Вы находитесь на странице: 1из 218

Вопросы философии. 2015. № 12. С.

5–14
Язык как средство коммуникации и решения проблем в глобальном мире
А.Н. Чумаков
В статье рассматриваются актуальные проблемы коммуникации в современном мире,
где ключевую роль играет язык. В этой связи исследуются предпосылки появления еди-
ного языка международного общения, анализируются объективные обстоятельства, при
которых те или иные языки получают преимущество. Показаны недостатки и ограничен-
ность применения искусственных языков в сравнении с естественными, среди которых
в силу объективных причин в приоритетном положении к настоящему времени оказался
английский язык. Обращается внимание на неразрывную связь естественных языков
с культурой тех народов, которые говорят на этих языках, и делается вывод, что оптималь-
ным средством решения многочисленных проблем глобального мира является диалог,
учитывающий культурные различия и цивилизационное единство разных стран и народов.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: язык, коммуникация, мировое сообщество, английский язык,
культура, глобализация, современный мир, международное общение.
ЧУМАКОВ Александр Николаевич – доктор философских наук, профессор, заведую-
щий кафедрой философии Финансового университета при Правительстве РФ, первый
вице-президент Российского философского общества.
Цитирование: Чумаков А.Н. Язык как средство коммуникации и решения проблем в
глобальном мире // Вопросы философии. 2015. № 12. С. 5–14.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 5–14


Language as Means of Communication and Solutions of Problems in the Global World
Alexander N. Сhumakov

The article discusses the problems of communication in the modern world, where a key
role has a language. In this context, the author investigates the precondition of the emergence
of a common language of international communication, analyzes the objective circumstances in
which different languages have the advantage. The article shows the flaws and limitations of the
use of artificial languages in comparison with natural languages. Among them, due to objective
reasons, the priority to date has been the English language. The author draws attention to the
inextricable link of natural languages with the culture of the peoples who speak these languages,
and comes to the conclusion that the best means of addressing the many challenges of the global
world is a dialogue which respects cultural differences and civilizational unity of the various
countries and peoples.
KEY WORDS: language, communication, global community, English language, culture,
globalization, the modern world, international communication.
СHUMAKOV Alexander N. – DSc in Philosophy, Professor, Chair of Philosophy
Department, Financial University under the Government of the Russian Federation, First Vice-
president of the Russian Philosophical Society.
chumakov@iph.ras.ru
Citation: Chumakov A.N. Language as Means of Communication and Solutions of Problems
in the Global World // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 5–14

© Чумаков А.Н., 2015 г.

5
Язык как средство коммуникации
и решения проблем в глобальном мире
А.Н. ЧУМАКОВ

В последнее время в мире наблюдается повышенный интерес к изучению иностран-


ных языков, который сопровождается порою острыми дискуссиями о статусе националь-
ных языков, в особенности языков малых народов. Высказываются опасения, что широкое
распространение и активное использование иностранного языка в той или иной культуре
подрывает её национальные корни и традиции, принижает самобытность и внешнюю
привлекательность этой культуры, ослабляет позиции языка коренного народа и угрожает
национальным интересам страны. Россия в этой связи не исключение. Так, ряд депута-
тов Государственной Думы РФ предлагают восстановить “распавшуюся связь времен”
в России, чтобы не раствориться в “фантоме глобального мира” [Депутат Яровая web].
Насколько обоснованы такие опасения? Действительно ли глобализация и усиление пози-
ций отдельных языков, в частности английского, представляют серьезную угрозу нацио-
нальным интересам и культурам отдельных народов?
Своеобразие нашей эпохи заключается в том, что с конца ХХ в. мировое сообще-
ство вступило в эпоху многоаспектной глобализации, когда не только экономическая и
политическая деятельность людей выходят на планетарный уровень, как это было в эпоху
фундаментальной глобализации (вторая половина XIX – середина XX в.), но практически
все остальные сферы общественной жизни, включая культуру, образование, спорт, язык,
идеологию и т.п., оказываются вовлеченными в глобальные процессы [Global Studies
Encyclopedic Dictionary 2014, 239–240]. Это означает, что пространственно-временные
параметры общения благодаря современным средствам транспорта и связи перестают
иметь принципиальное значение. Народы мира не только по собственной воле, в своих
интересах все больше включаются в контекст мировых отношений, но в силу действия
объективных процессов глобализации буквально втягиваются в единое цивилизационное
пространство, где от них требуется соблюдение общепринятых международных правовых
и этических норм поведения. В таких условиях национальные культуры (нередко вопреки
воле представляющих их народов) перестают быть закрытыми системами, и культурные
различия становятся относительными. В тесно переплетенных отношениях одни народы
и их культуры серьезно влияют на другие. В людях различной расовой и этнической при-
надлежности обнаруживается определенное сходство, когда они сотрудничают в между-
народных корпорациях, участвуют в международных научных мероприятиях, соревнова-
ниях и т.п., когда “пользуются одними и теми же видами транспорта и коммунальных
услуг, потребляют одну и ту же пищу, смотрят одни и те же телепередачи, слушают одни
и те же новости” [Гуревич 2015, 16]. Непохожесть тогда остается только в самом языке
как последнем серьезном препятствии к деловому, политическому, научному, бытовому
общению различных народов. Но поскольку все большее число людей, говорящих на раз-
ных языках, вовлекается во все более тесные контакты, с необходимостью возрастает и
потребность в едином языке международного общения, который становится объективной
необходимостью, независимо от того, нравится это кому-то или нет, является ли такое
положение дел позитивным явлением или порождает новые проблемы и трудности.
Надобность в едином языке по мере развития торгово-экономических, политических
и культурных международных связей неизменно возрастала в истории. В античности мы
можем наблюдать это на примере широкого распространения греческого языка в период
наивысшего развития древнегреческой культуры. Более тысячи лет в истории европейских
народов универсальным языком международного (межкультурного) общения служил ла-
тинский (см. [Эко 2009; Бодуэн де Куртенэ 1963; Григорьев 1966; Дрезен 1928]). Вопрос о

6
том, возможен ли в принципе единый язык человечества, обретает статус серьезного пред-
мета обсуждения в эпоху Просвещения. К тому времени Великие географические откры-
тия заложили основы экономических, политических и культурных отношений между раз-
личными народами и континентами. В соответствии с масштабами экспансии отдельных
стран получили распространение и их языки – в первую очередь английский, испанский,
португальский. Это было решением проблемы коммуникации на региональном уровне, на
глобальном – потребность в едином мировом языке еще отсутствовала. Существенным
импульсом в этом направлении стало стремление просветителей найти способы интегра-
ции и распространения накопленных человечеством общих знаний. Вместе с тем уже в то
время специалисты понимали, что наибольшие трудности создания единого планетарного
языка заключаются в неразрывной связи естественных языков с культурами тех народов,
которые на нем говорят. Именно это имел в виду В. Гумбольдт, который подчеркивал,
что желание объединить различные языки в одном общем языке и таким образом связать
воедино все их рассеянные преимущества совершенно невыполнимая задача. Потому что
язык есть дух народа (см. [Гумбольдт 1985]).
Ко второй половине ХIХ в. реальная глобализация, начавшаяся с эпохи Великих
географических открытий, вышла, как уже отмечалось выше, на качественно новый уро-
вень – она стала по существу фундаментальной. Мир в своих важнейших параметрах
(географическом, экономическом, политическом) принимает форму единого целого, за-
мкнутой системы. С этого времени человечество становится планетарным явлением, на
что несколько позже обратят внимание Э. Леруа, П. Тейяр де Шарден и, в особенности,
В.И. Вернадский, развивающие идею ноосферы (см. [Леруа 2011; Тейяр де Шарден 1987;
Вернадский 1965]). Не меняет дела тот факт, что термина “глобализация” тогда еще не
существовало. Как объективная реальность глобализация к тому времени превращает че-
ловечество в замкнутую систему по фундаментальным параметрам общественной жизни
и выдвигает на первый план новые задачи и приоритеты, которые значительно усиливают
потребность в едином языке международного общения. Именно тогда резко возрастают
объемы мировой торговли и перемещения капиталов, расширяются до глобального уровня
политические отношения (их квинтэссенция – Первая мировая война), стремительно раз-
виваются научные и культурные связи, мощный импульс получают спортивные состязания,
туристическая индустрия. Тогда же появляются и первые международные общественные
организации, такие, например, как “Красный крест” (1864), “Первый Интернационал”
(1864), “Международная Лига мира” (1867) и др. В силу названных причин и под влия-
нием конкретных обстоятельств развития отдельных стран, а также в зависимости от той
роли, которую они играют в тех или иных сферах общественной жизни, соответствующие
позиции занимают и их языки. Поскольку в авангарде всех этих процессов оказываются
европейские страны, то, соответственно, и некоторые из европейских языков выходят на
уровень международных. В частности, французский язык становится языком дипломатов,
немецкий – языком философии, английский – средством межличностного общения.
Итак, можно утверждать, что усиление или ослабление позиций, распространение и
значимость языка того или иного народа есть следствие его экономического, политическо-
го и социокультурного развития. Иными словами, уровень значимости любого естествен-
ного языка в системе международных отношений находится в прямо пропорциональной
зависимости от места, которое по совокупности своего влияния в мировых делах занимает
говорящий на этом языке народ. Дополнительные возможности для более широкого рас-
пространения естественный язык получает в том случае, если он не слишком сложен по
грамматике, фонетике и лексической структуре, и если культура носителя языка открыта
и обладает хорошими адаптивными свойствами.
Каждая культура уникальна, неповторима, она обособляет тот народ, который являет-
ся её носителем и непременно стремится к укреплению своих позиций, в явной и неявной
форме противоборствуя с другими культурами. В то же время стержень любой культу-
ры – естественный язык, а потому борьба за укрепление его позиций и более высокое
положение среди других языков всегда будет протекать в контексте противостояния от-
дельных культур. По мере нарастания глобализации острота противоречий может только
усиливаться, поскольку глобализация не только унифицирует отношения, но и обнажает

7
имманентно присущие различным культурам разногласия, сокращая дистанцию между
ними, которую они сохраняли веками, отстаивая свою самобытность и неповторимость
[Chumakov 2010, 62–74].
События в постсоветской Украине, обусловленные в значительной степени разногла-
сиями в области использования украинского и русского языков, или языковые проблемы в
Латвии, Эстонии, где русскоязычное население хотело бы иметь более широкие возмож-
ности пользоваться своим родным языком, далеко не единичные примеры подобного рода.
Сепаратистские настроения в Каталонии, Квебеке или, например, Синьцзян-Уйгурском
автономном округе Китая в основе своей также имеют серьезные культурные и языковые
проблемы. То же можно сказать и о множестве этнических конфликтов, которые наряду
с религиозными и культурными противоречиями в немалой степени обусловлены языко-
выми причинами. И совсем не важно, идет ли речь о Ближнем Востоке, Средней Азии,
Тихоокеанском регионе или Балканах, языковые различия всегда будут способствовать не
сближению, а дифференциации и обособлению противостоящих сторон.
В свете сказанного очевидно, что для адекватного понимания происходящих в мире
событий необходимо изучать культурные аспекты глобализации, в том числе лингвисти-
ческие. Процессы интеграции воздействуют на языковую картину как всей планеты в
целом, так и на национальные языки в отдельности, которые в свою очередь непрерывно
развиваются и эволюционируют под влиянием многочисленных факторов извне. В итоге,
наиболее активные участники глобализации, и прежде всего страны “золотого миллиарда”,
через средства массовой информации и коммуникации получают хорошую возможность
изменять мышление людей, минуя национальные границы, а также влиять на процессы
взаимопроникновения языков и культур.
Как отмечает М. Делягин, сегодня принципиальное значение имеет практическая
монополизация технологий формирования сознания (так называемых “high-hume”).
«Технологии формирования массового сознания, использование которых в тех или иных
обществах без своевременного получения обновленных технологий “антидотов”, которые
появляются сначала в стране-лидере, а уже затем тиражируются в остальных странах,
приводит к выходу, постепенному или быстрому, массового сознания обществ из-под
контроля государства, изначально применившего данные технологии в “своих” целях»
[Делягин 2015 web].
Такие процессы можно наблюдать в странах Азиатско-Тихоокеанского региона, Се-
верной Африки, Ближнего Востока, в известной степени – Восточной Европы, где идеи
свободы или, скажем, прав человека в силу определенных причин не получили развития
и имеют иную, чем на Западе, интерпретацию. В ситуации нарастающей глобализации
данное обстоятельство становится архиважным, поскольку слишком быстрое внедрение
либеральных идей в сознание людей, живущих в условиях неразвитого, а то и фактически
отсутствующего гражданского общества, приводит в движение огромные массы людей,
порождая, как правило, хаос, насилие и беспорядки.
Таким образом, заимствованные из других языков идеи и понятия в иных культурах
и социально-политических контекстах становятся серьезным детонатором кардинальных
социальных перемен. Это подтверждает и С. Хантингтон, который, рассматривая пробле-
му связи языка и культуры, отмечает, что глобализация экономики также требует глобаль-
ной культуры, глобального языка и соответствующих им ценностей. При этом он подчер-
кивает, что происходит распространение и интернационализация культурных ценностей
и идеологии западной интеллигенции. Посредниками в этом процессе выступают различ-
ные фонды, научные сообщества, неправительственные организации и межнациональные
учреждения, выполняющие социальную или культурную миссию. Другая тенденция свя-
зана с усилением распространения массовой культуры. Основным ее источником является
мак-мир (McWorld) – термин Б. Барбера, обозначающий массовую культуру [Barber 1992,
52–66]. По мнению Хантингтона, массовая культура имеет западные, а точнее американ-
ские корни [Хантингтон 2003, 115–119].
В такой ситуации естественные языки с необходимостью выстраиваются по опреде-
ленному ранжиру с точки зрения их распространенности и влияния. А поскольку в силу
объективных тенденций исторического развития доминирующее положение к настоящему

8
времени занимает английский язык, то вокруг его роли и места в ряду других языков идут
серьезные дискуссии. Логично предположить, что в обозримой перспективе противоре-
чия здесь будут нарастать, поскольку наряду с усилением единого языка международного
общения и укреплением его позиций, наиболее распространенные естественные языки бу-
дут вести серьезную борьбу за право иметь статус регионального или хотя бы локального
уровня. Остальные же будут озабочены проблемами собственного выживания. Изменить
эти тенденции, так же как остановить процессы глобализации, можно только ценою пла-
нетарных потрясений и всеобщего коллапса. Иными словами, очевидно, что без единого
языка межнационального общения эффективное взаимодействие и взаимопонимание раз-
личных стран и народов в глобальном мире практически невозможно.
Все возрастающую потребность в едином языке ярко демонстрирует, например, дина-
мика развития международных организаций, более 85% из которых сегодня используют
английский в качестве официального языка [Global Studies Encyclopedia 2003, 288–289].
Одной из первых среди многочисленных международных организаций, предоставивших
английскому языку наряду с французским особый статус, была Лига Наций, где все доку-
менты издавались на этих двух языках. Роль английского как языка международного об-
щения еще больше возросла в Организации Объединенных Наций. В 1945 г. в нее вошла
51 страна, к 1956 г. – более 80, а начавшаяся антиколониальная борьба за национальную
независимость и распад социалистической системы привели в последующие годы к мас-
совому увеличению числа новых членов ООН, которых к началу XXI в. стало более 190,
т.е. почти в четыре раза больше, чем за 50 лет до этого [Kamusella 2014, 317]. Никогда
прежде представители столь большого числа стран не собирались вместе и не испытывали
такой потребности в общении друг с другом посредством понятного всем языка.
Какое-то время казалось, что в условиях нарастающей глобализации на смену мно-
жеству естественных языков придет единый синтетический искусственный язык. Так, в
технической, деловой, военной сферах деятельности получили развитие искусственные
языки: азбука Морзе (1837), эсперанто (1887) [Проблемы… 1991, 263; Линс 1999, 575].
Однако с развитием компьютерных технологий и современных навигационных систем
азбука Морзе утратила свое значение. Также эсперанто не оправдал возлагавшихся на
него надежд. Искусственные языки вполне пригодны и даже необходимы для решения
отдельных задач в различных сферах человеческой деятельности, но они лишены оду-
хотворенности и всегда будут занимать второстепенное положение по отношению к
естественным языкам, поскольку являются их порождением. Иными словами, явно или
неявно, они всегда будут лишь сателлитами естественных языков. И дело не только в том,
что искусственный язык по богатству смысловых оттенков и речевых оборотов не мо-
жет соревноваться с живым, естественным языком, но и в том, что язык, оторванный от
культурного контекста и конкретных социально-экономических и политических условий,
очень быстро становится мертвым, нежизнеспособным. И как показал мировой опыт, все
попытки искусственно создать единый язык международного общения наталкиваются на
непреодолимые препятствия объективного характера.
По мере усиления экономики и политического влияния англоязычных стран и резко
возросшей их роли в мировой культуре, в особенности после Второй мировой войны,
эсперанто стал сдавать позиции английскому языку, а с началом информационной рево-
люции и появлением интернета, где подавляющий объем информации представлен на
английском, и вовсе уступил ему пальму первенства. К концу ХХ в. эсперанто полностью
потерял свое значение и перспективу развития как языка интерактивного общения.
Таким образом, у человечества по существу не осталось альтернативы – оно вынуж-
дено сделать выбор в пользу одного из естественных языков. Речь не идет о каком-то специ-
ально продуманном, заранее просчитанном и избранном. Это объективный процесс, и он не
может быть изменен переговорами или голосованием каких бы то ни было заинтересован-
ных сторон. А поскольку такие естественные языки, как немецкий, французский, испанский,
перестали справляться с задачами общего языка даже в отдельных сферах общественной
жизни, то эта роль естественным путем перешла к английскому (см. [Языки мира web]).
В 1985 г. англоговорящий турист практически не мог ориентироваться в Токио, где
все надписи были только на японском языке, но уже через 10 лет указатели и вывески на

9
английском в столице Японии стали обычным делом. Подобные перемены можно наблю-
дать теперь в большинстве городов мира, где на указателях и рекламных щитах имеются
дублирующие надписи на английском языке. Не стали исключением ни Китай, ни Иран.
В настоящее время уже не осталось стран, где на улицах городов и автотрассах указате-
ли и рекламные объявления не дублировали бы на английском зыке. И разве что в силу
идеологических причин вопреки общей логике исторического развития Северная Корея,
да, пожалуй, и Россия, таким образом отстаивающая свою самобытность, пока еще выби-
ваются из этого ряда.
Как отмечает Д. Кристалл, “сегодня ни один язык в мире не получил такого широкого
распространения, как английский. Вместе с тем наибольшее впечатление производит не
число говорящих на нем, а та стремительность, с которой он начал шествие по всему миру
с 50-х годов ХХ в. В 1950 г. вопрос о международном статусе английского языка мог быть
не более чем темой для дискуссии. Но уже 50 лет спустя этот факт не вызывает споров и
сомнений” [Кристалл 2001, 105]. Английский язык выдвинулся на первый план и в науч-
но-технической среде, поскольку ни одно научное открытие, изобретение или серьезная
идея не могут получить широкого международного признания, не будучи изложенными
на английском языке.
Что касается национальных языков, то они, конечно же, теряют свой вес в динамике
развития, и это объективная реальность, с которой нельзя не считаться. Сегодня в мире
известны около 6500 языков; при этом двумя тысячами из них пользуется менее тысячи
человек. Но “для того чтобы язык сохранялся, требуется около 100 тысяч его носителей.
В настоящее время насчитывается чуть более 400 языков, которые считаются исчезаю-
щими. На них говорит небольшое количество в основном пожилых людей, и, видимо, эти
языки навсегда исчезнут с лица земли со смертью этих последних из могикан” [Языки
мира web]. Такая участь вряд ли грозит английскому, на котором в интернете представлено
более 80% домашних страниц, тогда как на немецком языке, занимающем вторую позицию
в рейтинге по этому показателю, – 4,5%, а на японском (он третий в рейтинге) – 3,1% [Ин-
тересные факты о языках web]. Весьма вероятно, что до 80% из существующих сегодня в
мире языков уже к концу ХХI в. прекратят свое существование [Global Studies Encyclopedic
Dictionary 2014, 317]. “Если эти прогнозы подтвердятся, то произойдет настоящая гумани-
тарная и социальная катастрофа. Исчезновение языка – это всегда невосполнимая потеря
для общества… Любой язык – это сокровищница истории народа, главный показатель его
национальной самобытности. Устное народное творчество в форме сказаний, саг, народ-
ных сказок, песен, ритуалов, пословиц и во многих других формах дает нам уникальное
представление об окружающем мире. Оно определяет своеобразие литературы. Язык – это
вклад каждого народа в общую копилку человечества. Будучи утраченным, он не может
быть воссоздан из небытия. Сохранение языков не менее важно, чем сохранение биологи-
ческих видов и защита окружающей среды” [Кристалл 2001, 40–41].
И все-таки общепринятый язык как средство общения и коммуникации все больше
становится не прихотью, но велением времени и необходимым условием формирования
глобальной цивилизации. Согласно статистике 75% мировой электронной почты пишется
по-английски, около 80% электронной информации (частной и общедоступной) записано
на английском языке [Encyclopedia Britannica 2013, 882]. При этом тенденция доминиро-
вания и распространения английского языка в мире не только сохраняется, но и увеличи-
вается, и ускоряется. Характерно, что количество людей, говорящих на английском языке,
значительно больше, чем его носителей, поскольку одного языка теперь уже недостаточ-
но для творческого роста и успешного ведения дел за пределами своей страны. Отсюда
вполне правдоподобными выглядят оценки специалистов, согласно которым уже к 2020 г.
большинство жителей наиболее развитых государств будут владеть двумя языками. Моно-
лингвов останется всего 30% (см. [Кудрявцева web]).
Итак, объективные обстоятельства стали определяющими; они сами подсказывают, а
в случае несогласия жестко диктуют свой выбор, в данном случае – в пользу английского
языка. Современная ситуация не предоставляет сегодня практически никому хороших
возможностей для успешного ведения дел за пределами своей страны, развития между-
народных отношений и т.п. без знания английского языка. И если человечество избежит

