух краев нашей гигантской страны! Разные региональные обстоятельства, разный опыт работы в контексте меняющей свои социокультурные очертания науки. Сов- ременные Интернет-технологии – скайп – позволяют нам обсудить этот опыт вместе, ос- мыслить ситуацию в целом, наметить магистральные направления и проблемные точки.

1 Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта РГНФ, проект № 14-03-00587 “Достоинство знания: ценностные основания культурно-исторической эпистемологии”. The research was made with the financial support from RFH, project № 14-03-00587 “The value of knowledge: the value grounds of culture-historical epistemology”.

Ажимов: Борис Исаевич, а вопрос можно задать? У меня вопрос ко всем участникам и, в первую очередь, наверное, все-таки к Вам, Борис Исаевич. Поскольку Вы задали тема- тику, тон, то мы воспринимаем сейчас прикладнизацию, о которой говорим, исключитель- но в негативном ключе. А поскольку мы, дальневосточники, как правило, оптимисты, то я хотел бы провокационный вопрос задать: а есть ли какие-либо плюсы в прикладнизации гуманитарной и, может быть, естественнонаучной сферы? И, в частности, если мы захо- тим оценить продуктивность нашей сегодняшней встречи, так сказать, измерить ее с точ- ки зрения прикладной эффективности, то нам помимо критики этой прикладнизации все равно придется прояснить, какие плюсы у нее есть. Я интуитивно тоже сейчас нахожусь на позиции, так сказать, критики прикладнизации, но, тем не менее, хочу для себя прояс- нить: на Ваш взгляд, Борис Исаевич, есть ли у прикладнизации позитивный смысл? Пружинин: Плюсов очень много, они очевидны. Результаты прикладнизации вокруг нас. Мы сегодня живем в мире, который создан на базе науки и благодаря ее техническим приложениям. Я просто хотел акцентировать другую сторону этого процесса. Разговор по схеме “с одной стороны… с другой стороны…”, как правило, результатов не дает. Конеч- но, очень провокационно звучит термин “прикладнизация”, но цель в том, чтобы найти формы (идейные и организационные), в которых наука может преодолеть некоторые ми- нусы этой самой прикладнизации. Еще в 1935 г. Петр Леонидович Капица говорил, что у нас часто путают фундаментальную науку и прикладную. Эта путаница продолжается и сегодня. Между тем, различие состоит в том, что результаты фундаментальной науки оце- нивают специалисты, т.е. научное сообщество, а результаты прикладной – в конечном сче- те, заказчик. Может ли это обстоятельство сказаться на научной деятельности, скажем, на сфере внутринаучных коммуникаций? Конечно, да. Вот пример, я его заимствую из жур- нала Nature [Begley, Ellis 2012 web], он яркий: в США попытались повторить результа- ты пятидесяти трех исследований в области молекулярной биологии раковых клеток. Из пятидесяти трех воспроизвести удалось только шесть. Остальные не воспроизводились. Первая мысль, естественно: это все фальсификации. Но нет, не так. Ситуация сложнее. Ситуация в том, что частной собственностью становится самая дорогая часть исследо- вания – метод. И, в результате, разрушается традиционная коммуникация науки. Когда в восемнадцатом, в девятнадцатом веке ученый что-то открывал (я про семнадцатый не го- ворю!), первое, что он делал – сообщал своим коллегам об этом. И они могли проверить, критически оценить. А сейчас? Сейчас “купите – проверяйте”. Разрушаются традицион- ные внутринаучные коммуникации, и научное сообщество вынуждено работать в новых условиях (см.: [Пружинин 2014]). Я уже не говорю про оборонную сферу. Очевидно, мно- гое меняется в науке. И вопрос в том, сумеем ли мы преодолеть такого рода негативные процессы и сохранить науку как область культуры, как сферу культурной деятельности, прежде всего, в рамках которой вырабатываются результаты, имеющие также и самое не- посредственное жизненное и практическое значение. Вот об этом хотелось бы поговорить. Кто хотел бы выступить? Ирина Сергеевна, может, Вы? Кузнецова: Я хотела бы такой аспект рассмотреть: прикладнизация гуманитарного знания и ее последствия для естествознания. В последнее время очень многие ученые, как за рубежом, так и в нашей стране (сошлюсь, например, на Георгия Геннадиевича Ма- линецкого) обращают внимание на то, что сейчас резко затормозился процесс появления принципиально нового знания. В Интернете я встречала утверждение, что по количест- ву фундаментальных открытий мы сейчас находимся на уровне 1600 г. Не знаю, насколь- ко точен этот расчет, но на его основании делался вывод чуть ли не о движении в новое средневековье. Я думаю, что такого рода рассуждения связаны именно с прикладнизацией философского и гуманитарного знания. Действительно, вместо мощной мировоззренчес- кой структуры, которая могла бы вовлекать в обсуждение фундаментальных проблем и ес- тественников, мы сегодня начинаем двигаться именно к прикладнизации. Причем и праг- матизм власти во всем мире тоже в этом движении заметную роль играет. Вспоминается замечание Сергея Петровича Капицы: “Сколько нужно под открытие закона всемирного тяготения Ньютону выделить?” Когда подобного уровня исследовательские задачи про- ецируются на простой финансовый расчет, на желание определить, каков от них экономи-

ческий эффект, когда гуманитарное знание сводится к разработке рекомендаций для власт- ных структур, то мы и получаем в науке ситуацию 1600 г. Это с одной стороны. С другой стороны, можно ведь говорить о прикладнизации в ином смысле. Я вспо- минаю нашего Владимира Никифоровича Брюшинкина, который говорил о прикладном кантоведении, о философских исследованиях, способствующих тому, чтобы глубочайшие мысли Канта и других мыслителей становились внутренним содержанием современного мировоззрения, прежде всего, мировоззрения ученых, занимающихся фундаментальным познанием. Например, можно говорить о том, что все исследования в области математи- ки великого Давида Гильберта имели своим источником, в значительной мере, его глубо- кий интерес к Канту. Вот в таком плане прикладнизация, конечно, могла бы быть весьма и весьма полезной. Между прочим, этот интерес Гильберта к Канту был сформирован в нем с детства его матушкой. А сегодня меня глубоко печалит то, что происходит в преподава- нии. В свое время на математическом факультете мы философию читали для математиков. На биологическом – для биологов, с тем, чтобы они все-таки видели какое значение это имеет для их науки. А сегодня – стандартизация программ и лекционных курсов, которая даже хуже прикладнизации в первом из упомянутых мной смыслов этого термина. Или, точнее, одно из ее следствий. Стандартизация образования – это чрезвычайно опасное яв- ление. И я думаю, что в этом, в частности, выражается кризис современной культуры в це- лом. Это кризис культуры мышления, в ходе которого глубокие теоретические рассужде- ния, серьезная философия уходят на второй план. И даже не на второй, а еще дальше. Пружинин: Спасибо. Вопросы? Сорина: Ирина Сергеевна, уточните, пожалуйста: не кажется ли Вам, что расчеты по количеству фундаментальных исследований, которые Вы упомянули, связаны с тем, что наука и научная деятельность в целом становятся чем дальше, тем более закрытой зоной?

В открытую печать попадает не так много. А о том, что, так сказать, хранится во всяких

сейфах, мы просто не можем знать. Может быть, в этом проблема, а не в том, что фунда-

ментальных достижений сегодня мало? Кузнецова: Я думаю, что в этих расчетах, при всей их условности, речь идет не только

об открытиях, которые составляют государственную тайну. Речь идет о том, что внутри са- мих прикладных исследований, которых становится все больше, возникает эта проблема.

В них возникает дефицит того, так сказать, светоносного опыта, который открывает даль-

нейшие познавательные перспективы. Вот пример. Мы сейчас все, так сказать, компьюте- ризованны, но ведь основы этого компьютерного мира – шестьдесят девятый год. В 1969 г. появился прообраз Интернета. Но таких прорывов, в общем-то, достаточно немного. На меня сильное впечатление произвела лекция Жореса Ивановича Алферова у нас в универ- ситете. Он говорил, что, собственно, вся наука прикладная в том смысле, что открытия фундаментальные спустя даже десятилетия или столетия все равно входят в жизнь. Меж- ду тем сегодня идет сокращение финансирования фундаментальных исследований – счи- тается, что они не столь актуальны. Но ведь через десять, двадцать, через сто лет резуль- таты этих исследований могут стать основой мощных прикладных исследований. Вот эту простую истину нужно, наверное, донести до тех, кто планирует финансирование науки и тем самым, можно сказать, влияет на процессы, происходящие в ней. Пружинин: Мы начали говорить о различных аспектах прикладнизации в конкрет- ных областях знания. Давайте продолжим эту тему. Грифцова: Да, я могу сказать о роли логики как пропедевтики научного мышления во- обще. Замечу, что проблемы, вынесенные в качестве темы этого “круглого стола” дейст- вительно очень важные, интересные и в некотором смысле необычные. Мы в таком ра- курсе давно не рассуждали. Я бы хотела сосредоточиться на вопросе, который поставлен теми, кто замыслил этот “круглый стол”: “Как в конкретной исследовательской области (в данном случае моя исследовательская область – это логика) данная тенденция приклад- низации может выглядеть?” На мой взгляд, здесь следует говорить о том, что для логики это проблема соотношения теоретической и практической логики, т.е. кантовский вопрос во главе стоит: как возможна практическая логика. И если говорить о данной проблеме прикладного значения логики, то, мне кажется, нужно рассматривать как бы три возмож-

ных варианта. Главный из этих трех, первый – логика как теоретическая, но занимающа- яся практическим рассуждением; второй вариант – логика как абстрактная система, кото- рая реализуется в конкретных предметных областях. И третий, о котором я хочу сказать еще два-три слова, – это логика как социокультурный феномен. Мы должны понять, какую

роль играет логика в современном обществе, в чем ее значимость для человека, т.е. то, о чем вы, Борис Исаевич, говорили во вступительном слове.

В этом смысле я вижу “прикладное” значение логики шире; наверное, это имеет зна-

чение для всех гуманитарных исследований. Сегодня гуманитарные исследования высту- пают не только в роли “технологий”, они развивают и поддерживают фундаментальные ценности общества. В этом смысле логика, конечно, является основой рациональности. Я полагаю, что рациональность – это базовая ценность общества, и сохранение логики, ее влияния в этом контексте очень важно. Здесь можно вспомнить К. Поппера, который гово- рил, что логика есть теория рациональной критики, а в свою очередь рациональная кри- тика – это основа свободного, открытого общества, в котором на первом месте стоит куль- тура переговоров, обсуждения, принятия решений и т.д. Мы все знаем, сколь плачевно обстоит дело с этими культурными компонентами в нашем обществе. Возникает вопрос:

как повернуть логические исследования в эту сторону? Только в этом смысле “приклад- низация” логики, на мой взгляд, имеет позитивный эффект, т.е. оборачивается фундамен- тальностью. Об аналогичном эффекте можно говорить и для философии, конечно. Не менее важный вопрос, вынесенный на наше обсуждение, о классификации наук, о том, насколько эффективно сегодня деление на естественные и гуманитарные. Вообще- то принято выделять еще и “формальные” науки, куда как раз попадают логика, математи- ка, ну, и некоторые другие современные науки когнитивные. Эти области знания являются

формальными, поскольку их приложимость не ограничивается только практической жиз- нью, ведь они занимаются структурами, универсальными (в смысле применимости) для всех научных областей. Думаю, что имеет смысл поставить вопрос о специфике процес- сов “прикладнизации” и “социализации” в формальных науках. Примечательно, что если посмотреть исторически, ретроспективно, то развитие ло- гики как области знания выглядит, с точки зрения “прикладнизации”, достаточно забав- но. Она начинает формироваться как практическая дисциплина. Потом, выражаясь сло- вами Николая Яковлевича Грота, идет тенденция к уравновешиванию теоретических и практических задач в логике (это в XVIII в. проступает). А затем развитие логики идет по пути неуклонного преобладания как раз теоретической ее составляющей. В результате в ХХ в. она превращается в формальную, формализованную область знания. Поэтому для современной логики, на мой взгляд, актуальная задача состоит в осознании собственной практической роли, т.е. возвращении себе фундаментальной культурной функции. Как это сделать реально? Это задача, конечно, и для самих логиков, но и не только. Здесь важно взаимное движение. С одной стороны, востребованность логики обществом, с другой – поворот логиков к социокультурным проблемам, их отклик на вызовы времени, на интел- лектуальные и духовные потребности общества. В этом смысле я вижу ее практическую значимость.

В завершение хочу привести слова В.Ф. Асмуса. Он говорил в одной из своих лек-

ций: “Ни одна наука не вправе отказаться от ответа на вопросы для чего она, какую цен- ность представляет она для жизни, какие изменения произошли бы в судьбе человечест- ва, если бы эта наука вдруг перестала быть достоянием культуры” ([Асмус 1995]; цит. по:

[Грифцова 1998, 3]). Вот вопрос, о котором Вы, Борис Исаевич, говорили. Что будет с об- ществом, если не будет логики? Когда-то здесь на калининградской земле, на чтениях па- мяти Владимира Никифоровича Брюшинкина, награждая детей, участвовавших в логи- ческой олимпиаде, я задала детям вопрос: что произойдет, если все будут изучать логику? Хорошо это или плохо? Один мальчик сказал: “будет плохо”, потому что все тогда будут понимать, анализировать и из-за этого будут ссориться. Я думаю, что наша культурная, фундаментальная миссия как ученых, как логиков состоит в том, чтобы сформировать по- зитивный образ логики в нашем обществе. Спасибо за внимание.

И.О. Щедрина: У меня вопрос к Ирине Николаевне, если можно. Вы говорите о гума- нитарных технологиях как проявлении прикладнизации. Но несмотря на их связь с куль- турой, с фундаментальными вопросами, которыми занимается гуманитарное знание, как по-вашему, будет ли продолжаться жесткое противопоставление логики как фундамен- тальной категории и как прикладного инструмента, или все-таки можно достигнуть рав- новесия между ними? Грифцова: Я думаю, это сложно очень разделить. У логики особый статус. Истори- чески сложилась ее двойственность. С одной стороны, она – теоретическая дисциплина, с другой стороны, она – элемент культуры в несколько большем смысле. У нее особый ста- тус. Не случайно, если мы посмотрим на историю интеллектуальной культуры, многие философы считали необходимым высказать свою позицию по отношению именно к логи- ке. Кто-то критиковал ее, кто-то пытался понять, кто-то прочитал ее по-своему (как Хай- деггер). Рассел считал логику ключом ко всякой метафизике и т.п. Это балансирование между фундаментальным и прикладным пониманием логики идет в философии постоян- но. Поэтому я думаю, что этот вопрос, Ирина, тема отдельного исследования, этим надо заниматься. У нас, к сожалению, нет традиции исследований, направленных на эту про- блему. Пружинин: Спасибо. Еще вопросы? Тогда, давайте продолжим. Сорина: Я хотела продолжить эту линию анализа прикладнизации логики, если так можно выразиться. Рассмотрим в качестве примера логику, превращенную в критичес- кое мышление. Именно в этом качестве она приобретает практический характер, стано- вится в каком-то смысле практической дисциплиной с позитивными коннотациями. Мы можем говорить о приложимости логики к расширению знания, к исследованию различ- ных проблем науки и культуры. Кстати говоря, в “Вопросах философии” много лет назад мы с В.С. Меськовым опубликовали статью, которая так и называется “Логика в системе культуры” [Сорина, Меськов 1996]. Отвечая на вопросы наших учителей Б.С. Грязнова и Б.Н. Пятницына, мы в ней показываем, что будет с культурой, если из нее убрать логи- ку. Обращаясь к современности, можно сказать, что именно критическое мышление про- является в работе с понятиями, с проблемами концептуализации, и именно эта проблема- тика присутствует во всех отраслях знания. Это можно показать на нескольких примерах. Прежде всего, проблема соотношения гуманитарных и естественных наук. Каким об- разом в естествознании происходит концептуализация? Как на этот процесс влияет фи- лософия? У меня, как и у каждого из нас, есть своя любимая цитата-ситуация. Приведу пример из беседы Н. Бора и В. Гейзенберга, которая опубликована в книге Гейзенбер- га “Физика и философия” [Гейзенберг 1989 web], в которой они, в частности, обсужда- ют вопрос о том, почему современные физики сохранили понятие “атом”. Ведь можно было найти что-то другое. Их ответ выстраивается следующим образом: потому что мы все учились в гимназии, мы все изучали философию, мы хотели быть поняты. Мы с Ири- ной Николаевной уже давно проводим вместе идею о том, что человек очень консервати- вен в своей интеллектуальной деятельности. Эта мысль весьма актуальна, особенно в сов- ременных условиях, когда усиленно культивируют инновационное развитие. Я вовсе не хочу сказать, что нет инновационного развития. Но для того, чтобы быть понятыми (осо- бенно на методологическом уровне), очень часто исследователи прибегают к устоявшим- ся, известным вещам. Именно в таких случаях вступает в силу критическое мышление, критический анализ. Думаю, на слуху у каждого проблема мягкой силы, ее роли в глоба- лизирующемся мире и т.д. Конечно же, все знают, что это словосочетание, слово-понятие, метафора пришло к нам из США, что вводит его Дж. Най (см.: [Най 2004 web]). Можно показать, почему он вводит именно это словосочетание. Но если мы обратимся к пробле- матике критического мышления, концептуального анализа, то можем с удивлением обна- ружить, что сама идея мягкой силы, практические проблемы, связанные с ее использова- нием, имеют очень длинную историю. Есть публикации, посвященные этой тематике (в частности, Ю.В. Ярмак прослеживает историю практического применения мягкой силы в истории культуры). В то же время, замечу, что в теоретическом контексте эту идею фор- мулировал еще Маркс.

В общественное сознание советской эпохи вошел знаменитый слоган, связанный с

именем Маркса: идея становится материальной силой, когда она овладевает массами. Об- ращение к работе Маркса “К критике гегелевской философии права. Введение” (1844), показывает, что его формулировка отличается от привычных интерпретаций в советских учебниках по историческому материализму, в то же время основополагающий смысл этой фразы не меняется. Восстановление формулировки Маркса в полном объеме позволяет, с одной стороны, увидеть теоретическое осмысление проблем использования мягкой силы в политической деятельности, сделанное задолго до Ная, с другой стороны, показать, что мягкая сила проявляется в качестве формы интеллектуальной деятельности. В своей ра- боте Маркс писал о том, что оружие критики не может быть заменено критикой оружием. Далее он уточнял, что “…материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой…” [Маркс 1955, 422]. И уже после этого формулировал мысль, которая стала осно- ванием для знаменитого слогана: “…теория становится материальной силой, как только она овладевает массами” [Там же]. На мой взгляд, именно эта идея оказывается факти- чески концептуальным ядром формирующегося понятия “мягкая сила”.

Другой пример. Питер Друкер, “гуру” менеджмента ХХ и даже XXI в. ввел понятие “работники умственного труда”. Для Друкера это понятие является важнейшим, оно поз- воляет ему показать изменения, происходящие в обществе, которое стремится к знаниям. Он говорит о том, что основные проблемы производительных сил современности будут связаны со сферой умственного труда. Друкер выделяет некоторые характеристики работ- ников интеллектуальной сферы: ответственность, способность к самостоятельному при- нятию решений, как бы опережающий взгляд на развитие и т.д. Но если мы проведем кон- цептуальный анализ кантовского понятия “класс мыслителей”, то станет очевидным, что два мыслителя говорят, фактически, об одном и том же, но только в разные эпохи. Только Питер Друкер как бы забывает о том, что у Канта уже было понятие, пересекающееся с его понятием, не учитывает в своих рассуждениях близкое по содержанию понятие из XVIII в. Возникает вопрос, почему это происходит? Почему начинают вводиться новые понятия, несмотря на то, что в истории уже есть подобные концептуальные образования? Почему здесь не проходит терминологической остановки, как, например, с понятием “атом”? Все это требует специального анализа. Вместе с тем замечу, что понятие “класс” очень нега- тивно воспринимается среди современных исследователей-гуманитариев. И неважно, что это класс мыслителей. Важно, что это “класс”.

В отличие от понятия “класс” понятие “soft power” ассоциируется с прогрессом, с тех-

ническим развитием, с современными компьютерными технологиями и т.д. Эти контекс- туальные особенности важно учитывать при концептуальном анализе, при использовании критического мышления. В этом контексте эффективность критического мышления как одного из вариантов “приложимости” логики мне кажется, очевидна. Спасибо. Пружинин: Может быть, у Владивостока, с берегов Тихого океана есть вопросы? Ажимов: Пока вопросов у нас нет. Повилайтис: У меня вопрос, касающийся не столько сферы науки, сколько препода- вания. Нужно ли в принципе в случае логики делать акцент на прикладных курсах? Зачем нам логика как учебная дисциплина? Способно ли развитие прикладных курсов логики спасти ее как учебную дисциплину в вузе? Наконец, можно ли считать этот путь “приклад- низации” логики перспективным? Можно ли говорить о ее спасении в ситуации уничто- жения классической логики, радикального ее сокращения и формирования учебных кур- сов по логике отдельно для правоведов, отдельно для историков, отдельно для биологов и т.д.? Или это начало “конца”, по-вашему? Грифцова: Давайте я еще два слова скажу. Это действительно сложный вопрос. Се- годня многие предлагают искать новые формы бытия логики в дискурсе, обществе, обра- зовании. И это должны быть такие формы, которые отвечают реальным запросам. Дейс- твительно, социальный запрос на аргументацию есть, о чем свидетельствует появление достаточно новой дисциплины под названием “неформальная логика”, которой я долго за- нималась (см.: [Грифцова 1998]). Причем она не только практически, но и теоретически развивается. Но все-таки обращаю ваше внимание, что это неформальная логика (с акцен-

том на слове “логика”). Ее теоретический базис необходимо сохранить, потому что если мы сразу начнем с практических приложений, то уходит осознание специфики науки, ее понятийного аппарата, терминологии. Без этого наука действительно погибает. Поэтому, я думаю, здесь должно быть гармоничное сочетание. На мой взгляд, неформальная логи- ка достигает такой гармонии, там есть основная часть и прикладная. Другой вопрос, что у нас просто мало возможностей для высокого уровня преподавания этой дисциплины. По поводу конца науки… У меня есть книжка Христиана Баумейстера “Логика” (см.:

[Баумейстер 1760]). Когда-то я читала лекции на курсах повышения квалификации по ло- гике, и мы со слушателями обсуждали судьбу логики. Кто-то из них открыл последнюю страничку “Логики” Баумейстера, где было написано: “конец логики…” (такими словами завершался учебник). И если сегодня можно говорить о “конце” логики, то только в таком смысле (“конец” учебника). Сорина: Я тоже скажу, так как этот вопрос был адресован и мне. Во-первых, можно ли заменить логику вот, например, курсом “Принятие решений”, курсом “Критическое мыш- ление”. Ответ однозначный: нет. “Логику” никаким другим курсом нельзя заменить. И.О. Щедрина 2 : Я хотела бы продолжить мысль Ирины Николаевны. Можно сказать, что функции логики как учебной и научной дисциплины в настоящее время берет на себя другое “свободное искусство” – риторика. В этом случае акцент делается не столько на теорию, сколько на практику, аргументацию. Студент в первую очередь обучается “гово- рению”, если можно так выразиться. Классическая логика остается некоторым каркасом, методологией – и, одновременно, уходит в тень как дисциплина. Процесс анализа, мыш- ления, взгляд на это “сверху”, а не “изнутри” становится все более проблематичным. И в этом контексте особую роль в гуманитарном знании начинает играть нарратив, с помо- щью которого в науку возвращается “объективированная субъективность”. Не секрет, что восьмидесятые положили начало волне интереса гуманитарных наук к нарративу – имен- но тогда, настаивают Харре и Брокмейер, ученые-гуманитарии пришли к мысли о том, что и устная, и написанная повествовательная форма “…составляет фундаментальную психо- логическую, лингвистическую, культурологическую и философскую основу наших по- пыток прийти к соглашению с природой и условиями существования” [Брокмейер, Харре 2000, 30]. Об этой же волне интереса пишет Шейгал: «Восьмидесятые годы ХХ века озна- меновали собой начало “нарративного поворота” в социальных науках, лейтмотивом ко- торого стало утверждение, что функционирование различных форм знания можно понять только через рассмотрение их нарративной, повествовательной, природы» [Шейгал 2007 web]. Помимо нарратива, этот поворот актуализировал целый ряд понятий (дискурс, кон- текст, текст), однако именно нарратив “в настоящее время претендует на междисципли- нарный статус в гуманитарных науках (в истории, психологии, социологии, социальной антропологии)” [Касавин 2009, 554]. Понятие нарратива активно применялось в литера- туроведении, лингвистике и теории литературы, однако сейчас приобрело более широ- кий спектр значений в гуманитарных науках в целом. Современные исследователи пыта- ются обнаружить специфические особенности нарратива среди других типов дискурса. “Не вызывает сомнения значимость нарратива не только в художественной литературе и ораторском искусстве, но в научном дискурсе” [Шейгал 2007 web]. В рамках проблемати- ки нашего “круглого стола” нарратив приобретает особую значимость, поскольку может эффективно связывать фундаментальные и прикладные гуманитарные исследования. Он придает действительности и общекультурный, и конкретный прагматический смысл, со- держит в себе целеполагание и мотивационный контекст высказывания. Он обладает та- кими свойствами (“специфическая дискурсивная включенность”, “открытый и текучий характер”), благодаря которым современная гуманитарная наука может использовать его для выхода на междисциплинарный уровень.

2 Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта РГНФ, проект № 14-03-00587 “Достоинство знания: ценностные основания культурно-исторической эпистемологии”. The research was made with the financial support from RFH, project № 14-03-00587 “The value of knowledge: the value grounds of culture-historical epistemology”.