10
коллапса и разрушения уже сложившихся планетарных связей, то современная многоас-
пектная глобализация, пришедшая во второй половине ХХ в. на смену фундаментальной,
а тем более глобализация тотальная, которая грядет в перспективе (когда все междуна-
родные вопросы будут решаться в контексте глобальных процессов), оставят на обочине
истории те страны и народы, которые проигнорируют язык глобального общения. При
этом, как показывает естественный ход событий, у английского языка конкурентов здесь
становится все меньше и меньше.
Каковы же границы и возможности распространения английского языка, если иметь
в виду, что любая национальная культура жива до тех пор, пока жив её язык? Тот факт,
что глобальное влияние английского языка способствует распространению моральных
ценностей тех стран, в которых он является официальным, не вызывает сомнений. Также
очевидно, что любой язык несет в себе определенную аксиологическую и познаватель-
ную нагрузку, которая отражается на подсознании носителей данного языка. Из этого, в
частности, исходит П. Бергер, когда отмечает, что привлекательность английского языка
вызвана отчасти его способностью отражать ценности разнообразного и динамичного в
своем развитии мира [Многоликая глобализация… 2004, 381–382].
Но поскольку язык и культура – две стороны одной медали, то какую культуру пред-
ставляет глобальный английский? Можно ли считать английский язык носителем всемир-
ной культуры, которая, как известно, являет собою совокупное целое, состоящее из нацио-
нальных культур всех народов, проживающих на Земле? Однозначного ответа здесь дать
нельзя. Профессор лингвистики Дебора Камерон подчеркивает, что сегодня существует
тенденция к установлению единых норм общения, жанров и стилей речи для достижения
максимального “эффекта” в коммуникации (см. [Cameron, Block 2002]). На практике же
навязывается не чужой язык, а скорее чужой взгляд. Это объясняется не разнообразием
языков, а несоизмеримостью передаваемых ими картин мира. Таким образом, любой
язык может служить средством укоренения схожих ценностей, формирования социальной
идентичности. На этом основании можно заключить, что английский язык превращается
в “продукт глобализации с местным колоритом”.
Что будет происходить с национальными языками в тех странах, роль и значение ко-
торых в социально-экономическом, политическом и культурном мировом пространстве
будет возрастать? Вполне очевидно, что такие языки смогут претендовать на роль языков
не более чем регионального значения, если они таковыми еще не являются. И это их пре-
дел, который по определению задается языком глобального общения.
Наконец, возможно ли вообще устойчивое развитие всего человечества в условиях
неизбежной конфронтации между языком международного общения и национальными
языками? Ответ на этот вопрос непосредственно связан с ответами на другие не менее
важные вопросы. Как может реализоваться диалог культур в современном мире? Смогут
ли народы, веками взращивающие свою национальную самобытность, перейти к обще-
нию с другими народами на основе универсального языка?
Как отмечает российский исследователь данной проблемы И.В. Ивахнюк, “развитие
межкультурных и внутрикультурных коммуникаций способствовало возникновению фе-
номена билингвизма в различных культурных системах. Однако распространение “второго
родного языка” нарушает естественную человеческую потребность, а именно потребность
в национальной идентичности, стремление во всех ситуациях использовать свой родной
язык, освоенный в раннем детстве. Людям приходится учить чужой язык, в то время как
не все имеют к этому способности, необходимые ресурсы и время” [Ивахнюк 2015, 39].
Повсеместное распространение английского языка и его усиливающееся доминиро-
вание добавляют еще два аспекта проблемы, которых не было в случае, когда на роль
международных языков претендовали латынь или эсперанто. Во-первых, английский язык
родной язык для многих людей, которые в условиях глобализации находятся в более вы-
годном положении: им нет необходимости дополнительно учить какой-либо другой язык.
Этим вполне объясняется тот факт, что США, будучи одной из развитых стран мира, мень-
ше всего интересуются иностранными языками. Во-вторых, английский язык зачастую
ассоциируется с политикой США и навязываемой этим государством системой ценностей,
что у миллионов людей вызывает чувство протеста, а то и негодования [Ивахнюк 2015,

11
40]. Нередко неприятие такой ситуации связывают с глобализацией, что в целом не лише-
но оснований, поскольку глобализация на мировом уровне воспроизводит то, что имеет
место во многих государствах, где существует объективное неравенство между людьми,
говорящими на разных языках. Там наиболее выгодное положение занимают те из них,
кто являются носителем господствующего (официально или фактически государственно-
го) языка; им внутри своей страны вполне достаточно знания родного языка. В среднем
положении находятся те люди, которые вынуждены помимо родного языка учить еще и
господствующий язык. Внизу оказываются говорящие только на одном языке – языке того
или иного меньшинства; они лишены возможности получить полноценное образование,
построить карьеру, приобщиться к достижениям культуры других народов. С распростра-
нением английского языка в такое положение попадают все, для кого английский не явля-
ется родным.
Россия – яркий тому пример. Имея богатую национальную культуру, достижения миро-
вого уровня в науке, литературе, искусстве, спорте, она несоразмерно своим достижениям
вписана в мировое коммуникационное пространство там, где дело касается естественного
языка, т.е. вербального или письменного контекста. Там же, где используется не требую-
щий перевода язык искусства, где имеет место непосредственное визуальное или звуковое
восприятие, дело обстоит иначе. Живопись, скульптура, музыкальные произведения, спор-
тивные достижения или, например, балет без труда воспринимаются в различной языковой
среде, тогда как с научными текстами, художественной литературой, а тем более с поэзией
все намного сложнее. Они существенно проигрывают в процессе перевода, а то и вовсе
оказываются недоступными тем, кто говорит на других языках. И это тоже реальность, с
которой нельзя не считаться. А если взять уровень бытового общения, то проблемы усу-
губляются намного больше, что хорошо видно на примере относительно благополучной
Европы. Указывая на это обстоятельство, Н. Хомский, в частности, говорит: “Проблема
Европы – в том, что она очень расистская. Я всегда чувствовал, что Европа, определенно,
более расистская, чем США. Это было не так заметно в Европе, потому что европейское
население в прошлом было довольно однородным. То есть пока все – блондины с голубы-
ми глазами, вы не кажетесь расистом, но как только население начинает меняться, расизм
проявляется. Очень быстро. И это – серьезная культурная проблема в Европе” [Хомский
web]. А.А. Гусейнов, анализируя влияние современной коммуникации на судьбы гло-
бального схождения народов, отмечает: “Два исторических события последнего времени
заставляют вернуться к вопросу о диалоге культур, в частности, по-новому взглянуть на
вопрос о самой его возможности. Первая из них состоит в признании президентом Фран-
ции и канцлером Германии краха политики мультикультурализма. Второе – это восстание
масс в ряде стран Северной Африки и Ближнего Востока, тех самых масс, представители
которых, попав в страны Европы, оказались непроницаемы для политики мультикультура-
лизма. Вообще эти события не связаны между собой, тем не менее, внутренняя такая связь
существует” [Гусейнов 2011, 61]. С этим трудно не согласиться, если не закрывать глаза
на острейшие проблемы современного общественного развития, в том числе и в Европе.
Точные и выверенные ответы на обозначенные вопросы вряд ли возможны, поскольку
динамика и направленность развития глобального мира, как и судьба всего человечества,
не ограничиваются каким-то одним сценарием. Вместе с тем очевидно, что проблема кон-
ституирования единого для всех стран и народов языка общения будет только нарастать,
порождая множество новых противоречий прежде всего в контексте его влияния на языки
национальные.
Что касается усиления борьбы естественных языков за право доминировать, занимать
более высокую позицию или хотя бы существовать, то эта задача не решается посредством
принципа регулирования общественной жизни, на котором сегодня как раз и базируются
международные отношения. Проблему можно будет если не решить окончательно, то хотя
бы сгладить, нивелировать посредством создания соответствующих структур глобального
управления [Вебер 2009, 3–15; Урсул 2014, 16–27; Ильин, Каверин 2014, 32–38]. Речь идет
не о создании какого-то специального мирового правительства, как о том немало говорят,
в том числе и в среде научного сообщества [Global Studies Encyclopedia 2003, 551–555], а
о формировании сложнейшей системы мирового управления, включающей в себя, помимо

12
единого языка общения, такие важнейшие элементы управления, как всеобщие нормы
морали и право, которые должны быть положены в основу функционирования всех ветвей
власти на глобальном уровне: законодательной, исполнительной и судебной.

Ссылки – References in Russian

Бодуэн де Куртенэ 1963 – Бодуэн де Куртенэ И.А. Вспомогательный международный язык //


Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные труды по общему языкознанию. В 2 т. М.: Изд-во АН СССР,
1963. Т. 2.
Вебер 2009 – Вебер А.Б. Современный мир и проблема глобального управления // Век глобали-
зации. 2009. № 1(3). С. 3–15.
Вернадский 1965 – Вернадский В.И. Химическое строение биосферы Земли и ее окружения.
М.: Наука, 1965.
Григорьев 1966 – Григорьев В.П. О некоторых вопросах интерлингвистики // Вопросы языко-
знания. 1966. № 1. С. 37–46.
Гумбольдт 1985 – Гумбольдт В. фон. Язык и философия культуры. М.: Прогресс, 1985.
Гуревич 2015 – Гуревич П.С. Соблазн единого планетарного языка // Проблема языка в глобаль-
ном мире. М.: Проспект, 2015. С. 13–24.
Гусейнов 2011 – Гусейнов А.А. Диалог культур: пределы культурологического анализа // Диа-
лог культур в условиях глобализации. XI Международные Лихачевские научные чтения 12–13 мая
2011 г. Т. 1. Доклады. СПб.: СПбГУП, 2011. С. 61–64.
Делягин 2015 web – Делягин М.Г. Все пути ведут в Америку. Актуальный архив // Независимый
альманах “Лебедь” (http://delyagin.ru/articles/85324-vse-puti-vedut-v-ameriku.html).
Депутат Яровая web – Депутат Яровая назвала изучение иностранных языков угрозой для рос-
сийских традиций // (http://www.newsru.com/russia/30jan2015/yarovaya.html).
Дрезен 1928 – Дрезен Э.К. За всеобщим языком (Три века исканий). М.; Л.: ОГИЗ, 1928.
Ивахнюк 2015 – Ивахнюк И.В. Язык как фактор интеграции мигрантов // Проблема языка в
глобальном мире. М.: Проспект, 2015. С. 36–46.
Ильин, Каверин 2014 – Ильин И.В., Каверин М.А. Вопросы преобразования международных
организаций в институты глобального управления // Век глобализации. 2014. № 2(14). С. 32–38.
Интересные факты о языках web – Интересные факты о языках // Мир науки и техники (http://
mirnt.ru/statji/interesnye-fakty-o-jazykah).
Кристалл 2001 – Кристалл Д. Английский язык как глобальный. М.: Весь мир, 2001.
Кудрявцева web – Кудрявцева Е. К 2020 году большинство жителей мира будут билингвами //
Риановости (http://ria.ru/education/20150429/1061571058.html).
Леруа 2011 – Леруа Э. Догмат и критика. М.: ЛИБРОКОМ, 2011.
Линс 1999 – Линс У. Опасный язык: Книга о преследованиях эсперанто. Пер. с эсперанто
В. Ароловича и др. М.: Права человека: Импэто, 1999.
Многоликая глобализация… 2004 – Многоликая глобализация. Культурное разнообразие в
современном мире / Ред.: Питер Л. Бергер, Сэмюэль П. Хантингтон. Пер.: Вадим Сапов, М.М. Лебе-
дева. М.: Аспект Пресс, 2004.
Проблемы… 1991 – Проблемы международного вспомогательного языка: Сборник статей /
Отв. ред. М.И. Исаев. М.: Наука, 1991.
Тейяр де Шарден 1987 – Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М.: Наука, 1987.
Урсул 2014 – Урсул А.Д. Глобальное управление: эволюционные перспективы // Век глобализа-
ции. 2014. № 1(13). С. 16–27.
Хантингтон 2003 – Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСЕ, 2003.
Хомский web – Хомский Н. Мир мчится к пропасти // Euronews (http://ru.euronews.com/2015/04/17/
chomsky-says-us-is-world-s-biggest-terrorist/).
Эко 2009 – Эко У. Поиски совершенного языка в европейской культуре. М.: Симпозиум, 2009.
Языки мира web – Языки мира // (http://teach-learn.narod.ru/languages.htm).

References

Barber 1992 – Barber B.R. Jihad Vs. McWorld. The Atlantic Monthly. 1992. Vol. 269. №. 3.
Baudouin de Courtenay I.A. Auxiliary international language // Selected works on general linguistics.
In 2 Volumes. Vol. 2 . M., 1963 (In Russian).

13
Cameron, Block 2002 – Cameron D., Block D. Globalization and language teaching. London; New
York: Routledge, 2002.
Chomsky N. The world is on edge (http://www.euronews.com/2015/04/17/chomsky-says-us-is-world-
s-biggest-terrorist/).
Chumakov 2010 – Chumakov A.N. Philosophy of Globalization. Selected articles. М.: MAX-PRESS,
2010.
Delyagin M.G. All roads lead to America. Actual archive // Independent almanac “Lebed” (http://
delyagin.ru/articles/85324-vse-puti-vedut-v-ameriku.html) (In Russian).
Deputy Yarovaya called learning foreign languages a threat for Russian traditions // (http://www.
newsru.com/russia/30jan2015/yarovaya.html) (In Russian).
Drezen E.K. After a universal language (Three centuries of searches). M.; L.: OGIZ, 1928
(In Russian).
Eco U. The Search for the Perfect Language. Wiley-Blackwell, 1997. (Russian translation 2009).
Encyclopedia Britannica 2013 – Encyclopedia Britannica. Britannica Book of the Year 2013. Chicago,
2013.
Global Studies Encyclopedia 2003 – Global Studies Encyclopedia / Ed. by I.I. Mazour, A.N. Chuma-
kov, W.C. Gay. Moscow: Raduga Publishers, 2003.
Global Studies Encyclopedic Dictionary 2014 – Global Studies Encyclopedic Dictionary / Ed. by
Alexander N. Chumakov, Ivan I. Mazour, William C. Gay. With a Foreword by Mikhail Gorbachev.
Amsterdam; New York: Rodopi, 2014.
Grigoriev V.P. On some problems of interlinguistics // Voprosy yazykoznaniya. 1966. Vol. 1. P. 37–46
(In Russian).
Gurevich P.S. The temptation of universal planetary language // The problem of Language in global
world. M.: Prospect, 2015. P. 13–24 (In Russian).
Guseinov A.A. The dialoge of cultures: Limits of culturological analysis // Dialog of cultures in
conditions of globalization. XL Lichachyov’s scientific reading, 12–13 May, 2011. Vol. 1. Reports.
St. Petersburg, 2011. P. 61–64 (In Russian).
Humboldt W. von. Language and philosophy of Culture. M.: Progress, 1985 (Russian translation).
Huntington S. The Clash of Civilizations. Simon & Schuster, 1996 (Russian translation 2003).
Iliin I.V., Kaverin M.A. The problems of transformation of international organizations into institutes of
global government // Age of globalization. 2014. Vol. 2 (14). P. 32 Spb 38 (In Russian).
Interesting facts about languages // The world of science and technics (http://mirnt.ru/statji/interesnye-
fakty-o-jazykah) (In Russian).
Ivahnjuk I.V. Laguage as a factor of migrants’ integration // The problem of language in Modern world.
M.: Prospect, 2015. P. 36–46 (In Russian).
Kamusella 2014 – Kamusella T. Languages // Global Studies Encyclopedic Dictionary / Ed. by
Alexander N. Chumakov, Ivan I. Mazour, William C. Gay. With a Foreword by Mikhail Gorbachev.
Amsterdam; New York: Rodopi, 2014.
Kristall D. English as a global language. Cambridge University Press, 1997 (Russian translation
2001).
Kudryavtseva E. To the 2020 the majority of people would become bilingues // Rianovosti (http://ria.
ru/education/20150429/1061571058.html) (In Russian).
Le Roy E. Dogme et critique. Paris, 1907 (Russian translation 2011).
Lins U. The Dangerous Language – A study of persecutions of Esperanto. Omnibus, Kyoto; Japan,
1973 (Russian translation 1999).
Many Globalizations: Cultural Diversity in the Contemporary World / Editors Piter L. Berger,
Samuel P. Huntington. Oxford University Press, 2003 (Russian translation 2004).
Problems of International auxilary language: Set of articles // Editor in chief Isaev M.I. M.: Nauka,
1991 (In Russian).
Teilhard de Chardin P. Le phénomène humain. Paris: Éditions du Seuil, 1955 (Russian translation
1987).
Ursul A.D. Global management: evolution perspectives // Age of globalization. 2014. Vol. 1(13).
P. 16–27 (In Russian).
Veber A.B. Modern world and the problem of Global Management // Age of globalization. 2009.
Vol. 1 (3). P. 3–15 (In Russian).
Vernadsky V.I. A chemical structure of the biosphere and its surroundings. M.: Nauka, 1965
(In Russian).
World languages (http://teach-learn.narod.ru/languages.htm) (In Russian).

14
Вопросы философии. 2015. № 12. С. 15–26

Модернизация и Россия. Между прогрессом и застоем?


В.П. Булдаков

В статье ставится задача отыскания причин неудач модернизации в России. Вскрыва-


ются истоки прошлых и нынешних модернизационных иллюзий, связанных, главным об-
разом, с устойчивостью патерналистской ментальности. В силу природно-климатических
условий в России возобладал экстенсивный, а не интенсивный тип развития. Соответ-
ственно, в представлениях власти преобладала мобилизационная, а не модернизационная
психология, подкрепленная авторитарным наследием. В свою очередь, в представлениях
народа всякий социальный прогресс ассоциировался со справедливыми и щедрыми дея-
ниями власти, а не индивидуальными творческими усилиями. На этом фоне сыграло свою
роль неуклонно растущее бюрократическое отчуждение власти от народа. Сложившаяся
ситуация сама по себе являлась мощным препятствием на пути любых модернизацион-
ных изменений. Помимо этого, рассматриваются факторы, тормозившие модернизаци-
онный процесс на протяжении всей российской истории – от особенностей культурного
наследия до коррупции. В сущности, сложилась ситуация, когда власть предпринимала
модернизационные действия главным образом для собственного укрепления. Креативный
потенциал общества оказывается невостребованным. В таких условиях интеллигенция
стремилась и стремится высвободиться от репрессивной опеки государства. В конечном
счете, все это провоцировало и провоцирует кризисный ритм российской истории: от
мобилизационных рывков до возвращения в привычное застойное состояние. Результаты
такого исторического опыта активно противодействовали процессу формирования граж-
данского общества. Как и ранее, отношения власти и общества остаются выстроенными
на конфронтационных, а не на партнерских отношениях. Автор приходит к выводу, что в
нынешней России реализуются скорее застойные, нежели модернизационные интенции.
Однако такое состояние не может продолжаться долго.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Россия, власть, прогресс, модернизация, застой, массовое со-
знание, консерватизм.
БУЛДАКОВ Владимир Прохорович – доктор исторических наук, главный научный
сотрудник Института российской истории РАН.
Цитирование: Булдаков В.П. Модернизация и Россия. Между прогрессом и застоем? //
Вопросы философии. 2015. № 12. С. 15–26.

© Булдаков В.П., 2015 г.

15
Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 15–26

Modernization and Russia. Between Progress and Stagnation?


Vladimir P. Buldakov

The article raises the problem of finding the causes of failures of modernization in Russia.
Author reveals the origins of past and new illusions of modernization associated mainly with
steadiness of paternalistic mentality in society. As a result of natural climatic conditions in
Russia extensive and not intensive type of development prevailed. Accordingly authoritarian
heritage in the mind of authorities always prevailed mobilization rather than modernization
psychology. In turn, in the views of common people every social progress associated with fair
and generous acts of government, rather than individual creative efforts. On this background
steadily growing bureaucratic alienation of power from the people progressed. The situation
itself was a powerful obstacle to any modernization changes. In addition, author examines the
factors – from cultural heritage to corruption – that impeded modernization process throughout
Russian history. In fact, there was a situation when the government undertook a modernization
action mainly for their own strengthening. The creative potential of society was unclaimed. In
such circumstances, the intelligentsia has sought and seeks the ways of liberating itself from the
oppressive tutelage of the state. Ultimately, all this provoked and provokes a crisis rhythm of
Russian history: returning from mobilization jerks to the usual stagnant state. The results of this
historical experience actively opposed the process of formation of civil society. As before, the
relationship of government and society remain confrontational and not a partnership. The author
concludes that in today's Russia are implemented rather stagnant than modernization intention.
However, such a state cannot last long.
KEY WORDS: Russia, power, progress, modernization, stagnation, mass consciousness,
conservatism.
BULDAKOV Vladimir P. – PhD, Doctor of History, Chief Researcher of the Institute of
Russian History of the Academy of the Russian Academy of Sciences.
kuroneko@list.ru
Citation: Buldakov V.P. Modernization and Russia. Between Progress and Stagnation? //
Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 15–26.

16
Модернизация и Россия.
Между прогрессом и застоем?
В.П. БУЛДАКОВ

Волна публикаций о так называемой модернизации поднялась на Западе в 1960-е гг. –


ожидали, что бывшие колонии станут послушным социокультурным продолжением былых
метрополий. В Россию эту тематику радостно подхватили в 1990-е гг., хотя за ее предела-
ми она уже утратила свое оптимистическое наполнение. Настоящий же литературный бум
пришелся на 2000-е гг. Сегодня столь же неожиданно он сошел на нет, будучи вытеснен
“патриотизмом” (что, вероятно, символично).
Западный мир привык к череде интеллектуальных поветрий. Ныне они составляют
необходимую – пусть иллюзорную – часть его самоуверенного “постмодернистского”
бытия. В России вера в прогресс всегда таила в себе болезненное начало, что особенно
остро ощущалось консерваторами. Возможно, отсюда психология “особого пути”, то есть
упование на свой способ… тоже модернизации.

Блеск и нищета Модернити

Конечно, модернизация – это метафора новейшего времени. В качестве (якобы) науч-


ного термина ее понимали и понимают по-разному: и как чисто экономический прорыв,
и как общий прогресс под воздействием соответствующих культурных изменений, и как
достижение “образцового” состояния общества. Критерием выступал путь, пройденный
Западом. В противовес ему считалось, что традиционное общество – это продукт син-
кретичного сознания, законсервировавшегося едва ли не со времен пещерного сущест-
вования человека. Дух модерности, напротив, связан с рациональным типом сознания,
обеспечивающим интенсивное саморазвитие. Имплицитно постулировался переход от
авторитаризма к демократии.
Подобные подходы почти сразу обнаружили свою ограниченность [McLelland 1968;
Hagen 1962]. К настоящему времени вроде бы утвердилось убеждение, что модерниза-
ция – вовсе не общая схема перехода от традиционного общества к представительской
демократии и рыночной экономике [Харрисон, Хантингтон (ред.) 2002], а широкий спектр
инновационных системных действий [Гудков 2011, 377]. Тем не менее, в России, говоря
о модернизации, обычно подразумевают достижение эффективной, конкурентоспособной
экономики за счет новейших технологий. При этом забывают о старых, как мир, преду-
преждениях консерваторов (как бы к ним не относиться) о деструктивном влиянии “виру-
сов модернизации” на традиционные общества.
Очевидно, что тяга к европеизации связана с комплексом цивилизационной ущерб-
ности. Отсюда интеллигентские сетования на “нетехнологичность” России, на низкую
продуктивность “культурного капитала” и т.п. При этом модернизация составляет некий
официозный антипод тому, от чего надлежит навсегда уйти.
Людям свойственны иллюзии, их упорядочение выливается в утопии. Последние со
времен Просвещения склонны превращаться в теории. А теории не могут жить без свиты
из всевозможных “понятий”. И вот тогда возникает знакомая ситуация: человек беспо-
мощно блуждает среди символов, созданных им самим.
Исторически модернизация – понятие не современное, а всевременнóе. В человеческой
истории модернизировалось (совершенствовалось в соответствии с вызовами времени)
всё, везде и всегда – даже тогда, когда люди рвались в “светлое прошлое”. Модернизация
существует и как естественно-историческое явление, и как химера людского воображения.

17
Нынешние российские представления о модернизации – старая песня из репертуара эпохи
Просвещения. Ничего странного: ценности также испытывают веяния моды – элиминиру-
ются, реактивируются.
В чем основная особенность (как ценность, так и заблуждение) мыслительной пара-
дигмы эпохи Просвещения? Увы, все до боли знакомо. Европейцы стали воспринимать
мир не как системную целостность, а как телеологически предопределенное движение.
Мир был “перетолкован”: христианский эсхатологизм стал вытесняться телеологизмом.
Непреклонность веры в движение только вперед заставляла оправдывать его насильствен-
ный характер – будь то революция или война. И эту противоестественную веру в предпоч-
тительность силового решения назревших гуманитарных проблем не смогли поколебать
ни предостережения ученых (увы, немногих), ни даже сама гуманистическая этика (при-
нимавшая форму “бесполезного” ригоризма на манер толстовства). И то, и другое было, в
сущности, вытеснено на обочину “столбовой дороги” прогресса.
Никто не хотел замечать, что одномерное представление о прогрессе чревато тоталь-
ной деморализацией социальной среды, не говоря уже о явлениях регрессивного характера.
(Эта тенденция в значительной мере сохраняется и поныне.) Обольщение индустриально-
промышленным ростом привело к тому, что люди, увидевшие мир в черно-белом цвете,
оказались не готовы к столкновению с явлениями кризисно-стохастического порядка.
Отсюда происхождение до сих пор не вполне понятой Первой мировой войны. С по-
зиций Модернити трудно поверить, что это была расплата за легковерие так много давшей
эпохи Просвещения. Так бывает всегда: эмоции – более древняя форма манифестации
человеческого начала. Вопреки самообольщениям разума спонтанные эмоциональные
реакции также жизненно необходимы.
Как бы то ни было, в России “оптимистичные” представления о модернизации имеют
особую социокультурную подоплеку – традиционное “ожидание барина”. Включается
психологии подданного, а не гражданина. Ставка делается не на человека, действующего
творчески, а на “высшие” силы, способные осуществлять прогресс для него и при этом
за него.
Российское информационное пространство подвержено своего рода эпидемиям чув-
ственных словоизвержений – иной термин так “забивает” исследовательские умы, что воз-
никают психоментальные, а вслед за тем и социоментальные “перекосы”. Как результат,
предмет вожделения превращается в “непоколебимый” ценностный ориентир, конвоируе-
мый пылкими лексемами. Инверсии и перверсии этого процесса поистине неисповедимы.
Положение усугубляется тем, что на нынешнее “модернизаторское” теоретизирование
существенно влияет устоявшаяся психология догоняющего – то есть когнитивно несамо-
стоятельного – развития. Поэтому в критических ситуациях верх берет примордиалист-
ский инстинкт.
Для человека как существа стадно-исторического житейская философия сводится к
формуле (М. Мамардашвили): “Какого диктатора я хочу?” Но вместе с тем человек на-
делен свободой воли – “свободой” постоянно учиться на собственных ошибках. Бремя
такой свободы частично облегчается верой. Соотношение Веры и Власти и обеспечивает
многообразие цивилизационных комбинаций.
Принято считать, что развитие капитализма связано с протестантской этикой (Макс
Вебер), а равно и апологией богатства времен Ренессанса и Реформации [Васильев 2011,
7]. Это верно лишь для Европы, да и то не вполне – и венецианцы, и генуэзцы обходились
без Лютера и Кальвина, не говоря уже о Конфуции.
Обратим внимание на другое. На Юге Европы, наиболее естественно впитавшем в
себя наследие античности, длительная борьба королей с папством привела к тому, что в
сознании населения произошло разделение духовной и светской власти. Вера перестала
корректировать земное поведение непосредственно – так, как это происходит в деспо-
тических системах, подпираемых ортопраксическими конфессиями. Скажем, незримое
давление мусульманской уммы длительное время сдерживало революции европейского
типа [Льюис 2003] (но оно же обеспечило череду “мусульманских” революций). В то же
время “тоталитарный” ислам не терпел “схизмы” и “неверных” во внешнем мире.

18
Общества, почитаемые на Западе традиционными, способны осуществлять “свой”
прогресс неполитическими способами и путями. Из этого вовсе не следует, что западный
человек свободен, а за пределами его политического ландшафта царит подобие тоталита-
ризма. Разница в том, что в демократических системах насилие над личностью осуществ-
ляет не столько государственная власть, сколько ближайшие социумы (но тоже с помо-
щью дубинки закона). В быту европеец и американец скован куда больше, чем россиянин.
И это также чревато “застоем”. Конечно, на Западе человек может успешно отстаивать
свои личные права, но в выборе вектора прогресса ему не помогут ни 2-я, ни 5-я поправки
к конституции.
Демократия и технико-экономический прогресс располагаются в разных социокуль-
турных измерениях. История России дает целый набор хрестоматийных примеров на этот
счет.

Россия – пространство застоя?

Основная бытийственная проблема России – склонность к застою, а не смуте; ре-


волюция (смута) лишь следствие гангренозной стагнации, крайнее, скорее иллюзорное
средство ее преодоления на уровне морали, психики, эмоций. Причем “бессмысленный и
беспощадный” российский бунт бывает спровоцирован стечением крайних – нравственно
невыносимых – обстоятельств [Булдаков 2010, 647–693].
В связи с этим выявление внутрицивилизационных “тормозов” прогресса – задача
более сложная, чем отыскание “вирусов” развития. Некоторые исследователи попросту
отмахиваются от проблемы, уныло сетуя на слабость цивилизационного наследия России,
ущербность воспринятого ею византийского пути развития. (Последнее, впрочем, не ме-
шает горделиво вспоминать про Третий Рим.) Но, как известно, всяким наследием нелегко
воспользоваться, но легко промотать. Заимствования эффективно работают только в соот-
ветственно подготовленной, отформатированной под тот или иной вариант модернизации
культурной среде.
Бессмысленно жаловаться на недостаток “цивилизованности”, полезнее осознать, с
чем он связан. Важнее установить, существовали ли в России внутренние потребности в
инновациях, какова была степень осознания их необходимости управленческими струк-
турами и элитами, каковы были особенности восприятия их в массе населения. Для этого
потребуется, между прочим, анализ субъективных представлений тех или иных социаль-
ных слоев о возможном будущем. Только на этом основании можно составить адекватное
представление как о реальных путях модернизации в России и, прежде всего, о психосо-
циальных возможностях движения в нужном направлении.
Причины отставания России изыскивали со времен П.Я. Чаадаева. И.А. Ильин, пола-
гавший, что россиянин исторически “переобременен”, называл и “бремя пространства”,
которое приходилось “замирять силой оружия и государственной власти”, и “бремя
природы”, имея в виду климатический фактор, и “бремя народности”, связанное с поли-
этничностью империи [Ильин 2004, 428–429]. Со всем этим сложно не согласиться. Но
нельзя забывать, что существует и своего рода бремя цивилизационной упорядоченности
[Яковенко 2014, 57–59], бунтуя против которого, человек периодически cоскальзывает в
первобытное буйство [Шелер 1999, 69]. А для подтверждения своего права на насилие он
непременно выловит массу причин в бездонном омуте исторической памяти.
Нет сомнения, что экстенсивный тип развития утвердился на просторах восточно-
европейской равнины еще до того, как Русь взяла за образец византийско-православную
систему существования. В основе российского стратегии выживания лежало “мигрирую-
щее земледелие”, стимулирующее коллективный способ хозяйствования и исключавшее
необходимость интенсификации производства на ограниченной территории. В силу по-
стоянной угрозы неурожаев российскому крестьянину приходилось запасаться впрок, не
помышляя о сбыте прибавочного продукта. В любом случае слабые транспортные возмож-
ности, связанные как с обширностью территорий, так с относительной недостаточностью

19
водных путей (не говоря уже о сезонных трудностях передвижения), делали бесполезным
всякий продовольственный избыток. Сложилась система, а вместе с тем и психология
стабильного автаркического существования. Независимого социального взаимодействия
снизу также не складывалось. В результате власть все более возвышалась над людской
массой, превращаясь в иносоциальный элемент. Монгольское завоевание “помогло” ей,
утвердив “маршрутно-приказной” способ овладения пространством. Законсервировалась
система “внешнего” управления “ясака ради”, парализующая всякую (помимо житейской
хитрости) инновационность снизу.
Конечно, “чужие” династии – явление всеобщее. Сравнительно с культурой – “сово-
купности энергий” (П. Флоренский) власть (насилие с помощью государства и конфес-
сий) всегда примитивна. Именно за счет природного цинизма, скрываемого под покровом
сакральности, власть способна сдерживать “буйство разума”. Однако отличие России от
развитых феодальных систем состояло в слабости дисциплинирующего насилия – физиче-
ских сил не хватало ни у государства, ни у помещика. Да и стоило ли думать об улучше-
нии того, что царь раздаривает? Вотчинно-поместная система хозяйствования, нацеленная
на совместное выживание, допускала лишь примитивно-мобилизационный (понятный в
контексте противостояния стихийным напастям) способ интенсификации производства.
В результате в крестьянстве – а затем и во всей российской психоментальности – закон-
сервировался природно-потребительский тип хозяйствования, сдерживавший инноваци-
онные порывы. На этой основе сложилось представление о “правильном” государстве:
оно обязано “спасать” в критических обстоятельствах (война, голод, неурожай, эпидемии)
и не допускать “избыточной” эксплуатации. Конечно, патерналистские основания при-
сутствуют в любой государственности; другое дело – степень их укорененности. И здесь
сказывалась инерция верноподданичества царю (хорошему по определению), воплотив-
шаяся в развитой системе доносительства. На этом фоне государство стало видеть свою
основную задачу в “самообслуживании”, а его подданные привыкли надеяться на его “мо-
дернизацию” [Межуев 2012, 22].
Устойчивость российского патернализма связана с еще одним фактором. На протяже-
нии многих веков власть могла контролировать лишь незначительную часть совокупного
прибавочного продукта (превратить его в общенародное достояние было невозможно в
силу недостаточности коммуникаций). А, между тем, господство над необъятными терри-
ториями требовало концентрации в руках государства весьма значительных “свободных”
средств. В поисках выхода из положения власть постаралась совместить пространство
территории с пространством населения с помощью института крепостничества – насиль-
ственного патернализма, допускавшего индивидуальное творчество лишь по повелению
сверху.
Так возникла “идеология” Домостроя, по-своему подкрепившая народную утопию
“социальной Правды” [Клибанов 1977, 12]. Главным его принципом стало такое отноше-
ние к труду и богатству, которое обеспечивало стабильность замкнутого хозяйствования.
Всякому накоплению противостояла идея разумного достатка за счет собственного труда
и самоограничения. Этому сопутствовало отрицательное отношение к добыванию денег
как самодовлеющей цели, негативное отношение к несправедливой эксплуатации и тем
более к ростовщическому проценту. “Идеальное” (легко отыскиваемое в прошлом) слиш-
ком часто противостоит “рациональному” (более подготовленному к неожиданностям
будущего). Идеал в принципе недостижим, а прогресс неизбежен как способ выживания в
постоянно меняющемся мире.
Всякие цивилизационные достижения связаны с уровнем социальной дисциплины
(лишь поначалу насаждаемой сверху, а в Северной Америке и вовсе выросшей снизу),
выплавляющей культурное единство, а вовсе не с интеллектуальной одаренностью насе-
ления. Именно в отформатированном социальном пространстве новые технологии, “овла-
девшие массами”, ведут к интенсификации модернизационных процессов.
Строго говоря, каждая эпоха в жизни каждой культурной среды требует определенно-
го типа само/совершенствования. “Модернизационные” рывки человечество совершало
всегда – их отголоском можно считать и представление о революционно-формационном

20
движении человечества вперед, и кондратьевскую теорию технологических циклов. Но
прежде, чем соглашаться с аргументами прогрессистского телеологизма, уместно заду-
маться об эволюции ценностей, которые этот процесс сопровождают. Конечно, Петербург
был дорогостоящей имитацией прогресса, но он превратился в притягательный символ,
противостоящий “московскому” застою [Кантор 2013, 130–145]. Вероятно, это происхо-
дит потому, что в глубине души россиянин никогда не надеялся на общественную модер-
низацию, а лишь склонялся к признанию неизбежности “встряски”, в результате которой
Россия наконец-то сдвинется с места. Со своей стороны, российская власть могла рассчи-
тывать (что и делала) только на ситуационную мобилизацию народа. Попутно элиминиро-
вались индивидуалистические ростки модернизации снизу.

Рогатки на путях прогресса

Итак, российская система ориентирована на стабильность. Между тем в мире сло-


жилось два представления о стабильности: стабильность = застой; стабильность = эволю-
ция. Для России характерно первое – отсюда соблазн ее “подмораживания” (К. Леонтьев).
Однако всякая попытка “запереть” социальную систему взрывоопасна. Стоит добавить,
что современное европейское понимание стабильности – редуцированный вариант рево-
люционности. Вирус последней, восходящий к Magna Сarta и отметившийся в заявлении
Генеральных Штатов Соединенных Провинций Нидерландов и Декларации независимо-
сти США, не говоря уже о французской Декларации прав (1793 г.), истощил себя и в Ста-
ром, и Новом свете, но обнаружил себя в России, как реакция на политический застой.
В связи с этим надежды на эволюционную российскую модернизацию в начале ХХ в. уже
выглядели проблематично.
Попытки подстегнуть российскую экономику предпринимались еще до Петра I. Как
правило, они осуществлялись волюнтаристски-мобилизационными методами во имя
усиления обороноспособности империи. Заинтересованность населения не учитывалась.
В сущности это были попытки “модернизировать” государство, а не социальное простран-
ство. Не удивительно, что усилия в этом направлении не только не приносили устойчивого
результата, но и оборачивались болезненными, в том числе революционными, срывами –
срабатывало “сопротивление материала”.
Модернизацию не стоит путать с технологизацией. Подлинная модернизация стро-
ится скорее снизу, нежели сверху: она обеспечивается агрегированной креативностью
свободных индивидуумов. Вместе с тем модернизация связана со своего рода фетиши-
зацией социальной дисциплины, которая может строиться как по горизонтали, так и по
вертикали. Так, японский модернизационный рывок был связан с традицией самурайской
социотехнологизации первичных социумов [Murakami 1987, 65–88]. Во всяком случае,
для начального этапа модернизации важен также тот или иной способ форматирования
социальной среды. А устойчивое движение вперед возможно лишь тогда, когда социаль-
ная дисциплина приобретает аксиологическое наполнение.
Когда-то Пушкин назвал самодержавие единственным европейцем в России. Спору
нет, власть старалась не отстать от Европы. Но из чего она исходила, если не из импера-
тивов самосохранения? И не эти ли псевдомодернизационные потуги породили феномен
интеллигенции?
Как бы то ни было, два контрагента русской действительности – власть и интелли-
генция – “с разных концов” смотрели на характер возможных изменений: для власти они
годились лишь для укрепления своего положения в пространстве “застоя”, для интелли-
генции мыслились как средство собственного освобождения от опеки государства.
Не будь в России интеллигенции, императивов догоняющего развития, “бесов” рево-
люции, иллюзий прогресса не существовало бы вообще. Но сама интеллигенция не при-
чина, а следствие. Это болезненный продукт застоя, довольно безнадежно пытающийся
выбраться из его трясины.

21
Вольно или невольно интеллигенция реанимировала уже истощившее себя в Запад-
ной Европе представление о революции как о скорейшем способе достижения прогресса.
В свое время прогресс (модернизация) понимался двояко: как возвращение к “повреж-
денному” идеалу прошлого (в Европе такие представления держались до Великой фран-
цузской революции), и как решительный разрыв со всем “старым миром”. В сущности,
в России не ко времени столкнулись эти две – интеллигентская и народная – утопии.
Сомнительно, что из их вынужденного симбиоза мог получиться инновационный резуль-
тат. Именно по этой причине в начале ХХ в. российский системный кризис обернулся
развалом империи, который был – в соответствии с “сверхмодернизаторской” утопией –
выдан за невиданную по своей “прогрессивности” революцию, а деспотия всерьез претен-
довала на звание “истинной” демократии [Булдаков 2007, 107–115].
Не удивительно, что сегодня негласным символом модернизации являются деяния
Петра I. Конечно, царем-энтузиастом можно и нужно восхищаться. Но насколько орга-
ничными были его деяния? И почему плоды сталинской “модернизации” также оказались
недолговечными?
Тот факт, что государство привыкло само задавать характер экономического раз-
вития, понимая его в мобилизационной, а не в модернизационной парадигме, привело
к тотальному деформированию представлений о прогрессе, как таковом. По существу,
на сегодняшний день в России элиминирована гражданская идеология модернизации,
зато восторжествовал этатистский ее дискурс. Россиянин все еще подданный, склонный
к пассивной умозрительности, а не гражданин, привыкший к решению перманентно
возникающих практических задач. Как результат нынешние “теоретические” разговоры
о модернизации ведутся в стилистике “надо”, “следует”, “должно быть” [Волков 2011].
В общем, это риторика преподавателей научного коммунизма. И это тоже не случайно.
Подобно доисторическому предку, россиянин склонен не замечать водоразделов меж-
ду реальным, воображаемым, символическим. Он предпочитает жить мифами, легендами,
слухами и дарованным (заведомо скудным) достатком. У него нет иммунитета к соци-
ально-утопической демагогии, ибо “беспроблемный” миф противостоит “рискованной”
идее изменения, прогресса. Зато мифу может противостоять утопия. Homo rossicus, как и
в советские времена, пребывает в ожидании “чуда”, причем нынешняя “информационная
революция” еще больше усилила склонность его сознания к иллюзиям.
На трудностях модернизации сказывался и религиозный фактор. Не приходится со-
мневаться, что в деле поощрения хозяйственной оборотистости православие, сконцентри-
рованное на божественном в ущерб человеческому, заметно отличается от католицизма,
не говоря уже о протестантстве. И дело вовсе не в психологии нестяжательства, которая
имплицитно пронизывает православную культуру. Старообрядцы обнаружили завидную
способность к предпринимательству [Керов 2004]. Это связано с их внутренней само/
организацией, заметно отчужденной от официального порядка. Впрочем, рядом с “казен-
ной” верой в России всегда таилось двоеверие или многоверие, также элиминирующие
идеологию прогресса [Леонтьева 2002].
Одним из тормозов прогресса интеллигенция не случайно считала церковь. И не
следует думать, что здесь сказывалось желание “раздавить гадину” по французскому
образцу. Русская православная церковь (как и мусульманство) ретранслировала застой в
духовный мир человека. Ответом стала великая русская литература, интеллигентская по
своей сути.
Разумеется, антимодернизационную роль сыграла и российская автаркия. Это законо-
мерно: только кросс-культурные контакты превращают человека традиционного общест-
ва, стреноженного примитивными формами коллективизма, в “разумного” индивидуали-
ста, способного к модернизации своего ближайшего окружения [McLelland 1968; Hagen
1962]. Вместе с тем нельзя не заметить, что демонстративный отказ от автаркии создает
условия для “эпидемии подражательства” (небесполезной в инновационном отношении),
провоцирующей, однако, социальный авантюризм.
Очень многие склонны связывать нынешние беды России с болезненной напастью,
именуемой коррупцией. Некогда я уже касался проблемы устойчивости феномена под-

22
ношений и многообразия его исторических проявлений [Булдаков 2007, 194]. Патерна-
листская система всегда провоцировала людей на казнокрадство. Официальный атеизм
облегчил моральное оправдание воровства. В умах современных россиян коррупция во
все большей степени связывается с аморальным представлением о собственной состоя-
тельности.
Конечно, Россия отнюдь не является пространством застоя sui generis. На ее про-
сторах восторжествовала иная – революционная или квазимодернизационая – ритмика.
И потому рядом со словом “застой” всегда выплывает понятие Власти.

Возвращение в город Глупов?