Пружинин: Я хочу заметить, что мы все говорим о должном, а как дело обстоит ре- ально с преподаванием? Какое место занимают теперь логика, философия и другие гума- нитарные дисциплины в реальном учебном процессе? Думаю, что другие участники еще выскажутся по этому поводу. Я в свою очередь хочу заметить, что “прикладнизация” про- является в современных исследованиях и на уровне организации деятельности ученого. Ведь ни для кого не секрет, что большинство сегодняшних исследований грантовские. А это значит: жесткие ограничения по срокам исполнения, а также ориентация на практи- ческий результат. И тогда возникает противоречие между исследователем, ориентирован- ным на фундаментальную проблематику (в том числе и социокультурную), и научным менеджментом, требующим от него практическую значимость “здесь и теперь”, в конце каждого года (практически, немедленно). Как быть с этим? Что будет происходить с логи- кой в этих условиях? Меня было слышно на Дальнем Востоке? Ажимов: Да. Пружинин: Еще вопросы? Кто хочет высказаться? Гильманов: Борис Исаевич произнес слово, которое, с моей точки зрения, достаточ- но точно и драматично отражает положение дел не только в гуманитарном пласте сов- ременной науки. Более того, “прикладнизация” достаточно определенно характеризу- ет нынешнюю культурно-цивилизационную ситуацию в целом. Хотим мы этого или нет, но современная философия так или иначе диагностирует симптомы кризиса современной культуры, а культурологические исследования свидетельствуют о цивилизационном тупи- ке, из которого надо мужественно и аргументированно изыскивать выходы. Нужна соот- ветствующая логика действия, если угодно, квантовая, позволяющая как бы скачком вый- ти к новой социокультурной реальности. С моей точки зрения, весь драматизм нынешней культурно-цивилизационной ситу- ации как раз и заключается в необходимости прервать предшествующее историческое движение и поставить вопрос о новом векторе истории. Ибо сегодня механизмы социа- лизации, включая и “прикладнизационные” процессы в науке, по моему убеждению, не социализируют в сущностном плане, а скорее разрушают структуру личности и основы культуры, в том числе и научной. Мы, как мне представляется, находимся в той точке развития гуманитарного знания, где весьма актуальными представляются попытки спасти философию через герменевти- ку, предпринятые в работах Дильтея и в ставших уже хрестоматийными работах Рикера и Гадамера. В них речь идет о том, чтобы спасти философию именно как социально-куль- турный, цивилизационный фактор. Именно в этом плане я также рассчитываю на эффект нашего “круглого стола”. Известен ироничный вопрос Эйнштейна в одной из его послед- них лекций в 1935 г.: “Если мышь смотрит на Вселенную – изменяется ли от этого состо- яние Вселенной?” В этом же году Шредингер после обширной переписки с Эйнштейном опубликовал статью, в которой и появился его знаменитый мыслительный эксперимент с котом. И если сегодня попытаться дать ответ на этот вопрос, то можно констатировать: да, изменяется. Между прочим И. Кант предвосхитил ответ на этот вопрос: Вселенная изменяется в силу того, что кот, мышь, а точнее – сознание человека, все еще великая зона тайны. Она может быть раскрыта ни в коей мере не на основе подходов, ставших магистральными для самоубийственной цивилизации ХХ в. В этой связи я надеюсь, что дальневосточные кол- леги простят меня за некоторый, может быть, сумбур, и мы вместе способны создать со- вершенно новую, инновационную программу, а лучше даже, может быть, какую-то инс- титуцию. Может быть – Институт антропологии мира или онтологии мира. Но, в любом случае, главный вопрос всех этих инноваций должен вернуть нас к известному кантовско- му вопросу о человеке: что такое “я”? И этот вопрос в конечном итоге должен возвращать сегодня нас всех к тому, что Серль определил в знаменитой работе “Открывая сознание заново” как онтологию от первого лица. Нам сегодня, в нашей культурно-цивилизаци- онной ситуации, интенсифицирующей в сознании негативные последствия прикладниза- ционных процессов, нужно мужество, причем не ограниченное кругом университетской

элиты, а социально активное, буквально цивилизационно активное. Сегодня необходимо мужество, чтобы выйти из этой герменевтики саморазрушения мира, в которую мы сегод- ня попали. Спасибо. И.О. Щедрина: Я хотела бы добавить небольшую реплику о негативном аспекте при- кладнизации в наше время. В De dignitate et augmentis (“О достоинстве и приумножении наук”) Бэкон прописывает возможности ученых, говорит о практической пользе науки для государства, о пользе инноваций, но при этом разделяет прикладное и фундаментальное знание, опыты плодоносные и светоносные. Сейчас же от ученых требуют только практи- ческой ориентированности и фактически ничего другого. Гильманов: Так оно и есть. Пружинин: Спасибо. Еще вопросы, реплики? Дальневосточники? Мы все вас зовем

в бой. Сергей Евгеньевич, вы, я чувствую, готовы, да? Ячин: Практически, да. И вопрос будет практический. В вашем университете (я имею

в виду БФУ им. И. Канта), как и везде, аспирантам преподают курс философии и истории

науки. Как вы оцениваете отношение аспирантов-гуманитариев к проблематике человека? То есть обращаются ли они вообще к этой проблематике? Или иначе, остается ли сам че- ловек в гуманитарных исследованиях? Чалый: Спасибо за такой интересный вопрос. Судя по тем репликам, которые пос- тупают из зала, наполненного аспирантами (в том числе и гуманитариями), интерес есть. Философская антропология, например, наших филологов очень интересует. Более того, некоторые аспиранты просились специально на философские семинары вместе с нашими студентами-философами, чтобы именно антропологические свои запросы как-то удовлет- ворить. Но в курсе “История и философия науки” нет богатого, содержательного антро- пологического раздела. Вы сами знаете, курс имеет довольно жесткий учебный план, эти вопросы не включающий. Поэтому у нас нет специальных инструментов для удовлетворе- ния такого запроса, и мы можем действовать только в частном порядке. Кузнецова: Можно тоже небольшую реплику. Между прочим, именно в контексте под- нятой темы преподавания возникает еще и комплекс вопросов, связанных с этикой науки. Обратите внимание: свое изобретение А.С. Попов совершенно сознательно не стал патен- товать, объявив, что оно принадлежит всему человечеству. Скажем, М. Складовская-Кю- ри тоже не стала патентовать открытие радия, говоря о том, что это принадлежит челове- честву, и когда ей потребовался один грамм для опытов, все физики скидывались, чтобы его купить. Однако есть и другие примеры: некоторые ученые, сделав открытие, патенту- ют и требуют, чтобы их метод покупали. Перед нами две различных системы ценностей, которые как раз и формируют у ученых либо философичность и гуманитарность, либо – прагматизм. Пружинин: Спасибо, Ирина Сергеевна. Артем Валерианович, вы хотите что-то ска- зать? Юров: Я только пришел, я чуть-чуть посижу и послушаю. Повилайтис: Я хотел бы повернуть наш разговор. Да, мы все констатировали мину- сы современной ситуации в научных исследованиях. При этом остается вопрос: как нам с этим, собственно, жить, и что мы все-таки можем делать? Я думаю, одна из больших проблем заключается в том, что само понятие прикладнизации внутренне противоречиво. Оно включает взаимоисключающие тенденции, которые должны присутствовать одновре- менно – это практическая ориентированность (приложимость) и стандартизация. Прило- жимость подразумевает ориентирование на конкретные условия, на конкретные ситуации. Стандартизация предполагает универсальные УМК, общие лекции, перепечатанные мно- гократно, чтобы любой мог зайти в аудиторию и их читать. От нас требуют взаимоисклю- чающих вещей. Мы не сможем ни стандартизироваться хорошо, ни “приложиться” как следует. Это пункт первый. Пункт второй. Вопрос о заказе. Прикладные исследования подразумевают заказчика. Собственно говоря, проблема в экспертизе, в системе отбора: я не против прикладных исследований, вопрос в том, насколько они действительно важны. Этот отбор прикладных направлений должен хотя бы отчасти определяться самим науч-

ным сообществом. Я не уверен, что современный чиновник может эффективно сформули- ровать социокультурный заказ. Вы, Борис Исаевич, затронули грантовскую тему. Наболевший вопрос… И в этом кон- тексте надо сказать несколько слов о проблемах проектной деятельности: самый длинный грант у нас длится три года в РГНФ. При этом впервые мы узнаем о поддержке проекта в апреле, а финансирование получаем где-то в середине года. В результате, если корот- кий грант (годичный), то он длится не год, а только 6 месяцев (хотя требуют расписать де- ятельность в заявке на целый год). Что это значит реально? Либо исследователь, подавая заявку на грант, уже написал все заранее и тогда, собственно, финансирование не имеет смысла потому, что результат уже был достигнут. Либо, если быть честным и вести ис- следование в отведенные сроки после получения финансирования, то ты с треском про- валишь проект. Даже если у тебя трехгодичный грант, нет возможности заниматься фун- даментальными исследованиями, ты не успеваешь проверить гипотезы… При этом я как историк русской философии могу сказать: есть такие пласты реальности, в которых прак- тически ориентированные проекты работают. Я думаю, что мы недооцениваем необхо- димость составления баз данных, сканирования, всей этой технической работы, которая крайне необходима для нашей науки. Она способна вывести наши исследования на но- вый уровень. Есть вещи, которые мы должны и можем сделать: оцифровать все журналы, оцифровать переписку, оцифровать архивы. Такая деятельность в рамках проектов позво- лит нам повысить уровень средней кандидатской диссертации – повысить в разы: мы бу- дем изучать не только отдельные личности и их идеи, но и связи, между ними устанавли- ваемые. Вот это задача для прикладных проектов. Балановский: Хочу поддержать Владаса Ионо и спросить его: насколько я понимаю, определение того, является наука прикладной или нет, – это вопрос методологии. А мето- дологией науки занимаются как раз представители философского сообщества. В их силах расширить границы представлений о прикладном. Например, историко-философские ис- следования – являются ли они прикладными? Для тех, кто их проводит и для нормального хода образовательного процесса – безусловно. Может быть, стоит попробовать расширить представления о прикладном, чтобы исследования, имеющие практическое значение для нас, были таковыми и для грантодателей? Повилайтис: Я думаю, что это слишком оптимистичные взгляды, потому что если ты не попадаешь в нынешнюю наукометрию, то тебя не существует. Это, кстати, тоже про- блема. Что бы ты ни делал, что бы ты ни писал, если ты не публикуешься в ваковских из- даниях, то результат твой не виден никому. Мы пытаемся оценивать результаты научной деятельности по формальным критериям, а формальные критерии довольно легко имити- ровать. И чем формальнее критерии, тем легче они поддаются имитации. Я не думаю, что научное сообщество виновато, что мы так вот “оприкладнились”. Полагаю, что эта некая неизбежная реакция, продиктованная желанием выжить. Но да, надо искать выходы. И.О. Щедрина: Можно еще добавить? Небольшая реплика. Получается, мы упира- емся буквально в замкнутый круг. Вот вы сказали о том, что нужно оцифровывать ар- хивы, оцифровывать библиотеки. За примером далеко не нужно ходить: недавно сгорел ИНИОН. Многие раритетные издания исчезли безвозвратно именно потому, что ничего и не было оцифровано, не были переведены в электронный вид все те сокровища, которые там хранились. Но чтобы это было профинансировано – оцифровки, работа с Интерне- том, с ресурсами, со всеми подобными вещами, нужно вначале объяснить грантодателям их практическую пользу. А реальную практическую пользу все это принесет только в том случае, если будет уже готово, оцифровано. Повилайтис: Нет-нет, я просто поясню свою позицию: фундаментальные научные исследования могут дать и негативный результат. Мы можем работать три года, пять лет и

Мы часто не можем заранее сказать, что получим. А оцифровка,

не подтвердить гипотезу

сканирование, каталогизирование, создание сайтов с информацией – это такие исследова- ния, где мы заранее можем говорить о практической полезности результата. Т.Г. Щедрина: К вопросу о негативном результате. Два года назад мы проводили в г. Сочи выездной “круглый стол” с педагогами и главными редакторами гуманитарных

журналов по современным проблемам высшего гуманитарного образования. Приезжал туда и Алексей Владиславович Боровских. Он нас познакомил с дискуссией, которая раз- вернулась на страницах журнала “Педагогика”, где была опубликована совместная статья (см.: [Шадриков, Розов, Боровских 2012]) “Автореферат полностью отражает…”. Авто- ры критически проанализировали современные методические рекомендации по написа- нию диссертаций, которые разработали педагоги-чиновники. Они показали, что авторе- ферат не может полностью отражать результаты исследования, особенно в гуманитарных науках, что современная форма автореферата схематизирована, она не позволяет передать содержание проделанной ученым работы. При этом они ставили вопрос и о статусе “нега-

тивного” результата исследования (в том числе диссертационного). Именно об этом сегод- ня говорил Владас Ионо. На их статью откликнулась академик РАО Ирэна Веньяминов- на Роберт. Она написала ответ, в котором в жесткой и безапелляционной форме защищала существующие правила написания диссертаций, поскольку, с ее точки зрения, они “улуч- шают качество диссертационных исследований” [Роберт 2012, 111]. Вердикт И.В. Роберт:

негативный результат в диссертационном исследовании невозможен, а автореферат в обя- зательном порядке должен отражать результаты исследования… Для нас важно в этой дискуссии, что соответствие или несоответствие этим правилам-рекомендациям стано- вится сегодня для чиновников от педагогики единственным критерием оценки научной работы. Причем эти “формальные” критерии оценки распространяются не только на дис- сертационные исследования, они работают и при отборе научных проектов, которые фи- нансируются научными фондами. Попробуй анонсировать в заявке на грант “негативный” результат… Юров: А можно реплику? Я недолго присутствую и, к сожалению, скоро должен буду уйти, поэтому и решил сейчас высказаться. Во-первых, я хочу сказать, что сам термин “прикладнизация” я услышал только сегодня, так что специально на эту тему не думал. Во-вторых, смотрите: вот Большой адронный коллайдер, вот космические телескопы – Хаббл и т.д. Это самые масштабные научные проекты, хотя бы по количеству вложенных денег. Ну, и где тут прикладнизация? Это совершенно фундаментальные исследования в области космологии, физики элементарных частиц, ну, я про это много могу говорить. Извините меня, тут “приклад” даже рядом не стоял по любым меркам, пока, по крайней мере. Пружинин: Стоит, стоит… Юров: Да нет, не стоит! Вот Татьяна Геннадьевна упомянула про смешную историю

с “педагогами-чиновниками”, разработавшими “формальные” критерии оценки качества исследований, в том числе и гуманитарных проектов, нуждающихся в финансировании. Ключевой момент там, по-моему, сидит в слове “финансирование” – ведь ни один фонд (ни одна система критериев оценки проектов) не станет сегодня финансировать проект, в ко- тором анонсирован “негативный” результат. При этом и деньги там копеечные, а в случае

с коллайдером, телескопами вкладывают действительно огромные деньги, так что даже

одна страна себе не может позволить. Поэтому, давайте не будем мифологизацией зани- маться по поводу какой-то там скрытой прикладной сути проектов типа БАК или WMAP. Вот Алферов сказал, что с его точки зрения нет никаких особых прикладных наук. Просто приложение бывает иногда завтра, а бывает через сто лет. Но всегда в науке есть приложе- ние. Если у нее нет приложения, то это не наука! Я скажу честно, – Борис Исаевич, не оби- жайтесь! – я пока не согласен с термином “прикладнизация”, может, я его еще не пропус- тил через себя. С моей точки зрения, есть наука, есть ее приложения. И мне кажется, что явление, которое мы наблюдаем и которое Борис Исаевич назвал “прикладнизацией”, свя- зано не с тем, что наука изменилась, а с тем, что изменился менеджмент, система управ- ления и уровень управленцев. В верхах распространено убеждение в возможности сущес- твования “универсального менеджера”, управленца, который знает, КАК управлять, и не обязан разбираться в предмете управления. И получается: ректором университета может стать банкир, юрист заняться атомной промышленностью и т.д. Прекрасный или ужасный пример – взрыв “Челенджера”, когда одному из руководителей программы выразившему

озабоченность еще ДО старта, посоветовали забыть о том, что он инженер, и вспомнить, что он – руководитель. В результате мы получили чудовищную катастрофу. В чем же проблема? Что должны понимать руководители? Я думаю, что они должны четко осознать – не бывает науки прикладной и фундаментальной! Есть наука и есть ее приложение в виде технологий и развитие этих приложений можно, если хочется, назы- вать прикладными исследованиями. Более того, прикладные вещи стимулировали науку на протяжении столетий. Пример: тепловой двигатель Карно – это была чисто приклад- ная задача. Вернулся он из армии, посмотрел и сказал: надо что-то делать. Появилась тер- модинамика, которая настолько фундаментальна, что даже описывает поведение черных дыр. Или другой пример. Чисто прикладная задача распределения мест в парламенте – ни- как не удавалось сделать правильный, справедливый выбор. Закончилось это Нобелевской премией по экономике (Эрроу и Хикс). Причем их концепция настолько абстрактна, что наши экономисты вообще не понимают, о чем идет речь! Я не шучу, современная эконо- мика стала мощнейшей математизированной дисциплиной, чрезвычайно далекой от того, что обычно преподают студентам в наших университетах, и она носит в высшей степени прагматический, прикладной характер! Просто для того, чтобы использовать эти резуль- таты на практике, необходима мощная, фундаментальная подготовка, которую наши сту- денты-экономисты вообще не имеют. Я специально привел этот пример, чтобы показать:

я говорю не обязательно о физике. Пожалуйста, вот вам экономика. И стимулировано все было чисто прикладными задачами. Я вообще согласен с точкой зрения Дойча, что наука как целое существует для решения задач. Она всегда ориентируется на решение каких-то задач. Арнольд говорил, что математика это часть физики, где эксперимент стоит дешево. И это не фигура речи – он показывал, что развитие математики происходило эффективно тогда, когда оно опиралось на реальные задачи – скажем гидродинамику. А вот развитие бурбакизма, стычки между интуиционистами и конструктивистами – все это не дало ни- чего сравнимого по мощи с математическим анализом, наукой о дифференциальных урав- нениях, теорией групп и т.д. Поэтому я вообще отказываю термину “прикладная наука” в праве на существование. Я не понимаю, что такое прикладная наука. Повторяю, есть на- ука, и есть ее приложение. Другое дело, что есть много таких вещей, которые и наукой на- звать нельзя. Яркий пример – педагогика, о которой говорила Татьяна Геннадьевна. Пре- красный пример, показывающий, что мы часто называем наукой то, что наукой, по сути своей, и не является. И боюсь, этот список угрожающе велик! Он настолько велик, что можно высказать гипотезу: тенденция к “прикладнизации” наблюдается у тех, кто распре- деляет деньги на науку, в том числе и как реакция на это изобилие псевдонаучных работ, диссертаций и пр. Это отдельная важнейшая тема – почему так происходит? Мне кажется дело в том, что в нашей стране практически нивелировано понятие “репутация”. В миро- вой науке это одно из самых важных понятий – репутация делается всю жизнь, а рушится мгновенно и необратимо! Опубликовали ложные данные и все. Недавно у нас в БФУ был на эту тему круглый стол, на котором присутствовали Артем Оганов, Борис Штерн, Ми- хаил Гельфанд и все согласились с тем, что это центральная проблема нашей науки. Ре- путация не позволяет серьезным ученым публиковаться во вторичных изданиях, писать и защищать никчемные диссертации, поддерживать всяких “петриков” и заниматься “био- энергоинформационными полями”. Нам необходимо серьезно чистить наши Авгиевы ко- нюшни, но это безумно трудно. Скажем, требование МОН публиковаться в журналах баз данных WoS вызывает просто истерику у целой группы, так называемых ученых. Но, пов- торюсь, это тема отдельного круглого стола. Пружинин: Я в принципе могу ответить на Ваши заявления по поводу “приклад- ной науки”. Если посмотреть на науку с точки зрения вечности (т.е. абстрактно, как го- ворят философы), то, конечно, как Вы говорите: “есть наука, есть ее приложение”. И ни- каких проблем, кроме, так сказать, технических (десять лет, сто лет…), здесь нет. Такая точка зрения существует и, бесспорно, имеет реальные основания. Есть некоторые сквоз- ные процедуры, обязательно применяемые в научно-познавательной деятельности, и есть прикладные разработки на базе добытого таким путем знания. Но, во-первых, к этим про- цедурам научное познание не сводится. А во-вторых, история науки свидетельствует, что

способы получения знания в науке менялись, как менялась и общая структура научной де- ятельности. Я просто напомню, что, например, дисциплинарная структура современной науки сложилась только к XIX столетию. Теперь о дне нынешнем. Здесь уже дважды воспроизводилось замечание Жореса Ива- новича Алферова о том, что вся наука по сути прикладная в том смысле, что фундамен- тальные результаты спустя десятилетия или столетия все равно находят себе практическое применение. При этом, замечу, у Ирины Сергеевны это замечание приобрело один смысл, а у Артема Валериановича – другой. И это понятно, ибо из самого замечания не ясно, что реально означают для современной науки слова “через сто лет”. Материальная база науки требует сегодня гигантских затрат, и общество не может просто удовлетворять запросы науки в надежде, что через сто лет она вернет эти затраты сторицей. Именно этот момент

и порождает проблемы прикладнизации. И наличие нескольких исследовательских про-

грамм, более или менее явно ориентированных на ценности фундаментальной науки, ни- чего по существу в этой ситуации не меняет. Когда я говорю о прикладнизации, я, во-первых, не имею в виду, что фундаменталь- ных исследований сегодня уже нет (см.: [Пружинин 2008, 67]). Очевидно, что у любого социокультурного феномена есть мощная историческая инерция. Культурные традиции внезапно не исчезают. Более того, надо принимать во внимание, во-вторых, что существу- ет механизм, так сказать, отщепляющихся технологий. Исследовательская программа, не преследующая сама по себе какие-либо практические цели, типа Большого адронного кол- лайдера, может порождать в ходе реализации новые, весьма эффективные в практическом плане технологии. Фундаментальная наука, в этом отношении, может выступать как гене- ратор прикладных технологий. Кажется, в Японии, одно время, частные фирмы финанси- ровали исследования, которые в принципе не должны были преследовать практические цели – ждали побочных эффектов. Но потом от этой практики отказались. И в этом суть проблем, порождаемых процессом прикладнизации. Массив прикладных исследований, заданных вполне определенными целями, нарастает в современной науке. Можно приводить разные примеры, но вопрос в том, что с наукой сейчас происходит? Я здесь обращу внимание на два серьезных процесса. Во-первых, наука превратилась в ги- гантский социальный институт с финансовыми потоками, и решение, кому давать деньги, принимается зачастую людьми весьма далекими даже от технологической прагматики. Я полагаю, что не принимать во внимание это обстоятельство в рассуждениях о современ- ной науке нельзя. Во-вторых, я этой темы уже касался, затраты на науку выросли неимо- верно. Тот же Коллайдер – яркий пример – его строили вскладчину около ста стран. Космические телескопы. Там еще яснее ситуация. Любой обоснованный проект по космическим телескопам всегда включает в себя определенные практические, вполне зем- ные задачи – урожайность, географические уточнения, военные запросы и пр. И дело не в том, насколько эти задачи оправдывают стоимость проекта, но в том, насколько они оп- равдывают затраты в глазах общества. Первооткрыватель электричества в рекламе не нуж- дался. Если бы человек, который когда-то тёр минералы, ориентировался на рынок и ждал финансирования, то мы до сих пор сидели бы с вами при свечах. Наука изменилась с тех пор. И это изменение надо учитывать. Сегодняшняя наука предполагает управление финансовыми потоками, предполагает, что существуют люди, которые оценивают, что актуально, а что нет. И среди этих людей – вот в чем смысл при- кладнизации – все больше тех, кто ориентируется на прикладной конкретный заказ. И проблема в том, как сохранить ценности фундаментального непрагматического научного познания в этих условиях. Вот что мы пытаемся обсудить за этим круглым столом.

Юров: Я понял. Я не буду спорить, что проблема есть, безусловно. Кстати, о ней гово- рил Лем в “Сумме технологии” еще в 60-е гг. ХХ в., так что в такой формулировке – выбор того, что поддерживать в науке – вопросу уже более полувека! И ничего, развиваемся. Не- которые говорят, что наука затормозилась в своем развитии. Чепуха! Инфляционная кос- мология, стандартная модель, штурм, ведущийся струнными теоретиками в области со- здания М-теории, космологический мультиверс! И я хотел сказать по поводу телескопов

и урожая, знаете, пятимиллиардную штуку для этого нет смысла создавать. Можно запус-

кать гораздо более дешевое железо, которое летает целыми кучами. А эта вещь была на- шпигована буквально web-техникой для слежения за дальним космосом. И деньги нашли. Так что этот аргумент я не принимаю. То же самое и Большой адронный коллайдер. До- стижение таких энергий, которые на нем, на данный момент совершенно не имеет ника- кой практической пользы. Все, что нужно, например, в области радиационной медицины

и т.п. не требует таких потрясающих устройств. Часто говорят: “вот, мол, построим уско- ритель, он будет излучать и мы, используя этот хороший рентген, будем лечить раковых больных”. Строить для этого ускоритель? Эта штука стоит пятнадцать миллиардов долла-

ров, если я правильно помню. Хочу напомнить, что БАК строился около двадцати лет, по- тому что строительство постоянно блокировалось, но тем не менее он был реализован, и такие мощные масштабные проекты суть яркая демонстрация того, что фундаментальная наука жива и развивается. Кроме того имеет место быть все более тесный обмен между учеными: скажем, данные с космических телескопов НАСА выкладывает в ОТКРЫТЫЙ доступ! Пользуйтесь, работайте. Недавно Борис Штерн написал отличную популярную книгу по космологии, и там как раз обсуждается вот эта прекрасная НАСОвская политика “открытого доступа” и почему никто (кроме биологов – открытые данные по геномам) не берет с НАСА пример. Ответ такой: тормозят процесс сами ученые, добывшие эти данные

и настаивающие на своем приоритете – слушайте, мне ректор звонит. Я извиняюсь, меня

вызывают. Я еще постараюсь прийти, ладно? Ячин: Борис Исаевич, можно включиться в обсуждение? Мне кажется, что следует вернуться к той постановке вопроса, которую Вы сами предложили. Как мне показалось, в Вашем понимании прикладнизации содержится достаточно явный негативный оттенок. Но я бы предложил различать понятия “прикладное использование научного знания” и “прикладнизация” (как некоего рода гипертрофия приложимости). Как раз это различение я у Вас и слышу. Так вот, с чисто прагматической точки зрения, мы могли бы сказать, что прикладное – это решение прикладных задач, т.е. тех, от которых мы ждем практического или экономического эффекта. Главную проблему, которую вы обозначаете как “приклад- низацию”, я вижу в том, что сегодня происходит отрыв прикладных исследований от фун- даментального знания. В рамках своего двадцатилетнего опыта преподавания философии науки для аспирантов я наблюдаю измельчание тем исследований. На мой взгляд, происхо- дит снижение качества фундаментальной подготовки аспирантов. Фактически многие из них сегодня занимают этакую позицию студента: дайте мне формулу, я буду подставлять значения. Вопросы “кто эти формулы дает?” и “какова вообще их природа?” их не очень волнует. Это первое, что я хочу заметить. Второе. Мы все-таки с вами говорим не о естес- твознании, а, как я понял, о гуманитарном знании. Здесь ситуация немного другая. Тему своего выступления я бы назвал: “Эффект дрейфующего сознания ученого”. Это сознание, которое оторвалось от природы того предмета, который изучают и на котором базируются гуманитарные науки. Ведь в конечном итоге гуманитарные науки потому так называют- ся, что в их основании лежит понятие “человек”. Но что мы наблюдаем? Фактически ни- какого ясного представления о том, что такое “человек”, в чем смысл человеческого бы- тия у ученых-гуманитариев наблюдать не приходится. Конечно, это может им объяснить философ, но ситуация сегодня именно такова: отсутствует сформировавшийся интерес к этой теме. И вот тут следует еще раз утвердить тезис, что за понимание “человека” все-та- ки отвечает философия. Она отвечает за человека как субъекта и за его свободу. И если гу- манитарная наука не ставит перед собой этот вопрос: каковы формы субъектного, свобод- ного бытия человека, то многие темы гуманитарного знания оказываются в “зависшем” состоянии. Самый странный эффект прикладнизации состоит в том, что стремясь к ней и

ожидая практического эффекта, как раз эффект этих исследований оказывается ничтож- ным. Вот коллега предлагал посмотреть, чем занимаются наши гуманитарии, их исследо- вания, с точки зрения именно прикладного эффекта, не имеют большого смысла. И здесь проявляется та самая ситуация, Борис Исаевич, которую Вы в книге Ratio serviens? опи- сываете. Вы вполне точно поставили вопрос, я его зачитаю: «Важнейшая в данном случая цель философии – понять “объективные” истоки ситуации своей “ненужности”…» [Пру- жинин 2009, 26]. Именно в этом Вы видите проблему. И я думаю, это очень точная поста-

новка вопроса именно потому, что философия отвечает за человека как субъекта, так она удерживает почву, на которой стоят гуманитарные науки. И то, что философия становит- ся в некотором смысле ненужной, это и есть свидетельство того самого, о чем Вы, соб- ственно, и беспокоитесь. А что происходит, когда философия в своей миссии удерживать образ человека становится ненужной? Возникает то, что можно назвать дрейфующим со- знанием. Сознание начинает дрейфовать, руководствуясь какой-то текущей конъюнктурой или же экономическими интересами, или политическими идеологемами. И в этом смысле остановить такое сознание невозможно. Оно решает задачи, исходя из сложившихся зака- зов, не особо вникая в характер фундаментальных основ данной области знания. Ситуа- цию с прикладнизацией я бы охарактеризовал именно так. Но еще замечу, что, как всякая тенденция, она имеет свои плюсы и минусы, и в этом состоит риск, перед которым стоит любая наука. Акцент на решении прикладных задач надо принимать, на мой взгляд, как некоторую реальность, но вместе с тем единственный способ избегания лишних рисков состоит в том, чтобы по-прежнему утверждать миссию философии именно как исследова- ний о человеке, свободе и субъекте. Пружинин: Спасибо. Предлагаю Дмитрию Викторовичу продолжить эту тему. Полянский: Я бы хотел сделать шаг назад и поговорить о том, откуда вообще взялись эти тенденции прикладнизации, социологизации, почему они настолько укоренились в современной культуре. Здесь я бы выделил два фундаментальных фактора, два основания этих процессов. Первое – это коммерциализация культуры вообще и науки в частности. Ученый в современном обществе – это совершенно другая фигура, нежели в Новое вре- мя. Если раньше наука была уделом аристократов, это была в значительной степени фор- ма досуга, то со временем ученый превращается в производителя услуг, который живёт и действует на деньги заказчика (см.: [Пружинин 2009, 191]). Услуги заказывают государ- ство, бизнес, и они требуют, естественно, какой-то практически полезный результат и хо- тят измерять эффективность этого результата. Отсюда вытекают требования наукометрии и социологизация знания. Заказчик хочет знать, кто эффективнее работает на этом “рын- ке”, и инициирует своего рода рыночное соревнование между производителями исследо- вательских и образовательных услуг. С этой тенденцией, я думаю, мы ничего не сделаем, мы в этих условиях и дальше будем жить. Мы не вернемся к прежним временам, когда наука была уделом аристократов – людей, которые удовлетворяли свое любопытство на собственные деньги. Нам нужно искать место в этом новом типе общества, где наука ор- ганизована по-другому. Теперь о второй тенденции. Один из заявленных вопросов нашего “круглого стола” – это деление наук на естественные и гуманитарные. Понятно, что оно никогда не было аб- солютным. Когда-то это разделение было востребовано и философами, и учеными, да и сегодня это деление лежит в основании дисциплинарной структуры науки (хотя в методо- логическом плане оно не является исчерпывающим). Но сейчас я бы хотел обратить вни- мание, что многие проблемы современной гуманитарной науки и бытия преподавателя-гу- манитария в современном российском вузе вызваны как раз тем, что к гуманитарной науке стали применять требования, критерии, стандарты и индикаторы эффективности приклад- ного естествознания. Обсуждаемое нами требование прикладнизации в естественных науках более орга- нично, более понятно. Там совершенно нормально, когда какое-либо новое знание о при- роде вскоре порождает новые технологии изменения этой природы. Но в гуманитарных науках мы имеем дело с человеком. Что значит превратить знание о человеке в какую-то прикладную технологию? Подобная технология может быть только двух типов. Либо это технология манипулирования человеком, своего рода софистическая технология, но это морально сомнительная вещь, это то, с чем еще Сократ боролся, и в значительной степени именно из этой борьбы философия выросла. Либо это технологии в области образования, которые, по моему мнению, более естественная для гуманитарных наук форма прикладно- го существования. Правда, их эффективность очень сложно измерить. Какой же шаг мы можем сделать в сторону требований со стороны государства, граж- данского общества, бизнеса? Как мы можем существовать в этом новом для нас маркети-

зированном обществе, что мы можем предложить ему? Я думаю, мы можем двигаться в сторону создания более популярных, доступных, удобных продуктов в каких-либо про- светительских и обучающих проектах. Различного рода тренинги, школы мышления, на- учно-популярные издания, публичные лекции на актуальные темы, медиапродукты – это наш новый “хлеб”, это то, что мы как гуманитарии действительно можем предложить в ка- честве прикладных технологий. И другого у нас нет. Ещё раз повторю: либо мы человеком манипулируем, а мне лично не хотелось бы этим заниматься, либо мы человека развива- ем – никаких других форм приложения гуманитарного знания нет и быть не может. Конечно, мы можем продолжать заниматься какими-то “эзотерическими” фундамен- тальными исследованиями, когда три человека сидят на высокой горе, общаются толь- ко друг с другом, и больше никто об этом ничего не знает. И это, безусловно, самоцен- ный разговор, из него много чего потом может выйти интересного и полезного. Но не менее важно периодически спускаться с горы и пытаться завязать коммуникацию с други- ми людьми на более понятном для них языке, донести свои идеи до массового сознания. В этом переходе от эзотерического к экзотерическому и обнаруживается потребность в при- кладных технологиях гуманитарного знания. Если же говорить о негативных явлениях в жизни преподавателей-гуманитариев, вы- званных тем, что позитивистские технократические стандарты внедряются в оценку эф- фективности гуманитарного знания, то здесь я назову только три самых горячих пробле- мы. Первое – это тестирование, которое, наверное, уместно в каких-то естественных и точных науках, но в гуманитарных имеет весьма ограниченный потенциал применения. Как только вводится тестирование как элемент проверки знания, преподавание быстро ре- дуцируется до натаскивания. И заказчик очень часто прямо говорит, что нужно натаски- вать. Сначала требовали натаскивать школьников, потом – натаскивать студентов, теперь просят натаскивать преподавателей, которые плохо натаскивают учеников и студентов. Конечно, гуманитарное образование от этого лучше не становится, проигравшими оказы- ваются как преподаватели, так и студенты. Второе – это требование иностранных публикаций. Опять же, в естественных на- уках это более понятное требование, потому что естествознание – это международ- ный феномен. Гуманитарные же науки, – это в большей степени национальное явление, как чувство юмора. У гуманитариев очень многое связано с родным языком, языковой картиной мира, отечественной историей, национальной культурной традицией. Здесь очень мало общепризнанных международных журналов с высоким импакт-фактором, где было бы престижно публиковаться. Сложно представить, чтобы, к примеру, пушки- новед стремился опубликовать своё исследование непременно в зарубежном журнале, равно как сложно представить, чтобы подобная публикация вызвала ажиотаж в между- народном сообществе. Третья проблема современных российских гуманитариев – это индексы цитирования. Опять же, в естественных науках, возможно, это хорошие индикаторы качества работы учёного, но в гуманитарных науках, как показывает практика, этим критерием слишком легко манипулировать. Вообще, когда вводят какой-либо новый формальный показатель отчётности, нужно иметь в виду возможности для подделок, фальсификаций и злоупот- реблений. Когда такие возможности открыты, в конкурентной борьбе выигрывают самые бесчестные и возникает система отрицательного отбора. Думаю, нет нужды говорить о том, что в современных российских реалиях возможностей для наукометрического мо- шенничества хоть отбавляй. Таким образом, нам, наверное, сейчас нужно как можно чаще напоминать о специфи- ке гуманитарного знания везде, где только можно. И если уж нас “измеряют” – а, видимо, будут измерять и дальше, нам никуда от этого не деться, – важно, чтобы нас мерили хотя бы какой-то другой меркой, более для нас естественной и органичной. Спасибо. И.О. Щедрина: Можно вопрос? Я просто сейчас, послушав Ваше выступление, по- думала, что можно к названным Вами двум моментам – манипулированию и развитию – можно добавить еще третий, включающий в себя изменение человека и в рамках естест- веннонаучных, и в рамках гуманитарных исследований. С одной стороны, это могут быть

вопросы в чем-то технические, медицинские, “биотические”, а с другой – связанные с мнением человека именно в гуманитарной среде (и в какой-то мере это провокационно). Повилайтис: И второй вопрос сразу. Мне кажется, Дмитрий, что у Вас все слишком

Потому что мне очень сложно представить, что государство созна-

тельно финансировало бы проекты, которые понижали манипулируемость общества. А вы на это уповаете, да? Полянский: Ответ мой простой: Богу – богово, а Кесарю – кесарево. Мы живем в ус- ловиях, когда у нас есть заказчик и мы должны от этого заказчика какую-то копеечку по- лучить, чтобы выжить, и сохранить себя. Но у нас есть и внутренняя этика научного сооб- щества, понимание того, что мы преследуем еще какие-то более возвышенные цели. Т.Г. Щедрина 3 Я продолжу тему, которую поднял Дмитрий Викторович. Прежде все- го замечу, что деление наук на естественные и гуманитарные, как совершенно правиль- но заметил Дмитрий Викторович, неполное. Ирина Николаевна тоже об этом говорила и предложила выделять в отдельную группу формальные науки (они действительно не впи- сываются ни в гуманитарные, ни в естественные). Я скорее склонна рассматривать вслед за Гуссерлем науку в ее идее: «…“идея” науки сверхвременна, а это значит в данном слу- чае: не ограничена никаким отношением к духу времени. С этими различиями в тесной связи находятся существенные различия в практических целенаправлениях. Наши жиз- ненные цели вообще двоякого рода: одни – для времени, другие – для вечности; одни слу- жат нашему собственному совершенствованию и совершенствованию наших современни- ков, другие – также и совершенствованию наших потомков до самых отдаленных будущих поколений. Наука есть название абсолютных и вневременных ценностей. <…> Подлинная наука есть некоторая целостная связь умственных поступков, из которых каждый непос- редственно ясен» [Гуссерль 1911, 47, 54]. Спор о делении наук “вечный” и постоянно ак- туализирующийся. Так, на XXI Всемирном философском конгрессе состоялось специаль- ное заседание на тему “Возможна ли интеграция естественных наук и наук о человеке?”, где В.А. Лекторский высказал мысль о “сущностном единстве науки” [Лекторский 2004, 49], при этом он опирался на идею Витгенштейна о семейном сходстве. Действительно, каждая наука (будь то химия, физика, математика, биология или история) имеет собствен- ное лицо, но при этом все они похожи друг на друга по внутренней форме и по методоло- гическим параметрам. Я процитирую Бориса Исаевича, который тоже рассуждал на эту тему: “Все члены семьи друг на друга чем-то похожи, но при этом ни о ком нельзя сказать, что он и есть олицетворение семьи. <…> Но это – семья и принадлежность к этой семье определяется тем, что у них одна кровь – знание. Знание проникает из одной области на- уки в другую; с общим массивом знания соотносится любое достижение в любой из спе- цифических научных областей” [Пружинин 2011, 24]. Современные гуманитарные науки, как и естественные, пользуются количественны- ми методами в своих исследованиях, а современное естествознание работает, как и гума- нитарии, с нестабильными “открытыми” структурами. И в тех и других областях знания возможно выдвижение гипотез, конструирование моделей, а эксперимент сегодня ценнос- тно нагружен и в естествознании и в гуманитарных науках. Я не буду углубляться и приво- дить еще аргументы в пользу сущностного единства науки. Но в этом контексте, я думаю, три проблемы современного гуманитария, сформулированные Дмитрием Викторовичем, в полной мере являются и проблемами современного естественника. Я полагаю, что ориентация на сущностное единство науки как культурного феноме- на дает нам возможность задуматься не над спецификацией гуманитарного знания, но над различением исследований на фундаментальные и прикладные, которое позволило бы нам конструктивно преодолеть последствия прикладнизации. Стремление ученого к знанию “…фиксируется в виде культурно-исторического сознания, закрепляющего куль-

радужно получается

3 Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта РГНФ, проект № 14-03-00587 “Достоинство знания: ценностные основания культурно-исторической эпистемологии”. The research was made with the financial support from RFH, project № 14-03-00587 “The value of knowledge: the value grounds of culture-historical epistemology”.

турную ценность познания как такового и разрабатывающего методологические проце- дуры, необходимые для поддержания этой цели – рациональность, эмпирическую обос- нованность, эмпирическую воспроизводимость и главное, возможность использовать существующее знание для получения нового знания. В этом состоит установка фундамен- тальной науки, в том числе, гуманитарной” [Пружинин, Щедрина 2010, 100]. Ведь фунда- ментальные исследования не являются чем-то “эзотерическим” (как их представляет себе Дмитрий Викторович), их сущность состоит в том, что они нацелены на приращение зна- ния, а не на конечный практический результат. В этом смысле, например, стиховедение М.Л. Гаспарова (как и другие исследования, которые он проводил в области филологии) является фундаментальной научной областью. И, кстати, оцифровка архивов, собирание и проверка полных хроник и библиографий деятелей культуры, науки и философии России, о которых говорил Владас Ионо, работают именно на фундаментализацию наук о челове- ке, поскольку направлены на восстановление целостного единства нашего исторического и культурного наследия. Пружинин: Большое спасибо, Татьяна Геннадьевна. Теперь я хочу предоставить сло- во Ольге Леонидовне, она связана с сюжетами, так сказать, где-то на границе политики и философии. Грановская: Спасибо большое, очень интересные были выступления. Я согласна с идеей прикладнизации, которую формулировал Борис Исаевич. Она фиксирует те тенден- ции, которые происходят в современном гуманитарном знании. Действительно, мы зави- сим от заказчика. И, к сожалению, в наших современных российских реалиях заказчиком является, в основном, государство, которое, видимо, не заинтересовано в развитии челове- ка, а заинтересовано в его управляемости (здесь Владас Ионо прав). Для меня также важ- на его мысль о двух линиях, в направлении которых может происходить прикладнизация гуманитарной науки: манипуляция сознанием человека и его развитие. Мне бы хотелось в развитие этой мысли выделить еще одну функцию гуманитарного знания: оно может и должно транслировать смыслы в общество. То есть мы не должны сидеть на горе, как ска- зал Дмитрий Викторович; нам необходимо с нее, наконец, спуститься и начать транслиро- вать смыслы, делать их популярными и важными, тем самым помогать обществу решать свои задачи. Я, например, занимаюсь современной англо-американской политической фи- лософией. Т.Г. Щедрина: Здесь есть люди, которые занимаются одной темой вместе с Вами. Пружинин: Сейчас познакомитесь. Грановская: Спасибо, это очень интересно. Так вот, я предлагаю сравнить, как проис- ходит прикладнизация гуманитарного знания в России и на Западе (например, в Англии и США). Основное отличие, на мой взгляд, в том, что многие исследования западных уче- ных появились благодаря четкому заказу власти. Как верно заметил Артем Валерианович, экономисту Кеннету Эрроу было необходимо решить, как разделять места в парламенте, и так появилась всем известная теорема о невозможности коллективного выбора. У нас се- годня власть не может сформулировать достаточно четкие задачи, которые могло бы ре- шать гуманитарное знание (особенно ярко это проявляется в образовании, где стандарты меняются как перчатки, ибо мы сегодня не отдаем ясного отчета в том, кого должна гото- вить система высшего образования). И поэтому у нас часто происходит как раз прикладни- зация в плохом смысле. Многие историки философии или представители других областей гуманитарного знания начинают заниматься прикладнизацией в плохом смысле, т.е. “на- тягивать” свои исследования на тему, которая с точки зрения грантодателей выглядит как прикладная. У прикладнизации науки есть негативный эффект – упрощение гуманитар- ного знания, и в современной политической философии, англо-американской, это можно наблюдать. Стоит отметить тот факт, что прикладнизация и формализация гуманитарных наук активно начала осуществляться именно в англо-американской мысли не случайно, такие традиционные особенности национальной философии, как утилитаризм и прагматизм стали основанием для развития подобных подходов. Кроме того, западные исследователи уже давно зависят от грантов, которые, как известно, легче получить подо что-то формаль-

ное и имеющее практическое значение. И вот уже философия такая, казалось бы, отвле- ченная дисциплина, выполняя требование прикладнизации науки, формализует философ- ский дискурс посредством применения теории игр. Данная теория, как известно, давно с успехом применяется во многих отраслях современной науки как естественной (эволюци- онная биология), так и социальной (экономика, социология, психология). Интерес к ней со стороны социогуманитарного знания то возрастает, то угасает. Очередная волна инте- реса к данной теории началась в конце 1980-х гг. в этике, политической философии и гно- сеологии. В последнее время появилось много исследований, в которых морально-политичес- кая философия и даже история философии толкуется в терминах теории игр, хотя слабые стороны данной теории хорошо известны. Из морально-политической философии теория игр как технология формального моделирования переносится даже на историю филосо- фии. Идеи Т. Гоббса, Дж. Локка, Ж.-Ж. Руссо, Д. Юма, И. Берлина и др. начинают толко- ваться в терминах этой теории. Между тем, как любая формальная модель, теория игр упрощает понимание человека и рациональности. Поскольку в этой теории человек понимается как рациональный эго- ист, максимизирующий свою выгоду, он становится похож на социопата. Однако, если по- нимать теорию игр не как описание реального человека, а как описание рационального стратегического поведения, то она может оказаться весьма полезной. Благодаря подобным исследованиям философам удалось предложить свежие решения многих проблем: рацио- нального выбора, кооперации, конвенции. Я хотела показать, что современные политологические исследования очень ярко де- монстрируют плюсы практической ориентированности философских концепций, но вмес- те с тем показывают негативные последствия прикладнизации в гуманитарных науках. Пружинин: Спасибо. Вот я представляю Вашего коллегу. Вадим Александрович, Вам слово. Чалый: Спасибо. Я тоже долго думал, что я в одиночестве, а теперь вот обрел еди- номышленника, очень рад. Я хотел бы сначала откликнуться на апокрифическую линию, поднятую Владасом Ионо. Мне кажется, перед гуманитариями стоит задача объяснения государству того, в общем-то, простого и понятного нам с вами факта, что просвещен- ное общество гораздо эффективнее, в том числе в управлении. Манипулируемые люди не добиваются в долгосрочной перспективе таких впечатляющих результатов как люди свободные и действующие, руководствующиеся внутренним моральным законом или ка- кими-то высокими идеалами. Или даже своими утилитарными целями. Надо терпеливо объяснять, что манипуляция, создающая видимость решения тактических общественных задач, разрушает возможности решения задач стратегических, что она есть выдёргива- ние камней из фундамента с целью надстроить стену. Вот встречная задача, с которой мы должны вступать в отношения с заказчиком – если мы вообще беремся за выполнение каких-то заказов. Теперь я хотел бы привести маленький пример прикладнизации, в котором фигуриру- ет наш патрон и покровитель Иммануил Кант. У нас в Калининградской области намети- лась такая тенденция, которую можно назвать “прикладнизацией” Канта. Нашим прави- тельством Кант был провозглашен символом, “брендом” Калининградской области. Для людей просвещенных эта декларация есть признание факта, и ее можно только привет- ствовать. Теперь перед всеми заинтересованными силами, в число которых входит и мест- ная администрация, и университет, стоит задача популяризации фигуры Канта и его на- следия, особенно важная в связи с приближающимся 300-летием философа. И вот реше- ние этой задачи при невнимательном или недобросовестном отношении может принять формы, так сказать, “прикладнизации” Канта (в плохом смысле слова “прикладнизация”, который я бы предложил за ним оставить), а может принять просветительские формы, мо- жет работать во благо. Университету сейчас приходится предпринимать усилия, чтобы в проектах реконструкции кантовских объектов, разрабатываемых в области и за ее преде- лами, Кант и культурно-просветительские задачи оставались целью, а не оказались толь- ко средством для освоения бюджета. Вот, если угодно, кантовский критерий прикладни-

зации – она происходит, когда в чем-то перестают видеть цель, а видят только средство. С наукой, ориентированной на поиск истины, так обращаться нельзя. Тем более нельзя так обращаться с гуманитарными науками, занятыми поиском от- ветов на вопрос “что такое человек?”. Прикладнизация, утилизация их – это утилизация их предмета. У Канта, как известно, есть понятие “человечество”/“человечность”, кото- рое фигурирует во второй формуле категорического императива: “Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого также как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству” [Кант 1965, 270]. Вот это кантов- ское слово “человечество” – “Menschheit” – и здесь Владимир Хамитович меня, если пот- ребуется, поправит, – имеет сложное значение. Его принято переводить на русский язык наиболее близким словом “человечество”, но при этом мы теряем некоторую часть смыс- ла. Кант многократно использует это слово в контекстах, где оно может означать и “чело- вечество”, и “человечность”. Причем для “человечности”, “гуманности” в точном смыс- ле у него есть другие слова. Так вот, гуманитарные науки имеют своим предметом как раз это слияние человечества и человечности, людского рода и разумной моральности как его сущностной характеристики (полностью не реализованной, но потенциально реали- зуемой). И вот этот важнейший предмет плохо поддается наукометрическому учету, сов- сем не поддается бюрократическому управлению, для него губительна прикладнизация. Он автономен. Правильная мысль прозвучала: мы должны это снова и снова повторять в общении с теми, кто пытается как-то унифицировать, стандартизировать и прикладни- зировать гуманитарное знание. Результаты труда ученых-гуманитариев непосредственно способно оценить только ученое сообщество, они не слишком заметны неспециалистам, поскольку составляют всепроникающий фон их интеллектуальной, духовной жизни (и, напротив, становятся заметны всем, когда результатов нет). И уж тем более их нельзя уло- вить формально-бюрократическими методами, цель которых, как иногда кажется, сводит- ся к навязыванию внешнего контроля и управления логикой развития гуманитарных наук, что для них губительно. Пружинин: Спасибо. А теперь я попросил бы выступить Балановского Валентина Валентиновича. Балановский: Дорогие коллеги, продолжая линию калининградской специфики, от- мечу, что в нашем университете есть особое подразделение (Институт Канта), которое призвано решать различные задачи, в том числе заниматься популяризацией кантовского наследия. В связи с этим хочу обратиться к проблеме исследования социологическими ме- тодами современной науки. Ведь и ученых становится больше, и производимые ими зна- ния умножаются, а для таких крупных сообществ начинают работать законы больших чи- сел. Философское сообщество не исключение. В прошлом году в Калининграде праздновалось двухсот девяностолетие со дня рож- дения Иммануила Канта. Тогда возникла идея провести социологическое исследование среди кантоведов мира. Многие из них ориентируются на важную дату – трехсотлетний юбилей Канта. И в связи с этим возник вопрос: каким образом нужно подготовиться к столь значимому событию? Ответом стал экспертный опрос, результаты которого зада- ли бы общее направление для работы исследователей кантовского творчества. Такая была прикладная, практическая задача в, казалось бы, совершенно теоретической сфере. Рес- понденты должны были предложить три задачи, которые нужно решить в ближайшее де- сятилетие, чтобы вывести кантоведение на новый уровень развития. В опросе приняли участие двадцать девять ученых из тринадцати стран мира, причем российские кантове- ды составляли меньше трети. Так что по географии, на мой взгляд, исследование получи- лось довольно обширное. Первая проблема, с которой я столкнулся, заключалась в том, что, по сути, неизвест- но даже приблизительное число кантоведов. А это необходимо, чтобы определить, какая выборка является репрезентативной. Поэтому пришлось выбрать несколько иную форму, чем обычный соцопрос, а именно форму экспертного интервьюирования. Анкеты направ- лялись состоявшимся специалистам-кантоведам, чтобы они могли в свободной форме от-

ветить на основной вопрос. Ограничений по объему не было, они касались только коли- чества выдвигаемых задач. Другая сложность заключалась в том, что мнения экспертов – уникальных исследо- вателей с большим опытом работы – сложно поддавались систематизации. Просто приве- ду такие данные: семьдесят два процента опрошенных занимаются изучением творчества Канта больше двадцати лет, причем двое специалистов – Роберт Хауэл и Хельмут Ваг- нер – посвятили этому более пятидесяти лет. Поэтому неудивительно, что их видение, уровень дифференциации исследовательских задач привели к тому, что две трети ответов оказались несводимы друг к другу. Обобщению более или менее поддавалась только одна треть ответов респондентов. Еще одна особенность связана с разницей менталитета или, скорее, практики прове- дения социологических исследований в России и за рубежом. Если за рубежом к разного рода опросам, не только в научной сфере, есть уже какая-то привычка, то в России это еще не стало общепринятым. Поэтому наши исследователи, как мне показалось, более фунда- ментально подходили к задаче, и их ответы отличались и большим объемом и проработ- кой суждений. В то же время иностранные коллеги (преимущественно западные) выска- зывались более лаконично. Следующий момент, обративший на себя внимание, заключался в том, что только две персоналии были указаны в статусе ориентиров в кантоведении прошлого или современ- ности. Меня несколько удивило такое положение дел. Конечно, если бы в опросе был чет- кий вопрос “кого бы вы выделили в качестве авторитета в своей области исследований?”, то, наверняка, было бы больше вариантов. Но по собственной инициативе были названы только Саломо Фридлендер и Юрген Хабермас. Как бы то ни было, в ходе опроса были получены определенные результаты. На мой взгляд, они прикладные в том плане, что позволяют исследователям выстроить стратегию своей научной работы, чтобы она была востребованной. В заключение назову те самые три основные задачи, которые удалось все-таки выявить в рамках опроса. Первая – это более глубокое изучение “Критики способности суждения”. Вторая – это “привязка” наследия Канта к достижениям современной науки и рассмотрение совре- менных научных достижений с точки зрения Канта. Третья – актуализация учения Канта в контексте современной политической практики, например тех событий, которые сейчас происходят в мире. Вообще говоря, эти выводы трудно назвать прикладными… Проведен- ное исследование еще раз показывает, сколь сложную совокупность проблем обнажает по- пытка проследить прикладное значение гуманитарных исследований. Спасибо. Попова: Я бы тогда продолжила тему, связанную с социологизацией науки, в част- ности, гуманитарного знания. Просматривая литературу по этому вопросу, я столкнулась с таким понятием, которое в большей степени обсуждается в социологии науки. Это по- нятие теневой науки. Мне кажется, что эта тенденция роста “теневой науки” или, при- вычнее, псевдонаучной деятельности, связана во многом с теми самыми прикладными и формально-статистическими, измерительными требованиями, которые все больше предъ- являются к современному знанию, в частности, гуманитарному. С чем эти теневые аспек- ты науки связаны? С тем, что подменяются, деформируются ориентиры, идеалы науки, которые Мертоном были достаточно четко сформулированы, какими-то иными, житей- скими, насущными, прикладными. И это может проявляться в том, что даже в языке на- уки существуют такие конструкции, которые позволяют ученому ретушировать или при- давать какой-то официальный вид не вполне еще уверенным шагам в своей области. Эта тенденция хорошо показана в работе “Открывая ящик Пандоры: социологический анализ высказываний ученых” [Гилберт, Малкей 1987]. Там речь шла в большей степени о вы- сказываниях ученых в области знания естественнонаучного. С этой точки зрения мне ста- ло интересно посмотреть современный гуманитарный журнал (один из университетских “Вестников”). Подобные “теневые” конструкции присутствуют у некоторых авторов этого журнала. Ученые естественным образом их применяют (скорее всего неумышленно) для того, чтобы скрыть некоторую неуверенность, неустойчивость, шаткость своих доводов. Например, часто используется сочетание “давно известно, что…”. Между тем за ним мо-