Некогда М.Е. Салтыков-Щедрин – человек хорошо знакомый с особенностями рос-


сийского администрирования – сочинил притчу о правителях города Глупова, которые
всем своим поведением отбили у подданных веру в разумность любых действий власти.
Однако щедринские правители вовсе не были одномерными ретроградами – иные из них
запомнились самодурскими нововведениями. С ними или без них глуповцы упорно влачи-
ли застойное существование. Нынешняя Россия переживает нечто подобное.
Дело вовсе не в стремлении реставрировать СССР или вернуться к “процветающей”
России 1913 г. Кризисная цикличность российской истории проистекает от слабости об-
щества и воображаемой силы власти. И никакие рассуждения о широтах “русского мира”
(инициированные сверху), об “успехах” гражданском общества не скроют утопичности
российского бытия. Стоит напомнить, что в 1990-е гг. по команде власти уже предприни-
малась заведомо бесполезная попытка отыскать “русскую идею”.
Непонимание интенций власти снизу становилось тормозом прогресса. Петр I пытал-
ся решить проблему за счет ручного управления: сам головы рубил, сам корабли строил.
Не помогло. Екатерина II велела поделить Россию на губернии соответственно “количе-
ству голов” населения – таким способом обычно облегчают пастырскую работу пастуха.
Губернаторов постоянно меняли, дабы помнили, кому служат. Еще чаще перетряхивали
епископат – преданность “идеологов” была не менее важна. Послушных управленцев не
хватало и большевикам – отсюда феномен номенклатуры.
Власть не терпела самостоятельности мест. В ответ подобострастно рапортовали не
столько о реальных, сколько о желаемых “модернизационных” успехах. И так было до
тех пор, пока сохранялось убеждение, что власть кормит и защищает народ [Бессонова
2006; Кондратьева 2006]. Так называемые потемкинские деревни – непременные симво-
лы российского “прогресса”. Власть не без успеха превращает миражи патерналистского
сознания в некие инновационные муляжи. В этом спектакле участвует и часть “научно-
го” сообщества, уверяющего, к примеру, что все мировые модернизации можно свести к
финансовой расчетливости государства [Травин, Маргания 2011]. Так пестуется людская
доверчивость со стороны подданных, вопреки всему воображающих себя гражданами.
Строго говоря, всякая эффективная политика (в том числе модернизационная) закла-
дывается в урбанизованной социальной среде. В России городская культура постоянно по-
давлялась миграционными потоками из сельской местности. По этой причине российская
полития сводилась к нехитрым навыкам управления “рураризованной” средой. Как итог,
даже российская суррогатная многопартийность служила и служит упрочению этатизма,
реальная оппозиция предстает “внесистемной”, а идея модернизации превращается в
предмет отвлеченной риторики сервильных “теоретиков”.
Коррупция не случайно остается системоопределяющим фактором действительно-
сти. Борьба с ней смотрится, как дурно поставленный спектакль. В видах самосохранения
власть вынуждена лишь дозировать ее. Петр I лупил светлейшего князя Меньшикова за
воровство, но терпел за преданность. А как еще может высшая власть поддерживать веру
в справедливость, если не методом публичных расправ над ближайшими управленцами?
Коррупция подпирается бюрократией, которая при всей своей sui generis cтагнаци-
онности весьма активна по части саморазмножения. В дореволюционной России либе-

23
ральные оппозиционеры настаивали на ликвидации этого вредоносного “средостения”
между царем и народом. Однако после революции количество чиновников многократно
выросло, уровень их профессионализма упал. Нынешние аналитики не устают сетовать
на отсутствие “прогрессивной бюрократии”, которая, вроде бы, должна споспешествовать
инновационным процессам [Гаман-Голутвина 2010, 2]. Но дело вовсе не в продажных чи-
новниках и негодных начальниках. Патерналистской системе нужны преданные и тупые
исполнители, а не самодеятельные “умники”.
Не удивительно, что в таких условиях россиянин до сих пор “не выдавил из себя
раба”, причем раба вороватого. Вместе с тем известно, что в определенных ситуациях
“пассивный” русский человек, взвинченный властью ради неясной цели с помощью маги-
ческого: “Надо!”, может горы своротить. Это так, но стоит ли в связи с этим рассчитывать
на эволюционный прогресс?
В таких условиях интеллигенция самим фактом своего существования разрушает веру
во всемогущество власти. И не стоит думать, что большевики, соответственно ленинскому
“Учиться, учиться и учиться…”, взращивали “прогрессивных” управленцев. Ленин все-
го лишь предостерегал от левацкой самодеятельности, ибо власти и теперь требовались
люди, поддерживающую “научную” утопию, спущенную сверху. Что касается нынешней
системы образования, то она откровенно направлена на создание нерассуждающего псев-
догражданина, а не на повышение “эффективности” общественной среды.
Человек призван создавать ценности и смыслы. Но чем заняться студенту, если власть
провозглашает себя высшей ценностью, а смысл жизни сводит к пассивному потребитель-
ству? И зачем власти независимый мыслитель, если с помощью mass media производство
псевдо/смыслов существования может быть поставлено на поток?
Впрочем, чего стоят проповедуемые с телеэкрана “духовные ценности”, если рядом
всплывает непременный рекламный ряд, внушающий совершенно иные бытийственные,
с позволения сказать, приоритеты? Да и можно ли решить задачу “патриотического вос-
питания” с помощью кино- и теле-“героизма”, ровно ничем не отличающегося от компью-
терных игр.
Имитационный характер нынешнего российского бытия очевиден. Возможно, Россия
слишком глубоко нырнула в информационную эпоху. Как бы то ни было, тотальное вранье
стало способом всеобщего существования. И если поток наукообразного прославления
модернизации иссяк, то на повестку дня непременно будет поставлена апология россий-
ского застоя.
Не приходится сомневаться, что самодеятельных модернизаторов отпугивает сама
власть. Высказывается резонное мнение, что “процессы модернизации блокируются
центральными, символическими институтами социальной системы” [Гудков 2011, 410].
Действительно, после 75 лет антикапиталистической и антибуржуазной пропаганды люди
“опасаются неопределенностей рынка и уповают на скуку государственного попечения”
[Ландес 2002, 40]. Указывают и на сложившийся (наряду с генетическим) поведенческий
“социокод” россиянина, который и препятствует торжеству рыночной экономики [Стёпин
2008, 145]. Но что лежит в его основе? Общинная психология, нацеленная на самосохра-
нение и автаркию, а не на изменение окружающей среды и общественных отношений?
Но кто ее изменит? Некоторые надеются, что активные социальные действия способны
изменить природу власти [Розин 2011, 13]. Представляется (и это подтверждается всем
ближайшим историческим опытом), что таковые скорее помогают развитию мимикриче-
ских способностей власти.
Легко прийти к заключению, что на нынешних “модернизационных” основаниях Рос-
сия обречена на превращение в пространство застоя, поддерживаемое диктатурой. Можно
не сомневаться, что большинство населения поддержит такой порядок. Но надолго ли?
Если большевикам не удалось искоренить исторического россиянина, то сомнительно,
чтобы нынешняя власть смогла переделать человеческую природу в лучших (творческих)
ее проявлениях.

24
Делать алармистские прогнозы – благодарное занятие. Современный человек всегда
готов… испугаться. Но только с тем, чтобы, стряхнув минутное наваждение, вновь погру-
зиться в бездумное самодовольство.
Но такова лишь одна сторона его “несовершенной” природы. Он вместе с тем обречен
на творчество – “красота спасет мир” – то есть всегда будет стремиться к модернизации
или самосовершенствованию. Строго говоря, ему в любом случае предстоит стать чело-
веком (для начала гражданином), вопреки извечному стремлению власти превратить его
в быдло.

Источники – Primary sources in Russian

Ильин 2004 – Ильин И.А. Основы христианской культуры. СПб.: Штиль, 2004. [Ili’in I.A. The
Foundation of Christian Culture. In Russian].
Шелер 1999 – Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Университетская книга, 1999.
[Scheler M. A Ressentiment in Structure of Morals. Translated from German into Russian by Malimkin
A.N.].

Ссылки – References in Russian

Бессонова 2006 – Бессонова О.Э. Раздаточная экономика России: эволюция через трансформа-
ции. М.: РОССПЭН, 2006.
Булдаков 2007 – Булдаков В.П. Quo vadis? Кризисы в России: пути переосмысления. М.:
РОССПЭН, 2007.
Булдаков 2010 – Булдаков В.П. Красная смута. Природа и последствия революционного наси-
лия. М.: РОССПЭН, 2010.
Булдаков 2009 – Булдаков В.П. Революция как проблема российской истории // Вопросы фило-
софии. 2009. № 1. С. 53–63.
Васильев 2011 – Васильев Л.С. Модернизация как исторический феномен (о генеральных зако-
номерностях эволюции). М.: Фонд “Либеральная миссия”, 2011.
Волков 2011 – Волков Ю.Г. Российская модернизация как путь развития креативного общества.
Ростов-на-Дону: Антей, 2011.
Гаман-Голутвина 2010 – Гаман-Голутвина О.В. Роль элиты в модернизации страны // Модерни-
зация России как условие успешного развития в XXI веке. М.: РОССПЭН, 2010. С. 18–24.
Гудков 2011 – Гудков Л.Д. Абортивная модернизация. М.: РОССПЭН, 2011.
Кантор 2013 – Кантор В.К. Любовь к двойнику. Миф и реальность русской культуры: очерки.
М.: Научно-политическая книга, 2013.
Керов 2004 – Керов В.В. “Се человек и дело его…”. Конфессионально-этические факторы ста-
рообрядческого предпринимательства в России. М.: Экон-Информ, 2004.
Клибанов 1977 – Клибанов А.И. Народная социальная утопия в России. М.: Наука, 1977.
Кондратьева 2006 – Кондратьева Т. Кормить и править: О власти в России XVI–XX вв. М.:
РОССПЭН, 2006.
Ландес 2002 – Ландес Д. Культура объясняет почти все // Харрисон Л., Хантингтон С. (ред.).
Культура имеет значение. Каким образом ценности способствуют общественному прогрессу. М.:
Московская школа политических исследований, 2002. С. 36–46.
Леонтьева 2002 – Леонтьева Т.Г. Вера и прогресс: Православное сельское духовенство России
во второй половине XIX – начале ХХ вв. М.: Новый хронограф, 2002.
Льюис 2003 – Льюис Б. Что не так? Путь Запада и Ближнего Востока: прогресс и традициона-
лизм. М.: Олимп-Бизнес, 2003.
Межуев 2012 – Межуев В.М. Культурные предпосылки российской модернизации // Модер-
низация России: Информационный, экономический, политический, социокультурный аспекты. М.:
Московский гуманитарный университет, 2012. С. 15–26.
Розин 2011 – Розин В.М. Метаморфозы русского менталитета: Философские этюды. М.: URSS,
2011.
Стёпин 2008 – Стёпин В.С. Российская ментальность и рыночные реформы // Экономика и
общественная среда: неосознанное взаимовлияние. М.: Институт экономических стратегий, 2008.
С. 145–155.

25
Травин, Маргания 2011 – Травин Д., Маргания О. Модернизация: от Елизаветы Тюдор до Егора
Гайдара. М.: АСТ: Астрель, 2011.
Харрисон, Хантингтон (ред.) 2002 – Харрисон Л., Хантингтон С. (ред.). Культура имеет зна-
чение. Каким образом ценности способствуют общественному прогрессу. М.: Московская школа
политических исследований, 2002.
Яковенко 2014 – Яковенко И.Г. Россия и модернизация в 1990-е годы и последующий период:
социально-культурное измерение. М.: Новые Знания, 2014.

References

Bessonova O.E. Russian Distributive Economics: Evolution via Transformations. Moscow, ROSSPEN
Publishes, 2006. (In Russian).
Buldakov V.P. Quo vadis? Crises in Russia: Ways of Rethinking. Moscow, ROSSPEN Publishes, 2007.
(In Russian).
Buldakov V.P. Red Disturbance. The Nature and Consequences of Revolutionary Violence. Moscow,
ROSSPEN Publishes, 2010. (In Russian).
Buldakov V.P. Revolution as a Problem of Russian History // Voprosy filosofii. 2009. No. 1. P. 53–63.
(In Russian).
Gaman-Golutvina O.V. The Role of the Elite in the Country’s Modernization // Modernization of Rus-
sia as a Condition of Successful Development in the 21st century. Moscow, ROSSPEN Publishes, 2010.
P. 18–24. (In Russian).
Gudkov L.D. Abortive Modernization. Moscow, ROSSPEN Publishes, 2011. (In Russian).
Hagen 1962 – Hagen E.E. On the theory of Social Change: How Economic Growth Begins. Home-
wood: Dorsey Press, 1962.
Hantington S., Harrison L. (eds). Culture Matters. How Values Shape Human Progress. NY: Basic
Books, 2000. (Russian translation 2002).
Kantor V.K. Love to Dark Impersonator. Myth and Reality of Russian Culture: Essays. Moscow,
Nauchno-politicheskaya kniga Publishers, 2013. (In Russian).
Kerov V.V. Esse Homo and His Activity. Religious and Ethical Factors of the Old Believer Business in
Russia. Moscow, Ekon-Inform Publishers, 2004. (In Russian).
Klibanov A.I. Social Utopia of the Common People in Russia. Moscow, Nauka Publishers, 1977. (In
Russian).
Kondratieva T. To Feed and Rule: On Power in Russia in the 16th – 20th centuries. Moscow, ROSSPEN
Publishes, 2006. (In Russian).
Landes D. Culture Explains Almost Everything // Hantington S., Harrison L. (eds). Culture Matters.
How Values Shape Human Progress. Moscow, Moskovskaya schkola politicheskhih issledovanii Publish-
ers, 2002. P. 36–46.
Leontieva T.G. Faith and Progress: Russian Orthodox Rural Clergy in the Second Half of the 19th –
early 20th century. Moscow, Novyi Khronograf Publishers, 2002. (In Russian).
Lewis B. What Went Wrong? Western Impact and Middle Eastern Response. New York: Oxford Uni-
versity Press, 2002. (Russian translation 2003).
McLelland 1968 – McLelland D.C. The Achieving Society. NY: Free Press, 1968.
Mezhuev V.M. Cultural Background of Russian Modernization // Modernization of Russia: Informa-
tional, Political, Socio-Cultural Dimensions. Moscow, Moskovskhii Gumanitarnyi Universitet Publishers,
2012. P. 15–26. (In Russian).
Murakami 1987 – Murakami Ya. Modernization in Term of Integration: the Case of Japan // Patterns of
Modernity / Ed. by S.N. Eisenstadt. London, 1987. Vol. II: Beyond the West. P. 65–88.
Rozin V.M. Metamorphoses of Russian Mentality: Philosophical Essays. Moscow, URSS Publishes,
2011. (In Russian).
Styopin V.S. Russian Mentality and Market Reforms // Economics and Social Environment: Uncon-
scious Mutual Influence. Moscow, Institut Ekonomicheskhih Strategii Publishers, 2008. P. 145–155. (In
Russian).
Travin D., Margania O. Modernization: From Elizabeth Tudor to Egor Gaidar. Moscow, AST: Astrel
Publishes, 2011. (In Russian).
Vasiliev L.S. Modernization as a Historical Phenomenon (on the General Regularities of Evolution).
Moscow, Fond “Liberal’naya missiya” Publishers, 2011. (In Russian).
Volkov Yu.G. Russian Modernization as a Way of Development of the Creative Society. Rostov-on-
Don, Antey Publishes, 2011. (In Russian).
Yakhovenko I.G. Russia and Modernization. Moscow, Novye Znaniya Publishers, 2014. (In Russian).

26
Вопросы философии. 2015. № 12. С. 27–40
Конфликты и социальная стабильность в современной России
А.В. Алейников, А.И. Стребков
В статье предлагается социально-философское обоснование особенностей конфликтных
взаимодействий и реальных поведенческих практик конфликторазрешения в современной
России. Подтверждается, что для релевантного анализа специфики российского социума
требуется базовый понятийный аппарат современной конфликтологии, позволяющей типо-
логизировать инвариантные структуры, свойства и особенности национальных конфликт-
ных моделей, выработанные и используемые приемы управления конфликтами и показать
сценарии создания социальных конструктов “бесконфликтного мира и стабильности”.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Россия, ценности, власть, конфликтная модель, конфликт, ста-
бильность.
АЛЕЙНИКОВ Андрей Викторович – доктор философских наук, доцент кафедры кон-
фликтологии Санкт-Петербургского государственного университета.
СТРЕБКОВ Александр Иванович – доктор политических наук, профессор, заведую-
щий кафедрой конфликтологии Санкт-Петербургского государственного университета.
Цитирование: Алейников А.В., Стребков А.И. Конфликты и социальная стабильность
в современной России// Вопросы философии. 2015. № 12. С. 27–40.
Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 27–40
Conflicts and social stability in modern Russia
Aleinikov Andrei V., Strebkov Alexander I.
The article presents the social philosophical justification of the conflict interactions features
and real behavioral practices of the conflict resolution in modern Russia. There is confirmed that
for the relevant analysis of specificity of the Russian society requires a basic conceptual apparatus
of modern conflict resolution, allowing to typologize invariant structures, properties and charac-
teristics of national conflict models, developed and used techniques of conflict management. It
helps to show the creation of the social constructs of “nonconflict world and stability” scenarios.
KEY WORDS: Russia, values, power, conflict model, conflict, stability.
ALEINIKOV Andrei V. – DSC in Philosophy, Associate Professor, Department of Conflic-
tology, Saint Petersburg State University.
a.alejnikov@spbu.ru
STREBKOV Alexander I. – DSc in Political Sciences, Professor, Department of Conflicto-
logy, Saint Petersburg State University.
a.strebkov@spbu.ru
Citation: Aleinikov A.V., Strebkov A.I. Conflicts and social stability in modern Russia //
Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 27–40.

© Алейников А.В., Стребков А.И., 2015 г.

27
Конфликты и социальная стабильность
в современной России
А.В. АЛЕЙНИКОВ, А.И. СТРЕБКОВ

Социальная философия отражает два очень разных вопроса: “Что происходит?” и


“Что за этим кроется?” [Луман 2007a, 100], к чему тесно примыкают и проблемы кон-
фликтов. Хотя, на первый взгляд, концептуальная и методологическая разработка ис-
следования конфликтов представляется уже избыточной – вопрос о конфликте в теории,
казалось бы, даже и не вопрос, само понятие “конфликт” в современной социально-тео-
ретической рефлексии, в массовом и академическом глоссарии является одним из самых
упоминаемых, само собой разумеющихся, встречаемых в различных контекстах у разных
исследователей.
Мрачноватый постулат французского социолога Бернара Гурнея – “в мире существует
лишь одно место, где нет конфликтов – это кладбище” – стал уже почти трюизмом. То есть
общество (люди) вроде бы заговорили на языке конфликтологии, можно даже обозначить
некоторую тенденцию увеличивающихся потребностей в технологическом знании о спо-
собах и методах урегулирования конфликта посредством переговоров и медиации, кон-
фликтологическом консультировании, альтернативных методах разрешения споров или
конфликтов. В ряде областей умение разрешать конфликт, услуги конфликтолога дорогого
стоят в прямом денежном выражении. Но осмысливает ли себя российское общество, реф-
лектируя и структурируя конфликтные взаимодействия? Достаточно заглянуть в выходя-
щие в нашей стране каждый год десятки учебников и прочих пособий по конфликтологии,
понятийное пространство которой усеяно всевозможными определениями и классифика-
циями, чтобы понять: многочисленные попытки найти ответ на вопрос “что является и
что не является конфликтом?” заканчиваются, как правило, фиксацией приблизительно
одинаковых бессодержательных конфигураций, “в фокусе” оказываются либо сюжеты,
связанные с поверхностным и ограниченным “изучением”, спекулятивным анализом
“элитных интриг, клановых раскладов и иностранных интересов” [Дерлугьян 2013, 196],
либо те или иные “ситуационные конфликты”, “…из которых ничего не следует, разве что
участникам больно, да окружающие пугаются… Все это не может служить объяснением
социального конфликта… Мы как будто складываем один и один и удивляемся, что у нас
не получается четыре” [Дарендорф 2002а, 212].
Рассмотрим это подробнее.
Сегодня, анализируя “конфликтологические штудии”, можно утверждать, что в России
сложилась политико-семантическая ситуация превращения “конфликта”, как замечали Р.
Макк и Р. Снайдер, в “резиноподобное понятие, которое можно растягивать и полученное
использовать в своих целях” [Нечипоренко 1982, 38]. Широко используясь в обыденной
речевой практике, понятие утрачивает изначальное значение и приобретает противопо-
ложные смысловые оттенки. Ситуация с изучением конфликтов напоминает зафиксиро-
ванные Габриэлем Алмондом трудности с категорией “политическая культура” – подходы
к определению наталкивались на ее понимание как концептуального жаргона, как пароля
во время войны, служащего для различения друзей и врагов, а не для усиления объяс-
нительных возможностей [Almond 1993, 14]. “Вкладывание” в термин разнообразных
смыслов, подчеркивал он, несет опасность импортирования в концептуальный словарь
не только достоинств понятия, но и всей присущей ему неоднозначности [Алмонд, Верба
2014, 29].
Проблемы современной концептуализации понятия “конфликт” во многом связаны
с тем, что оно активно используется для негативного обоснования тезиса “Россия не
Европа”.