жет скрываться теневое: “я не удосужился сделать какие-то четкие точные ссылки” или “мне лень давать подробный исторический экскурс”. Или такое выражение: “давно извест- но, что идеалы в этой области почти недостижимы”. Что это может означать? Что пи- сать на эту тему заведомо бесполезно, но очень хочется сделать публикацию на эту тему. Или: “это понятие не имеет четкого общепринятого определения” – тоже часто встреча- ющаяся конструкция. Она может означать следующее: “я позволю себе произвол в пони- мании этого термина, чтобы вписать его в свои рассуждения, в контекст своего собствен- ного рассмотрения”. Или такое выражение: “мой подход может вызвать ряд возражений”, за которым может скрываться фактически “моя позиция шатка, но не пытайтесь ее кри- тиковать”, “я не хочу разбираться с критическими замечаниями”. Все эти примеры гово- рят, на мой взгляд, о том, что в рамках контекста современной прикладнизации науки, со- циологизации, происходит выдвижение формально-статистических критериев ее успеха. И это некий естественный процесс, связанный с попытками науки сохранить свой офици- альный, институциональный, встроенный в общественные интересы образ, соблюсти для этого какие-то условности. Это вполне естественное действие научной системы. Внешнее давление формально-статистических критериев, применяемых к фундаментальному зна- нию, влечет соответствующие ответы на данные вызовы. В том числе распространяется использование таких обезличенных речевых форм, за которыми, особенно в гуманитар- ном знании, теряется, затушевывается уникальный стиль мышления автора, понятийно- смысловые особенности, на которых основывается рассуждение, прячется процесс поис- ка, изначальная бескорыстная заинтересованность автора, свойственная издревле знанию, пытающемуся стать научным. И теряются какие-то свойственные для гуманитарного зна- ния, и для философии в особенности, такие уникальные ходы рассуждения, которые нам свидетельствуют о личности мыслящего, о ее вписанности в культурный контекст. Таким образом, одной из важнейших проблем современной гуманитарной науки как культурно- го феномена становится утрата ее культурно-исторического измерения (личностной окра- шенности гуманитарного знания, которое подразумевает историчность самого ученого и историчность, личностность языка гуманитарного исследования). И какой же здесь видит- ся выход? Мы много говорили, много идей прозвучало о том, что именно к гуманитарно- му знанию, и к философии, в частности, трудно применимы такие формально-статисти- ческие методы оценки успеха, “самочувствия”, “жизнеспособности” знания. Количество публикаций, индексы цитирования и тому подобные вещи. К этим современным, связан- ным с менеджментом науки критериям неплохо бы, на мой взгляд, прибавить принцип до- верия субъекту-исследователю. У Людмилы Александровны Микешиной рассматривает- ся в работах такое понятие – “доверие субъекту” [Микешина 2002, 159]. И доверие тому, что, в общем-то, научное сообщество как преемственная и ценностная система, впуская исследователя в свои чертоги, производит экспертизу его идей. Тем самым мы можем ис- ходить из того, что ученый, включенный в это сообщество, все-таки причастен тради- ционным идеалами научности – стремлению к истине, к новизне, к получению какого- то интересного результата, не обязательно и приоритетно ориентированного на какую-то экономическую выгоду. И еще один механизм регулирования. Логическая культура, логи- ка научного познания – это культура мыслительной честности, последовательности авто- ра, незаменимая для гуманитарной науки, потому что логика, как ранее отметила Ирина Николаевна, – это важная часть культуры. В этом смысле всякая область знания (история, филология, антропология, психология и т.д.) может стать “проблемой” логики в методоло- гическом смысле. Логическая культура, на мой взгляд, её распространение может помочь сохранению ценностных ориентиров знания, сохранению ценности знания как такового, знания как ценности, значимой самой по себе. И если теневая наука скрывает, затушевы- вает механизм и ориентиры для порождения своего образа реальности, то вывести его на свет может помочь логика, которая формирует структуры рациональности мышления, не порывая с практикой, с жизнью. Пружинин: Спасибо. Есть вопросы? Пожалуйста. И.О. Щедрина: Я бы хотела добавить, что поднятая проблема уходит в область науч- но-этических вопросов и является актуальной уже более ста лет. И здесь можно вспом-

нить и идеи М. Вебера (“Наука как призвание и профессия”), и “Этический кодекс учено- го”, и прошедший буквально только что “круглый стол” в Институте философии РАН, на котором рассматривались аналогичные вопросы об этике науки, о вопросах экспертизы, о социологизации, а также о фундаментальном и прикладном в научном познании (см.:

[Можно ли измерять научное творчество? 2014]). Пружинин: Спасибо. Кузнецова: Можно еще одну короткую реплику? Мы говорим о том, что центральная,

главная задача гуманитарных наук – человек. Я хотела бы обратить внимание на то, что при- кладнизация, конечно, противоположна практической ценности гуманитарного знания. Мне

в далекой юности казалось, что понять человека нужно как творца через его творение. А вы-

сшим достижением человеческого духа я всегда считала философию, математику и музыку. И вот если понять, как человек творит философию, математику и музыку, то мы поймем в значительной мере творца. А сейчас я подхожу, например, к театру, гастролирующему у нас (Тильзит-театр города Советска), на афише написано: “Внимание, в спектакле используется ненормативная лексика”. Значит, хотите – посещайте, хотите – нет. Иными словами, челове- ка рассматривают совсем с другой стороны, его сущностной характеристикой объявляется привычка выражать свои эмоции, свои мысли непечатными словами. Эмоции и мысли эти вне культуры, ведь культура – это ещё и ограничение, запреты, табу, заветы и указания на то, что одобряется обществом. И на мой-то взгляд все-таки задача гуманитарных наук в том, чтобы очертить ту систему координат, в которых человек сохраняет в себе человечность, как сказали и Вадим Александрович, и Варвара Сергеевна, кантовскую человечность, челове- ческую сущность, формировавшуюся в течение тысячелетий.

Микешина 4 : Прежде всего, хочу отметить, что перед нами успешная реализация хо- рошо организованной идеи “Вопросов философии” – “круглый стол”, дискуссия на базе двух крупнейших вузов в разных концах страны. Теперь это технически возможно, хотя и не просто. Хотела бы обратить внимание на широкое понимание понятия “приклад- ные проблемы науки” в нашей дискуссии, что справедливо. С проблемой приближения к “прикладному знанию” мы встретились и в сфере эпистемологии, которая сегодня пред- ставлена социальной, культурно-исторической, а также бесконечным набором “конкрет- ных” эпистемологий – “генетической” (инициированной еще Ж. Пиаже), “натурализиро-

ванной”, “феминистской” и др. (см.: [Dancy 1996]). Как мне представляется, этот процесс, связанный с понижением уровня абстракций в философии познания, приближением к ре- альным познавательным практикам, имеет определенное сходство с “прикладнизацией” научного знания, понимаемой в положительном, продуктивном смысле. Исследование объекта в этом случае осуществляется всегда с определенных ценностных позиций, ус- тановок и интересов, и поэтому возникает необходимость показать специфику не только объекта, но и субъекта социально-гуманитарного познания. Очевидно, что оно осущест- вляется социально сформированным и заинтересованным субъектом, органически связа- но с его мировоззрением и нравственностью. Современная эпистемология нуждается в осмыслении категории субъекта, участвующего в познании, – целостности, “содержащей

в себе все”, продуктивно интегрирующей не только когнитивные, логико-гносеологичес-

кие, но и экзистенциальные, культурно-исторические и социальные качества познания. Иными словами, целостного человека, замененного “частичным” гносеологическим субъ- ектом в традиционной теории познания, необходимо на новом уровне вернуть в совре- менную эпистемологию, сочетающую абстрактно-трансцендентальные и экзистенциаль- но-антропологические компоненты. Таким образом, можно констатировать, что реконструкция познания давно уже не ог-

раничивается гносеологическим субъектом или “сознанием вообще”, она осуществляет-

4 Исследование выполнено при поддержке гранта РГНФ, проект № 13-03-00336 “Концепту- альный каркас культурно-исторической эпистемологии и современные тенденции в методологии гуманитарных исследований”. The research was made with the financial support from RFH, project № 13-03-00336 “The conceptual framework of culture-historical epistemology and modern tendencies in methodology of humanities”.

ся, исходя из разных оснований, представлений и целей субъекта, в частности, из жизни как “жизнеосуществления” и “жизненного мира”, по Э. Гуссерлю, и целостно-ориентиро- ванного подхода в эпистемологии. Но эти процессы существенно приближают познава- тельный процесс к “прикладному” (в положительном смысле). Хотела бы обратить внимание на некоторые выступления участников дискуссии. Так, Варвара Сергеевна напомнила мне и другим, что лет пятнадцать назад я бодро, вслед за идеями М.М. Бахтина, заявила о необходимости и возможности доверять познающему субъекту “как ответственно поступающему в получении истинного знания и в преодоле- нии заблуждений” [Микешина 2002, 159]. Этот принцип можно считать достоинством знания (понятие, актуализированное Г.Г. Шпетом, о котором недавно напомнили Б.И. Пру- жинин и Т.Г. Щедрина [Пружинин, Щедрина 2014; Щедрина 2014]). Вне сомнений, что эти свойства науки и ученого имеют важный не только теоретический, но и практический характер. Очевидно, что от знаний исследователя и его личностных качеств зависит ре- зультат и успехи любой научной деятельности. Итак, дело не только в теории, но и в цен- ностных факторах исполнительской деятельности человека. Я также в полной мере согласна с Вадимом Александровичем, подчеркнувшим, что это наша миссия – напомнить государству о том, что просвещенное, нравственное и сво- бодное общество гораздо эффективнее в управлении. Эти сложные проблемы приобрели, по существу, также прикладной характер. Ущербное нравственное воспитание и обучение поколения за поколением, низкий уровень культуры в целом приводят, в конечном счете, к устойчивому отставанию страны. Очень интересным представляется вопрос о месте, значении, “прикладной” функции логики в научном – гуманитарном или естественнонаучном – знании, который рассмот- рела в своем выступлении Ирина Николаевна. И здесь стоит вспомнить высказывание Г.Г. Шпета, определявшего природу логики: будучи наукой о науках, она не есть эмпи- рическая наука о них. “Если верно убеждение логики, что во всякой науке столько науки, сколько в ней логики, то логика должна лежать в основе методологических научных пос- троений, а не быть системой обобщений из данных научного развития” [Шпет 2005, 213]. Я считаю это важной проблемой, которая не всегда осознается как исследователями, так и философами и методологами. Логика выступает, иногда “одномоментно”, в разных ипос- тасях – как логика мышления на эмпирическом и теоретическом уровне, как классическая индуктивная и дедуктивная логика или же, по Шпету, “экземплярная” и логическая “не- обобщаемость” индивидуального Я, которое одновременно – по-гегелевски – “содержит в себе все”. Именно эти вопросы важны для наук, применяющих типизацию. Верно, что во всякой науке столько науки, сколько в ней логики, но оказывается, что при этом возника- ет вопрос, о какой “всеобщности” идет речь, какова возможность ее логического приме- нения в конкретном случае. Хочу отметить, что Борис Исаевич неоднократно высказывал свое мнение об особенностях эмпирического субъекта в научно-гуманитарном знании (в контексте различения исследований на фундаментальные и прикладные), он также акту- ализировал идеи Шпета для современного осмысления этой значимой для гуманитарных наук проблемы. Все это представляет несомненный интерес и теснейшим образом связано с прикладной ориентацией логического и, шире, логико-эпистемологического знания. Пружинин: Спасибо. У нас на Круглом столе присутствуют молодые исследовате- ли, магистранты. Хотелось бы услышать, как они (новое поколение) эту прикладнизацию ощущают. Сабанчеев 5 : Мы, студенты, сталкиваемся с проблемой социальной значимости своей исследовательской работы уже на уровне подготовки курсовых работ. По сути, это воп- рос о прикладном значении наших гуманитарных исследований. Но в реальной ситуации студенческой научной деятельности вопрос этот оборачивается именно прикладнизацией.

5 Исследование выполнено при поддержке гранта РГНФ, проект № 15-33-01039 “Экзистен- циальный выбор как основание историзма (исследовательские опыты по культурно-исторической эпистемологии)”. The research was made with the financial support from RFH, project № 15-33-01039 “Existential choice as a basis of historicism (research experiences on cultural historical epistemology)”.

Я занимаюсь проблемой коллективной памяти, и мне сложно однозначно сказать, каким образом мои исследования могут напрямую помочь развитию социальных или полити- ческих институтов. И вообще, когда речь идет в целом о философском дискурсе, такого рода вопросы представляются мне конъюнктурными – мы ведь работаем с понятиями, и их практическое приложение является особой и весьма сложной темой. Простые реше- ния оборачиваются здесь грубой идеологизацией. Так вот, понятие памяти – исторической или коллективный – емкое и неоднозначное, подразумевающее философское исследова- ние (аналитическое или описательное), развертывающееся в области абстракций. И дви- жение от этих абстракций к конкретным жизненным ситуациям затрагивает самые разные культурные пласты – представления о человеке и его историчности. Исследовательское движение в этих пластах требует огромных самостоятельных усилий. Но замечу, понима- ние этого дается нелегко, и лишь благодаря реальному участию в серьезных исследова- тельских проектах и обсуждениях. Мне посчастливилось недавно побывать на конференции, посвященной проблеме коллективной памяти. Она проходила в Дагестане. Я стал свидетелем дискуссий и докла- дов, связанных с теми проблемами, которые входят в современные представления об этом феномене, которые живы и обсуждаемы: будь то вопросы достоверности исторического знания, его реконструкции и интерпретации. Сам Дагестан в какой-то мере проблема ис- торической памяти, здесь живы традиции, сохраняемые веками, без которых многонацио- нальный регион может исчезнуть. К слову – классической формой философствования являлся диалог – всегда его участ- никами были живые люди, но в ХХ в. М.М. Бахтин в своих работах поведал нам о диало- ге культур. И на этой конференции я отчетливо понял, что практическая значимость моей работы может быть прояснена только в этом диалоге. А простая формула прикладнизации заключается в схеме цель – средство – достижение и обусловливается выгодностью, оку- паемостью, социальной конъюнктурой. Сфера диалога культур, проблематизации и актуа- лизации вопросов, касающихся различных понятий, в таком случае лишается ценностного измерения. А каковы последствия этого – можно судить по рассказу о манкуртах в романе Чингиза Айтматова “И дольше века длится день”. Пружинин: А теперь, Феликс Евгеньевич, мне бы хотелось услышать мнение руково- дителя Школы гуманитарных наук ДВФУ. Ажимов: У нас в Школе по основным гуманитарным направлениям шестьдесят во- семь аспирантов. Руководить ими несложно, потому что они не нуждаются в руководстве, очень самостоятельные и дерзкие. Вот мы как раз обсуждали модели поведения магист- рантов и аспирантов. Борис Исаевич, если позволите, я скажу очень кратко. У нас уже вре- мя позднее, нас уже уборщицы стараются выгнать. Мне кажется, что сегодня совершенно напрасно не прозвучало слово “мода”. Потому что прикладнизация, о которой мы гово- рим, существовала и вчера, позавчера, и десять лет назад. И, как правило, то, что являет- ся модным в научных коммуникациях, в научном мире, оно вызывает небольшое отторже- ние. И для этого есть определенные основания. И вот когда мы говорим о требованиях в плане публикаций, о пресловутом индексе Хирша, о цитировании, об иностранных базах данных и пр., то помимо всего прочего, мы рассуждаем о моде в науке. При этом мы по- нимаем, что если будем выполнять эти циферки, выполнять показатели, то к нам тогда бу- дет другое отношение со стороны научного менеджмента и заказчика. Но не факт, что мы сможем при этом быть честными по отношению к себе. Не факт, что те науки, которыми мы занимаемся, или та сфера, представителями которой мы являемся, будет продвигать- ся вперед, что мы будем находить истину и, по крайней мере, честно сможем смотреть в глаза своим коллегам. Тем не менее, если мы все-таки будем выполнять эти цифры и по- казатели, то от нас отстанут и оставят в покое, и мы сможем честно заниматься своим де- лом. Я хочу сказать, что здесь нам всем придется находить компромисс. Борис Исаевич, отвечая на мой предыдущий вопрос, сказал, что мы сейчас рефлексируем над формами су- ществования гуманитарной науки в XXI в. здесь у нас в России от Калининграда до Вла- дивостока. Я полагаю, что форма ее существования одинаковая, и понять мы ее, конечно же, не сможем, потому что мы находимся внутри этой науки. Нам нужно выйти за ее пре-

2 Вопросы философии, № 11

33

делы. Вот мы пытаемся говорить с магистрантами, аспирантами, но они тоже находятся в рамках научной сферы. А те, кто смотрят на нас со стороны – менеджеры, специалисты в области управления, финансирования наук – они нам говорят те вещи, с которыми мы не соглашаемся. Нам говорят о том, что монографии уходят в прошлое, к сожалению, а глав- ная форма бытия гуманитарной науки, одна из главных форм, – это монографическое ис- следование. И мы обречены сейчас, поскольку индекс Хирша измеряется публикацией и цитированием статей, вынуждены в первую очередь публиковать статьи в научных жур- налах. Причем мы, ну не секрет, вынуждены публиковать эти статьи в иностранных жур- налах, которые обещают там за два-три месяца индексацию и пр. Конечно, это все нена- стоящая философия, ненастоящая наука. Но я бы поставил вопрос компромисса. В какой форме этот компромисс возможен? На мой взгляд, это вопрос о компромиссе между тре- бованиями, которые связаны с прикладнизацией, и нашим желанием сохранить науку. По- тому что все равно прикладнизация без нас невозможна и мы без этой прикладнизации, к сожалению, тоже сегодня ничего сделать, сказать не сможем. Поэтому для меня этот воп- рос о формах существования современной гуманитарной науки остается открытым. Вы знаете, у нас здесь, на Дальнем Востоке, в Школе гуманитарных наук есть журнал “Гума- нитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке”, я каждое утро про- сыпаюсь и каждый вечер засыпаю с мыслью о том, как нам наши индексы, наш импакт- фактор, наше цитирование сделать привлекательным для настоящих исследователей. Я, наверное, не совсем внятно здесь мысль свою излагаю. Короче говоря, я ищу этот компро- мисс. И вот, Борис Исаевич, я надеюсь, что коллеги из Балтийского Федерального Универ- ситета, из Московского Педагогического Государственного Университета, из “Вопросов философии” помогут нам всем вместе выработать эффективные формы научной работы в современных условиях. Т.Г. Щедрина: Я могу сказать так: на субъективном уровне, Феликс Евгеньевич, этот компромисс разрешается следующим образом: чтобы заниматься настоящей наукой, нуж- но полностью уйти из преподавания. Потому что занятие наукой – это совершенно дру- гая область деятельности. Вот такой получается компромисс: тебе нужно девятьсот часов “горловых” выполнять, и плюс еще заниматься настоящими исследованиями. Да, такой компромисс возможен, но только это гибель науки. Потому что наука может существо- вать как социальный институт только тогда, когда она автономна, только тогда, когда она нацелена на фундаментальность, а прикладнизация в отрицательном смысле ее убивает. Именно убивает, потому что гуманитарная наука, тем более философия, правильно Сер- гей Евгеньевич процитировал Бориса Исаевича, она не нужна, она существует сама по себе именно потому, что она вопросы задает. Какие могут быть от темы, которой Вы сами занимаетесь, Феликс Евгеньевич (“Метафизика как основание философии”), прикладные результаты?! Поэтому как алармисты мы должны поставить вопрос четко и ребром о при- кладнизации, которая ведет к уничтожению нашей науки. Ажимов: Татьяна Геннадьевна, я частично с Вами согласен, процентов на шестьде- сят. Мы гуманитарии, мы ученые, мы исследователи, мы преподаватели вузов. Не чинов- ники виноваты, а мы довели до этого. Это первое. Второе: что мы можем предложить вза- мен той ситуации, которая сейчас есть? Вернуть, как было? Этого в истории не бывает. Поэтому я и говорил, что нужно искать активный компромисс. Активный. Вот, например, у нас в Школе гуманитарных наук нагрузка 900 часов нормативная у профессора, докто- ра наук, у доцента. Но у него есть возможность уйти на ноль пять ставки, и иметь четы- реста часов. Но при этом недостающую вторую половинку получать в качестве научного совместителя. Но для того, чтобы научную ставку получить, нужно представить какой-то значимый научный результат, например, в виде защищенной диссертации, что не так пло- хо по сравнению с несчастной статьей в непонятном журнале за деньги и т.д. Спасибо! Ждем вас всех в гости на Дальнем Востоке. Только не “дистанционно”, а по-настоящему. До свидания. Пружинин: Итак, выступили все, кто хотел. Какие выводы мы можем сделать на ос- новании нашего обсуждения? Мне кажется, что более или менее определенно мы можем сказать лишь следующее. Нарастание массива прикладных исследований порождает це-

лый ряд проблем в современной науке, проблем связанных и с ее социокультурным стату- сом, и с ее структурной организацией, и с эпистемологическими параметрами ее результа- тов. Сегодня сложно делать вид, что современная наука никаких изменений не переживает. А масштабы этих изменений (и соответствующих проблем) позволяют даже употребить для их оценки слово “кризис”. Это отнюдь не катастрофа, но есть проблемы, которые надо обсуждать и искать решения, если мы хотим, чтобы реформы были осмысленными, чтобы действия были целенаправленными, а научная политика – успешной. И я думаю, что этот “круглый стол” интересен как выявление болевых точек, которыми оборачивается нарас- тание массива прикладных исследований. Именно по этой причине я воспользовался провокационным термином “прикладни- зация” – чтобы заострить проблему. В конце концов, философы не технические ответы дают. Они вопросы ставят. А уж чтобы совсем не звучало это так печально, могу сказать:

мне кажется, уже складываются формы научной работы, открывающие новые перспекти- вы для науки как культурного феномена. Причем не только для науки гуманитарной, но и для естественной. Это я отмечаю специально для Артема Валериановича – я надеюсь, что наше обсуждение его убедило – в естествознании возникают те же проблемы, связанные с прикладнизацией науки, что и в гуманитарной науке. Другой вопрос, способы решения этих проблем. Я согласен с Феликсом Евгеньевичем: необходимо считаться с реальностью как она есть, но необходимо также прилагать усилия, чтобы найти какие-то новые формы орга- низации научной работы. Необходимо учитывать зарубежный опыт таких поисков. В Гер- мании, например, этим вопросам уделяется сегодня серьезное внимание. Там создается система экспертизы; общество заинтересовано в том, чтобы оценивать результаты прило- жений науки и перспективы их влияния на человечество в экологической, социальной, по- литической и прочих сферах. И эта заинтересованность нуждается в сообществе ученых, которые бы объективно, а не в зависимости от того, что их попросят, давали оценку потен- циала научных достижений. А наука как культурный феномен на том и стоит – она непре- рывно сама себя критически оценивает. Я думаю, что это – одна из перспектив разработки новых, адекватных текущему положению дел форм научно-познавательной деятельности. Собственно, в поиске таких форм и состояла цель нашего “круглого стола”. А тот факт, что в нем принимают участие Калининград и Владивосток, что наши совместные усилия опи- раются на исследовательский и преподавательский опыт философов двух столь отдален- ных федеральных университетов, обнадеживает. Спасибо всем участникам.

Источники – Primary Sources in Russian

Асмус 1995 – Асмус В.Ф. Философские задачи Логики (лекция pro venia legendi) [материал из семейного архива] // Путь. 1995. № 7 [Asmus V.F. Philosophical tasks of Logic. (Lecture pro venia legendi). In Russian]. Баумейстер 1760 – Баумейстер X. Логика. М.: Императорский Московский ун-т, 1760 [Baumeister Ch. Logic. Russian translation]. Гейзенберг 1989 web – Гейзенберг В. Физика и философия / Пер. с нем. И.А. Акчурина, Э.П. Ан- дреева. М.: Наука, 1989. С. 3–132. URL: http://lib.ru/FILOSOF/GEJZENBERG/physicsandphilosophy. txt [Heisenberg W. Physics and philosophy. Translated from Russian into German by Akchurin I.A., Andreev E.P.]. Гилберт, Малкей 1987 – Гилберт Дж., Малкей М. Открывая ящик Пандоры: социологический анализ высказываний ученых. М.: Прогресс, 1987 [Gilbert G., Mulkay M. Opening Pandora’s box: A sociological analysis of scientists’ discource. Russian Translation]. Гуссерль 1911 – Гуссерль Э. Философия как строгая наука // Логос. 1911. Кн. 1. С. 1–56 [Husserl E. Philosophy as a rigorous science. Russian translation]. Кант 1965 – Кант И. Критика практического разума // Кант И. Сочинения: В 6 т. Т. 4. Ч. 1. М., 1965 [Kant I. Critique of practical reason. Russian translation]. Маркс 1955 – Маркс К. К критике гегелевской философии права. Введение // Маркс К. Эн- гельс Ф. ПСС. 2-е изд. Т. I. М.: Госполитиздат, 1955 [Marx K. A contribution to the critique of Hegel’s philosophy of right. Russian translation].

2*

35

Ссылки – References in Russian

Брокмейер, Харре 2000 – Брокмейер Й., Харре Р. Нарратив: проблемы и обещания одной аль- тернативной парадигмы // Вопросы философии. 2000. № 3. С. 29–43. Грифцова 1998 – Грифцова И.Н. Логика как теоретическая и практическая дисциплина. К воп- росу о соотношении формальной и неформальной логики. М.: Эдиториал УРСС, 1998. Касавин 2009 – Касавин И.Т. Нарратив // Энциклопедия эпистемологии и философии науки. М., 2009. С. 554–555. Лекторский 2004 – Лекторский В.А. Возможна ли интеграция естественных наук и наук о чело- веке // Вопросы философии. 2004. № 3. С. 44–49. Микешина 2002 – Микешина Л.А. Философия познания. Полемические главы. М.: Прогресс- Традиция, 2002. Можно ли измерять научное творчество? 2014 – Можно ли измерять научное творчество? Ма- териалы “круглого стола” // Вопросы философии. 2014. № 4. С. 50–74. Най 2004 web – Най Дж. “Мягкая” сила и американо-европейские отношения // Свободная

мысль – ХХI. 2004. № 10. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Polit/Article/nai_msil.php Пружинин 2008 – Пружинин Б.И. Фундаментальная наука в XXI веке. Надеюсь, что будет жить // Вопросы философии. 2008. № 5. С. 66–71. Пружинин 2009 – Пружинин Б.И. Ratio serviens? Контуры культурно-исторической эпистемо- логии. М.: РОССПЭН, 2009. Пружинин 2011 – Пружинин Б.И. Знание о прошлом в современной культуре (выступление на “круглом столе”) // Вопросы философии. 2011. № 8. С. 22–25. Пружинин 2014 – Пружинин Б.И. Культурно-историческая эпистемология: концептуальные возможности и методологические перспективы // Вопросы философии. 2014. № 12. С. 4–13. Пружинин, Щедрина 2010 – Пружинин Б.И., Щедрина Т.Г. Наука и ее язык (философско-мето- дологические рассуждения) // Философия познания. К юбилею Л.А. Микешиной. М., 2010. С. 96–

111.