28
Попытаемся определить социально-теоретические основания проблематизации фе-
номена конфликта и обсудить его эвристические возможности для исследования жизни
современного российского общества. При этом вопрос о том, в каких целях кем и как
используется понятие “конфликт” не менее важен, чем вопрос о том, что мы под ним по-
нимаем.
В теоретическом конгломерате представлений о конфликте упрощенно доминируют
два фокуса аналитической оптики: либо конфликт – естественное состояние социума,
либо это – отклонение от нормы. И в той и другой проекции конфликт в каждом конкрет-
ном случае может быть представлен или как объективная борьба за дефицитные ресурсы,
или как субъективно мотивированное столкновение. Социологически инспирированное
понятие “сильной программы” (Дж. Александер) построено именно на радикальном раз-
личении когнитивного содержания и реальной детерминации.
Наверное, сразу же следует отметить, что в обыденных представлениях конфликт –
это нечто являющееся нам как противоположное общественной норме поведения, дея-
тельности или отношения, нечто контрастирующее с обыденно спокойным, “стабильным”
протеканием жизни.
На сегодняшний день имеется множество определений конфликта1, ибо он “усколь-
зающий” предмет исследования, все равно уходящий от теории, но всякое из них в своем
своеобразии схватывает момент действительного взаимодействия, который может быть
важным для объяснения конфликта, но не в полном объеме значимым и характеризующим
последний.
Однако подобного описания явно не достаточно для построения объяснительных
моделей. Один из примеров редукции, часто используемой некоторыми авторами учеб-
ной литературы по конфликтологии – определение конфликта как столкновения чего-то
с чем-то и кого-то с кем-то, причинами которого являются несовместимые потребности,
интересы и ценности.
Конфликт – это состояние общества и общественное положение индивида, а не про-
стой результат действия и противодействия (столкновения). Если остановиться на пред-
ставлении о конфликте как простом столкновении, то дальше уличных потасовок и войн
мы не сможем уйти. Здесь уместно вспомнить одно замечание Л. Коузера: “Между кон-
фликтом и враждебными или антагонистическими отношениями должно делаться разли-
чие. Социальный конфликт всегда обозначает социальное взаимодействие, в то время как
отношения или чувства являются лишь предпосылками для действий” [Коузер 1999, 33].
Действие как определяемое целью и направляемое сознанием движение (Аристо-
тель), а противодействие как противоположное первому движение с противоположной
целью и иным сознанием в точке соприкосновения переходят в конфликт, в особую форму
взаимодействия. Вся совокупность форм, способов и уровней проявления социального
конфликта предстает как целенаправленная, одаренная сознанием и волей предметно-
преобразующая активность социальных субъектов, а сами отношения противоречия,
лежащие в основе конфликта, открываются как предпосылка и одновременно следствие
самой деятельности. Именно через призму деятельностного похода, как представляется,
может быть сформирован и наименее противоречивый алгоритм описания конфликтных
процессов, а также их диагностики и прогнозирования. Юрген Хабермас писал, что “по-
нять конфликты можно, лишь принимая во внимание те оперативно значимые правила, в
соответствии с которыми несовместимые притязания или намерения производятся внутри
определенной системы действий” [Хабермас 2010, 49].
Конфликт предстает специфическим способом деятельностной активности субъектов
по воспроизводству базисных условий своей жизнедеятельности – социальных отноше-
ний, испытывающих деформации и сужающих социальное пространство их самовоспро-
изводства2.
Различия взаимодействующих сторон всякий раз требуют положительного взаи-
модействия, столкновения не могут определять существо взаимодействия. Столкно-
вение – это для кого-то конечный, а для кого-то промежуточный результат движений,
направленных навстречу друг другу субъектов. Тогда как конфликт – это особая форма

29
взаимодействия, характеризующая состояние общества и общественного положения ин-
дивида, взаимодействие которых разнонаправлено не по целям движения, а по индиви-
дуальным результатам.
Именно разнонаправленность интересов индивида и объединения порождает такие
формы взаимодействия, которые могут быть поняты как конфликтные. Поэтому представ-
ления о конфликте как о столкновении схватывают лишь видимый срез взаимодействия
индивида и его объединения. Мы же полагаем, что конфликт может быть понят как разно-
направленное взаимодействие индивида и его объединения, как отрицание как со стороны
индивида, так и со стороны объединения таких форм взаимодействия, которые подвер-
гают сомнению нормальное воспроизводство жизни как индивида, так и объединения,
как противоречивый процесс самоопределения субъекта, сопряженный с такими формами
взаимодействия, которые ставят пределы этому самоопределению.
Таким образом, становится возможным переформулировать ряд концептуальных во-
просов исследования конфликта и предложить модификацию исследовательской оптики,
аналитического инструментария национальных конфликтных моделей, особенностей со-
циальных, психологических, политических механизмах разрешения конфликтов. С точки
зрения обнаруживаемых при сравнительном изучении сходств, аналогий и различий, в
социуме либо сформированы устойчивые представления о приемлемом уровне конфликта
как продуктивного элемента социального взаимодействия, позволяющего отрефлекси-
ровать собственную позицию, оптимизировать конфликтную ситуацию, внести в нее не-
обходимые коррективы, либо отрицается продуктивность конфликта, а признается лишь
борьба на уничтожение. Заметим, что самые изощренные описания деталей и нюансов
механизмов национальной специфичности конфликтного взаимодействия сконцентирова-
ны в превосходном и тонком замечании Л. Коузера: “социальные структуры отличаются
по степени конфликта, который они могут выдержать” [Коузер 1999, 32].
В первой модели (ее можно назвать или антропоцентричной, или, вслед за Дугласом
Нортом, “открытого доступа”) механизмы разрешения конфликтов определяются институ-
циональной системой “работы” с конфликтом, соизмеримой с человеком и ориентирован-
ной на него, в которой решение конфликтных социальных проблем ищут в гражданских
сетевых связях, на разных уровнях, в различных точках горизонтальных коммуникаций.
Во второй, (властецентричной, “ограниченного доступа”) коммуникативные кон-
фликтные отношения завязываются на власть, все неразрешенные конфликты центриру-
ются на вершину управленческой пирамиды, куда и канализируется конфликтная соци-
альная энергия, некомпенсированная, неперекрытая и нецивилизованная. Следовательно,
речь о наличии или отсутствии (искаженности) в обществе институциональной обеспе-
ченности интегрирующих механизмов, сочетании условий, позволяющих компенсировать
или нейтрализовать структурные конфликты внутри социума и о совокупности приемов
конфликторазрешения, выработанных и используемых в рамках данного типа общества,
наборе стереотипных сценариев конфликтного поведения.
В представлениях целого ряда общественных и политических деятелей и социаль-
ных теоретиков “конфликтная модель”3 социума есть не что иное, как антипод “солида-
ристской” российской цивилизационной модели, определяющей весь исторический путь
России: “в современном мире преобладает иная модель устроения общества – это модель
конфликта. В его основу положена система перманентных противостояний, конкуренции и
борьбы, якобы неизбежных и необходимых для прогресса. Нашим идеалом, напротив, яв-
ляется солидарное общество, общество социальной симфонии, где разные слои и группы,
разные народы и религиозные общины, разные участники политических и экономических
процессов являются не борющимися друг с другом конкурентами, а соработниками… По-
тому нашим проектом будущего должно стать солидарное общество как альтернатива об-
ществу перманентного конфликта” [Кирилл web]. Не будем говорить, что “общество соци-
альной симфонии” при попытке его эмпирико-социологической интерпретации вызывает
множество вопросов – данные по конфликтогенной дистанции разрыва социальной ткани
по уровню доходов, типам потребления, качеству, способам, формам, привычкам, вкусам,
навыкам, условиям, стилю жизни, широко известны.

30
В неангажированной экспертной среде при реконструкции реальных социально-ис-
торических процессов, даже при излишне пессимистическом пафосе, скорее доминирует
мнение об универсальной и безусловной конфликтности российского социума, его несим-
фонийности, антагонистичности, раскольности. При отсутствии медиаторов, демпферов,
буферов «конфликты в России – больше чем конфликты. Если восстание – то истребление,
если террор – то резня, если оппонент – то враг, если несогласие – то кровавое… В этом –
“наше все”» [Ильин 2003, 83–84]. Конечно, такие коннотации в силу их чрезмерного
ригоризма затруднительно конвертировать в политические повестку дня, но их эвристи-
ческий и диагностический потенциал (“мы в себе несем культуру взрыва” – М. Воло-
шин) для аналитических (а не политически вмененных) объяснительных моделей весьма
продуктивен.
Стоит ли говорить, что цивилизационное “бесконфликтное” видение, утверждающее
универсальную иллюзию “отсутствия” в стране, по изящному замечанию Д.М. Фельдма-
на, “не только конфликтов, но и секса, и протоколов пакта Молотова – Риббентропа”, лас-
кает электоральный и рейтинговый слух, преисполняет сознанием того, что российский
социум совершенно особенный и ни на кого не похож, превращается в “практическую”
идеологию, обслуживающую оперативную политику.
Нельзя признать удовлетворительной аксиоматику властвующей элиты, рассматри-
вающей конфликты как “плохие”, как источник нарушения созданного ею же социального
порядка, как девиации, несущие угрозу ее собственному существованию, отождествляе-
мому с “хорошей” социальной стабильностью. Почему?
Игнорирование “хороших” и “ценных” фундаментальных свойств конфликта – яв-
ляться индикатором внутренней нестабильности социального порядка и механизмом
социальных изменений, развития творческих способностей и инноваций – из трёх ме-
ханизмов поддержания политического порядка (идеологическое убеждение, репрессии и
институциональное регулирование) исключает последний. В пространстве представле-
ний и пространстве реальной политики ресурсное меню технологий предупреждения и
урегулирования конфликтов, соответствующих организационных решений предлагает на
выбор только два блюда.
Во-первых, аргументативная практика ориентируется на затемнение очевидных линий
деструктивного напряжения в российском социуме. Конструируется зазеркальный мир: в
обществе нет существенных конфликтов, царит гармония ценностей и интересов, достиг-
нут консенсус – эти лозунги используются для обеспечения поддержки “большинством”
позиций политического или национального лидера. Вынесем за скобки невразумитель-
ность поисков специфики российского социума в гармонии ценностей, представляющих
зачастую “…воздушные шары, чьи оболочки приберегают, чтобы при необходимости на-
полнить их воздухом, в особенности по случаю праздника” [Луман 2011, 363].
Отметим лишь, что пока нет четкой формулировки ответа на вопрос – о каких кон-
кретно ценностях идет речь – ведь не все из них одинаково полезны [Каспэ 2012, 155].
Не отрицая фундаментального значения национальной системы ценностей, мы хотели
бы подчеркнуть то принципиальное обстоятельство, что являясь некой константой, с точ-
ки зрения ее использования в политических и экономических стратегиях, это величина
переменная. Оправдания текущей политики через “право наследования” ценностей, как
саркастически по другому поводу писал Бруно Латур в статье “Когда вещи дают сдачи”
[Латур 2003], означает только подмену и замещение содержательных причин действий
социальных сил первопричинами трансцендентными, умелое скрытие борьбы “агентов за
навязывание легитимного определения“ (Бурдье). Эта подмена может нанести ответный
удар.
Как только речь заходит о консенсусе российских ценностей (для “элит”, по ехидно-
му замечанию модного у них же В. Пелевина, обеспечиваемым “валовым национальным
откатом”), особенно актуальными становятся, например, три “стандартных аналитиче-
ских параметра” национальных ценностей Алекса Инкелеса и Даниэля Левинсона, где
выделены способы разрешения дилемм и конфликтов, включая контроль агрессивности,
выражение/сдерживание чувств [Хофстеде 2014, 14].

31
Тогда особенно неприятными оказываются данные Института психологии РАН о
нравственном состоянии российского общества, фиксирующие динамику нарастания
таких негативных параметров, как агрессивность (темп прироста за период 1981–2011
гг. – 3,94), конфликтность – 3,2, напряженность – 3,64 [Нравственность 2013], или данные
опроса “Левада-центр”, согласно которому хамство, неуважение, агрессия людей друг к
другу являются проблемой, сильно беспокоящей 49% россиян (возможный военный кон-
фликт между Россией и странами Запада, НАТО особенно тревожит 45%, а возможная
война между Россией и Украиной – 41% опрошенных) [Левада-центр web].
Или такой неприятный вопрос. По утверждению первого вице-премьера Игоря Шува-
лова, цена на нефть в $100 за баррель избаловала и испортила россиян, рассчитывающих
на увеличение государственных расходов и не работающих над эффективностью труда,
а свобода, как показали времена Горбачева, может принести России несчастье [Шувалов
web]. Да, можно предположить, что это классический образец “двойного месседжа”, шизо-
френической коммуникации, когда конфликты политических концепций и экономических
интересов замещаются конфликтами противоположных интенциональностей политиче-
ской рефлексии [Пятигорский, Алексеев 2008, 24–25].
В нашем контексте показательно, что Шувалов, по сути, политически верифици-
ровал на российском опыте как исследование качеств, противодействующих прогрессу
(защищенность рынков, сосредоточенность на микроэкономике, ограниченный доступ к
лидерам, приоритет, отдаваемый физическому и финансовому капиталу, иерархическая
и жесткая структура, увлечение масштабными проектами, зависимость от иностранных
партнеров, реактивный подход, правительство как главный стратег, перераспределение
богатства, патернализм [Линдсей 2002, 279]), так и данные о “непродуктивных экономиче-
ских предпочтениях” православия, основанных на культурной типологии экономического
развития Грондона [Харрисон 2008, 25–28]. Рассматривая их в комплексе, Мария Снего-
вая выделяет: отторжение свободного рынка и конкуренции, скептическое отношение к
демократической форме устройства общества, склонность к иерархической организации
общества, ориентация на повышении роли государства в экономике и перераспределении
[Снеговая 2011]. Именно в таком ценностном пространстве, как писал Макс Вебер, Россия
«…не может найти такую формулу “реформы”, которая имела бы местные “исторические”
корни и была бы при этом жизнеспособной» [Вебер 2007, 14].
В акcиологической проекции можно выделить целый ряд конфликтов современной
России:
– в отношении к Западу наблюдается принятие цели (“жить, как в Европе”), но не
путей и методов ее достижения. Социологические исследования фиксируют, что в созна-
нии россиян отчетливо выраженное стремление к личному успеху и богатству не соче-
тается «с выраженной смелостью, готовностью действовать по-новому, идти на риск и
принимать самостоятельные решения. Ценности строятся по “принципу удовольствия”:
высокие притязания без готовности к значительным личным усилиям и рискам» [Магун,
Руднев 2010, 5]. При этом очень часто одни и те же люди одновременно высказываются
и за то, чтобы Россия стала частью западного мира, и за то, чтобы она шла особым,
отличным от Запада путем. Доминирует идентификация России с консерватизмом в его
противопоставлении западному либерализму. Нельзя не отметить и роль Запада, геге-
монистски определяющего Европу через демократические ценности, понимаемые как
ценности меньшинства.
Российский социолог Л.Г. Ионин [Ионин 2013], определяя меньшинство как не тех,
кого меньше, а тех, чье поведение (внешний облик, сексуальная ориентация, этническая
идентификация и т.д.) отличается от нормального, полагает, что представление об обя-
занности государства способствовать не только защите, но и продвижению их интересов,
вплоть до кодификации отклонений как правовых норм, является видом фундаментализ-
ма. Конечно, при такой тотализации западного стиля, его специфических доктрин, чувств,
опыта, норм Россия (аксиоматически обладая европейской идентичностью) дискурсивно
и институционально неизбежно оказалась в состоянии системного конфликта с современ-
ным европейским нормативным порядком:

32
– конфликт между декларируемой необходимостью перемен и постулированием ста-
бильности как ценности – за перемены выступает 49% россиян, за стабильность, отсут-
ствие перемен – 44%. В основе дискурса нормализации лежит идея традиционализации
социальных и политических отношений, что плохо сочетается с декларациями о необхо-
димости инновационной динамики и модернизации, а набор ключевых стабилизаторов
политического режима – с институциональными основами демократии. Потребность в
социальных и политических изменениях оказывается в состоянии негативного взаимо-
действия с доминирующими ценностями приспособления к государству, уравнительной и
распределительной экономики, политического консерватизма и политической пассивно-
сти, патернализма. Отсюда – любые социальные движения, направленные на изменения
существующего положения, интерпретируются как призыв к разрушению социального
порядка;
– конфликт по азимуту авторитаризм – демократия. Демократия в наборе общеприня-
тых ценностей утвердилась как “вербальная” цель, но при этом “сильная рука” представ-
ляется как эффективное средство преодоления деструктивных последствий конфликтов
перехода к рынку и, как это ни парадоксально звучит, к демократии. По данным исследо-
вания ВЦИОМ, проведенного в мае-июне 2008 г., 55% россиян предпочитают выбирать
“твердую руку, которая наведет порядок, даже если для этого придется ограничить неко-
торые свободы”, а 37% считают, что “свобода слова, политического выбора, перемещений
по стране и за ее пределы – это то, от чего нельзя отказываться ни при каких обстоятель-
ствах”. При этом 49% полагают, что рассредоточение власти между разными политиче-
скими институтами, контролирующими друг друга, лучше, чем концентрация власти в
одних руках (за это выступает 40% россиян);
– конфликт между установками на экономическую самостоятельность и установками
на социальный патернализм, поддержку со стороны государства. Размежевание между
ценностями рынка, индивидуальной предприимчивости и традиционалистскими, государ-
ственно-патерналистскими началами в экономике и социальной жизни фиксируется всеми
социологическими опросами – это выбор в пользу рынка, но находящегося под контролем
государства и “дополненного” рядом нерыночных практик “заботы о людях”;
– конфликт установок на патернализм с его материально-потребительским ценностя-
ми, популизмом и деполитизацией публичного пространства с крайним индивидуализ-
мом. Конфликтогенная модель обмена ресурсов на легитимность исключает своей логи-
кой формирование активного политического поведения и самоорганизации, основанных
на нематериальных и внеэкономических ценностях, которые не несут своим субъектам
прямой и сиюминутной выгоды. Ряд исследователей социологически зафиксировали у
россиян более слабую, по сравнению с большинством европейцев, выраженность над-
личных ценностей заботы, толерантности, равенства и, наоборот, сильных ориентаций
на характерные для “игры с нулевой суммой” конкурентных ценностей личного успеха,
власти и богатства;
– конфликт между установками на социальную справедливость как “категориче-
ский императив” россиян и развитием социальной элитарности, усиленной культурным
разрывом;
– конфликт между установками на обеспечение политической стабильности и фак-
тической “зачисткой” политического поля от альтернативных игроков, что усугубляет
нестабильность, – конфликты не разрешаются через плановый ожидаемый механизм
конкурентных выборов, что делает процесс смены лидеров неплановым и непредска-
зуемым;
– конфликт между установками на необходимость создания правового государства и
верховенство права, независимость судов, борьбу с коррупцией и артикулируемой в поли-
тических практиках опасностью “неуправляемых” судов и независимых антикоррупцион-
ных институций для стабильности политической системы;
– конфликт между установками на создание прозрачного механизма меритократиче-
ского отбора в государственный аппарат и государственный крупный бизнес и патронаж-
ными практиками, что усиливает некомпетентность управленческого пространства;
2 Вопросы философии, № 12 33
– конфликт между установками на формирование и реализацию последовательной
политики по отношению к миграции и геополитическими интересами, с одной стороны,
и коррупционными механизмами, блокирующими введение четких и понятных ограниче-
ний, с другой стороны;
– конфликт между установками на формирование общественной морали и принципи-
ально аморальными практиками патроната и коррупции в государстве и государственном
бизнесе;
– конфликт между установками на децентрализацию управления и реальным усиле-
нием бюджетного и политического контроля Центра, оценкой передачи части полномочий
в регионы как “пути к развалу страны”;
– конфликт между установками на создание социального и правового государства и
отсутствием влиятельных групп интересов, заинтересованных в формировании лучших
институциональных форм предоставления социальных и правовых услуг (российские
элиты предпочитают потреблять медицинские, образовательные, рекреационные, финан-
совые и юридические услуги за рубежом, а не стимулировать их производство в России).
В своих личных, партикулярных стратегиях российская элита эффективно включена в
глобальный мир, но не стремится распространить эти правила игры и ценности на внут-
ренний политический порядок, который в целях своей легитимации старается сохранить
в неизменности традиционное ядро российского общества, демонстративно заворачивая
его в западную институциональную обертку, ограничивая доступ к другим нормам, стан-
дартам, ценностям и институтам. Осуществляя, по сути, “выход” в другую правовую и
социальную систему, элиты успешно блокируют спрос на институциональные изменения,
обеспечивая финансирование своих потребительских стандартов участием в политиче-
ских механизмах распределения ренты.
Во-вторых, силовое (включая символическое насилие) подавление тех конфликтов,
которые выходят за пределы определенных идеологемой стабильности институциональ-
ных рамок. Безусловно, насилие в этом контексте не отождествляется с физическим при-
нуждением “на основе средств телесного воздействия” (Луман), хотя его актуализация
есть один из индикаторов деструктивности конфликта. Фундаментальное значение имеет
структурная и символическая форма насилия, применение которого является “…также
кульминационным пунктом конфликта, в котором неизбежно должно выясниться, кто из
сторон конфликта одержит победу. При этом выбор той или иной альтернативы в рамках
бинарного схематизма ориентации проистекает из антиципации исхода конфликта” [Лу-
ман 2001, 14].
По О.Н. Яницкому [Яницкий 2013], стабильность как господствующая идеологема и
как принцип политики отнюдь не безобидна. Эта идеологема, в частности, означает, что
общественное развитие планируется и контролируется только государством: гражданское
общество не является движителем прогресса, а лишь его “приводным ремнем”. Всеобщая
стабильность – это, по существу, отрицание разнообразия, которое в действительности
является ключевым условием поддержания стабильности общества посредством изме-
нений, то есть его адаптации к новым условиям. “Стабильность” как ценность баланса
между определённостью и неопределённостью при любом потенциально конфликтном
социальном взаимодействии в российском обществе означает, что россияне не пассивны,
а агрессивно неподвижны, – “пассивных людей может быть трудно увлечь, но их можно
относительно легко подтолкнуть. Агрессивно неподвижных людей трудно сдвинуть с ме-
ста в принципе, именно потому, что их неподвижность является рационально обоснован-
ной стратегией” [Грин 2011, 8].
Власть рассматривается большинством населения и как генератор неопределённости,
и как единственная сила, способная справиться с управлением конфликтами. Следова-
тельно, если власть является единственным ресурсом конфликторазрешения, то усиле-
ние жестких силовых обертонов в управленческих практиках, распространение силовых
стратегий с репрессивным окрасом (запрещение, предотвращение, уничтожение) является
общественным благом. Парадоксально, но чтобы оставаться надеждой и опорой, власть,

34
сохраняя свою стабильность, должна создавать и поддерживать контролируемые очаги
дестабилизации.
Методология А. Турена базируется на одновременном учете и взаимосвязанном рас-
смотрении конфликта и порядка как двух равноценных состояний общества, сменяющих
друг друга. Элиминация любого из них не только обедняет, но и существенно искажает ре-
зультаты анализа. Самый главный паттерн, на который здесь нужно обратить внимание, –
это то, что «повсюду, где существует порядок, должно существовать его оспаривание...
Формирующиеся конфликты все более направляются против “суперструктур” или, проще
говоря, против порядка, ибо новая власть обладает ранее неизвестной способностью при-
давать себе видимость порядка, господствовать над социальной организацией в целом,
над разновидностями социальной практики, вместо того чтобы запереться в укрепленных
замках, дворцах или финансовых городах. Мы входим в общество, которое не может более
иметь конфликты: или последние задавлены в рамках авторитарного порядка, или обще-
ство осознает себя как конфликт, оно является конфликтом, потому что оно представляет
собой просто борьбу противоположных интересов за контроль над способностью общест-
ва воздействовать на самого себя» [Турен 1998, 155–157].
“Стабильность” – это и когнитивная простота восприятия сложной конфликтной си-
туации, и доведение до совершенства технологий экзистенциального отнесения сторон
конфликта к одному из полюсов и их максимального взаимоотчуждения, то есть создание
искусственной политической конфликтогенности как социальной нормы. Традиционные
соблазны российской политики – обмануть историю, избрав стратегию сознательного
уклонения от управления конфликтами, либо редуцировать конфликты до соревнования
напоров и агрессивностей позволяют имитировать развитие (модернизацию, реиндуст-
риализацию, деофшоризацию и т.д.), когда на самом деле стоишь на месте, нейтрализуя
недовольство разных слоев и групп интересов.
Нельзя не вспомнить работы Рейнхарда Бендикса, ставшие, наряду с исследования-
ми Зиммеля и Вебера, во многом переломными в понимании роли конфликта – культура
нации должна истолковываться как результат конфликтов в их историческом развитии и
“сказать, что непримиримые конфликты являются эндемической чертой общества, еще
не значит заявить, что общество характеризуется постоянной нестабильностью” [Вебер
2012, 601].
По иронии судьбы (или по сознательному избеганию неудобных концептов), столь
модный ныне и широко используемый в качестве полемической и философской концеп-
туализации курса власти Николай Бердяев чаще всего описывал наш социальный порядок
через обсуждаемый здесь феномен конфликта – “подойти к разгадке тайны, скрытой в
душе России, можно, сразу же признав антиномичность России, жуткую ее противоречи-
вость” [Бердяев 2010, 13].
Что означает данное снятие эмбарго использования конфликта для формирования и
реализации российской политики? Как правило, страшилки конфликтов довольно часто
обнаруживаются в политических дискурсах, традиционно конструирующих “реальность”
бесконфликтного мира и стабильности для граждан, при котором “стабильными” эконо-
мическими и политическими институтами “будут те, которые максимизируют кусок пи-
рога, достающийся влиятельным группам, а не общий размер пирога”, даже если об этом
известно всем [Асемоглу, Джонсон, Робинсон 2006, 189].
Меняя, по Ханне Арендт, слова, обозначающие социальную и политическую реаль-
ность, для маскировки самой реальности, что “приводит к определенной слепоте по отно-
шению к стоящим за этими словами реалиям” [Арендт 2014, 51], используя все возмож-
ности “отрицания и сокрытия конфликта ложью, обманом, ложными символами” [Луман
2007б, 492] и, испытывая, как минимум, дискомфорт перед вскрытием пережатых каналов
коммуникации, из которых может хлынуть застоявшееся содержимое, власть не управляет
социальными конфликтами, а “гасит” их.
Российская специфика заключается, по мнению Александра Ахиезера [Ильин, Па-
нарин, Ахиезер 1996], в том, что власть находится в постоянном страхе перед тем, что
конфликты породят неконтролируемую дестабилизацию и поглотят страну. Эта опасность
2* 35
подавляется вторжением в конфликты на нижних уровнях, создавая специальные органы
контроля, слежки и подавления. Наступает момент, когда эффект государственного по-
давления конфликтов порождает еще большую дезорганизацию. Российское общество не
в состоянии превратить множество конфликтов в стимул развития диалога. Российская
власть, опасаясь конфликтов, гасит их, направляя свою силу против самого конфликта, а
не на защиту его сторон. У участников же конфликта появляется желание использовать в
конфликте государство друг против друга, тем самым, коррумпируя конфликт.
Эта искаженная оптика восприятия, невозможность спокойного выяснения и отказ от
профессионального разговора о реальных, а не “мнимых и фиктивных” (Д.М. Фельдман)
конфликтах российских приводит к принципиальной перегруженности общества неуправ-
ляемыми конфликтами, накоплению их в приватных руках и угрозам инструментализации
технологий их устранения в частных интересах. Российская власть, не решая конфликты
и не справляясь с ними, “…всегда занята недопущением их в политику. Ни один участник
конфликта не найдет в ней арбитра без сложного и дорогого поиска. Не управлять оказы-
вается выигрышной стратегией руководства” [Павловский 2012, 48].
Сама логика функционирования подобной модели приводит не только к вытеснению
на периферию управленческих практик и процедур устранения системных конфликтов и
конструктивных напряжений как “незапроектированных сюрпризов”, но и к неизменно-
му откладыванию принципиальных решений по корректировке социальной реальности,
неприятных вопросов “на потом”. При этом конфликтное взаимодействие в российском
пространстве может непредсказуемо интенсифицироваться, быстро переходя некий по-
роговый уровень, что в считанные дни и даже часы радикально меняет социально-поли-
тический ландшафт, о чем рассказывал Василий Розанов на примере видимой легкости
распада имперской России в 1917: «Русь слиняла в два дня. Самое большое – в три. Даже
“Новое время” нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она
разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей. Самое разительное и показую-
щее все дело, всю суть его, самая сутенька – заключается в том, что ничего в сущности не
произошло. Но все – рассыпалось» [Розанов web].
При этом “летальный исход” всегда “подкрадывается незаметно”, ибо власть пресы-
щена сигналами о мнимых и фиктивных угрозах и опасностях, а месседжи о динамике
реальных конфликтов либо не поступают, либо блокируются. Ульрих Бек высказывается
еще радикальней, называя такое общество “обществом козлов отпущения”, в котором
создается политический спрос на смещенные мысли и действия: “не опасности виноваты,
а те, кто их вскрывает и сеет в обществе беспокойство”. Описывая с помощью понятия
“смещенные конфликты” процесс вытеснения конфликтов из сознания и их “загона в
огороженную клетку”, он схватывает суть внедряемых вместо предметного обсуждения
проблем технологий формулирования ответов на ключевые вопросы – найти “громоотво-
ды” опасностей, скрытых от непосредственного восприятия и воздействия, в лице “шпио-
нов ГДР, коммунистов, евреев, арабов, женщин, мужчин, турок, обитателей ночлежек”
[Бек 2000, 92].
В российской проекции этот перечень иллюстраций саботажа предметных дискуссий
по существу, что Пьер Бурдье называл “институциональным лицемерием” или “перма-
нентной шизофренией”, конечно, выглядит иначе.
Анализ российского общества через концептуальную призму выявления совокупно-
сти свойств и признаков социума, которая позволяет в качестве объяснительных моделей
тестировать социальную систему на устойчивость ее функционирования и развития, на
степень конфликта, который она может выдержать, – это базовый уровень политического
реализма. Можно полностью подписаться под исследовательским кредо, сформулирован-
ным Георгом Зиммелем: “Все проблематичные явления заставляют нас лучше осознать
то обстоятельство, сколь невообразимо противоречиво наше настоящее… Одни только
филистеры могут полагать, что конфликты и проблемы существуют для того, чтобы быть
разрешенными. И те, и другие имеют в обиходе и истории жизни еще другие задачи, вы-
полняемые ими независимо от своего собственного разрешения. И ни один конфликт не

36
существовал напрасно, если время не разрешит его, а заменит его по форме и содержанию
другим” [Зиммель 2014, 330].
Табуирование же зиммелевской “неизбежности конфликта между текущей вперед,
распространяющейся со все большей энергией жизни и застывшими в тождестве фор-
мами ее исторического выражения” рельефно артикулируется в известном высказывании
Р. Дарендорфа: “В обществе тоталитарного типа конфликт изгоняется из области регули-
рования общественных отношений и заменяется единообразием и полным согласием с
существующей системой власти” [Дарендорф 1993, 237].
Конфликты переходят в личностную плоскость (коммуникации не друг с другом, а
друг о друге), в стремление к предельному обострению любого конфликта с установ-
кой на блокирование диалога с противостоящей стороной в любых его формах. Любые
компромиссы представляются нетерпимыми и постыдными, а правовые и моральные
нормы разрешения и урегулирования конфликтов отрицаются при оценке поведения
“своих” по отношению к противнику, которому приписываются все мыслимые и немыс-
лимые злодеяния в сочетании с непременной профанацией другой стороны конфликта,
маркирующей неприятие альтернативной мировоззренческой позиции. Стороны кон-
фликта, как правило, в том числе и путем коррекции институциональных правил, гото-
вятся не к компромиссу, а к максимальной напряженности, приобретающей характер
агрессивной конфликтогенности и имеющей провоцирующий характер осложнения
личной жизни.
Марк Блауг утверждал, что нет “методов примирения расходящихся нормативных
ценностных суждений – кроме как демократических выборов или перестрелок на барри-
кадах” [Блауг 2004, 194]. По сути, мы наблюдаем второе – появились публичные полити-
ческие группы, готовые к экзистенциальному противостоянию. Поводы для конфликтов
могут быть любой природы. Но при этом само размежевание в конфликте достигает такой
степени интенсивности, что оппоненты или конкуренты становятся именно врагами и
под углом зрения смертельной, экзистенциальной вражды видят все остальное. Вражда
приобретает собственную динамику. В сегодняшней России зачастую нет даже намеков на
договоры и взаимоограничения, а мы наблюдаем ситуацию схлопывания поля возможно-
сти для диалога, выясняющего принципиальные различия между участниками конфликта,
когда “чем больше размежевания, тем лучше, но размежевания благожелательного. Без
драк на меже” (М. Бахтин).

Источники (Primary sources in Russian)

Алмонд, Верба 2014 – Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура. Политические установки и
демократия в пяти странах. М.: Мысль, 2014 (Almond G., Verba S. The Civic Culture: Political Attitudes
and Democracy in Five Nations. M.: Misl’, 2014. Translated from English Into Russian by Gendel E.).
Арендт 2014 – Арендт Х. О насилии. М.: Новое издательство, 2014 (Arendt H. On violence.
Translated from English into Russian by Dashevsky G.M.).
Бек 2000 – Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2000
(Beck U. Risk Society. On the Way to Another Modernity. M.: Progress-Tradition, 2000. Translated from
German into Russian by Fedorova N., Sedelnik V.).
Бердяев 2010 – Бердяев Н.А. Судьба России. М.: АСТ, 2010 (Berdyaev N.A. The fate of Russia. In
Russian).
Вебер 2007 – Вебер М. О России: Избранное. М.: РОССПЭН, 2007 (Weber M. About Russia: Se-
lected works. Translated from English into Russian by Kystaryov A.).
Вебер 2012 – Вебер М. Избранное. Образ общества. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2012
(Weber M. Selected works. The Image of Society. M.: Center for Humanitarian Initiatives, 2012. Translated
from English into Russian by Levina V., Mikhailov A., Karpushina S.).
Дарендорф 1993 – Дарендорф Р. Современный социальный конфликт // Иностранная литерату-
ра. 1993. № 4. С. 236–243 (Dahrendorf R. The Modern Social Conflict. Russian Translation).
Дарендорф 2002а – Дарендорф Р. Современный социальный конфликт. Очерк политики свобо-
ды. М.: Росспэн, 2002 (Dahrendorf R. The Modern Social Conflict. Essay on the Freedom Policy. Trans-
lated from German by Pantina L.Yu.).

37
Дарендорф 2002б – Дарендорф Р. Тропы из утопии. М.: Праксис, 2002 (Dahrendorf R. Paths of
Utopia. Russian Translation).
Дерлугьян 2013 – Дерлугьян Г. Как устроен этот мир. Наброски на макросоциологические темы.
М.: Изд-во Института Гайдара, 2013 (Derluguian G. How is this world organized? Outline for Macroso-
ciological Themes. M.: Izd. of Gaidar Institute, 2013).
Зиммель 2014 – Зиммель Г. Избранное. Созерцание жизни. М.; СПб.: Центр гуманитарных ини-
циатив: Университетская книга, 2014 (Simmel G. Selected works. The view of life. Russian Translation).
Ильин, Панарин, Ахиезер 1996 – Ильин В.В., Панарин А.С., Ахиезер А.С. Теоретическая полито-
логия: Реформы и контрреформы в России. Циклы модернизационного процесса. М.: Изд-во МГУ,
1996 (Ilyin V.V., Panarin A.S., Akhiezer A.S. Theoretical Politics: Reforms and Counter-reforms in Russia.
Cycles of Modernization Process. In Russian).
Ильин 2003 – Ильин В.В. Философия истории. M.: Изд-во Моск. ун-та, 2003 (Ilyin V.V. Philoso-
phy of History. In Russian).
Ионин 2013 – Ионин Л.Г. Восстание меньшинств. М.; СПб.: Университетская книга, 2013 (Ion-
in L.G. Rise of the Minorities. In Russian).
Каспэ 2012 – Каспэ С.И. Политическая теология и nation-building: общие положения, россий-
ский случай. М.: Российская политическая энциклопедия, 2012 (Kaspe S.I. Political Theology and
Nation-building: General Provisions, the Russian Case. In Russian).
Линдсей 2002 – Линдсей С. Культура, ментальные модели и национальное процветание //
Культура имеет значение. Каким образом ценности способствуют общественному прогрессу. М.:
Московская школа политических исследований. 2002 (Lindsay S. Culture, Mental Models, and National
Prosperity Culture Matters: How Values Shape Human Progress. Translated from English into Russian by
Zakharov A.).
Луман 2001 – Луман Н. Власть. М.: Праксис, 2001 (Luhmann N. Power. Translated from German
into Russian by Antonovsky A.Yu.)
Луман 2007a – Луман Н. “Что происходит?” и “Что за этим кроется?”. Две социологии и теория
общества // Социологическое обозрение. 2007. Том 6. № 3 (Luhmann N. “What is the case?” And “What
lies behind it?” The two Sociologies and Theory of Society. Russian Translation).
Луман 2007б – Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории. СПб.: Наука, 2007 (Luh-
mann N. Social Systems.Translated from German into Russian by Gaziev I.D.).
Луман 2011 – Луман Н. Общество общества. М.: Логос, 2011 (Luhmann N. Society of the Society.
Translated from German into Russian by Antonovsky A.,Glukhov A., Nikifiriv O.).
Нечипоренко 1982 – Нечипоренко Л.А. Буржуазная социология конфликта. М.: Политиздат,
1982 (Nechyporenko L.A. Bourgeois Sociology of Conflict. M.: Politizdat. In Russian).
Нравственность 2013 – Нравственность современного российского общества: психологический
анализ. М.: ИП РАН, 2013 (Morality of Modern Russian Society: a Psychological Analysis. In Russian).
Пятигорский, Алексеев 2008 – Пятигорский А.М., Алексеев О.М. Размышления о политике. М.:
Новое издательство, 2008 (Pyatigorsky A.M. Alekseev O.M. Reflections on the Policy. M.: A New Pub-
lishing House, 2008. In Russian).
Розанов web – Розанов В.В. Апокалипсис наших дней //Библиотека Вехи // http://www.vehi.net/
rozanov/apokal.html (Rozanov V.V. Apocalypses of nowadays. In Russian).
Турен 1998 – Турен А. Возвращение человека действующего. Очерки социологии. M.: Научный
мир, 1998 (Touraine A. Return of a Man of Action. Essay in Sociology. Translated from French into Rus-
sian by Samarskaya E.A.).
Хабермас 2010 – Хабермас Ю. Проблема легитимации позднего капитализма. М.: Праксис,
2010 (Habermas J. Legitimation problems in Late Capitalism. Translated from German into Russian by
Voropai L.V.).
Хофстеде 2014 – Хофстеде Г. Модель Хофстеде в контексте: параметры количественной харак-
теристики культуры // Язык, коммуникация и социальная среда. 2014. № 12 (Hofstede G. Dimension-
alizing Cultures: The Hofstede Model in Context. In Russian).
Яницкий 2013 – Яницкий О.Н. Социальные движения: теория, практика, перспектива М.: Новый
хронограф, 2013 (Yanitsky O.N. Social Movements: Theory, Practice, Perspective. M.: The New Chrono-
graph, 2013. In Russian).

Ссылки (References in Russian)

Асемоглу, Джонсон, Робинсон 2006 – Асемоглу Д., Джонсон С., Робинсон Д. Институты как
фундаментальная причина долгосрочного экономического роста // Экономический вестник. 2006.
Вып. 5, № 2.

38
Баньковская 2002 – Теоретическая социология. Антология. В двух тт. / Сост. и общ. ред.
С.П. Баньковская. М.: Книжный дом “Университет”, 2002. Т. 1.
Блауг 2004 – Блауг М. Методология экономической науки, или как экономисты объясняют. М.:
НП “Журнал Вопросы экономики”, 2004.
Грин 2011 – Грин С. Природа неподвижности российского общества // Pro et contra. 2011, ян-
варь–апрель.
Делевский 2011 – Делевский Ю. Социальные антагонизмы и классовая борьба в истории. М.:
Либриком, 2011.
Кирилл web – Выступление Святейшего Патриарха Кирилла на открытии XVII Всемирного
русского народного собора (http://www.patriarchia.ru/db/text/3334783).
Коузер 1999 – Коузер Л.А. Основы конфликтологии: учеб. пособие СПб.: Светлячок, 1999.
Латур 2003 – Латур Б. Когда вещи дают сдачи: возможный вклад “исследований науки” в соци-
альные науки // Вестник МГУ. Серия: Философия. 2003. № 3.
Левада–центр web – Левада–центр. Проблемы, беспокоящие россиян. (http://www.levada.ru/28-
01-2015/problemy-bespokoyashchie-rossiyan).
Магун, Руднев 2010 – Магун В.С., Руднев М.Г. Базовые ценности россиян в европейском кон-
тексте // Общественные науки и современность. 2010. № 4.
Павловский 2012 – Павловский Г. Гениальная власть! Словарь абстракций Кремля. М.: Европа,
2012.
Снеговая 2011 – Снеговая М.В. Влияние конфессиональной принадлежности на социально-
экономические предпочтения и поведение религиозных респондентов. Автореф. дисс….кандидата
эконом. наук, М., 2011.
Фельдман 1997 – Фельдман Д.М. Политология конфликта. М., 1997.
Шувалов web – Шувалов назвал россиян “испорченными” нефтью по $100 за баррель.// http://
top.rbc.ru/politics/23/01/2015/54c262399a79478439e5745d.
Харрисон 2008 – Харрисон Л. Кто процветает? Как культурные ценности способствуют успеху
в экономике и политике М.: Новое издательство, 2008.

References

Acemoglu, D., Johnson, S., Robinson, J. Institutions as the Fundamental Cause of Long-Run Growth //
Handbook of Economic Growth, ed. by Philippe Aghion and Stephen Durlauf, Elsevier, Amsterdam, 2005
(Russian translation 2006).
Almond 1993 – Almond G.A. The Study of Political Culture // Political Culture in Germany / Ed. by
D. Berg-Schlosser, R. Rytlewski. London: The Macmillan Press Ltd, 1993.
Blaug M. Methodology of Economics or How Economists Explain. Cambridge University Press, 1992
(Russian translation 2004).
Coser L.A. Fundamentals of Conflict: textbook. SPb.: Firefly, 1999 (In Russian).
Delevsky Yu. Social Antagonisms and class conflict in History. M.: Librikom 2011 (In Russian).
Greene S. The Nature of Immobility in Russian Society // Pro et contra, 2011, vol. 1-2, January-April.
P. 6 – 19 (In Rusian).
Feldman D.M. Political Conflict. M., 1997 (In Russian).
Harrison L. Who prospers? How Cultural Values Shape Economic And Political Success. New York:
Basic Books, 1992 (Russian translation 2008).
Latour B. When things strike back: a possible contribution of “science studies” to the social sci-
ences. // British Journal of Sociology. 2000. Vol. 51. P. 107–123 (Russian translation 2003).
Levada Center. Problems That the Russians are worried about. // http://www.levada.ru/28-01-2015/
problemy-bespokoyashchie-rossiyan (In Russian).
Magun V., Rudnev M. Basic Values of Russians and Other Europeans // Social Sciences and Modernity.
2010. № 4 (In Russian).
Pavlovsky G. Genius Power! Dictionary of Kremlin’ abstractions. M.: Europe, 2012 (In Russian).
Shuvalov Called the Russians “Spoiled” With Oil at $ 100 a Barrel // http://top.rbc.ru/politics/23/01/2
015/54c262399a79478439e5745d (In Russian).
Snegovaya M.V. The Influence of Religious Affiliation on the Socio-economic Preferences and Behav-
ior of Religious Respondents. PhD Thesis Synopsis. M., 2011 (In Russian).
Speech by His Holiness Patriarch Kirill at the Opening of the XVII World Russian People’s Council.
(http://www.patriarchia.ru/db/text/3334783) (In Russian).
Theoretical Sociology. Anthology. In two volumes. / Comp. and Ed. By S.P. Bankovskaya. M.: Book
House “University”, 2002. Volume 1 (In Russian).

39
Примечания
1
“Конфликт – сосредоточие не только тайн, но и коварства. Он маскируется, стремится быть
не похожим на себя, выдать себя за что-то другое, всеми способами ускользнуть от понимания как
сторонних исследователей, так и тех, кто в нем непосредственно участвует. В этом своем качестве
он похож на шахматы или любую другую игру, участники которой знают, что противник в ответ
на их действия постарается ответить наилучшим образом и пытаются найти, заранее заготовить
неожиданные, непредсказуемые ходы и комбинации, часто ставящие в тупик не только соперника,
но и тех, кто следит за игрой и анализирует ее” [Фельдман 1997, 15].
2
Согласно классическому определению Макса Вебера, “столкновение двух велосипедистов,
например, есть просто событие, подобное природному явлению. Однако же их попытки избежать
наезда и последовавшие за столкновением ругань, драка или мирное разбирательство уже были бы
“социальным действованием” [Баньковская 2002, 70–146].
3
“Необходима как равновесная, так и конфликтная модель общества; и может быть, в философ-
ском анализе у человеческого общества всегда два лица, наделенных одинаковой реальностью: одно
лицо – стабильности, гармонии и консенсуса, а другое – изменения, конфликта и принуждения”
[Дарендорф 2002б, 358].