Пружинин, Щедрина 2014 – Пружинин Б.И., Щедрина Т.Г. “Достоинство знания”: современ- ные методологические проблемы гуманитарной науки в контексте традиции “положительной фило-

софии” в России // Наука и социальная картина мира. К 80-летию академика В.С. Стёпина / Под ред. В.И. Аршинова, И.Т. Касавина. М.: Альфа-М, 2014. С. 674–686. Роберт 2012 – Роберт И.В. Автореферат должен полностью отражать содержательную суть ис- следования и вклад соискателя в науку // Педагогика. 2012. № 4. С. 111–115. Сорина, Меськов 1996 – Сорина Г.В., Меськов В.С. Логика в системе культуры // Вопросы фи- лософии. 1996. № 2. С. 93–103. Шадриков, Розов, Боровских 2012 – Шадриков В.Д., Розов Н.Х., Боровских А.В. Автореферат

полностью отражает

Шейгал 2007 web – Шейгал Е.И. Многоликий нарратив // Политическая лингвистика. Выпуск (2) 22. Екатеринбург, 2007. URL: http://www.philology.ru/linguistics1/sheygal-07.htm Шпет 2005 – Шпет Г.Г. История как предмет логики // Шпет Г.Г. Мысль и Слово. Избранные труды. М.: РОССПЭН, 2005. С. 212–247. Щедрина 2014 – Щедрина Т.Г. Понятие “достоинство знания” в феноменологических исследо- ваниях Густава Шпета (по материалам архива) // ГИСДВ. 2014. № 3. С. 63–68.

// Педагогика. 2012. № 4. С. 100–111.

References

Begley, Ellis 2012 web – Begley C.G., Ellis L.M. Drug development: Raise standards for preclinical cancer research // Nature. 2012. Vol. 483. Issue 7391. P. 531–533. Brockmeier J., Harre R. Narrative: problems and promises of an alternative paradigm // Voprosy Filosofi i. Vol. 3. 2000. P. 29–43 (Russian translation). Dancy 1996 – Dancy J. An Introduction Contemporary Epistemology. Oxford; Cambridge: Blackwell,

1996.

Griftsova I.N. Logic as theoretical and practical discipline. To the question of correlation of formal and informal logic. M.: Editorial URSS, 1998 (In Russian). Kasavin I.T. Narrative // Encyclopedia of epistemology and philosophy of science. Moscow, 2009.

P.

554–555 (In Russian). Lektorsky V.A. Is integration of natural and human sciences possible? // Voprosy Filosofii. 2004. Vol. 4.

P.

44–49 (In Russian).

Materials of “round table” Can scientific work be measured? // Voprosy Filosofii. 2014. Vol. 4.

P. 50–74 (In Russian).

Mikeshina L.A. Philosophy of cognition. Polemic Chapters. Moscow: Progress-Tradition, 2002 (In Russian).

Nye J. Soft power and European-American affairs // Svobodnaya mysl-XXI. 2004. Vol. 10 (Russian translation). Pruzhinin B.I. Fundamental science in XXI century. I hope, will live// Voprosy Filosofii. 2008. Vol. 5.

P. 66–71 (In Russian).

Pruzhinin B.I. Ratio serviens? Contures of cultural historical epistemology. Moscow: ROSSPEN, 2009 (In Russian). Pruzhinin B.I. Knowledge about the past in modern culture (participation in “round table”) // Voprosy Filosofi i. 2011. Vol. 8. P. 22–25 (In Russian). Pruzhinin B.I. Cultural historical epistemology: conceptual possibilities and methodological perspectives // Voprosy Filosofi i. 2014. Vol. 12. P. 4–13 (In Russian). Pruzhinin B.I., Shchedrina T.G. Science ad its’ language (philosophical methodological discourse) //

Philosophy of cognition. To the jubilee of L.A. Mikeshina. Moscow, 2010. P. 96–111 (In Russian). Pruzhinin B.I., Shchedrina T.G. “Value of knowledge”: modern methodological problems of humanities in the context of tradition of “positive philosophy” in Russia // Sciences and social world view / Under the edition of Arshinov V.I., Kasavin I.T. Moscow: Alfa-M, 2014. P. 674–686 (In Russian). Robert I.V. Autoreferat must fully reflect substantial essence of research and competitor’s contribution to science // Pedagogica. 2012. Vol. 4. P. 111–115 (In Russian). Shadrikov V.D., Rozov N.H., Borovskih A.V. Autoreferat fully reflects… // Pedagogica. 2012. Vol. 4.

P. 100–111 (In Russian).

Shchedrina T.G. The notion of “value of knowledge” in the phenomenological research of Gustav Shpet (from archive material) // GISDV. 2014. Vol. 3. P. 63–68 (In Russian). Sheigal E.I. Many Faces of Narrative // Politicheskaya lingvistika. (2) 22. P. 86–93 (In Russian). Shpet G.G. History as subject of logic // Shpet G.G. Thought and Word. Selected articles. Moscow:

ROSSPEN, 2005. P. 212–247 (In Russian). Sorina G.V., Meskov V.S. Logic in the system of culture // Voprosy Filosofi i. 1996. Vol. 2. P. 93–103 (In Russian).

ФИЛОСОФИЯ И ОБЩЕСТВО

Вопросы философии. 2015. № 11. С. 38–49

Онтология человека: рамки и топика *

С.А. Смирнов

В работе предложен опыт построения онтологии человека в рамках неклассическо- го антропологического дискурса, который предполагает отказ искать некую готовую при- роду человека, рассматривать человека с точки зрения детерминирующей его сущности, субстанции и описывать в категориях и признаках готового субъекта. Для построения но- вой онтологии человека вводятся такие концептуальные реперы, как исток, предел-гори- зонт, энергийный движитель. Автор пытается преодолеть крайности и тупики, с одной стороны, абстрактной онтологии вообще, лишенной человека, а с другой – так называе- мой практической антропологии, лишенной бытия.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: онтология человека, человек как сущее, бытие человека, онто- логические реперы, ситуация человека, рабочая онтология человека.

СМИРНОВ Сергей Алевтинович – доктор философских наук, профессор, заведую- щий Лабораторией стратегических и форсайтных исследований и разработок Новосибир- ского государственного университета экономики и управления.

Цитирование: Смирнов С.А. Онтология человека: рамки и топика // Вопросы филосо- фии. 2015. № 11. С. 38–49.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 38–49

Ontology of Man: Framework and Topic

Sergei A. Smirnov

The paper presents the experience of building an ontology of man in the so-called non- classical anthropological discourse, which involves the refusal to seek a kind of ready-made human nature, to consider it from the point of view of the determining its essence, substance and descriptions of categories and attributes of the finished subject. It is proposed to consider the construction of ontology as some work with his method, the key reference points (reference points) conceptual framework. We introduce such ontological benchmarks as the source, the limit-horizon energetic mover. The author is trying to overcome the extreme and blind alleys, on the one hand, an abstract ontology in general, devoid of man, and, on the other hand, the so- called practical anthropology, devoid of being.

WORDS: ontology of man, the man as existence, human being, ontological

benchmarks, the situation of man, working ontology of man.

SMIRNOV Sergei A. – DSc in Philosophy, Professor, Head of the Laboratory of strategic and foresight researching and developments, Novosibirsk State University of Economics and Management.

KEY

smirnoff1955@yandex.ru

Citation: Smirnov S.A. Ontology of Man: Framework and Topic // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 38–49.

* Работа написана в рамках проекта “Построение неклассической антропологии. Новая онто- логия человека”, осуществляемого при поддержке Российского научного фонда (проект № 14-18- 03087). The work was written in the framework of the project “Construction of a non-classical anthropology. The new ontology of man”, implemented with the support of the Russian Science Foundation (project №

14-18-03087).

© Смирнов С.А., 2015 г.

Онтология человека: рамки и топика

С.А. СМИРНОВ

В европейской философской традиции зафиксировано, что бытие – предельное поня- тие сущего, показывающее то, что это сущее есть, что оно состоялось, оно реально, оно

пребывает как сущее. Нам, причастным бытию, потому и важно спрашивать о бытии самих себя, что имен- но бытие нас самих означает предельное и действительное представление о нас самих как о сущем, представление о том, что мы действительны, а не мнимы. Но удивительно, что вопрос об онтологии человека до сих пор нуждается в адекват- ной концептуальной проработке. Как философию периодически редуцируют или к науке, или к мировоззрению, или к теории познания, так и онтологию человека периодически сводят либо к абстрактным формулировкам, либо к его наличности, индивидному сущес- твованию, эмпирической повседневности и обыденности, а потому – отдельному, случай- ному и условному сущему или пустой абстракции. Вопрос об онтологии человека обостряется новой постановкой вопроса о ситуации человека с точки зрения его онтологии, то есть его бытия. Эта ситуация всегда одна или она в настоящее время радикально иная, отличная от ситуации человека XIX века или эпо- хи Просвещения? Что позволяет нам говорить, что она одна или она радикально иная? Что делает ситуацию иной? Какая реальность формируется, позволяющая нам говорить, что ситуация иная? И что значит – реальность? Далее мы покажем, что ответы не так очевид- ны: человек, не являясь готовым субъектом, а выступая всякий раз как возможное сущее, позволяет себе выбирать, тем самым формируя либо тренд в сторону выбора сущего без бытия, либо тренд в сторону выбора сущего, пребывающего в бытии. Может ли человек прожить без мысли о бытии? Очевидно, что может. Будучи по фак- ту живым существом, человек может прожить всю жизнь, ни разу не помышляя о бытии,

и быть при этом счастливым. Может ли человек жить без самого бытия и вне бытия? С одной стороны, вроде бы нет: быть живым и быть вне бытия – парадокс. С другой – достаточно ли жить, чтобы быть? Достаточно ли быть живым, чтобы пребывать в бытии? Каковы онтологические критерии жития? Может ли бытие быть неосознанным бытием? Казалось бы, может: любая реальность есть независимо от моей мысли о ней. Но, с другой стороны, связка “есть” фиксируется нами, и только после этого мы полагаем, что реальность есть.

Бытие как Событие. М. Хайдеггер

Древний тезис Парменида о том, что “бытие есть”, уже перестал быть очевидным

и актуальным для подавляющего числа людей. О способах обходиться без бытия писал

М. Хайдеггер. Существование в сокрытости и забвении бытия демонстрируют так назы- ваемые “люди” в своем массовидном существовании в повседневности, в своей массовой усредненности. Такие люди есть “экзистенциал”, принадлежащий самому способу при- сутствия, но в пределах своей усредненности и повседневности. Это неподлинное бытие, “присутствие в повседневности” [Хайдеггер 1997 а , 126–129] 1 . Тем самым человек в сво-

ем сущем не равен бытию человека, а наоборот, упраздняет в своем сущем это бытие. При этом понятно, что “человек людей” “большей частью таким остается” и ближайшее при- сутствие собственно и означает такое существование [Хайдеггер 1997 а , 129]. Но массо- видность повседневного существования не закрывает людям проход к онтологическому просвету. Всегда остается возможность выхода в несокрытость, в пребывание в бытии. Такая возможность претворяется как Событие, как выступание в просвет бытия. С.С. Хоружий отмечает, что выступание сущего в просвет бытия есть в дискурсе Хайдег-

гера “парадигма конституции человека как такового” [Хоружий 2013]. “Только человеку присущ этот род бытия… стояние в просвете бытия” [Хайдеггер 1993, 198]. Для Хайдеггера человек всегда пребывает на онтологической границе, он “сосед бы- тия”. Собственно онтологическая трансгрессивность, пограничность обозначается как он- тологическая характеристика бытия человека. Вставая в онтологический просвет, человек тем самым перестает быть просто массовидным или индивидным сущим (что, в сущнос- ти, почти одно и то же), а становится тем неким “органом” бытия, через который бытие говорит и взывает: “Человек есть то сущее, которому бытие проясняет себя” [Хайдеггер 2009 б , 325]. Человек есть рефлексивный орган, помогающий бытию становиться несокры- тым. И в таком состоянии, пребывании в просвете и заключается бытие человека. В работе, которая считается вторым после “Бытия и времени” главным произведени- ем Хайдеггера, “Вклады в дело философии. От события” [Хайдеггер 2009 а ] философ дела- ет следующий шаг по прояснению проблемы соседствования человека и бытия. Для него сочетание “бытие человека” неприемлемо. Такое сочетание невозможно, поскольку бытие не прикладывается ни к какому сущему – будь то “бытие природы”, “бытие техники” или “бытие искусства”. Можно говорить об онтологическом истоке искусства, художествен- ного творения или о прерывании этого истока, порождении в этой связи проблемы утра- ты онтологического корня, силы этого творения. Предлог Vom в названии указанной рабо- ты (Beitr ä ge zur Philosophie. Vom Ereignis) показывает на вектор этого творения, его исток. Как человек получает письмо от жены или брата, так бытие происходит своим истоком от события. Хайдеггер показывает: «Речь идет уже не о том, чтобы действовать “через” что-либо и представлять предметное, а становиться переданным в собственность (übereignet) со- бытию (Er-eignis), что равносильно сущностному изменению человека из “разумного жи- вотного” (animal rationale) в здесь-и-теперь-бытие (Da-sein). Соответствующее этому за- главие звучит поэтому “От события”. И это означает, что здесь говорится о нем и через него, а должно означать: Событием при-сваивается (er-eignet) мыслительно-сказывающая принадлежность бытию и к слову этого бытия» [Хайдеггер 2009 а , 57]. Концепт “Собы- тие” становится ключевым в онтологии Хайдеггера. “Бытие осуществляется как событие” [Хайдеггер 2009 а , 76]. Что есть Событие? Событие происходит, осуществляется посредством человека (тут- бытия), пребывающего в заботе о бытии и выступающего не только соседом и стражем бытия, но тем, кто выступает неким “заброшенным метателем” [Хайдеггер 2009 а , 87]. Он- тологическая нужда лишает человека покоя: “Это лишающее покоя есть заброшенность (Geworfenheit) человека в сущее, которая его назначает метателем (Werfer) бытия (исти- ны бытия)” [Хайдеггер 2009 а , 87]. Человек как заброшенный метатель осуществляет пры- жок в бытие, то есть первый “обосновывающий бросок (Wurf) как проект, набрасывание (Entwurf) сущего на бытие” [Хайдеггер 2009 а , 87]. Пробуждение онтологической нужды – первый сдвиг человека в бытие и становле- ние его мерой бытия 2 . “Проект осуществления бытия как событие должен быть с отвагой предпринят, потому что мы не знаем назначения нашей истории” [Хайдеггер 2009 а , 63]. В силу этого человек как мера бытия уже не сосед бытия, а тот, кто осуществляет заботу о бытии и становится тут-бытием 3 . Вопрос о Событии остается всегда открытым. Оно всегда вопросительно: “являемся ли и если являемся, то когда и каким образом, мы принадлежащими к бытию (как собы- тие)” [Хайдеггер 2009 а , 86]. Вопрошание возникает не только потому, что человек нужда- ется в бытии-событии, но и само бытие нуждается в нас: “Этот вопрос должен быть задан ради сущности бытия, которое нуждается в нас, а именно в нас не как кое-как наличест- вующих, а в нас постольку, поскольку мы настойчиво выдерживаем вы-нося здесь-и-сей- час-бытие, и обосновываем его как истину бытия” [Хайдеггер 2009 а , 86]. Таким образом, человек, совершая онтологический прыжок и становясь событием бы- тия, – ключевой ориентир для онтологии человека. Бытие осуществляется как событие, если человек свершается как событие бытия, тем самым становясь, свершаясь в бытии.

Но является ли человек событием бытия или он вещь среди вещей, преходящее, прос- то наличествующее сущее? Вопрос остается открытым, нуждающимся прежде в ответе:

что значит – человек становится событием бытия? Этот и есть основная проблема онтоло- гии человека, от решения которой зависит сама возможность ее построения. Таков ответ Хайдеггера. Вернувшись от Хайдеггера к себе, спросим, полагаемо ли бытие вне человека как бытие вообще? Возможность такого полагания всегда остается, но как абстрактно-искусственная интеллектуальная процедура, поскольку такое полагание производит сам человек, субъект полагания. В то же время мы согласны с С.С. Аванесо- вым, что бытие как событие “совершается (свершается) только в человеке; помимо чело- века бытие абсурдно и бесперспективно” [Аванесов 2013, 17]. Если человека как абстрактной идеи, человека вообще, не существует, он существует в лице многих миллионов индивидов, которые пребывают в повседневности. Значит, он- тология человека должна охватывать всю полноту и многообразие человека как сущего 4 . Попытаемся обозначить проблему бытия и (не)бытия человека как проблему построе- ния его онтологии. Открытость и незавершенность нашего онтологического дискурса по- нятна в силу самой проблемности бытия человека, то есть его пребывания в бытии.

Квазионтологические допуски

В современной философии существуют и уживаются друг с другом две интеллекту-

альные редукции, некие квазионтологические допуски. Первая редукция касается собственно онтологии. Она полагается как весьма абс- трактная, искусственно сконструированная и предельно отвлеченная область метафизи- ки, посвященная наиболее всеобщим закономерностям бытия как такового. В онтологии как предельной метафизике человека в принципе нет, он в ней никак не присутствует и не помышляется. Человек как реальность и реальная проблема в этой онтологии отсутству- ет. Согласно такой редукции мы допускаем, то есть позволяем себе так думать, что бытие есть как всеобщая универсальная абстракция, детерминирующая и мир в целом, и наше мышление о нем. У Хайдеггера это то самое целое сущее, когда бытие расплывается у че- ловека в неподдающееся определению целое сущего, превращаясь в “пустое понятие”. Вторая редукция касается антропологии. Последняя, будучи увлеченной современны- ми технологиями и достижениями науки, способными изменить идентичность человека, все более и более занимается конкретными исследованиями в области генной инженерии, биотехнологий, информационных и компьютерных разработок вплоть до поиска возмож- ности сканирования мозга и опыта с овечкой-клоном Долли. Но такие антропологические исследования, имея дело с человеком как с эмпирическим существом, равным иным эмпи- рическим существам и вещам, фактически согласны в том, что они в онтологии не нужда- ются, поскольку сам человек не нуждается в бытии. Более того, бытие ускользает, исчеза-

ет. И остается человек-аутист, лишенный не только бытия, но и языка (см. [Гиренок 2012]). В результате антропология теряет и свой предмет, и своего субъекта, то есть самого чело- века. Благодаря достижениям в области конвергентных технологий в скором времени че- ловека можно будет заменить на некоего постчеловека, состоящего из имплантов (см. об этом [Алексеева, Аршинов, Чеклецов 2013]). Предельно абстрактно понятая онтология, лишившаяся живительного истока челове- ческого поступка, превращается в пустую метафизическую схему. Живой человеческий поступок превращается в биологически и экономически оправданное и мотивированное только выживанием действие, а человек – в заменяемое на иное существо. И то, и другое есть показатель смерти – и бытия, и человека.

В то же время, отмечал М.М. Бахтин, онтология человека возможна и необходима как

участное бытие человека, которое разворачивается как поступающее событийное дейс- твие [Бахтин 2003]. Представляется вполне оправданной попытка преодоления выше названных редук- ций и построения рабочей и работающей онтологии человека, отвечающей на вопрос о бытии человека, о присутствии человека в бытии.

При этом речь не идет о выведении метафизики из антропологии, по поводу чего Хай- деггер спорил с Кантом, справедливо полагая, что антропология как эмпирическая дис- циплина по “человековедению” не может быть основой для ответа на онтологический вопрос о бытии человека [Хайдеггер 1997 б ] 5 , так как она посвящена описанию приро- ды человека, физической и психической, социальной и культурной, но не ставит вопрос о присутствии человека в бытии. Она онтологически пуста. Максимум, на что она может претендовать, это на статус “региональной онтологии” [Хайдеггер 1997 б , 122–123]. Полагая вслед за Хайдеггером, не метафизика должна быть выводима из антрополо- гии, а наоборот, на наш взгляд, антропология должна быть онтологически укорененной, то есть быть онтологией человека, которая выстраивает поиск онтологической коммуни- кации человека с онтологически Иным (Благом, Бытием, Богом) и предлагает ответить на вопрос: что есть бытие человека, что есть человек как сущее и Иное ему? Обозначим подходы к онтологии человека посредством реперных точек, обрамляю- щих ее топику. Реперные точки отвечают на вопросы относительно того, как возможен че- ловек в своем бытии как онтологически укорененное сущее? К этому и призывал Хайдеггер, говоря, что сведение всего сущего к человеку, равно как и отказ от постановки проблемы человека, означает отсутствие “почвы и рамок” для построения предмета философской антропологии [Хайдеггер 1997 б , 124]. Вопросы о поч- ве, онтологической укорененности антропологии, о ее рамках и онтологических пределах остаются и сегодня актуальными для философии человека, испытывающей методологи- ческий и понятийный дефицит. А потому спрашивать надо не о том, что такое человек, а о том, как возможно вообще вопрошание о человеке в рамке онтологии, “как вообще в обосновании метафизики единственно может и должно спрашиваться о человеке” [Хай- деггер 1997 б , 125].

Онтологические реперы

Как в пределе (в мета-физике) возможно спрашивать о человеке как о сущем? И пола- гается ли при таком спрашивании некая дескрипция как такое описание, которое органи- зует наше видение человека как сущего? Попробуем допустить, что если не дескрипция, то некие онтологические реперы же- лаемы – как такие ориентиры, через которые мы можем разворачивать свое понимание че- ловека. При этом мы понимаем, что во многом зависим от идущей от классической тра- диции привычки размышлять. Само развертывание дискурса во многом будет связано с уже когда-то наработанными мыслительными ходами. Но разворачивая антропологичес- кий дискурс, мы подвергнем проверке сами онтологические реперы: работают ли они в ка- честве онтологических реперов-ориентиров или их пора сдавать в утиль? Корневым понятием онтологии человека мы полагаем вслед за Хайдеггером представ- ление о человеке как о событии бытия. Репер 1. Каков онтологический генезис, исток сущего (человека)? Как возможен че- ловек как род сущего и каков его исток без привязки к бытию? Если в залоге Хайдеггера, то человек возможен всегда лишь в ситуации зова бытия и ответа на него, в ситуации от- клика на зов. Если же сущее не откликается, то каков исток? Привычно думать, если речь идет о живом сущем, то нужно полагать исток этого жи- вого, его генезис. Этот репер означает поиск адекватной подложки, основы человека как сущего. Например, каков онтологический исток искусства, науки, техники как сфер челове- ческой жизни? Хайдеггер обозначил онтологический исток всякого художественного про- изведения: “Произведение выводит из потаенности в открытость. Событие произведения происходит лишь постольку, поскольку потаенное переходит в непотаенное” [Хайдег- гер 1993, 224]. Таким образом, искусство, понимаемое в своем родовом качестве, есть не некое выделывание формы или создание образа, оно призвано являть на свет тайну бы- тия, вскрывать его, выводить из потаенного. Хайдеггер пытается удержать онтологичес- кий смысл произведения как события: оно сбывается, совершается, переживается челове-

ком, причем как потрясение, как жизнестойкое и утверждающее бытие событие. С другой стороны, произведение совершается как действие, акт, извод, вывод, просвет потаенного. И человек как автор извода, ставит себя в “просвет бытия”, на себе совершает извод. И тем самым потаенное открывается ему. Таким истоком, онтологическим изводом для человека может быть сугубо онтологи- ческий смысл, вырывающий его из тенет не-сущего. Этот рывок возможен как метафизи- ческий прыжок, от которого человек периодически испытывает обморок (как у С. Кьерке- гора) – обморок от метафизической свободы, максимальной возможности быть. Продолжает ли и ныне работать этот онтологический репер как ориентир? Остается ли он как рабочий и работающий для составления онтологической карты человека? Репер 2. Какова рамка, онтологический предел человека, за которым его бытие стано- вится онтологически иным? Здесь собственно выстраивается мета-физика человека, собирается вся тематика гра- ницы, пограничности, переходности человека, его транзитности. Эта тематика важна он- тологически, поскольку, разворачивая пространство границы, мы начинаем видеть то он- тологически Иное, которое пребывает за пространством человеческого. Через зеркало в Иное человек видит себя. Фактически базовые антропологические практики и должны выстраиваться через отталкивание от места пролегания онтологической границы и преде- ла. Совершая всякий раз трансгрессию границы, переход этой границы, человек пережи- вает событийность собственного существования. Репер 3. Каков онтологический движитель становления, разворачивания человека из истока (репер 1) в развитое целое и ставшее, граничащее с Иным (репер 2)? Что делает че- ловека как сущее самим собой, реальным? Вокруг этого репера разворачивается вся проблематика энергийности и событийнос- ти бытия человека. Онтологический исток дает нам понимание исходной причины, корня, происхожде- ния бытия человека. Граница же ставит предел этому сущему, точку соседства с Иным. А движитель задает энергетику и движение сущему, задает ему динамику развертывания и связку истока с границей. Энергийность рождается на разрыве между всегда живым исто- ком, онтологическим смыслом, желанием быть и всякий раз предельным, неточным, смер- тным пределом человека как сущего. Итак, откуда берутся и как ставятся выше названные онтологические реперы? Они не появляются, не берутся, не рождаются. Они именно ставятся, как верстовые столбы. Они существуют как предельные ориентиры пути, которые всегда существовали для человека- путника как ориентиры путевождения: как путеводная звезда, солнце, ветер, горизонт. В этом смысле само представление об онтологических реперах рождается в рамках метафоры человека пути, всегда совершающего движение к горизонту, сверяющего свои шаги с внешними ориентирами. Поэтому представление об онтологическом истоке и ге- незисе человека как сущего задает представление о начале человека. Оно в любом случае полагается как онтологический репер, показывающий степень онтологической причаст- ности человека бытию. Второй репер, фиксирующий предельную рамку, задает онтологический горизонт, не конечный пункт, а предельный телос пути-движения, вектор движения, интенцию движе- ния в Иное. Третий репер, онтологический движитель, показывает связку горизонта и истока-ге- неза, энергийную силу, которая толкает человека от истока к горизонту, к Иному, вытя- гивая его самого из себя самого, и позволяет человеку совершать онтологические прыж- ки в Иное. Так, онтологические реперы ставят каркас для онтологии человека – карты его пути. Если признать, что в качестве одного из сценариев жизни массовидного человека наличествует предпочтение жить без бытия, то все названные онтологические реперы, выставленные как ориентиры для прохода человека в “просвет бытия”, для него не ра- ботают. Точнее, они для него не существуют как ориентиры, как не существует и само бытие. Он не слышит бытие, он на него не откликается. Означает ли это, что тем самым

наши реперы мнимы и умозрительны? Что необходимо добавить и какую внести специ- фику в наш метод работы при построении рабочей онтологии человека в ситуации отказа человека от бытия?