40
Вопросы философии. 2015. № 12. С. 41–53

Постмодернизм – эпоха медиократов


И.А. Гобозов

Статья посвящена проблемам деинтеллектуализации современного общества. Гло-


бализация и постмодернизм привели к резкому снижению интеллектуального уровня
современного социального мира. Радикальный разрыв с классическими традициями в
философии, истории, в художественной литературе, вообще в культуре привел к тому, что
исчезли великие интеллектуалы. Их место заняли медиократы и графоманы, т.е. люди, не
способные создавать такие духовные ценности, которые бы отвечали современным реали-
ям и поднимали бы духовную жизнь на новый, высокий уровень.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: медиократия, интеллект, интеллектуал, модернизм, постмодер-
низм, рационализм, просвещение, иррационализм, деинтеллектуализация.
ГОБОЗОВ Иван Аршакович, доктор философских наук, заслуженный профессор
МГУ, профессор философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.
Цитирование: Гобозов И.А. Постмодернизм – эпоха медиократов // Вопросы филосо-
фии. 2015. № 12. С. 41–53.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 41–53

Postmodernism is the era of mediocracy


Ivan А. Gobozov

Article is devoted to the problems of de-intellectualization of modern society. Globalization


and postmodernism led to a sharp decline in the intellectual level of the modern social world.
A radical break with the classical tradition in philosophy, history, literature and culture in
general has led to the fact that the great intellectuals have disappeared. Their place was taken by
mediocrity and scribblers – people who are not capable to create such spiritual values that would
meet the modern realities and could raise the spiritual life to a new higher level.
KEY WORDS: mediocrity, intellect, intellectuals, modernism, postmodernism, rationalism,
enlightenment, irrationalism, de-intellectualization.
GOBOZOV Ivan A., Dsc., Distinguished Professor, Professor of Philosophy Faculty of
Lomonosov Moscow State University.
igobozov@bk.ru
Citation: Gobozov I.A. Postmodernism is the era of mediocracy // Voprosy Filosofii. 2015.
Vol. 12. P. 41–53.

© Гобозов И.А., 2015 г.

41
Постмодернизм – эпоха медиократов
И.А. ГОБОЗОВ

Термин “медиократия” (франц. – мédiocratie) буквально означает власть посредствен-


ности. Под властью в данном случае в широком смысле подразумевается тотальное гос-
подство посредственных людей не только в политике, но и в других сферах социальной
действительности. Современная эпоха – эпоха постмодернизма и медиократии.
Ретроспективный взгляд на историю человечества свидетельствует о том, что разви-
тие общества осуществляется скачкообразно: прогресс сменяется регрессом и наоборот.
Причем в моменты прогресса господствуют во всех сферах одаренные, высокоинтеллек-
туальные люди. И обратно, в моменты регресса выходят на первый план посредственные
люди, медиократы.
Поскольку, как писал Гегель, “у греков мы сразу чувствуем себя дома” [Гегель 1993,
253], то попытаемся проследить эти моменты роста и падения, прежде всего на примере
философии от античной Греции до наших дней.
Платон называл философом каждого человека, стремящегося узнать что-то новое.
Подлинными же философами, по убеждению Платона, являются те, кто любит искать ис-
тину. Философ познает не какие-либо мнения, а истину бытия. Стремление к истине как
таковой свидетельствует, что общество достигло такого уровня развития, когда стала аб-
солютно необходимой выработка общих понятий (категорий), с помощью которых можно
было бы вести рассуждения о собственном бытии человека и о бытии окружающего объ-
ективного мира. Платоновская философия – это размышления о человеке, о государстве, о
воспитании, об искусстве и т.д. и т.п.
Политическая власть, по глубокому убеждению Платона, должна принадлежать фи-
лософам. “…Человеческий род, – делал вывод Платон, – не избавится от зла до тех пор,
пока истинные и правильно мыслящие философы не займут государственные должно-
сти или властители в государствах по какому-то божественному определению не станут
подлинными философами” [Платон 1994б, 525]. Философы, т.е. мудрые люди, осознают
ответственность за дела государственные, и они способны постичь сущность вещей.
Афинский философ с горечью отмечал, что когда “…от философии отпадают те люди,
которым всего больше надлежит ею заниматься, она остается одинокой и незавершен-
ной… К философии же, раз она осиротела и лишилась тех, кто ей сродни, приступают
уже другие лица, вовсе ее недостойные. Они позорят ее и навлекают на нее упрек в том,
за что как раз порицают ее хулители, говоря, будто с ней имеют дело люди либо ничего не
стоящие, либо же в большинстве своем заслуживающие всего самого худшего” [Платон
1994а, 275].
Мысли Платона о начале философии были поддержаны его учеником Аристотелем.
Он утверждал, что “…удивление побуждает людей философствовать, причем вначале они
удивлялись тому, чтó непосредственно вызывало недоумение, а затем, мало-помалу про-
двигаясь таким образом далее, они задавались вопросом о более значительном, например,
о смене положения Луны, Солнца и звезд, а также о происхождении Вселенной” [Аристо-
тель 1976, 69]. Люди философствовали не ради какой-нибудь пользы, а ради понимания,
ради того, чтобы избавиться от незнания.
Поскольку философия, писал Аристотель, есть любовь к мудрости, следует выяснить
значение самого понятия мудрости. Во-первых, продолжает Стагирит, мудрый, насколько
возможно, знает все. Во-вторых, мудрый познает то, что трудно и нелегко постижимо для
человека. В-третьих, мудрым является тот, кто в любой науке более точен и более спосо-
бен к раскрытию причин. В-четвертых, та наука является более мудрой, которая служит
познанию, а не та, из которой извлекают пользу. В-пятых, та наука мудра, которая главен-
ствует над остальными.

42
Как и Платон, Аристотель стремление к истине считал высшим философским прин-
ципом. Исследование истины, по его мнению, и трудно и в то же время легко. “Это видно
из того, что никто не в состоянии достичь ее надлежащим образом, но и не терпит полную
неудачу, а каждый говорит что-то о природе и поодиночке, правда, ничего или мало добав-
ляет к истине, но, когда все это складывается, получается заметная величина” [Аристотель
1976, 94].
Главную трудность установления истины Аристотель связывает с незнанием причи-
ны вещей. “А из всех вещей тем или иным свойством в наибольшей степени обладает та,
благодаря которой такое же свойство присуще и другим; например, огонь наиболее тепел,
потому что он и для других вещей причина тепла. Так что и наиболее истинно то, чтó
для последующего есть причина его истинности. Поэтому и начала вечно существующего
всегда должны быть наиболее истинными: они ведь истинны не временами и причина их
бытия не в чем-то другом, а, наоборот, они сами причина бытия всего остального; так что
в какой мере каждая вещь причастна бытию, в такой и истине” [Аристотель 1976, 95].
Философия выступала в роли универсальной науки. Сами античные философы были
универсалами. Философия представляла собой всеобщий способ разрешения сложней-
ших проблем. Но вместе с тем она включала в себя математику, физику и другие науки.
Кстати сказать, представление о философии как науке наук сохранилось вплоть до ново-
го времени, когда уже приобрели самостоятельный путь многие науки. Вот, например,
что писал Декарт: “Вся философия подобна как бы дереву, корни которого – метафизика,
ствол – физика, а ветви, исходящие от этого ствола, – все прочие науки, сводящиеся к трем
главным: медицине, механике и этике” [Декарт 1989, 309].
Античная философия – это рационалистическая философия. Именно на базе рацио-
нализма формируются научные теории. М. Вебер имел все основания утверждать, что
“только на Западе существует наука на той стадии развития, “значимость” которой мы
признаем в настоящее время. Эмпирические знания, размышления о проблемах жизни
и мироздания, философская, а также глубоко теологическая мудрость жизни, познание и
наблюдения поразительной тонкости – все это существовало и в других странах, прежде
всего в Индии, Китае, Вавилоне и Египте… Однако ни вавилонская, ни какая-либо иная
культура не знали математического обоснования астрономии, его дали лишь эллины…
В индийской геометрии отсутствовало рациональное “доказательство” – оно также являет-
ся продуктом эллинского духа, как, впрочем, и механика, и физика” [Вебер 1990, 44–45].
Таким образом, без греческого рационализма не было бы науки. Но отсюда не следует,
что в Древней Греции иррационализм полностью был вытеснен. Рационализм превалиро-
вал, но иррационализм не исчез.
Платон, Аристотель, Пифагор, Гераклит, Фалес и многие другие античные философы
были великими интеллектуалами. Вообще можно сказать, что среди античных философов
не было медиократов.
В Римской империи особенно на ее закате философия оказалась в плачевном состоя-
нии. Вообще одна из причин гибели Римской империи заключается в упадке культуры.
Вот что писал по этому поводу тот же М. Вебер: “Уже в начале III в. умолкла римская
литература. Греческая и латинская поэзия спали мертвым сном. Истории почти не сущест-
вовало, и даже надписи начинали безмолвствовать. Латинский язык был близок к полному
вырождению” [Вебер 1990, 447].
В Средние века падение европейской культуры продолжается. Сильно затормозило
ее развитие христианства. Но эпоха Возрождения, связанная с развитием буржуазного
способа производства, иллюстрирует невиданный интеллектуальный взлет. “…В Италии,
Франции, Германии, – пишет Энгельс, – возникла новая, первая современная литература.
Англия и Испания пережили вскоре вслед за этим классическую литературную эпоху…
Это был величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени че-
ловечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе
мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености… Тогда не было почти ни
одного крупного человека, который не совершил бы далеких путешествий, не говорил бы
на четырех или пяти языках, не блистал бы в нескольких областях творчества. Леонардо

43
да Винчи был не только великим художником, но и великим математиком, механиком и
инженером, которому обязаны важными открытиями самые разнообразные отрасли физи-
ки. Альбрехт Дюрер был живописцем, гравером, скульптором, архитектором… Макиавел-
ли был государственным деятелем, историком, поэтом и, кроме того, первым достойным
упоминания военным писателем нового времени. Лютер вычистил авгиевы конюшни не
только церкви, но и немецкого языка, создал современную немецкую прозу…” [Энгельс
1950, 4]. К этим словам можно добавить, что Макиавелли основал политическую науку,
отделил политику от морали.
Творцы духовного богатства эпохи Возрождения были великими интеллектуалами,
для которых на первом месте было творчество, создание таких произведений, кото-
рые помогали бы формированию высоких художественных вкусов и гуманистических
ценностей.
В Новое время религиозный иррационализм постепенно уступает место Разуму и
поиску Истины. Философы, как и их античные предшественники, были убеждены, что
только с помощью разума можно заниматься раскрытием истины, что только разум дает
нам подлинные знания.
XVIII век – век рационализма и просвещения. Во Франции в это время жили и работа-
ли выдающиеся философы-материалисты: Дидро, Гольбах, Гельвеций и многие другие, в
Англии – Толанд, Коллинз, Гартли, Пристли и др. В Германии – Лессинг, Гердер и др. Они,
как и их предшественники, задачей философии в первую очередь считали поиск истины и
места человека в мироздании.
Кант, Фихте, Гегель, Маркс – великие интеллектуалы, создали учения, которые далеко
продвинули рационалистическую философию. Для Канта, например, “разум есть способ-
ность, дающая нам принципы априорного знания” [Кант 1964, 120]. Рационализмом вдох-
новлялись и великие творцы художественной литературы Гёте, Бальзак, Пушкин и многие
другие. Пушкин провозгласил тост в честь Разума: “Да здравствуют музы, да здравствует
разум”.
В конце XIX в. на философскую сцену врывается иррационализм, яркими представи-
телями которого были Ницше, Дильтей, Зиммель, Бергсон. Наиболее известной фигурой
является Ницше.
Ницше – крайний нигилист и иррационалист. Вот что пишет Ницше о своем соотече-
ственнике и великом рационалисте Гегеле: «Я думаю, что в истории немецкой образован-
ности за последнее столетие мы не найдем ни одного опасного колебания или уклонения,
которое не стало еще опаснее благодаря громадному и продолжающемуся до настоящей
минуты влиянию этой философии, именно гегелевской. Поистине парализует и удручает
вера в то, что ты последыш времен, но ужасной и разрушительной представляется эта
вера, когда в один прекрасный день она путем дерзкого поворота мыслей начинает обого-
творять этого последыша как истинную цель и смысл всего предшествовавшего развития,
а в ученом убожестве его видит завершение всемирной истории. Такой способ мышления
приучил немцев говорить о “мировом процессе” и оправдывать свою эпоху как необходи-
мый результат всемирного процесса; эта точка зрения поставила историю на место других
духовных сил, искусства и религии, как единственную верховную силу, поскольку она
является “реализующим самое себя понятием”, “диалектикой духа народов” и “мировым
судом”» [Ницше 1990а, 209–210].
Но Ницше не ограничился критикой своего великого соотечественника. Он разнес,
если можно так выразиться, в пух и прах все прежние философские теории и течения.
Причем Ницше не прибегает ни к каким научным аргументам. Он вообще не признает
науку как систему идей и теорий, научные категории как инструменты познания. Он изре-
кает, а не доказывает. Он обвиняет всех философов в том, что они лишены исторического
чувства. “…Многие из них принимают даже самоновейшую форму человека, возникшую
под влиянием определенных религий, иногда просто под влиянием определенных поли-
тических событий, за прочную форму, из которой следует исходить. Они не хотят усво-
ить того, что человек есть продукт развития, что и его познавательная способность есть
продукт развития, тогда как некоторые из них хотят даже вывести весь мир из этой по-

44
знавательной способности” [Ницше 1990а, 240]. Казалось бы, правильно Ницше рассуж-
дает. Действительно, без учета принципа историзма нельзя анализировать социальную и
природную действительность. Принцип историзма – важнейший принцип диалектики. Но
ведь Ницше решительно отвергает диалектику.
Ницше утверждал, что любая философия есть исповедь своего сочинителя, а не стрем-
ление к истине. Он категорически отрицает тезис античных философов о том, что филосо-
фию породило влечение к познанию или удивление. Он не признает никакого мученичест-
ва философов, принесших себя в жертву во имя истины. От него очень сильно достается
Джордано Бруно и Спинозе: “Эти изгнанники общества, эти долго преследуемые, злобно
травимые, – также отшельники по принуждению, эти Спинозы или Джордано Бруно –
становятся всегда в конце концов рафинированными мстителями и отравителями, хотя
бы и под прикрытием духовного маскарада и, может быть, бессознательно для самих себя
(доройтесь-ка хоть раз до дна этики и теологии Спинозы!), – нечего и говорить о бестолко-
вости морального негодования, которое у всякого философа всегда служит безошибочным
признаком того, что его покинул философский юмор. Мученичество философа, его “при-
несение себя в жертву истине” обнаруживает то, что было в нем скрыто агитаторского и
актерского…” [Ницше 1990б, 261]. У Ницше нет сколько-нибудь цельного учения. «Лишь
три работы Ницше, – пишет Ф. Юнгер, – могут считаться основными: “Рождение траге-
дии”, “Заратустра” и “Воля к власти”. Все остальные, какими бы важными и интересными
они ни были, имеют лишь подготовительное и опосредствующее значение или, как “Еcce
homo”, являются конечным пунктом… В “Рождении трагедии” Ницше впервые погру-
жается в мифическую ситуацию. Он подступает к ней с наукообразным видом, создавая
иллюзию ученых штудий; однако он захвачен темой, которая не имеет ничего общего с
наукой и не может обсуждаться ученым» [Юнгер 2001, 56–57]. Физически больной Ницше
изрекает интеллектуально больные мысли. К. Ясперс писал, что “на творчестве Ницше
лежит тень болезни” [Ясперс 1994, 87]. Но они были подхвачены его многочисленными
последователями и комментаторами.
Ницше похоронил философию в том смысле, что он отказался от классических фило-
софских традиций, от рационализма, от доказательности философских тезисов. Его смело
можно назвать духовным отцом постмодернистской философии.
В современную эпоху ситуация еще больше ухудшилась. Со всех сторон идут атаки на
классический рационализм, на Просвещение, на возможности Разума познать объектив-
ную действительность, на науку. И здесь особая “заслуга” принадлежит постмодернизму.
“Первыми свидетельство о смерти притязаниям науки на разум и рационализм с радост-
ным энтузиазмом выдали философы постмодернизма” [Бек 2001, 21].
Постмодернисты Ж. Бодрийар, Ж.Ф. Лиотар, Ж. Делёз, Ф. Гваттари, М. Серр, Р. Рорти
и многие другие всё превратили в “пост”, т.е. в “после”: постфилософия, постнаука, по-
стискусство, постлитература, постистория и т.д. и т.п.
Характерные черты постмодернизма: 1) пересмотр исторического и культурного бо-
гатства и многообразия человечества, в котором постсовременный человек черпает силы и
которое создает по своему усмотрению. 2) Отказ от иерархического характера различий:
все мифы, все истории, все культуры, все формы жизни имеют собственную ценность, и
поэтому нет иерархизированных ценностей. Толерантность, скептицизм, критика всякой
власти, поскольку она якобы всегда имеет репрессивный характер. 3) Отказ от “важных
вех” обоснования Западной цивилизации. 4) Толерантность, скептицизм и релятивизм.
Постмодернизм отвергает иудео-христианскую историю, философию Гегеля, позитивизм,
теорию общественного прогресса просветителей XVIII в., социализм, марксистскую тео-
рию, эволюционистские концепции, которые якобы претендовали на то, чтобы привести
человечество к светлому будущему [Hottois 1998, 445–446].
В России немало сторонников постмодернизма, особенно среди молодежи. Молодые
люди по природе своей ищут нечто новое, что, несомненно, заслуживает похвалы. Но
при этом не следует забывать, что не всякое новое философское течение есть шаг вперед
в развитии философии. Тем не менее, многие молодые деятели интеллектуального труда
постмодернизм представляют как последнее достижение духовного производства общест-

45
ва. Они жонглируют постмодернистскими фразами, но не задумываются над их смыслом
и содержанием. Главное для них – дискурс и еще раз дискурс. Их не волнует то, что этот
дискурс ничего общего не имеет с реалиями жизни и с подлинной философией.
Нельзя не отметить, что само понятие постмодернизма довольно расплывчато и туман-
но. Модерн – это новая эпоха, охватывающая три с половиной века, это эпоха формирова-
ния буржуазных общественных отношений. Именно в эту эпоху начинает доминировать
laisser-fairisme, принцип личной инициативы. Вспомним феодализм с его сословными и
кастовыми делениями и привилегиями. В условиях феодального строя человек лишен воз-
можности проявить личную инициативу, действовать свободно и независимо. Человек же
модерна или капитализма получает свободу действий в рамках существующих правовых
норм и законов. Не приходится сомневаться в том, что это был великий скачок в создании
для человека условий проявлять свои физические и духовные потенции.
В эпоху модерна получает широкое развитие наука. Декарт, Галилей, Ньютон и мно-
гие другие великие ученые внесли огромный вклад в науку. В эту же эпоху расцветает
философия. Просветители Франции, Англии, Германии, классическая немецкая филосо-
фия – свидетельство взлета человеческой мысли, человеческого разума.
Понятие модерна четко и ясно указывает на великую эпоху в развитии человеческого
общества. Мыслители этой эпохи довольно отчетливо выразили в своих сочинениях то,
что они хотели сказать. Они возвеличивали Разум, выступали за Прогресс, верили в луч-
шее будущее человеческого общества. Они свои мысли излагали строго логически и аргу-
ментировано защищали выдвигаемые ими теоретические тезисы. В их сочинениях виден
прогресс знаний, и уже в силу этого нельзя их просто воспроизводить без критического
анализа.
Что касается понятия постмодернизма, то, как я уже отмечал выше, трудно опреде-
лить, какую смысловую и теоретическую нагрузку несет это понятие. Не случайно мно-
гие философы (Ж. Деррида, например) от него открещиваются. Это понятие по существу
охватывает современное гуманитарное знание, современное искусство, современную
архитектуру, современную художественную литературу и т.д. и т.п. Не берусь судить от-
носительно других областей культуры, но по поводу постмодернистской философии могу
сказать, что это шаг назад в философской рефлексии. Сочинения постмодернистов порой
бессмысленны и бессодержательны. Их можно воспроизводить бесконечно и никакого
научного прогресса никто не заметит.
Постмодернисты совершили “радикальный разрыв с Просвещением, с верой в бес-
конечный прогресс, который пропагандировал Кондорсе” [Dosse 1992, 412]. Один из
виднейших американских постмодернистов Р. Рорти прямо заявляет в книге “Философия
и Зеркало Природы”: «Эта книга представляет собой обзор развития последних фило-
софских исследований, особенно в области аналитической философии, с точки зрения
антикартезианской и антикантианской революции… Цель книги заключается в том, чтобы
подорвать доверие читателя к “уму” как к чему-то такому, по поводу чего нужно иметь
“философский” взгляд, к “познанию” как к чему-то такому, о чем должна быть “теория”
и что имеет “основания”, а также к “философии” как она воспринималась со времен Кан-
та» [Рорти 1997, 5]. Рорти считает, что рационалистическая философия заменила интел-
лектуалам религию, т.е. превратилась в своего рода веру в философские высказывания и
умозаключения.
Дж. Грей написал специальную книгу под названием “Поминки по Просвещению”,
посвященную критике социально-философских воззрений просветителей XVIII в. Он
признаёт глобальный кризис современного социального мира. В этом он винит проект
Просвещения, якобы навязывавшего всему миру западный, либеральный, путь развития, в
котором модернизация и секуляризация объявлялись универсальными моделями развития.
“Идея, что модернизация и секуляризация обязательно или чаще всего идут рука об руку,
верна только для христианских стран, хотя история Соединенных Штатов служит убеди-
тельным примером обратного, и совсем не очевидно, что общества с религиозными тра-
дициями православия последуют по тому же пути. Даже если, что невероятно, подобная
закономерность подтверждалась бы для всех христианских культур, было бы абсолютно