Метод онтологической работы

Все ли реперы мы указали? Удерживают ли они онтологический каркас? Ответы на эти вопросы придется давать при построении собственно онтологии человека. Само это вопрошание и ответ зависят от самоопределения философа, его позиции и метода. Учитывая выше обозначенную проблему абстрактности онтологии вообще и онтоло- гической неукорененности антропологии, необходимо опираться на онтологически укоре- ненный метод работы. Сам метод есть способ онтологической фиксации видения самим философом ситуации человека. И в этой связи бытие таково, каково оно представлено че- рез мышление. Бытие может быть осознанным бытием. А мир представлен человеку и он себе – через него самого. Объект антропологии, то есть человек, дан философу через него же как субъекта. Или иначе – антропология есть рефлексия по поводу проделываемой ан- тропопрактики самим же антропологом. Я, разворачивая некий объект и фиксируя его в онтологической схеме, тем самым его и порождаю. Он не дан и не задан мне в качестве готовой внешней реальности, но и в го- лове не сидит, а разве что представлен в превращенных формах – либо внешнего суще- го (как деньги есть превращенная форма стоимости), либо внутреннего переживания (как фантомная боль от потерянной руки) 6 . Самоопределение философа осуществляется по от- ношению к традиции, к позиции, к методу. И здесь можно выделить два подхода: подход, который стали называть классичес- ким рационализмом, идущим от Аристотеля, и подход, условно называемый “некласси- ческим”. Классический рационализм предполагает отношение к человеку, в основании кото- рого (отношения) положены такие допущения, как обладание готовой сущностью, приро- дой, или предопределение человеческого сущего некоей внешней субстанцией, или при- писывание ему (человеку) свойств готового субъекта [Хоружий 2010]. Традиция классического рационализма, распространявшая на антропологию прави- ла классической метафизики, полагала следующее [Мамардашвили, Соловьев, Швырев

1970–1971]:

– человек обладает готовой природой, он детерминирован ею и встроен в целом в ес- тественные процессы;

– человек мыслит как субъект, используя готовые мыслительные формы, образцы; в

этом плане он должен правильно мыслить; и тогда мы получаем готового субъекта, соот-

ветствующего образцу;

– мир обустроен по модели иерархии и матрицы, то есть субстанциально предопреде- лен и предустановлен;

– мышление использует готовые мыслеформы, описанные в культуре и хранящиеся

в архиве. Современная ситуация философа, претендующего на построение адекватной онтоло- гии человека, отличается тем, что:

– он допускает отсутствие предустановленной сущности у человека, готовой приро-

ды;

– он допускает отказ от готовой модели поведения субъекта;

– он допускает отказ от готовых мыслеформ;

– от допускает отказ от предустановленной модели иерархии и матрицы.

Вместо готовой субстанциальности “неклассический” философ полагает построение через личный опыт онтологической коммуникации с Иным и обретение личного пути пре- ображения, личностного строительства. Тем самым он как субъект мысли встроен в мир, который устроен не матрично-иерархично, а как мир миров, сферно.

Если использовать залог апофатизма, самоопределение современного философа предполагает отказ от субстанции и сущности человека, от готового субъекта, от готовых мыслеформ и готового матричного мира. В залоге катафатизма этот отказ выливается и преобразуется в иного типа работу. Она заключается в том, чтобы реперы, касающиеся истока-генеза, границы-предела и онтоло- гического движителя, были поставлены как маяки, горящие для любого человека, в том числе и такого, который предпочитает обходиться без бытия. Далее. Попробуем развернуть онтологическую работу, проясняющую ответы на воп- росы об онтологических реперах человека (истоке, границе и движителе его как сущего), через схему анализа ситуации человека, но на языке антропологических трендов, говоря- щих о том, что происходит с человеком? 7 . Эта схема необходимым образом должна учитывать следующие уровни собственной аналитики. Уровень 1. Выявление и аналитика базовых антропологических трендов. Какие ант- ропологические проекты и идеи доминируют, формируются и играют роль ведущих? Опи- сание трендов задает понимание того, что выбирает массовидный человек, каковы его предпочтения. Уровень 2. Базовые тренды воплощаются в определенных институтах развития и изменений. Например, изменение института семьи и брака, института власти, институ- та права, института собственности, на которых зиждутся базовые матрицы существова- ния человека. Уровень 3. Изменение институтов влечет за собой формирование пакета сценариев развития, которые проигрываются ключевыми группами влияния, пакета тех или иных политик (экономическая, социальная, культурная политики и проч.). Уровень 4. Формирование пакета сценариев означает наращивание массовидности тех или иных практик как антропопрактик, то есть тех массовых действий, которые воспро- изводятся и формируют определенные антропотипы и антропологические проекты. Эти антропопрактики как раз и становятся теми, которые ежедневно и ежечасно формируют доминирующие антропотипы. И по ним мы начинаем судить о предпочтениях человека. Уровень 5. На основе аналитики трендов, институтов, сценариев и антропопрактик философ-антрополог самоопределяется и формулирует свою антропологическую пози- цию: либо как оправдание ведущего тренда (антроподицею), либо как альтернативу веду- щему тренду в виде определенной антропологической концепции и практики. На практике схема разворачивается путем от обратного: выявление массовидных ан- тропопрактик и описание всего репертуара этих практик – анализ процесса формирова- ния новых норм, процедур, традиций – аналитика пакета базовых сценариев – аналити- ка процесса формирования институтов – описание складывающихся антропологических трендов. Всякая аналитика прошлого или прогнозирование будущего опирается на самоопре- деление философа, пытающегося вычленить определенного рода антропопрактику, фор- мующую того или иного человека. Например, М. Фуко выстраивал концепт практик себя на материале римских стоиков, но прежде всего его интересовала современная ситуация человека, связанная, по его мнению, с необходимостью самих себя переначать, начать за- ново [Фуко 2007]. Итак, ответы на вопросы относительно ситуации человека и построения современ- ной онтологии человека будут зависеть от того, как и какую работу мы проведем по выше обозначенной схеме: практики – нормы – сценарии – институты – тренды – образ человека. С одной стороны, формируется тренд, показывающий, что человек в его массовиднос- ти и повседневности предпочитает обходиться без бытия. Мы обсудили это выше, оттал- киваясь от концепта Хайдеггера и на примере концепта Хоружего, его проекта Онтичес- кого человека [Хоружий 2010]. Также мы показали это в своем исследовании [Смирнов

2010].

Но с другой стороны, всегда в наличии тренд, показывающий практику человека, на- правленную на пребывание в бытии. Тем самым, мы обязаны выделять как минимум два тренда: тренд, направленный на отказ от бытия, и тренд, направленный на пребывание в бытии. Победит ли человек Хай- деггера, сосед и страж бытия, или победит Латон, или победит “человек виртуальный” – вопрос открытый. Мы полагаем, что современный (в этом смысле можно говорить о его неклассичности) прецедент философствования о человеке означает сдвиг в мышлении: от ядра – к грани- це; от сущности – к коммуникации. Человек, будучи существом возможным и проектным, всегда пограничное переходное существо, живущее в коммуникации со своим Иным. Онтологически ситуация человека с точки зрения необходимости его самоопределе- ния в бытии всегда одна. Но с точки зрения поиска средств и способа мышления сама си- туация человека заставляет нас радикально меняться, то есть отказываться от полагания внешне заданной готовой субстанции, сущности и готового субъекта.

Рабочая онтология человека

Поиск новой онтологии человека вызван не простым желанием предложить еще один концепт, а онтологическим вызовом, который формируется усилением одного из антропо- логических трендов – отказом наличного человека от бытия, стремлением его обходить- ся без бытия. В таком случае, что такое адекватная запросу рабочая онтология человека? Что она позволяет понять такого, что нельзя понять на языке классической антропологии субъек- та, субстанции, сущности? Антропология сущности и субстанции не помогает найти ответ на вопрос о реальной онтологической свободе и ответственности человека за свое бытие. Человек, детермини- рованный готовой природой и помещенный в сущностный мир, не отвечает ни за мир, ни за самого себя. Ответственное отношение к бытию заставляет нас отказываться от детер- минизма сущности и природы и вводить саму ответственность, ценностное отношение к миру и себе в нем в саму онтологию (см. подробнее [Аванесов 2013]). И тогда мы говорим об ответственном поступающем бытии. Имеется в виду ответственность как онтологичес- кая категория; по Бахтину, ответный поступок, в ответ на онтологический вызов. Этот от- вет требует, в свою очередь, ответственного типа философии, предполагающей преодоле- ние эссенциальной парадигмы, перекладывающей ответственность за ситуацию человека на сущность и субстанцию. Тогда становится востребованной нами, так поступающими и мыслящими, антропология событийности, переживаемой на онтологической границе, ан- тропология онтологической коммуникации. Здесь возможны такие концептуальные метафоры, как онтологические реперы, он- тология коммуникативных миров, антропология отклика на вызов, антропология онто- логического присутствия, антропология онтологического перехода и границы. При этом мы говорим о некоей рабочей онтологии, то есть концепте, который можно использовать как объяснительный принцип и инструментарий для понимания ситуации человека и про- гностики антропологических трендов. Что такое эффективная и работающая антропологическая концепция? Каковы крите- рии работы и неработы? Концепция становится работающей, если она становится резуль- татом продвигающей к осмыслению и пониманию рефлексии по поводу антропопрактик, делающих человека сущим, укоренным в бытии. Онтологическая работа по укоренению антропологии может происходить посредством разного рода антропопрактик, духовных практик [Хоружий 2005] 8 . Базовым принципом работы в такой антропопрактике полагается вышеназванный принцип связки онтологического истока и онтологической опоры в Ином посредством энергийного движителя. Человек как в самом себе под-лежащее, в себе предполагающий исток (сам для себя являющийся целью, по Канту), если использовать метафору, “ставит лебедку на своей ма-

шине движения и вытаскивает себя из болота”. Но чтобы вытащить себя, трос лебедки нужно подцепить к дереву, стоящему на сухом островке. Нужна опора в Ином, к которой человек мог бы прицепиться. Движитель есть сцепка энергийной тяги и онтологической опоры в Ином. Человек встает на собственный предел и силой энергийной тяги через он- тологическую опору вытягивает себя. Такой способ есть собственно человеческий способ быть, человеческий тип заботы о бытии. Тогда антропология есть рефлексия по поводу онтологически укорененной антропопрактики, которую проделывает сам антрополог. Сам человек становится таким рефлексивным органом заботы. Если вернуться к вопросу о том, какова ситуация человека и на какую онтологию че- ловека она делает запрос, то ответ зависит от ответа на ряд вопросов: полагает ли человек некую готовую сущность в себе? полагает ли человек себя готовым субъектом? полагает ли человек наличие готовых мыслеформ вовне, существующих собственной идеальной жизнью? полагает ли человек жизнь в готовой иерархической матричной структуре? Если да, то мир для человека и он сам онтологически не изменились. Если нет, то ситуация че- ловека онтологически иная именно в силу того, что полагается иной исток, иной движи- тель, иной предел. В то же время мы должны спросить себя, насколько релевантен сам способ полагания онтологии человека как концепта? Что значит в этой связи выстраивание адекватного он- тологического дискурса? Полагается ли он так же, как ранее, в виде построенной онтоло- гемы, или он может полагаться радикально иначе, не в виде концептуального дискурса, а в виде некоего ориентира-навигатора, карты-путеводителя? И тогда онтология как карта человека составляется всякий раз заново. И мы в начале пути…

Источники – Primary Sources in Russian

Бахтин 2003 – Бахтин М.М. К философии поступка // Бахтин М.М. Собрание сочинений. Т. 1. Философская эстетика 1920-х годов. М.: Русские словари: Языки славянской культуры, 2003. С. 7–68 [Bakhtin M. Toward a Philosophy of the Act. In Russian]. Фуко 2007 – Фуко М. Герменевтика субъекта: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1981–1982 учебном году / Пер. А.Г. Погоняйло. СПб.: Наука, 2007 [Foucault M. The Hermeneutics of the Subject.Translated from French into Russian by Pogonyailo A.G.]. Хайдеггер 1993 – Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления / Пер. В.В. Бибихина. М.: Республика, 1993 [Heidegger M. Time and being. Articles and speeches. Translated from German into Russian by Bibikhin V.V.]. Хайдеггер 1997 а Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. В.В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997 [Heidegger M. Being and Time. Translated from German into Russian by Bibikhin V.V.]. Хайдеггер 1997 б Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики / Пер. О.В. Никифорова. М.: Ло- гос, 1997 [Heidegger M. Kant and the Problem of Metaphysics. Translated from German into Russian by Nikiforov O.V.]. Хайдеггер 2007 – Хайдеггер М. Ницше / Пер. А.П. Шурбелева. В 2 тт. Том II. СПб.: Владимир Даль, 2007 [Heidegger M. Nietzsche: Translated from German into Russian by Shurbelev A.P.]. Хайдеггер 2009 а Хайдеггер М. Вклады в философию От события / Пер. Э. Сагетдинова // ρμηνεία. Журнал философских переводов. 2009. № 1 (1). С. 56–94 [Heidegger M Contributions to Philosophy (From Enowning) Translated from German into Russian by Sagetdinov E.]. Хайдеггер 2009 б Хайдеггер М. Парменид / Пер. А.П. Шурбелева. СПб.: Владимир Даль, 2009 [Heidegger M. Parmenides. Translated from German into Russian by Shurbelev A.P.].

Ссылки – References in Russian

Аванесов 2013 – Аванесов С.С. Нормативная онтология: Петербургские доклады. Томск: ТГПУ,

2013.

Алексеева, Аршинов, Чеклецов 2013 – Алексеева И.Ю., Аршинов В.И., Чеклецов В.В. “Техно- люди” против “постлюдей” НБИКС-революция и будущее человека // Вопросы философии. 2013. № 3. С. 12–21.

Гиренок 2012 – Гиренок Ф.И. Аутография языка и сознания. М.: Летний сад, 2012.

Красиков 2013 – Красиков В.И. Онтологии // Вопросы философии. 2013. № 9. С. 43–51. Мамардашвили, Соловьев, Швырев 1970–1971 – Мамардашвили М.К., Соловьев Э.Ю., Швырев В.С. Классическая и современная буржуазная философия. Опыт эпистемологического сопоставления // Вопросы философии. 1970. № 12. С. 23–38; 1971. № 4. С. 59–73. Новые идентичности человека 2013 – Новые идентичности человека. Анализ и прогноз ант- ропологических трендов. Антропологический форсайт (рук. С.А. Смирнов). Отчет о НИР № 14. В37.21.0979 от 07.09.2012 (Министерство образования и науки РФ). Новосибирск, 2013. Смирнов 2010 – Смирнов С.А. О смысле онтологической заботы/работы (комментарии на

полях “Герменевтики субъекта” М. Фуко) // Вестник НГУ. Серия: Психология. 2010. Т. 4. Вып. 1.

С. 74–93.

Хоружий 2005 – Хоружий С.С. Очерки синергийной антропологии. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2005. Хоружий 2010 – Хоружий С.С. Фонарь Диогена. Критическая ретроспектива европейской ант- ропологии. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2010. Хоружий 2013 – Хоружий С.С. Как обходиться без бытия или механика Латона // Вопросы фи- лософии. 2013. № 10. С. 50–66. Щедровицкий 1996 – Щедровицкий Г.П. Онтология и онтологическая работа // Вопросы мето- дологии. 1996. № 3–4. С. 65–122.

References

Alekseeva I.Yu., Arshinov V.I., Chekletsov V.V. “TechnoPeople” against “PostPeople”: NBIKS- Revolution and the Future of Man // Voprosy Filosofi i. 2013. Vol. 3. P. 12–21 (In Russian). Avanesov S.S. Normative Ontoology. St. Petersburg reports. Tomsk, 2013 (In Russian). Girenok F.I. Autography of language and conscious. M.: Letniy sad, 2012 (In Russian). Horuzhy S.S. Essays on Synergetic Anthropology. M., 2005 (In Russian). Horuzhy S.S. Lantern of Diogenes.Critical retrospective of European anthropology. M., 2010 (In Russian). Horuzhy S.S. How to do without being or mechanics of Lathon // Voprosy Filosofii. 2013. Vol. 10.

P. 50–66 (In Russian).

Krasikov V.I. Ontologies // Voprosy Filosofi i. 2013. Vol. 9. P. 43–51 (In Russian). Mamardashvili M.K., Soloviev E.Yu., Shvyrev V.S. Classical and contemporary bourgeois philosophy. An attempt of epistemological comparison // Voprosy Filosofi i. 1970. Vol. 12. P. 23–38; 1971. Vol. 4. P. 59– 73 (In Russian). New identities of Human. Analysis and prognosis of anthropological trends. Anthropological forsyte.

Head S.A. Smirnov. Report on research work № 14.В37.21.0979 from 07.09.2012. Ministry of Education and Science of the Russian Federation. Novosibirsk, 2013 (In Russian). Shchedrovitsky G.P. Onthology and onthological work // Voprosy Metodologii. 1996. Vol. 3–4. P. 65–122 (In Russian). Smirnov S.A. On the meaning of ontological care/work (comments on The Hermeneutics of the Subject of Foucault M.) // Bulletin of Novosibirsk State University. Psychology. Vol. 4. № 1. P. 74–93 (In Russian).

Примечания

1 Опыт осмысления проблемы бытия в сокрытости на примере рефлексии Хайдеггера описал предметно и точно С.С. Хоружий, выявив особую интеллектуальную фигуру неподлинного сущес- твования в сокрытости в лице отрицательного концептуального персонажа Латона. Такой Латон пребывает вне бытия и хорошо без него обходится. У Хоружего такая фигура является показанием способа существования Онтического человека в рамках его синергийной антропологии, соответс- твующей онтической топике. Онтический человек обходится без бытия [Хоружий 2013].

2 Известно, что тему человека как меры бытия Хайдеггер обсуждает отдельно, разбирая знаме- нитый тезис Протагора [Хайдеггер 2007, 117–121].

3 Здесь видится принципиальное отличие проекта Хайдеггера от проекта Фуко, описывающего практики заботы о себе. Тезис заботы о себе (практики себя) проводит демаркационную линию между проектом Фуко и проектом Хайдеггера. Предав забвению заботу о бытии, мы забываем и заботу о себе.

4 Например, в концепции Хоружего, кроме Онтологического человека, равного человеку Хай- деггера, есть еще Онтический человек и Виртуальный человек. Для Хайдеггера никакого иного человека, кроме как сущего, которому откликается бытие, не существует. Хотя если быть последо- вательным, для Хоружего онтологический человек, конституирующий себя посредством духовных практик, и есть соответствующий себе человек как таковой. Онтический и виртуальный антропоп- роекты – проекты, переживающие кенозис человека и теряющие связь с бытием и тем самым по- казывающие тренд ухода человека как сущего вообще, отказывающегося от бытия [Хоружий 2005].

5 Справедливости ради отметим, что Хайдеггер спорил с придуманным для себя Кантом, при- писав ему некоторые антропологические постулаты. В то время как “Антропология с прагматичес- кой точки зрения” оказалась неким незавершенным конспектом, изданным самим Кантом в конце жизни. В ней “критическую философию” он даже не разворачивал.

6 Это много раз показано в СМД-методологии у Г.П. Щедровицкого: объекты не живут вне субъ- екта мышления и не вытаскиваются из него, а если живут и тащатся, то в превращенных формах. Но в реальности работы объект порождается в акте мышления и выстраивается самой процедурой онтологической работы и воплощается в онтологических схемах [Щедровицкий 1996].

7 Базовая схема формирования антропологического тренда описана в [Новые идентичности че- ловека 2013].

8 Опыт построения онтологий как определенной работы с поиском метода описан в работе В.И. Красикова [Красиков 2013]. В.И. Красиков точно показывает разного рода процедуры, реду- цирующие содержание и уводящие авторов онтологий от предмета: “обобщение-упрощение”, “оче- ловечивание мира”, “формулирование онтологической схемы”, “объективирование схемы вовне”. Также Красиков на языке метафор называет примеры зависимости авторов разных онтологем от собственных схем (“золоченая клетка”, “башня из слоновой кости”, “покрывало Майи”). Но далее метафор Красиков не продвигается. Введенный им принцип-критерий “степени субъектности” как основа для классификации онтологий грешит той же самой зависимостью автора от своих схем. Да и традиция по работе с онтологиями Красиковым не определена. Построение онтологий требует концептуального и строго предметного методологического подхода.

Вопросы философии. 2015. № 11. С. 50–59

Простить? О феномене исторического непрощения и непреклонной памяти *

А. Буллер, А.А. Линченко

В статье на примере трансформационных процессов немецкого общества во второй половине XX в. и российского общества на рубеже XX и XXI вв. рассматриваются ме- таморфозы “непреклонной памяти”, исследуется проблема виновности и исторического прощения в современной исторической культуре, а также затрагивается тематика взаимо- отношения этического и этнического контекстов в процессе переработки прошлого. Ав- торы пытаются оценить перспективы формирования исторической идентичности, осно- ванной на стратегиях вины и прощения, а также выявить основополагающие ценности культуры исторического прощения в современном мире. КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: непреклонная память, историческая вина, историческая от- ветственность, историческое сознание, идентичность. БУЛЛЕР Андреас – доктор философии, референт в Mинистерстве интеграции земли Баден-Вюртемберг. ЛИНЧЕНКО Андрей Александрович – кандидат философских наук, доцент Россий- ской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российс- кой Федерации. Цитирование: Буллер А., Линченко А.А. Простить? О феномене исторического непро- щения и непреклонной памяти // Вопросы философии. 2015. № 11. С. 50–59.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 50–59

Forgive? About the Phenomenon of Historical Unforgiveness and Uncompromising Memory

Andreas Buller, Andrej A. Linchenko

In the article the metamorphoses of “uncompromising memory” are considered on the example of the transformation processes of the German society in the second half of XX century and the Russian society at the turn of XX and XXI centuries. It investigates the problem of guilt and historical forgiveness in modern historical culture and raises ethical themes of relationships and ethnic contexts in the reconsidering of the past. The authors try to assess the prospects of the formation of the historical identity based on the strategy of guilt and forgiveness and to identify the core values of the culture of historical forgiveness in the modern world. KEY WORDS: uncompromising memory, historical guilt, historical responsibility, historical consciousness, identity. BULLER Andreas – DSc in Philosophy, Referent in the Ministry of Integration Baden- Württemberg (Stuttgart / Germany). andreas.buller@gmail.com LINCHENKO Andrej A. – CSc in Philosophy, Assoc. professor, Russian Presidential Academy of National Economy and Public Adminisration.

linchenko1@gmail.com

Citation: Buller A., Linchenko A.A. Forgive? About the Phenomenon of Historical Unforgiveness and Uncompromising Memory // Voprosy Filosofi i. 2015. Vol. 11. P. 50–59.

* Работа выполнена при поддержке гранта Президента РФ (МК-3670.2015.6). The article is written with the support of Presidential Grant, project № МК-3670.2015.6. © Буллер А., Линченко А.А., 2015 г.

Простить? О феномене исторического непрощения и непреклонной памяти

А. БУЛЛЕР, А.А. ЛИНЧЕНКО

Историческое прощение – ценный груз на весах современности. Как понимать сегод- ня историческое прощение и как изменяется представление об исторической вине в сов- ременной культуре?

Непреклонная память

Как это часто бывает, на проблему неприятия прошлого и непрощения один из авто- ров статьи (А.Б.), натолкнулся совершенно случайно, прочитав в одной из энциклопедий, что Эммануэль Левинас вплоть до своей смерти (1995 г.) отказывался иметь какие-ли- бо контакты с Германией. Позже в прессе встретилось интервью родившегося в Австрии американского философа, писателя и литературоведа еврейского происхождения Георга

Штайнера, в котором тоже шла речь о том, что после окончания войны он ни разу не по- бывал на родине, ибо навсегда отождествил ее с очагом антисемитизма [Steiner 2014, 45]. А недавно, прочтя книгу замечательного французского философа Владимира Янкелевича “Прощение” [Jankélévitch 2004], из предисловия к ней мы узнали, что и он до конца жизни (1985) занимал бескомпромиссную позицию по отношению к немецкому (“немецкости”), принципиально отказываясь посещать Германию. “…«Падение в грех варварства”, – по свидетельству Юрга Альтвега, – осталось для него главным, даже единственным, призна- ком немецкой культуры» [Там же, 16].

В позиции всех трёх мыслителей, имеется одна общая черта: неприязнь к “немецко-

му” в настоящем определяется их прошлым, а значит, чтобы понять глубинные причины

подобного неприятия, необходимо иметь в виду характер отношений между настоящим и прошлым.

Настоящее и его прошлое

В констатации того, что прошлое, хотим мы того или нет, незримо присутствует в

жизни, определяя мысли, мнения или моральные установки наших современников, нет ничего оригинального. Прошлое постоянно здесь. И, будучи влиятельным фактором на- стоящего, оно, в строгом смысле слова, перестаёт быть “прошлым”. Однако не только прошлое оказывает влияние на настоящее, но и настоящее воздейс- твует на прошлое, постоянно переписывая, реконструируя и, в целом, представляя его. Любое прошлое является прошлым определённого настоящего. Поскольку в онтологичес- ком смысле любое прошлое уже не существует (прошло), оно обретает бытие только по

воле своего настоящего. Тем не менее настоящее как реальный продукт своего прошлого

не экзистирующее при-

есть лишь продолжение существования этого прошлого: “

сутствие в онтологически строгом смысле опять же не прошло, но сбылось” [Хайдеггер 2003, 426]. Это значит, что прошлое не может “уйти”, а настоящее не может “утра- тить” прошлое. Здесь дело обстоит точно так же, как и в случае с собственными родите- лями: я могу их забыть, отказаться от них, но они навсегда останутся моими “родителя- ми” – моей “предпосылкой” и моим “прошлым”. Поэтому настоящее неизбежно ведёт

активную “политику” по отношению к своему прошлому, даже если оно его забывает,

уже

а тем более отвергает (например, разрушая его следы, как это делают религиозные фа-

натики “Исламского государства”, уничтожившие в Сирии и Ираке бесценные памятни- ки древности). Это, говоря словами Ф. Ницше, не что иное, как попытка “…создать себе

a posteriori такое прошлое, от которого мы желали бы происходить в противоположность

тому прошлому, от которого мы действительно происходим…” [Ницше 1990, 179]. А ещё Ницше говорил об “избытке истории”, сравнивая последнюю с привязанной к ноге тяжё- лой цепью, от которой никуда не убежишь Так не является ли позиция непрощения той са- мой “цепью”?

Непреклонность человеческой памяти и историческая культура

Нравственная позиция по отношению к прошлому, как и непреклонность человечес- кой памяти, должны, на наш взгляд, рассматриваться с точки зрения исторической культу- ры и ее целостности. Современные исследователи интерпретируют понятие “историчес- кая культура” как некое завершение понятийного ряда, открывает который “исторический опыт”: “исторический опыт” – “историческая память” – “историческое сознание” – “историческая культура”. Этот ряд – отображение того факта, что и теоретические, и практические формы обращения к прошлому имеют свой исторический опыт. Однако всегда ли опыт прокладывает прямой путь к знанию? Так, Ф.Р. Анкерсмит, по сути, выдвигает требование развести знание и исторический опыт. Последний, противясь теоретической экспликации, составляет обыденный фон об- ращения к прошлому и восприятия временных перемен. В историческом опыте, считает Анкерсмит, человек испытывает радикальную странность прошлого; здесь оно не конс- трукт рассудка, а реальность, которая отсылает к возвышенному. “Возвышенный опыт – и исторический опыт – не предназначен для утоления нашей жажды знания. Он вообще не служит никакой цели, хотя его проявления могут иметь значение для человека, обладаю- щего опытом” [Анкерсмит 2007, 314]. В подобном случае вообще трудно сказать, где “за- канчивается” наше прошлое и где “начинаемся” мы сами. Размышления Ф.Р. Анкерсми- та заставляют вспомнить о позиции Владимира Янкелевича, поскольку его непреклонная память явно указывает именно на такой, автобиографический нерефлексируемый истори- ческий опыт, о котором хорошо написал В.Т. Шаламов:

Мозг не помнит, мозг не может, Не старается сберечь То, что знают мышцы, кожа, Память пальцев, память плеч [Шаламов 2014 web].

И все же в “непреклонности” нельзя видеть лишь свойство индивидуальной памя- ти. Это явствует из самого определения исторической памяти как измерения не только индивидуального, но и коллективного (социальная память), т.е. репрезентирующего “со- вокупность донаучных, научных, квазинаучных и вненаучных знаний и массовых пред- ставлений социума об общем прошлом” [Репина 2005, 133]. Историческая память есть со-

циальная деятельность, процесс, а не нечто статичное и атомизированное [Олик 2012, 57]. В социальной памяти происходит языковое преобразование исторического опыта в нарра- тив, а временность получает форму событийной протяженности, пространства событий, формируемого социокультурной деятельностью и личными воспоминаниями человека. Историческое сознание как рациональная сторона исторической памяти постоянно находится на перекрестке всех модусов времени. Выступая внутренним, рефлексивным планом исторической культуры, оно постоянно присутствует в реконфигурациях памяти в форме “момента схватывания” определенного участка исторического опыта. Историчес- кая культура, по мнению Й. Рюзена, и есть историческое сознание в действии. Она пред- ставляет все формы и способы восприятия прошлого в контексте настоящего и будущего

и включает все случаи “присутствия” прошлого в повседневной жизни [Rüsen 1994, 238,

240]. Речь, таким образом, идет обо всем многообразии форм и практик присвоения и ос-

воения прошлого, форм практической, теоретической и коммуникативной деятельности в отношении к прошлому. Выходит, встать на моральную точку зрения, найти твердую опору своей непреклон- ной памяти можно, только поместив свои воспоминания в контекст исторической культу- ры и, шире, общечеловеческого контекста, и только потом, от этого контекста начав обрат- ное движение к личной памяти и исторической идентичности.

Позиция непрощения

Непреклонность памяти проявляет себя прежде всего в позиции непрощения, когда память не позволяет определённому прошлому “уйти” или полностью исчезнуть. Непре- клонная память вынуждает настоящее “сохранять” для себя определённое прошлое. Речь здесь идёт, конечно, не о любом, а об особом прошлом, которое не имеет права быть за- бытым, которое ни при каких условиях не должно оказаться в забвении. Таким особым может быть только то прошлое, которое связано с событиями особого характера как в

коллективной, так и в индивидуальной истории. В личной биографии человека на фоне повседневности особо выделяются события рождения или смерти близких людей, кото- рые, как правило, связаны с сильными – позитивными или негативными – переживани- ями, навсегда остающимися в памяти и даже спустя годы вызывающими чувства грусти или радости. В коллективной истории такие события могут иметь “героический” или “трагичес- кий” характер, на века сохраняясь в национальной памяти. В коллективной памяти еврей- ского народа подобным событием является Холокост. Правда, Янкелевич видит в Холо- косте не только преступление против еврейского народа, но преступление против человека как такового, или преступление против человеческого бытия. Совершённые немецкими нацистами злодеяния являются, по мнению Янкелевича, “сингулярными преступления- ми”, они не поддаются никакому объяснению и никакому прощению – на них не сущес- твует никакого “адекватного ответа”. Ведь эти преступления являются преступлениями особого рода. Прежде всего потому, что их характеризует небывалый садизм (они являют-

любом отношении – по причине их чудовищности и их неимоверного садизма – не-

ся “

заурядными” [Jankélévitch 2004, 246]). Нацистские преступления являются преступлени- ями против бытия и человечности, т.е. преступлениями против человеческой сущности людей (gegen die “Hominität” des Menschen): “Расистский геноцид национал-социализма стремился через пытки миллионов мучеников уничтожить само бытие человека – ESSE. Расистские преступления являлись покушением на человека как человека” [Там же, 246– 247]. Эти преступления не подпадают под какое-либо наказание: соразмерного наказа- ния просто не существует – бесконечность и конечные величины несопоставимы [Там же, 253–254]. Непозволительно даже пытаться сравнивать преступления нацизма с какими- либо другими преступлениями. Уже одна попытка такого сравнения является преступной:

“Освенцим, и я здесь повторяюсь, не может стать темой коллоквиума. Тема эта исключает диалоги и литературные беседы. Уже сама по себе идея противопоставить ЗА и ПРОТИВ, касающиеся этой темы, является постыдной и издевательской” [Там же, 257]. Совершён- ные нацизмом преступления были тщательно запланированы: задолго до прихода к власти Гитлер хорошо представлял, что он собирается делать и почему. Одним словом, нацист- ские преступления были “по-школьному”, философски обоснованы, методически подго-

товлены и систематически осуществлены “

педантичными доктринёрами, кото-

рые когда-либо существовали на земле”. Поэтому мы имеем полное право, поставив с ног на голову взятую из Евангелия от Луки фразу, сказать об инициаторах этих преступлений:

“Господи! не прости им, ибо знают, что делают” [Там же, 265]. Единственно разумной и этически обоснованной позицией по отношению ко всем этим преступлениям может, по мнению Янкелевича, быть только позиция непрощения, ибо невозможно компенсировать некомпенсируемое, искупить неискупимое, возместить

в

самыми

невозместимое, исправить неисправляемое – одним словом, “…нет и не может быть про- щения непрощаемому!” [Там же, 279]. Настоящее не в состоянии найти какой-либо логичный или “аналогичный” ответ на те преступления, которые были совершены немецким нацизмом. Единственным ответом на них может быть только непреклонность человеческой памяти, не позволяющей забыть то, чего забывать нельзя. Политика неприятия всего “немецкого”, таким образом, логи- чески следовала из позиции непрощения. Но позволяет ли эта позиция обосновать себя с этической точки зрения? Каковы её моральные основы? На каких принципах она базиру- ется?

Простить? Взгляд из Германии

Занимая позицию непрощения, Янкелевич исходит, прежде всего, из принципа “кон- кретности вины”: вина существует тогда и до тех пор, пока она с кем-то идентифициру- ется, пока за ней стоят конкретные виновники. Нацистские преступления были соверше- ны конкретными людьми, которые и несут вину за содеянное. Проблема, однако, в том, что зачинатели и виновники преступлений неизбежно умирают, а вина остаётся и “историзи- руется”. Виновники, разумеется, исчезают не полностью – они тоже становятся “истори- ческими фигурами”, но фигурами недосягаемыми. Процесс, в конце концов, ведет к тому, что конкретная вина начинает модифицироваться в “общий”, или “вечный принцип”. Но именно этого, считает Янкелевич, допустить никак нельзя. Вина не может быть “общим принципом”, и нельзя её приписывать, например, чёрту как олицетворению зла. Иначе мы с таким же успехом можем осудить и чёрта, который «…существовал всегда: существовал ещё и до человека. Чёрт – это вечный принцип, который испортил чистоту человека! Та-

ким образом, зло будет всё время существовать, потому что… чёрт берёт на себя всё

в тот момент, когда вина становится виной “вечного принципа”, свою вину теряют Эйхма- ны или Борманы, или подобные им» [Там же, 254]. Проблема, однако, в том, что, отвергая вечный, или общий, принцип вины, Янкелевич не отказывается от принципа принудительно-коллективной идентификации вины, он су- дит не только Эйхмана и Бормана, но и их потомков, ибо видит в “немецкости” главный признак нацизма. Да, Янкелевич абсолютно прав, когда утверждает, что “немецкое настоящее” несёт вину за “немецкое прошлое”: ведь прошлое неотделимо от своего настоящего настоя- щее является не чем иным, как продолжением своего прошлого. Но правомерен ли шаг к их отождествлению? Янкелевич видит в послевоенных немецких поколениях “потомков палачей”, которые теперь, как он выражается, “… в отличном настроении, как будто ни- чего не случилось, прогуливаются шумными толпами по Европе, которую их армии опус- тошили с помощью огня и меча” [Там же, 254]. Янкелевич рассуждает так, будто Эйхманы и Борманы продолжают прогуливаться по улицам европейских городов: он отождествля- ет исторические фигуры немецкого прошлого с фигурами немецкого настоящего. Но это не одно и то же! Немецкое общество давно (еще при жизни Янкелевича) перестало быть тем, чем оно было в 1930–1940-х гг. А если бы Янкелевич оказался в состоянии бросить взгляд на Гер- манию XXI столетия, он вынужден был бы констатировать, что это – страна, в которой почти четверть населения имеет иностранные корни! Структура, культура и менталитет современного немецкого общества определяются прежде всего миграционными процес-

Но

сами. Сегодняшнюю Германию немцы называют “Einwanderungsland”, страной миграции или мигрантов. Сегодняшнему немецкому обществу принадлежат как девушка итальянс- кого происхождения, так и турецкий юноша, как русскоязычные пенсионеры, так и испан- цы или греки среднего возраста. Все они составляют немецкое общество. Но коль скоро мигранты являются частью немецкого настоящего, они оказываются и частью немецко- го прошлого. И они действительно становятся участниками процесса коллективного вос- поминания, в котором это общество рождается заново. Мигранты изменили не только не-

мецкое настоящее, но и немецкое прошлое, т.е. изменили характер самой “немецкости”. О прошлом тех стран, которые охвачены интенсивными миграционными процессами, мы уже не имеем права судить с прежней, национальной точки зрения, потому что настоящее этих стран не является чисто национальным настоящим. В проблеме преступного немецкого прошлого, или проблеме “немецкой вины”, пере- секаются, таким образом, два взаимосвязанных элемента: этический и этнический. Без сомнения, этнический элемент позволяет нам “конкретизировать” и “локализовать” дейс- твия исторических персонажей: мы точно знаем, о каких людях, каком времени и каких событиях идёт речь. Мы точно знаем, кто в этих событиях являлся жертвой, а кто – пала- чом. Но объяснять преступления прошлого исходя из этнического элемента мы не впра- ве. Эйхманы и Борманы совершили свои преступления не потому, что являлись немцами, а потому, что были носителями расистских взглядов и человеконенавистнических убежде- ний. А таковыми могут быть, к сожалению, и представители других национальностей. Речь здесь, по сути, идёт о форме и содержании расистских, или фашистских, или любых экстремистских идеологий. Последние являются нам в конкретных националь- ных одёжках или формах и представлены конкретными, принадлежащими определённой культуре и говорящими на определённом языке людьми. Но хотя фашизм и проявляет себя в самых разных национальных формах, суть его одна и та же. По этой причине мы, оце- нивая конкретные исторические действия и взгляды людей, должны исходить не из фор- мы, притом что и последняя нас тоже интересует, а из исторической сути того явления, которое мы исследуем. В случае с фашизмом мы должны исходить не из культурно-наци- ональной принадлежности виновников нацистских преступлений, а из их убеждений, их этической позиции и их конкретных действий. Для Янкелевича, однако, форма и суть настолько неразрывно связаны друг с другом, что он практически идентифицирует фашизм с “немецкостью”. Его презрение распро- страняется не только на немецкий фашизм, но и на “толпы” послевоенных немецких турис- тов, “которые заполнили Европу” и о которых Янкелевич выражается чрезвычайно резко:

“И так как мы не в состоянии плевать в сторону туристов или бросать им вслед камни, нам остаётся только одно средство – внутренне концентрируясь, помнить… забвение являлось бы в этом случаем тяжелейшим оскорблением по отношению к тем, кто умер в лагерях и чей прах был смешан с землёй” [Там же, 281–282]. Но вот парадокс! Позиция сегодняшнего немецкого общества по отношению к свое- му преступному прошлому – и это необходимо особо подчеркнуть – ничем не отличается от позиции Янкелевича. “Немецкость” давно уже достигла той точки развития, в которой мнение Янкелевича о немецком фашизме и мнение о нём самих немцев пересеклись и сов- пали. Характерной чертой современной “немецкости”, которую Янкелевич на протяжении всей своей жизни так принципиально избегал, является позиция непреклонной памяти. Существенная черта её в том, что она зиждется на непреклонных моральных истинах не- преклонность памяти есть, по своей сути, непреклонность истины. На основе этой ис- тины фашистскую идеологию сегодня отвергает практически всё немецкое общество, за исключением его небольшого экстремистского меньшинства. Нацизм являлся, без сомнения, самым страшным, самым жестоким, самым бесчело- вечным проявлением “немецкости” – самой ужасной страницей немецкой истории, но, к счастью, не единственной. Ведь “немецкость” проявляла себя в самых разных историчес- ких и культурных феноменах – немецкой философии, немецкой литературы, немецкой музыки, немецкого гуманизма, – а не только в немецком фашизме. Да и сама по себе “не- мецкость”, как мы говорили, не является чем-то неизменным и застывшим во времени, она – феномен, находящийся в процессе непрерывного изменения и развития. Немецкое общество хранит в памяти своё прошлое, прекрасно понимая, что никакое общество не в состоянии “уйти” или “отказаться” от него. Но то же общество в состоянии занять нравственную позицию по отношению к своему прошлому, и тогда можно будет сказать, что оно и в самом деле ушло в прошлое.

Непреклонная память: взгляд из России

В октябре 2014 г. в ходе презентации своей книги в Москве Алейда Ассман сделала один очень важный вывод: “Россияне старательно пытаются стереть из памяти очень мно- гое из того, что в какой-то момент после распада СССР стало выходить на поверхность. Люди, которые родились и выросли в условиях советской идеологии и при этом чувс- твовали себя вполне комфортно, после распада СССР как будто что-то потеряли. И, как им кажется, – что-то хорошее. Отсюда всплеск ностальгии” [Ассман 2014 б web]. И дейс- твительно, исследователи отмечают рост консервативных настроений у рядовых россиян, что находит выражение в усилении общественного запроса на активную внешнюю поли- тику, сильную власть, социальную справедливость и воплощается в ностальгии по совет- ской эпохе (прежде всего, времён Брежнева и Сталина), в особом отношении к православ- ным ценностям, в более остром восприятии противоречий между богатыми и бедными, чем противоречий между поколениями [Горшков, Шереги 2009, 31], и всё это в сочета- нии с ориентацией на сферу локальных, а не глобальных интересов [От Ельцина до Пу- тина 2007, 179]. Социологические опросы, проводившееся в России с 1989 по 2010 г., показывают средний уровень исторических знаний населения, причем базовые исторические знания в основном представлены политической и военной историей [Журавлев, Меркушин, Фо- мичев 1989, 119; Тощенко 2004, 6]. Исторические интересы современных россиян, как и советских граждан в конце 80-х гг., в значительной степени направлены на эпохи Ивана Грозного, Петра I, Екатерины II, Великой Отечественной войны. Другим важным направ- лением исторических интересов россиян продолжает оставаться семейное прошлое. Та- ким образом, исследователи фиксируют определенную гомогенность исторической памя- ти и единство в оценках прошлого разными поколениями россиян [Горшков, Шереги 2009,

26].

Наиболее значимым и положительным символом идентификации в историческом со- знании россиян продолжает оставаться Великая Отечественная война. В массовом созна- нии суть этого символа – триумф Победы, и в гораздо меньшей степени – горечь колос- сальных потерь, трагедия войны. Справедливы оценки исследователей, полагающих, что победа в Великой Отечественной войне есть центральный элемент всей существующей культуры исторической памяти в России [Гудков 2005, 99]. На наш взгляд, именно вой- на продолжает оставаться важным источником исторического смыслообразования совре- менных россиян, что имеет не только позитивное значение, но и несет известные рис- ки, связанные с сакрализацией сталинской и брежневской версий войны, определенной подменой истории войны историей победы, блокированием “милитаризованной” памятью других символов и каналов исторических смыслов. Современный российский вариант “непреклонной памяти” реализует, таким образом, потребность общества в самоутверждении через актуализацию прошлого, обладающего (в общественном мнении) очевидными положительными качествами. Тем не менее побе- да советского народа в Великой Отечественной войне должна, на наш взгляд, рассматри- ваться не только с точки зрения триумфа, но и с точки зрения исторически ответственного поведения потомков победителей, должна не замыкать историческую культуру, а откры- вать ее глобальным, общечеловеческим ценностям, тем более что в основе победы – жер- твенный подвиг миллионов советских людей во имя мира на земле.

Прощение и непрощение в исторической культуре современности

Как показывает Алейда Ассман, современные формы исторической идентификации во многом оперируют не только категориями “победители” и “побежденные”, но и “пре- ступник” и “жертва”, что связано с введением в практику исследований memory-studies понятия “травма”. Она отмечает: “…нужно пройти долгий путь, прежде чем травмиро- ванная память жертв получит признание и войдет в состав коллективной памяти. Обре-

тет ли жертвенная память социальной группы форму коллективной и культурной памяти,

зависит от того, сумеет ли пострадавшая группа солидаризоваться, объединиться в орга- низованный коллектив и создать новые формы коммеморации, передающиеся из поко- ления в поколение” [Ассман 2014 а , 77]. И еще одна цитата: “…эту травматическую связь между поколениями можно прервать лишь тогда, когда удается перевести отщепленные

и бессознательные элементы травмы в сознательные формы памяти. <…> Но это нельзя

осуществить в рамках одной лишь индивидуальной терапии, необходим общественный

и политический контекст, точнее – мемориальная рамочная конструкция, внутри которой

расщепленным и подавленным воспоминаниям уделяется эмпатическое внимание, в ре- зультате чего они обретают свое место в социальной памяти” [Там же, 99]. Историческая идентификация, осуществляемая обществом посредством прощения, радикально отличается от идентификации, основанной на непрощении. Сложность состо- ит в том, что нередко просьбы о прощении не предполагают покаяния, а сама готовность простить также требует достижения особого состояния целостности исторического со- знания и обретения нового исторического смысла. На пути полного и всеохватывающего исторического прощения могут лежать и более “нейтральные” формы отношения к быв- шему врагу (например, историческая терпимость, историческая толерантность, прими- рение). Все они могут существовать и без прощения, и без просьбы о прощении. В этой связи историческое забвение может быть лишь определенным, но не конечным этапом долгого пути прощения. Еще сложнее дело обстоит с взаимосвязью прощения и пони- мания. Понимание не всегда оказывается прощением, хотя и выступает шагом на пути к нему. Понимание скорее есть предпосылка прощения. Диалогический характер исторического прощения во многом связан с освобождением от прошлого как обвиняемого, так и его жертвы. Прошлое оказывается общим, “нашим”, а не “чужим” или “своим”. Отсюда и приоритет этики в деле постепенного преодоления эт- ноцентризма исторического сознания. “Встроенные в общие идентификационные и цен- ностные рамки, разные воспоминания могут сосуществовать вместе, не разжигая новой горючей смесью старые конфликты. Именно так взаимодействуют преодоление прошло- го и его сохранение” [Там же, 296]. И в данном случае Россия с присущим ей множеством народностей и идентичностей, противоречивым советским опытом единства оказывается в сходных с европейцами условиях. Однако каковы ценности подобной этической позиции? Представляется, что вопрос лежит в области философии культуры. Как подчеркивает Йорн Рюзен, “…в рамках разно- образия исторических перспектив единство истории может быть достигнуто лишь уни- версальностью ценностей… нам нужна ведущая… универсальная система ценностей, которая утверждает различие культур. Я думаю о нормативном принципе взаимной признательности и признания различий в культуре” [Рюзен 2001, 25]. А это не что иное, как гуманизм. Непреклонность памяти – личное дело и право каждого. Однако она, как и истори- ческое прощение, есть лишь одна сторона вопроса. Другая сторона – это оценка прошло- го и коммеморативная деятельность, оказывающиеся выше личного непрощения или про- щения бывшего врага. Потребность в подобном исторически ответственном поведении тем более очевидна, что сегодня, например, и российское общество, и немецкое являются иными, нежели семьдесят лет назад. Как ни парадоксально, но исторически ответственное поведение есть ответственность не только за прошлое, но и за настоящее, за погружение своей памяти в общечеловеческую историческую культуру. Это возможно через преодо- ление этнической позиции позицией этической. Тогда трудности прощения бывшего вра- га оборачиваются обретением нового исторического смысла. Ведущими ценностями та- кого выбора являются историческая истина и гуманизм. В противном случае может быть сформирован совершенно иной и более агрессивный образ непреклонной памяти. Напом- ним слова Поля Рикера: “Под историей – память и забвение. Под памятью и забвением – жизнь. Созидать жизнь – это другая история. Не имеющая конца” [Рикер 2004, 703].

Источники (Primary Sources in Russian)

Ницше 1990 – Ницше Ф. Соч.: в 2 т. Т.1. М.: Мысль, 1990 [Nietzsche F. Works. Russian Translation]. Хайдеггер 2003 – Хайдеггер М. Бытие и время. Харьков: Фолио, 2003 [Heidegger M. Being and Time. Russian Translation]. Шаламов 2014 web – Шаламов В.Т. Память // http://shalamov.ru/library/9/7.html [Shalamov V.T. Memory. In Russian].

Primary Sources in German

Jankélévitch 2004 – Jankélévitch V. Das Verzeihen. Essays zur Moral- und Kulturphilosophie / R. Konersmann (Hg.), J. Altwegg (Vorwort). Fr.-am-M.: Suhrkamp, 2003 [German Translation]. Steiner 2014 – Steiner G. Interview mit George Steiner // Die Zeit. 2014. № 17. 16. April.

Ссылки (References in Russian)

Анкерсмит 2007 – Анкерсмит Ф.Р. Возвышенный исторический опыт. М.: Европа, 2007 (Ankersmit F.R. Sublime historical experience. Stanford University Press, 2005. Russan Translation). Ассман 2014 а Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая по- литика. М.: НЛО, 2014 (Russan Translation). Ассман 2014 б web – Ассман А. Россияне старательно пытаются стереть из памяти очень мно- гое // http://www.dw.de/алейда-ассман-россияне-старательно-пытаются-стереть-из-памяти-очень-

многое/a-18012698

Горшков, Шереги 2009 – Горшков М.К., Шереги Ф.Э. Молодежь России: демографические тен- денции и историческое сознание // Мониторинг общественного мнения. 2009. № 6 (94). C. 5–36. Гудков 2005 – Гудков Л.Д. “Память” о войне и массовая идентичность россиян // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. М.: НЛО, 2005. Журавлев, Меркушин, Фомичев 1989 – Журавлев Г.Т., Меркушин В.И., Фомичев Ю.К. Истори- ческое сознание: опыт социологического исследования // Вопросы истории. 1989. № 6. C. 118–129. Олик 2012 – Олик Д. Фигурации памяти: процессно-реляционная методология, иллюстрируемая на примере Германии // Социологическое обозрение. 2012. Т. 11. № 1. C. 40–78 ( Olick J. Figurations of memory: a process-relational methodology illustrated on the German case // Olick J.K. The politics of regret: on collective memory and historical responsibility. N.Y.: Routledge, 2007. Russan Translation). От Ельцина до Путина 2007 – От Ельцина до Путина: три эпохи в историческом сознании рос- сиян / В. Федоров (ред.). М.: ВЦИОМ, 2007. Репина 2005 – Репина Л.П. Концепции социальной и культурной памяти в современной истори- ографии // Феномен прошлого. М.: Издательский Дом ГУ ВШЭ, 2005. Рикер 2004 – Рикер П. Память, история, забвение. М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004 (Russan Translation). Рюзен 2001 – Рюзен Й. Утрачивая последовательность истории (некоторые аспекты историчес- кой науки на перекрестке модернизма, постмодернизма и дискуссии о памяти) // Диалог со време- нем. 2001. Вып. 7. C. 8–27 (Russan Translation). Тощенко 2004 – Тощенко Ж.Т. Историческое сознание и историческая память. Анализ совре- менного состояния // Новая и новейшая история. 2000. № 4. C. 3–14.

References

Ankersmit F.R. Sublime historical experience. Stanford University Press, 2005 (Russian Translation

2007).

Assman A. Russians are diligently trying to erase a great deal from the memory. 23.10.2014.

(http://www.dw.de/алейда-ассман-россияне-старательно-пытаются-стереть-из-памяти-очень-

многое/a-18012698) (In Russian). Assman A. The long shadow of the Past: memory culture and historical politics. M.: NLO, 2014 (Russian Translation).

From Yeltsin to Putin: three epochs in the historical consciousness of the Russians / V. Fedorov (Red.). M.: VCIOM, 2007 (in Russian). Gorshkov M., Sheregi F. The youth of Russia: demographic tendencies and historical consciousness // Monitoring obshhestvennogo mnenija. 2009. № 6 (94). P. 5–36 (in Russian). Gudkov L. “Memory” of war and mass identity of the Russians // The memory of war after 60 years:

Russia, Germany, Europe. M.: NLO, 2005 (in Russian). Olick J. Figurations of memory: a process-relational methodology illustrated on the German case // Olick J.K. The politics of regret: on collective memory and historical responsibility. N.Y.: Routledge, 2007 (Russian Translation ). Repina L. The concept of social and cultural memory in contemporary historiography // The phenomenon of the past. M.: Publishing House HSE, 2005 (in Russian). Ricœur P. Memory, history, oblivion. M.: Izdatel’stvo gumanitarnoj literatury, 2004 (Russian Translation). Rüsen 1994 – Rüsen J. Historische Orientierung; Über die Arbeit des Geschichtsbewusstseins, sich in der Zeit zurechtzufinden. Cologne; Weimar; Vienna: Böhlau, 1994. Rüsen J. Lo(o)sing the order of history // Dialog so vremenem. 2001. Vyp. 7. P. 8–27 (Russian Translation). Toshhenko Zh. Historical consciousness and historical memory. Analysis of the current state // Novaja i novejshaja istorija. 2000. № 4. P. 3–14 (in Russian). Zhuravlev G.T., Merkushin V.I., Fomichev J.K. Historical consciousness: the experience of the sociological study // Voprosy istorii. 1989. № 6. P. 118–129 (in Russian).

Вопросы философии. 2015. № 11. С. 60–70

К вопросу об определении конституционализма: аксиологический аспект

В.В. Кочетков

Несмотря на то, что в современной правовой науке имеется множество определений конституционализма, в статье показывается, что все они страдают односторонностью и неполнотой. Для того чтобы избежать этих недостатков предлагается оригинальная аксио- логическая интерпретация данного понятия, позволяющая определить конституционализм как форму правосознания, а также выделить ценностные архетипы, которые выражают

его своеобразие. Автор полагает, что только на такой основе возможно построение непро- тиворечивой конституционной системы государственного управления и правоприменения

в современных условиях.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: конституционализм, правосознание, свобода, права человека, частная и публичная автономия, человеческое достоинство, ценностный архетип.

КОЧЕТКОВ Владимир Валерьевич, кандидат философских наук, старший препода- ватель кафедры государственного и муниципального управления Академии гражданской защиты МЧС (Россия).

Цитирование: Кочетков В.В. К вопросу об определении конституционализма: аксио- логический аспект//Вопросы философии. 2015. № 11. С. 60–70.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 11. P. 60–70

Towards a New Definition of Constitutionalism: an Axiological Aspect

Vladimir V. Kochetkov

Despite the fact that in modern legal science there are many definitions of constitutionalism, the author shows that they all suffer from one-sidedness and incompleteness. In order to avoid

these drawbacks, the author proposes an original axiological interpretation of this concept, which allows to determine constitutionalism as a form of justice and to highlight the values which express its identity as well. The author believes that it is the only possible way to construct

a basis for consistent constitutional system of government and law enforcement in the modern conditions.

KEY WORDS: constitutionalism, legal consciousness, freedom, human rights, private and public autonomy, human dignity, value archetype.

KOCHETKOV Vladimir V., Csc., a senior lecturer at the Department of the state and municipal management of the Civil Defense Academy of EMERCOM of Russia.

vovov69@mail.ru

Citation: Kochetkov V.V. Towards a New Definition of Constitutionalism: an Axiological Aspect // Voprosy Filosofi i. 2015. Vol. 11. P. 60–70.

© Кочетков В.В., 2015 г.

К вопросу об определении конституционализма: аксиологический аспект

В.В. КОЧЕТКОВ

На первый взгляд, содержание понятия конституционализм имеет исключительно теоретическое значение. Ведь существуют общепризнанные ценности, которые являются фундаментом современного мирового порядка, например, права и свободы человека или народный суверенитет (включающий одновременно такие антиномичные идеи, как право народа на самоопределение и территориальная целостность государства, воплощенная в органах публичной власти), которые и составляют его содержание. Но, как известно,

дьявол кроется в деталях. При более глубоком анализе проблемы выясняется, что от опре- деления данного понятия прямо зависят и особенности национального правоприменения,

и внешняя политика конкретного государства, и многие другие проявления обществен-

ной и политической жизни. Иначе говоря, именно то или иное понимание конституцио- нализма наполняет конкретным смыслом базовые ценности современной цивилизации

и выстраивает их иерархию между собой. Поэтому не удивительно, что к определению конституционализма современные исследователи подходят по-разному.

В общем и целом можно выделить три базовых позиции. Первый подход определяет

конституционализм как государственное правление, ограниченное конституцией [Степа-

нов 1992, 30–31]. Второй видит в конституционализме учение о конституции как Основ- ном законе государства и общества и их взаимоотношениях [Государственное право… 1989, 67]. Третий подход утверждает, что конституционализм – это политическая система, основанная на конституционных методах правления [Егоров 1993, 5–13]. Рассмотрим по- дробнее данные подходы. С точки зрения первого подхода, конституционализм означает, прежде всего, сам факт наличия конституции и её активного влияния на политическую жизнь страны: верховен- ство и определяющую роль конституции как основного закона в системе действующего законодательства; опосредованность политических отношений конституционно-правовы- ми нормами, то есть конституционную регламентацию государственного строя и полити- ческого режима, конституционное признание прав и свобод личности, а также правового характера взаимоотношений гражданина и государства [Кравец 2002, 41]. При этом, на наш взгляд, в стороне остается вопрос об актуальности (действительности и действенно- сти) конституции, как в системе государственного права, так и в логике правосознания.

В американской философии права распространено понимание конституционализма

как совокупности элементов конституционного развития, которая включает согласие наро- да, ограниченное правительство, открытое общество, неприкосновенность личности, об- щественный контроль, разделение властей и другие [Ховард 1992, 53–79]. Так, например, под конституционализмом известный философ права Р. Дворкин понимает такую систему, которая устанавливает индивидуальные юридические права, в отношении которых до- минирующий законодательный орган не обладает властью лишать их юридического дей- ствия или компрометировать [Dworkin 1995, 2]. С этим подходом согласен и российский ученый И.А. Кравец, который пишет: “Конституционализм устанавливает ограничения принципу мажоритаризма (большинства) в конституционной и парламентской практике политической демократии” [Кравец 2002, 39]. Но угрозу правам человека несет не только законодательный орган, но и органы других ветвей власти – исполнительной и судебной. Другой американский правовед М. Розенфельд полагает, что существует три сущест- венные характеристики современного конституционализма: ограниченные полномочия

государственной власти, приверженность верховенству права и защита фундаментальных прав [Rosenfeld 2001, 1307]. При этом наиболее важным для современной конституцион- ной демократии он считает верховенство права. Однако право и его верховенство в совре- менной науке еще более дискуссионное понятие, чем даже сам конституционализм. Представляет интерес определение понятия конституционализм, данное И.М. Сте- пановым в 1996 г. и получившее немалую поддержку в отечественной литературе. Кон- ституционализм рассматривается им как в широком, так и в узком смысле. По мнению данного ученого, конституционализм в широком смысле охватывает теорию конституции, историю и практику развития той или иной страны, группы стран, мирового сообщест- ва в целом. Под конституционализмом же в узком смысле понимается система знаний о фундаментальных ценностях демократии: их составе, форме выражения, методах и степени реализации [Степанов 1996, 3]. При этом конституционализм увязывается с по- нятиями парламентаризма и принципом разделения властей, так как они с точки зрения И.М. Степанова настолько связаны между собой, что одно без другого немыслимы. Хотя, как известно из истории, парламентаризм не является единственно возможной формой реализации принципов конституционализма в государственном праве. По мнению известного российского юриста С.А. Авакьяна, конституционализм следу- ет связывать с четырьмя главными моментами: “конституционные идеи; наличие соответ- ствующего нормативно-правового фундамента; достижение определенного фактического режима; система защиты конституционного строя и конституции” [Авакьян 1997, 224]. В данном случае конституционализм оказывается интегрирующим понятием, включаю- щим и нормы, и факты. Но при этом остается не выясненной его differentia specifica, ведь аналогичную структуру можно эксплицировать у любого правового феномена. Если рассматривать второй подход к определению конституционализма, то здесь де- лается акцент на конституции как основном законе. Например, В.Е. Чиркин считает, что «конституция – результат вызовов Нового времени, когда прогрессивные мыслители и пе- редовые слои народа потребовали покончить с феодальным абсолютизмом и сословными привилегиями, установить иную систему правления, юридическое равенство, признать и обеспечить так называемые естественные права человека и права гражданина, записать все это в основном законе государства, который мыслился как “общественный договор”» [Чиркин 2008, 34]. А по мнению А.Х. Саидова и Т.Я. Хабриевой, “конституционализм – это 1) правление, ограниченное конституцией, опирающееся на конституцию, конституци- онные методы правления; 2) политико-правовая теория, обосновывающая необходимость установления конституционного строя” [Саидов, Хабриева 2008, 180]. Представляется, что это понимание является неполным, поскольку всякая ли конституция соответствует принципам конституционализма – это еще большой вопрос, который требует отдельного исследования. Да и политико-правовая теория, требующая установления правления на основе конституции может исходить из противоположных конституционализму принци- пов. Ярким примером этого является абсолютно-монархическая Конституция Саудовской Аравии 1992 г. В свою очередь В.Т. Кабышев и Т.М. Пряхина под конституционализмом понимают весь комплекс проблем, связанных с воплощением в Основном законе системы право- вых ценностей, обеспечения их верховенства, приоритетности и реальности [Кабышев, Пряхина 1995, 32]. Нам представляется, что это очень широкое понимание конституцио- нализма, поскольку всю систему правовых ценностей невозможно выразить в основном законе, да и вряд ли необходимо, так как такая попытка с необходимостью влекла бы их догматизацию и упрощение. Кроме того, Основной закон довольно жёсткая конструкция, которую очень непросто изменить. Существует также в рамках данного подхода и более широкое толкование интересую- щего нас понятия. Так, Н.В. Витрук считает, что конституционализм как нормативно-пра- вовая система представляет собой конституционное право в качестве системы норм пози- тивного права, находящего выражение как в конституции (основном законе государства), так и в других источниках конституционного права (законах, конституционных обычаях) [Витрук 1999, 3–22]. В данном случае редукция конституционализма к определенной

системе позитивного права существенно обедняет содержание данного понятия, посколь- ку оставляет в стороне ценности и логику конституционного правосознания. При этом

нельзя не согласиться с мнением М.В. Баглая, который считает, что трудно сделать вывод, есть ли в стране конституционализм, потому что вполне возможно, что конституция есть,

а конституционализма нет. Если конституцию и можно рассматривать как сумму самых

лучших идей, положенных на бумагу, то конституционализм – это всегда нечто большее;

это жизнь конституции, реальность, которая может быть и не лучшей [Баглай 2003, 66]. В рамках третьего подхода предлагается следующее определение интересующего нас феномена: конституционализм – это комплексная общественно-политическая и го- сударственно-правовая категория, основы которой составляют идеалы конституционной демократии, наличие определенных институтов власти, соответствующего конституции политического режима и системы защиты ценностей демократии, прав и свобод человека

и гражданина, конституционного строя в целом [Добрынин 2007, 31–32]. В этом случае

конституционализм, по сути своей, является идеальной конструкцией. Это всего лишь цель, к достижению которой должно стремиться общество и государство. Ведь наличие конституционных по форме институтов не является гарантией реализации принципов конституционализма. Да и внешний характер цели точно этому не способствует. На этом фоне известный венгерский ученый А. Шайо вообще отрицает возможность создания общего понятия конституционализма, которое охватило бы все его стороны. При

этом он называет семь требований, предъявляемых к конституционализму. Это обеспече- ние основных прав и свобод, и прежде всего, права частной собственности; верховенство законов; формальное равенство всех перед законом; разделение государственных властей; осуществление законодательной власти органом народного представительства, избранным широким кругом лиц с исключением каких бы то ни было сословных принципов; ответ- ственность исполнительной власти перед высшим законодательным органом; определе- ние государственных доходов и расходов законодательным органом народного представи- тельства [Шайо 1999, 21]. Бесспорно, такие признаки (по сути дела, это дескриптивные характеристики парламентаризма) важны для конституционализма, хотя, может быть, не- которые из них и не самые главные, а другие требуют поправок с учетом новых достиже- ний юридической науки и практики современности. Акцент же на частную собственность, формальное равенство, упоминание о сословных привилегиях идут из прежних эпох,

а теперь все чаще в конституциях говорится о социальной функции частной собствен-

ности, и не только о равноправии, но и о выравнивании фактического уровня жизни ин- дивидов и территориальных публичных коллективов. Кроме того, принцип верховенства

закона не позволяет квалифицировать неправовой закон, что является серьезным изъяном понимания конституционализма этого ученого. Подводя итог нашему краткому экскурсу следует упомянуть интегральное опреде- ление Е.В. Чиркина: “Конституционализм – это социально-политическое и юридическое явление, возникшее в условиях перехода от средневековья к капиталистическому строю

и изменяющееся на различных стадиях развития общества и государства, включающее

государственно-идеологический (духовный) компонент и сформировавшуюся в соответ- ствии с ним материализованную реальность, состоящую из конституции в ее различных формах, а также конституционных структур, отношений и процессов, в основе которых в современных условиях лежит регулирование отношений индивида – коллективов – госу- дарства – общества” [Чиркин 2008, 43]. Но при этом это настолько широкое, на наш взгляд, понимание конституционализма, при котором становится уже невозможно отличить его от других форм общественного сознания, например, морали или религии, которые также стремятся регулировать отношения индивида – коллективов – государства – общества. Таким образом, существующие чисто аналитические (как правило, юридические) определения конституционализма страдают односторонностью и неполнотой, которые не позволяют раскрыть аксиологическое содержание данного понятия. Для понимания феномена конституционализма, исходя из принципа единства исторического и логическо- го, имеет смысл обратиться к его генезису. В.В. Виноградов в этой связи полагает, что “конституционализм первоначально возник как политико-правовая теория, обосновываю-

щая необходимость демократического устройства государства на основе конституции”. При этом “…система конституционных идей, являясь одним из элементов конституцио- нализма, выступает также и его предпосылкой” [Виноградов 2002, 53]. На наш взгляд, методологически неверно полагать, что один из элементов системы может быть её пред- посылкой. Скорее сама система определенных ценностей и принципов является искомым содержанием понятия конституционализма. Кроме того, как известно из английской исто- рии, первоначальной интенцией конституционализма была защита прав и свобод граждан, а не их массовое участие в управлении государством. Иначе можно прийти к выводу, что в современном Иране, где есть выборы, но не гарантируются личные права, есть конститу- ционализм, а в Англии XVIII в., где были гарантированы гражданские права, но не было демократии, его не было. В.Ю. Захаров полагает, что основное внимание в первых конституциях не случайно уделяется именно законодательной ветви власти, так как исполнительная и судебная ветви власти существовали всегда, начиная с образования первых государств. Законодательная же власть как отдельная и независимая от других ветвей власти – явление сравнитель- но новое во всемирной истории, восходящее к идеологии Просвещения XVIII в. Исходя из этого, “конституционализм можно охарактеризовать как общественно-политическое течение, направленное на введение Конституции как высшего закона государства, осно- ванного, прежде всего, на трех составляющих: создание законодательной ветви власти, воплощенной в представительном органе (Парламент, Национальное Собрание и т.д.), отделенной от других ветвей власти и ограничивающей единовластие монарха (приме- нительно к XVII–XVIII вв.); принятие фундаментальных законов, обязательных для всех, в том числе и для монарха, включая и избирательный закон; наконец определение неот- чуждаемых прав, свобод и обязанностей граждан” [Захаров 2010, 65–66]. К сожалению, В.Ю. Захаров в качестве исходной логической клеточки такого исторического феномена, как конституционализм, берет общественно-политическое течение, которое исповедо- вало определенные принципы. Это снижает эвристичность данного подхода, поскольку явление общественного сознания сводится к определенным его носителям. Это довольно распространенное заблуждение в российской науке, которое прежде всего выражается в том, что реализация принципов конституционализма тесно взаимосвязывается с наличи- ем слоя частных собственников. И отсутствие таковых в прошлой и современной России якобы объясняет непростую судьбу конституционализма в нашей стране. В этой связи представляет интерес краткое, но емкое определение Р.А. Ромашова:

“Конституционное правление существует там, где определенные нормы и процедуры ограничивают осуществление власти” [Ромашов 1998, 277]. Но из истории известно, что длительно действующей неограниченной власти никогда не было. Всегда существовали как минимум религиозные табу и ограничения традициями, если и нарушаемыми, то, как правило, не на исторически длительный срок. Кроме того, в стороне остается вопрос, ради чего этого делается. Иначе говоря, и при таком понимании конституционализма также утрачивается его аксиологическая специфика. Представляется, что в широком смысле под конституционализмом следует понимать публично-правовую этику (форму правосознания), а также дедуцируемую из её исходных ценностей (архетипов правосознания) 1 реальную практику государственного строительс- тва. Данная форма правосознания считает возможным и необходимым строить на рацио- нальной основе систему государственного управления (взаимоотношений между гражда- нином и властью), между самими гражданами, а также между индивидом и обществом, и даже между суверенными государствами. Конституционализм исходит из признания рав- ного достоинства за каждым свободно определяющимся (суверенным) субъектом социума (индивид, группа граждан, нация) или международного сообщества (государство). Трудно не согласиться с мнением В.Г. Баева и Е. Ковальски, которые подчёркивают: «Отмечая многозначность понятия “конституционализма”, необходимо указать на тот факт, что это, прежде всего, особая правовая идеология, направленная на предотвращение деспотизма и гарантирующая индивидуальные свободы, что предполагает формулирование принципов, которым должна отвечать организация публичной власти. Конституционализм историчес-

ки как идеология и логически как описательная теория предшествовал созданию консти-

туций. Он не сводим к наличию конституции, которая должна основываться на определен- ных принципах, способных повлечь конкретные последствия» [Баев, Ковальски web]. Признание достоинства в данной парадигме реализуется через предикацию есте- ственных и неотчуждаемых (что есть моральная и правовая гарантия свободы разума и воли) прав (свободы делать или не делать что-либо) гражданина (объединений граждан, наций, государств) при условии признания последним (последними) и честного следова- ния всей совокупности рациональных правил общественной, государственной и междуна- родной жизни. Иначе говоря, конституционализм есть некая теоретическая парадигма правосознания, решающая задачу по разработке определенных принципов справедливого устройства общественной жизни, которые позволяют обеспечить реализацию частной и публичной автономии для всех социальных субъектов. Для него категории “свободы”, “справедливости” и “человеческого достоинства” являются фундаментальными ценностя- ми (архетипами).

В этой связи также необходимо подчеркнуть, что конституция как политико-фило-

софский документ высшей юридической силы без конституционализма как определен- ной формы правосознания (картины мира) превращается, как правило, в фиговый листок правящего меньшинства, доминирующего над большинством. В этом случае властвующая элита через принятие конституции просто легитимирует свое господство перед мировым сообществом, подобно тому, как на заре становления европейских государств каждый пле- менной вождь варваров мечтал получить королевскую корону из рук Папы Римского. Что во многом стимулировало их переход из язычества или арианства в более респектабельную “латинскую веру”. Да, появлялись короли, но народы солидаризировались, конституиру- ясь в нации, не через регалии правящего меньшинства, а на основе чувства собственного

достоинства 2 . В современном мире наличие конституции также есть признак суверенно- сти правительства и, следовательно, признания его другими правителями как легитимного и равного. Но наличие конституции, к сожалению, не свидетельствует о суверенности народа, о признании достоинства каждого человека через реальное гарантирование ему прав и свобод. Это также не свидетельствует о наличии в этой стране конституционализма как определенной формы правосознания. Наиболее лаконично все это было сформули- ровано во Французской Декларации прав человека и гражданина 1789 г.: “Общество, в котором не обеспечено пользование правами и не проведено разделение властей, не имеет конституции” [Декларация… 1998, 207].

В самом начале (в XVII–XVIII вв.) конституционализм являлся теоретическим реше-

нием проблемы так называемого естественного состояния человечества, которое праг- матик Т. Гоббс описывал как состояние войны всех против всех, а романтик Ж.-Ж. Рус- со – как идиллию первобытных дикарей, которых испортили хитрецы, придумавшие собственность, что в конечном итоге все равно вело к войне. Но для обоих вариантов естественного состояния было характерно отсутствие рационально организованной жиз- ни на основе принципов справедливости и права, и вследствие этого полное отсутствие свободы, так как при таком положении дел не было даже гарантий личной безопасности. Такая ситуация с необходимостью ведет к тотальной борьбе за утверждение своего досто- инства и прежде всего за свою безопасность. А всякая борьба в социуме любого масштаба, как известно, приводит к иерархии и порождает власть. Власть же, как ничем и никем неограниченная воля победителя, беспощадна и не ограничена, что очень хорошо описал Гегель в диалектике господина и раба [Гегель 1992, 99–106]. Необходимо подчеркнуть в этой связи, что понятие “власть” в конституционализме трактуется весьма широко:

это и государственный аппарат, это и церковная иерархия, это и власть над жизненными условиями человека через частную собственность, это и господство одной единственной идеологии. Очевидно, что рациональность (и справедливость) требует признания равного достоинства за всеми социальными субъектами в иерархически организованном общест- ве, иначе невозможно избежать рецидивов “естественного состояния”. На заре эпохи Модерна, благодаря тому, что религиозная картина мира была гос- подствующей формой общественного сознания, проблема свободы формулировалась в

65

3 Вопросы философии, № 11

терминах свободы воли. Эту проблему эффектно разрешил Дж. Локк, когда радикально изменил эту средневековую постановку вопроса, написав: «Я считаю правильным не вопрос “свободна ли воля?”, а вопрос “свободен ли человек”?» [Локк 1985, 296]. Что же такое свобода и чем она ценна? Еще Спиноза говорил, что omnis determinatio est negatio всякое определение есть отрицание. В этой связи постановка проблематики свободы в философском и правовом дискурсе, по нашему мнению, должна звучать так: отрицани- ем чего является содержание понятия “свобода”. Как справедливо пишет в этой связи З. Бауман: “Свобода делит и разделяет. Свою привлекательность она черпает из различия. Для того чтобы один человек был свободен, нужны, по крайней мере, двое. Свобода обоз- начает социальное отношение, асимметрию социальных состояний; в сущности, она под- разумевает социальное различие – она предполагает и имплицирует наличие социального деления. Некоторые люди могут быть свободны лишь постольку, поскольку существует форма зависимости, какой они стремятся избежать” [Бауман 2006, 22]. Конституциона- лизм как картина мира исходит из того, что пространство свободы возникает только вне сферы дискреции власти. Для этой формы правосознания оппозиция свободы и власти пронизывает всю систему и все уровни общественного разделения труда в любом типе со- циальности (семье, первичном трудовом коллективе, конфессиональном союзе, племени, современном государстве и т.д.). Именно поэтому любую власть необходимо ограничивать и разделять, так как этот общественный институт по своей внутренней логике тяготеет к всеобщности. Ибо по своей сути власть есть не что иное, как всего лишь монополизация некоторым социальным субъектом определенной общественной функции, а именно фун- кции рационального целеполагания и контроля (то есть управления), которые являются основными характеристиками общественного бытия. Эта имманентная характеристика власти получила свое отражение и закрепление в юридической и политической науках в понятии “суверенитета”. Всеобщность власти как акциденции (само)управления обществом может быть огра- ничена только институционально: или традицией, или правом. Последнее в конституци- онном смысле есть не что иное, как рационализация с помощью догматического метода властных отношений на основе норм морали и архетипов правосознания, интерсубъектив- но принятых данным социальным субъектом (индивидом, родом, племенем, обществом, религиозным сообществом и т.д.). А правовая и моральная оценка, как известно, возмож- на только в отношении поступков свободной и ответственной (деликтоспособной, говоря юридическим языком) личности, обладающей объективным достоинством, то есть ин- терсубъективной значимостью в конкретном социуме. В противном случае мы не вправе требовать от субъекта ответственного правового поведения. Иначе говоря, без признания достоинства (или правосубъектности, согласно юридической терминологии) человека не- возможна объективация его свободы. Ведь если кто-то недостоин признания быть челове- ком, то его удел, согласно известному определению раба, данному великим Аристотелем, быть мыслящим орудием в руках “настоящих” людей [Аристотель 1984, 382]. Именно поэтому конституционализм сопрягает категорию свободы и категорию до- стоинства человеческой личности в неразрывном аксиологическом синтезе. Можно с уверенностью сказать, что этот синтез лежит в основании европейской культуры. Еще крупнейший мыслитель средневековья Фома Аквинский писал: “Мы называем свобод- ным человека, который есть причина самого себя” [Фома Аквинский 2006, 92]. Человек же эпохи Модерна, а тем более Постмодерна уже не мыслит себя состоявшейся личностью вне права, защищенного государством и признанного другими личностями – членами дан- ного социума – на частную и публичную автономию. Как подчеркивал И. Кант: “Автоно- мия есть основание достоинства человека и всякого разумного естества” [Кант 1965, 278]. Свобода индивида, понятая как его автономия, стала необходимым условием обретения им человеческого достоинства. Почему? “В ней сочетаются два момента: представление о некотором объективном принципе, в котором нравственное настроение воли находит для себя твердое руководство, и в согласии с которым воля черпает нравственное значение и понятие о свободном восприятии этого закона, которое сообщает объективному и обще-

обязательному принципу значение внутреннего субъективного закона воли” [Новгородцев 1904, 431–432]. С точки зрения метода единства исторического и логического, сначала частная,

а затем и публичная автономия стали в конституционализме морально-правовой квинт-

эссенцией понятия “свободы”. Право на автономию служит объективной предпосылкой достоинства индивида, а способность реализовать это право – субъективным квалифи- цирующим условием признания достоинства личности со стороны общества и власти. И в этом состоит аксиологическая ценность понятия “свобода” в такой своеобразной картине мира, как конституционализм. При этом право на частную автономию как суще- ственный аспект свободы человека в его государственном бытии предполагает наличие реальных возможностей для реализации личного жизненного проекта. А право на пуб- личную автономию как другая сторона бытия свободы в государстве есть не что иное, как возможность реально влиять на содержание законов, а также на формы политики по их претворению в жизнь, так как именно от этого и зависит реализация своей концепции благой жизни. Иначе говоря, индивидуально-общественная противоречивая сущность человека проявляется в частности и публичности как двух взаимосвязанных аспектах реализации свободы в наличном бытии государства эпохи Модерна. Для того чтобы признание достоинства человеческой личности, её права на частную

и публичную автономию стали реальностью, а не оставались только теоретически вы-

раженными ценностями, в рамках данной парадигмы были разработаны определенные принципы государственного строительства, направленные на ограничение сферы дискре- ции власти, то есть возможности действовать по своему усмотрению. Конечно, консти- туционализм как международное политико-правовое и культурное явление гораздо шире своей нормативной основы и конституционного права. Но у всех народов, избравших конституционализм в качестве доктрины государственного строительства, политические

институты отвечают следующим требованиям:

(1) обеспечение государством реальных условий для частной и публичной автономии гражданина; (2) верховенство права, понимаемое как приоритет защиты свободы и справедливо- сти, а также основных прав человека и гражданина; (3) ограничение сферы дискреции государственной власти институционально, а так- же независимым судом, применяющим право и законы, направленные на защиту свободы граждан; (4) формальное равенство всех (и рядовых граждан, и власть имущих) перед законом

в своем праве на частную и публичную автономию; (5) четкое разделение по вертикали и горизонтали государственной власти по полно- мочиям и способам легитимации; (6) осуществление законодательной власти исключительно органом народного пред- ставительства; (7) ответственность (в той или иной форме) исполнительной власти перед высшим законодательным органом народного представительства. Обобщая, можно сказать, что вышеперечисленные принципы составляют глубинную суть конституционализма, поскольку их реализация позволяет четко ограничить сферу

дискреции власти, а значит и четко определить пространство свободы. Как точно заметил

в этой связи Ф. Хайек: “Ограничение власти было великой целью основателей конститу-

ционных правительств в XVII и XVIII вв. Но эти усилия были по существу оставлены, поскольку сложилось ошибочное убеждение, что демократический контроль над властью

достаточен для её ограничения” [Хайек 2004, 449]. Именно создание условий для частной

и публичной автономии социального субъекта через ограничение сферы дискреции лю-

бой власти является аксиологической сущностью конституционализма как определенной формы общественного сознания. Следовательно, говоря юридическим языком, такие цен-

ности как “свобода” и “человеческое достоинство”, являющиеся архетипами конститу-

ционного правосознания, должны определять дух любого текста конституции и законов,

а самое главное – направлять практику правоприменения.

67

3*