46
некорректно распространять ее – что делали европейские социальные мыслители тради-
ции Просвещения, начиная с Маркса, – на другие культуры и религии. Фактически у нас
нет никакого основания полагать, что Современность и секуляризация – это неразрывно
связанные стороны единого исторического преобразования” [Грей 2003, 321].
Дж. Грей ошибается. Никто из просветителей не экстраполировал секуляризацию на
все культуры. Просветители имели в виду Европу XVIII в., а не современный социальный
мир. Проблема секуляризации возникла в связи с возникновением капиталистического
способа производства. До секуляризации была Реформация. Лютер, по словам, Маркса,
“разбил веру в авторитет, восстановив авторитет веры. Он превратил попов в мирян, пре-
вратив мирян в попов. Он освободил человека от внешней религиозности, сделав религи-
озность внутренним миром человека. Он эмансипировал плоть от оков, наложив оковы на
сердце человека” [Маркс, Энгельс 1955, 422–423].
Что касается Маркса, то он никогда не связывал модернизацию, т.е. формирование
буржуазных общественных отношений с секуляризацией, с отделением церкви от госу-
дарства и школы от церкви. Капитализм возникает естественным образом из предыдущего
общества. Причем Маркс подчеркивал его прогрессивный характер по сравнению с фео-
дализмом, сковывавшим личную инициативу человека.
Постмодернисты отвергают деление мировой истории на прошлое, настоящее и бу-
дущее. Это связано в основном с тем, что они отрицают какой-либо прогресс в движении
человеческого общества. Как выразился Ф. Досс, с точки зрения постмодернистов, на-
стоящее мыслится без развития. Настоящее представляется не как антиципация будущего,
а как повторение одного и того же цикла.
М. Серр задается вопросом: что такое настоящее? Против тезиса о делении времени
на прошлое, настоящее и будущее он выдвигает такой аргумент. Всякий предмет, сделан-
ный руками человека, представляет собой комплекс многих идей, возникших в разное
время. Возьмем современную модель автомобиля. Этот автомобиль есть продукт научно-
технических идей различных эпох. Одна из его частей была изобретена в начале двадца-
того века, другая двести лет назад, колеса были изобретены в эпоху неолита и т.д. [Serres
1992, 72]. То же самое, отмечает Серр, касается и духовных ценностей. Нельзя, например,
сказать, что Платон не является нашим современником: ведь многие философские идеи
Платона актуальны и в нашем обществе.
М. Серр прав в том, что любое изобретение имеет, так сказать, различные истоки, что
свидетельствует о единстве человеческого общества. Но следует ли отсюда презентифика-
ция или, если можно так выразиться, “онастоящивание” всего человечества? Нет, конечно.
Такое “онастоящивание” приводит к тому, что исторический процесс представляется как
сплошной хаотический поток событий, фактов, технических изобретений, духовных цен-
ностей и т.д., лишенный всякой имманентной логики. На самом деле, история имеет свою
логику развития, свое прошлое, настоящее и будущее, которые качественно отличаются
друг от друга, но вместе с тем неразрывно связаны. Развитие истории носит последова-
тельный, а не спорадический характер. Кроме того, полный разрыв с прошлым опасен
для новых поколений. Когда-то Ортега-и-Гассет правильно писал, что разрыв с прошлым
“таит в себе подозрение, более или менее, смутное, которое вызывает и смуту, столь харак-
терную для сегодняшней жизни. Мы чувствуем, что мы как-то внезапно остались одни на
земле; что мертвые не только не оставили нас, но исчезли совсем, навсегда, что они боль-
ше не могут помогать нам. Все остатки традиционного духа исчезли. Образцы, нормы,
стандарты больше нам не служат. Мы обречены разрешать наши проблемы без содействия
прошлого, будь то в искусстве, науке или политике” [Ортега-и-Гассет 2001, 211].
Постмодернисты предпочитают излагать свои мысли с помощью аналогии, а не
строгих логических рассуждений. И порою не понятно, о чем идет речь, порою кажет-
ся, что это сплошной поток слов без логической оформленности. Вот пример из книги
Ж. Делёза “Различие и повторение”: “Мысль, рождающаяся в мышлении, акт мышления,
зарождающийся в генитальности не как врожденная данность и не как предполагаемое
в припоминании – это мышление без образа” [Делёз 1998, 208]. Это не только в русском

47
переводе так звучат постмодернистские изречения. То же самое касается языка оригинала.
И не случайно даже не все философы читают их труды.
Один из крупнейших представителей постмодернизма Ж.Ф. Лиотар пишет, что слово
“постмодерн” “обозначает состояние культуры после трансформаций, которым подверг-
лись правила игры в науке, литературе и искусстве в конце XIX века” [Лиотар 1998, 9].
Наука, продолжает он, стремится к познанию истины, и поэтому она должна разработать
свои методы исследования или, как выражается, Лиотар, “правила игры”. По мере пере-
хода, пишет Лиотар, общества в постиндустриальное состояние меняется статус знания.
Поскольку научное знание представляется как вид дискурса, в постиндустриальном обще-
стве формы передачи научных знаний через языковые средства меняются. Так, с помощью
компьютерной техники можно передавать различную научную информацию. Но отсюда
следует, что меняется природа знания. Знания в постиндустриальную эпоху производятся
не для того, чтобы их отправить в архив, а для того, чтобы продавать. Знания – это деньги.
Причем этими знаниями распоряжается не государство, а частные лица.
В постиндустриальном обществе, продолжает Лиотар, меняется роль обладателей
знаний. Если в индустриальном обществе все политические, экономические, социальные
и иные проблемы решались власть имущими и собственниками, то в постиндустриальном
обществе доминирующую роль играют уже специалисты. “Правящий класс есть и будет
классом, который принимает решения. Но он уже образуется не традиционным полити-
ческим классом, а разнородным слоем, сформированным из руководителей предприятий,
крупных функционеров, руководителей больших профессиональных организаций, проф-
союзов, политических партий и религиозных конфессий” [Лиотар 1998, 43].
Нет сомнения в том, что Лиотар анализирует новые реалии, возникшие в современных
развитых капиталистических странах. Действительно, современные информационные
технологии, имеющие исключительно большое значение не только для экономической
сферы, но и для всех сфер общественной жизни, создаются специалистами. И те государ-
ства, которые будут иметь в своем распоряжении таких высококлассных специалистов,
будут добиваться наибольших успехов. Больше скажу, от наличия информационного про-
странства, включающего в себя не только технику и новейшие технологии, но и средства
массовой коммуникации, во многом будет зависеть будущее тех или иных государств. На
примере слаборазвитых стран мы видим, что значит отсутствие такого информационного
пространства. Но отсюда нужно делать не тот вывод, к которому пришли постмодерни-
сты – переход властных функций от политиков и собственников к специалистам. Надо
заметить, что об этом многие писали до постмодернистов. Достаточно для этого озна-
комиться с работами крупного американского экономиста Дж. Гэлбрейта. В отличие от
постмодернистов, я прихожу к другому выводу: сферы общественной жизни структурно
вариантны, но функционально инвариантны. Скажем, в политике не советники как спе-
циалисты принимают решения, а политики, наделенные властными функциями. Другой
вопрос, что многим современным политикам нужны кукловоды, поскольку сами они ли-
шены профессионального интеллекта, и поэтому не в состоянии думать и анализировать
политические реалии.
Постмодернисты отвергают понятия классической философии – разум, абсолют,
истина, прогресс, противоречия, дискуссия и т.д. Вместо этих веками опробованных по-
нятий и категорий они выдвигают понятия “деконструкция”, “тело”, “сюжет”, “дискурс”
и т.д., не несущие никакой смысловой и теоретической нагрузки, но зато звучащие ориги-
нально.
Философия переживает трудные времена. Из науки наук она сегодня стала предметом
проблемы, нужна она современному обществу или нет. Термин “философия” превратился
в нарицательное имя. Его используют все, кому не лень. Говорят “философия здоровья”,
“философия строительства”, “философия питания”, “философия повседневности” и т.д.
и т.п. Из философских трудов практически исчезают понятия “материализм”, “идеализм”,
“рационализм”, “иррационализм”, “софистика”, “эклектика”, “диалектика”, “противо-
речия”, “сущность”, “явление”, “возможность”, “действительность”, “необходимость”,
“случайность”, “истина”, “ложь”, – словом, все те философские термины и категории, без

48
которых философия немыслима. Основной вопрос философии, т.е. вопрос о соотношении
материи и сознания либо вовсе не упоминается, либо объявляется псевдовопросом.
Нет ясности относительно предмета философии. Если раньше предмет философии
сводили к наиболее общим законам развития природы, общества и мышления, то сегодня
большинство философов отвергает эти законы. Поэтому одни предмет философии сводят
к красоте, другие к истине, третьи – к ценностям и т.д.
В философской литературе остро обсуждается научность философии. Одни считают,
что философия есть наука, что соответствует классическим традициям, другие ее объяв-
ляют элементом культуры, третьи просто знанием. Но, во-первых, элементом культуры
выступает не только философия, но и все, что создано человеком, во-вторых, если фило-
софия есть просто знание, то для получения философского знания вовсе необязательно ее
включать в образовательный процесс, поскольку знания можно получить и за пределами
учебных заведений. Философию лишили ее методологических, мировоззренческих и про-
гностических функций.
Сегодня философия потеряла свой этимологический смысл. Из любви к мудрости она
превратилась в любовь к пустому дискурсу обо всем и ни о чем. Она потеряла также
всякие критерии научности и доказательности. Многие современные философы не утруж-
дают себя серьезной рефлексией, как это делали их предшественники, над бытием окру-
жающей социальной и природной действительности. Они изгоняют Разум из философии.
Они даже перестали обращаться к здравому смыслу и нередко пишут целые трактаты,
лишенные всякого здравого смысла и представляющие, по существу, набор бессмыслен-
ных слов и предложений. Они не выдвигают никаких серьезных аргументов в защиту
своих философских тезисов и концепций. Но им кажется, что они делают важные откры-
тия в философии. Они очень пренебрежительно относятся к классической философии, к
духовному наследию великих философов Платона, Аристотеля, Декарта, Канта, Гегеля,
Маркса и других корифеев мировой философии. Они ничего не хотят читать. Чтению и
вдумчивому анализу текстов они предпочитают жонглирование новыми, ничего не знача-
щими, терминами. Они с большим гонором и колоссальным самомнением выступают на
конференциях и конгрессах философов. Не согласных с ними они считают ретроградами
и реакционерами. В философии господствующее положение заняли медиократы, считаю-
щие себя властителями дум.
Меня глубоко волнует кризис философии, которая еще в недавнем прошлом высту-
пала в роли духовного лидера и открывала пути почти всем наукам и искусствам. Хотя
книжные магазины заполнены философской литературой и издаются тысячи и тысячи
философских статей, хотя регулярно проводятся философские конгрессы и конференции,
мысль философская все больше и больше отдаляется от нас. Нет таких философских идей,
которые оказались бы эпохальными и сыграли бы революционную роль в философских
исследованиях. Не стало энциклопедически образованных философов, серьезно рефлек-
тирующих над жизненными проблемами.
Трагизм ситуации состоит в том, что это касается не только философии, но и всего
обществознания. Это касается и средств массовой информации (СМИ), играющих ве-
дущую роль в формировании мировоззрения людей. К этой словесной эквилибристике
привыкают и студенты, которые перестают воспринимать дух и содержание классической
философии, классической исторической науки, классической литературы и вообще всего
классического. Поэтому существует своего рода разрыв между теми, кто понимает, что
только на базе классики можно творчески развивать общественные науки и теми, кто кате-
горически отвергает прошлое обществознания и хочет что-то создать. Но это абсолютно
невозможно, ибо прошлое и настоящее неразрывно связаны, и нельзя их оторвать друг от
друга.
* * *
В эпоху постмодернизма все упрощается, все примитивизируется: экономика, поли-
тика, культура, вообще духовное творчество представляются не как сложный, ответствен-
ный и кропотливый труд, а как нечто такое, чем все могут заниматься. Возьмем ту же эко-

49
номику. Совершенно ясно, что для того, чтобы заниматься экономической деятельностью
или руководить экономическими институтами, требуются определенные специальные
знания. Но в настоящее время, оказывается, ими необязательно обладать. Министром эко-
номики может быть не специалист в экономической области, а кто угодно. Но как может
неспециалист руководить экономической отраслью? Говорят, этим должны заниматься
многочисленные помощники и эксперты. Но они могут давать необъективные оценки,
поэтому на них нельзя целиком и полностью положиться. Впрочем, это сейчас никого не
волнует, поскольку главную ответственность несут сами бизнесмены. Меня в данном слу-
чае волнует то, что некомпетентные, посредственные люди, занимающие высокие эконо-
мические должности, упрощают сложнейшие процессы производственной деятельности,
являющейся основой всей жизнедеятельности людей.
Та же примитивизация и медиократизация наблюдается в политике. Исчезли великие
политические деятели и на их место приходят медиократы. Причем они к власти приходят
демократическим путем. Но не секрет, что демократия в ее нынешнем виде давно изжила
себя. От демократии не осталось и следа. Не народ голосует, а электорат. А электорат –
это охлос. Заранее бывает известно, кто выиграет выборы, а кто их проиграет, потому
что идет сильное зомбирование людей. Сами выборы превращаются в грандиозное Шоу.
Используются разнообразные средства для оболванивания людей, проводятся различного
рода развлекательные мероприятия и люди наслаждаются, примитивизируются, поскольку
начинают руководствоваться не разумом, а инстинктом. Вообще надо сказать, что совре-
менная демократия на политическую сцену выводит посредственных людей, лишенных
образования, смелости, решительности, дара предвидения. Они не способны принимать
ответственные решения и отвечать за их последствия. У них есть советники, помощники,
пишущие им речи, доклады. Они могут много обещать, произносить красивые речи перед
экзальтированной толпой, но не в состоянии мыслить и анализировать самостоятельно.
Нынешняя демократия не может породить великих политических и государственных дея-
телей, потому что такие деятели в силу своей уникальности и интеллектуальных способ-
ностей, а также потому, что они люди действия, а не говорильни, не отвечают требованиям
демократических процедур.
Если взять духовную жизнь, то ее тоже можно обозначить термином “медиократиза-
ция”. Призвание искусства и литературы – поднимать людей до своего уровня, прививать
им чувство уважения к другим, гуманизм и вообще помогать им обогащать свой внутрен-
ний мир. Но ни современная литература, ни современное искусство этим не занимаются.
Их творцы видят свою задачу в том, чтобы продавать свои произведения подороже. А там,
где главное деньги, ни о каком гуманизме не может идти речь, ни о каком художественном
освещении жизни людей не приходится говорить. Для сравнения возьмем русскую клас-
сическую литературу. Аполлон Григорьев еще до Достоевского назвал Пушкина “наше
все”. Он писал: “Пушкин – наше все: Пушкин – представитель всего нашего душевного,
особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений
с чужим, с другими мирами. Пушкин – единственный полный очерк нашей народной
личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими
особенностями и организмами, – все то, что принять следует, полный и цельный, но еще
не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности, – образ
который мы долго еще будем оттенять красками” [Григорьев 1999, 219]. Энциклопедией
русской жизни называют роман в стихах Пушкина “Евгений Онегин”. В “Шинели” Гоголя
изображена не только жизнь мелкого чиновника Акакия Акакиевича Башмачкина, но вся
чиновничья жизнь России, бесправие подчиненных и всесилие высших чиновников. Это
не просто рассказ, это описание жизни российских чиновников первой половины XIX в.
Благодаря этому рассказу, мы имеем представление о жизни российских чиновников XIX в.
Или возьмем творчество другого великого русского писателя Чехова. В его небольших
рассказах показано больше жизни, чем в огромных романах многих постмодернистских
писателей. Главный герой рассказа Чехова “Хамелеон” полицейский надзиратель Очу-
мелов – это своего рода бытовой приспособленец, готовый менять убеждения в любую
минуту, если этого, как он считает, требуют обстоятельства. Приспособленцами бывают

50
не только полицейские надзиратели, но и лица других профессий: чиновники всех рангов,
известные артисты, писатели, ученые, философы, историки, профессора и академики. Че-
хов дает понять, что такие люди могут изменять не только свои убеждения, но и предавать
друзей. Великая русская литература называется великой, потому она отражает народную
жизнь, жизнь сложную и противоречивую. Ее творили великие люди: Пушкин, Гоголь,
Тургенев, Толстой, Гончаров и многие другие. То же самое можно сказать и о литературе
Франции, Германии, Англии и т.д. Бальзак, Золя, Мопассан, Гёте, Шекспир – гордость
великой мировой литературы.
К сожалению, этого нельзя сказать о современной художественной литературе. За
редким исключением она является зеркальным отражением эпохи постмодернизма. Ха-
рактерные черты этой литературы: отсутствие сколько-нибудь художественного анализа
реальной жизни людей со всеми ее проблемами, радостями и горем. Герои произведений
лишены интеллекта, они легкомысленны и примитивны. Они предпочитают гедонизм
кропотливому труду. Они – конформисты и эгоисты. Их не интересуют судьбы общества,
находящегося в состоянии кризиса. Даже любовь для них не глубокое чувство, а лишь
желание удовлетворить свои сексуальные потребности.
Но трагедия нынешнего общества заключается в том, что современная публика клас-
сической литературе предпочитает эту примитивную литературу. Она не хочет рефлекти-
ровать над смыслом жизни, над собственным бытием и бытием окружающей природной
и социальной действительности. Она жизнь воспринимает сквозь призму общества по-
требления, а не совершения каких-то героических поступков во имя высоких целей. Они
предпочитают чтиво, но не чтение.
Современный читатель – это человек массы. “Человек массы – особая реальность.
Трудно говорить о личности массового человека, ибо сам он делает все, чтобы утратить те
черты, которые определяют понятие личности” [Самохвалова 2003, 149]. Человек массы –
это усредненный человек, это конформист, приспособленец. Он живет настоящим и не
интересуется будущим. Человек массы не личность, потому что личность – это индиви-
дуальность. Она мыслит оригинально, имеет свои позиции и готова за них жертвовать
не только личными благами, но и жизнью. Личность – это Лицо в высоком смысле этого
слова. Человек массы не имеет собственного лица. Человек массы – обезличенный, при-
митивный человек. Он потребляет примитивную литературу. Конечно, отсюда не следует,
что высокая литература не востребована сегодня. Она востребована, но востребована не
большинством, а абсолютным меньшинством общества. Это то меньшинство, которое
желает сохранить свое лицо, мылить самостоятельно и обогащает свой субъективный мир
подлинными духовными ценностями.
Современное киноискусство – это уже не искусство, а индустрия псевдоискусства.
Бесконечные сериалы ничего общего не имеют с подлинными художественными филь-
мами. Они возбуждают низменные инстинкты, опускают человека до уровня животных.
В них насилие превращено в некий абсолют. А телевидение героями делает не тех, кто
живет своим трудом, кто служит, как говорится, верой и правдой Родине. Кто уважает
достоинство других и готов прийти им на помощь в случае необходимости, а наркоманов,
бандитов, грабителей, убийц и т.д. Нетрудно догадаться, что подрастающее поколение им
будет подражать.
Возьмем самый распространенный вид современного искусства – эстраду. Раньше
эстрада представляла собой высокий вид искусства. Эстрадные певцы воспевали истин-
ную любовь, призывали к добру и справедливости, к гуманизму и служению правде, к
патриотизму и к дружбе. Теперь в эпоху постмодернизма эстрада превратилась в гран-
диозное шоу. Сегодня эстрадные певцы, зарабатывающие огромные деньги, становятся
кумирами молодежи, которая готова проглотить любую бессмысленную песенку. Таким
образом, кумирами становятся не герои труда, не те, кто скромен, отважен и решителен,
кто талантлив и трудолюбив, а люди, которых раскручивают за колоссальные деньги, ко-
торые лишены всякого голоса, но могут бегать по сцене, прыгать, орать и экзальтировать
подростков, не имеющих ни жизненного опыта, ни подготовки для восприятия серьезной
музыки и содержательных песен. Они идут на концерты не для обогащения своего внут-

51
реннего мира, а лишь для примитивного развлечения. Здесь исчезают полностью всякие
моральные оценки. Все сводится к шоу, к примитивному восприятию важнейшего вида
духовной жизни. Сейчас востребованы не интеллектуалы, не ученые, не мыслители,
а эстрадники и всякого рода развлекатели публики, превратившейся в праздную публи-
ку. Причем исполнители поп-музыки не имеют особого желания учиться в музыкаль-
ных учебных заведениях. Они свысока смотрят на устоявшиеся традиционные методы
и формы изучения музыки. “В большей или меньшей степени обладая музыкальными
способностями, выучившись определенному набору исполнительских приемов и штам-
пов и объединившись с себе подобными, молодой человек начинает музыкальную карь-
еру, не без основания рассчитывая на невзыскательность и отнюдь не бóльшую, чем у
него самого, общую музыкальную культуру той аудитории, перед которой ему предстоит
выступать, а также на то, что качество его исполнения, превращенного в форменный
рев благодаря совершенной в техническом отношении и сверхмощной многотонной
аппаратуре, которую должен иметь в своем распоряжении каждый на что-либо ныне
рассчитывающий солист или ансамбль, вряд ли будет способен оценить подавленный
и физически, и психически, оглушенный обрушившимися на него десятками децибел
слушатель. Наконец, на превращение того или иного исполнителя в пользующуюся
повышенным спросом поп-звезду предприниматели затрачивают огромные средства,
которые рассчитывают с лихвой возместить в случае успеха своего подопечного”
[Акопян 2003, 285–286].
Мною уже выше много было сказано о современной философии, пронизанной духом
постмодернизма, т.е. духом медиократизации. Но недалеко ушли от философии другие об-
щественные дисциплины. В исторической науке, например, сегодня нет историков уровня
Тойнби, Блока, Февра, Броделя, Тарле, внесших огромный вклад в развитие исторической
науки. Здесь тоже доминируют медиократы. Не лучше обстоят дела в социологии. Нет ни
одной сколько-нибудь значимой фигуры, продвинувшей те или иные сюжеты социологи-
ческого знания.
Таким образом, мы живем в эпоху господства медиократов-постмодернистов, превра-
тивших духовое производство современного общества в чистую коммерцию, издающих
весьма посредственную продукцию, не имеющую ни научной, ни художественной ценно-
сти. Наша эпоха чем-то напоминает мрачную средневековую эпоху. Но на смену той эпохе
пришла эпоха Возрождения. Будем надеяться, что на смену постмодернистской эпохе
придет новая эпоха Возрождения.

Источники (Primary Sources in Russian)

Аристотель 1976 – Аристотель. Соч. в четырех томах. М., 1976. Т. 1 (Aristotle. Writings in four
volumes. V.1. M., 1976.Russian translation).
Вебер 1990 – Вебер М. Избранные произведения. М., 1990 (Weber M.. Selected Works. Russian
translation).
Гегель 1993 – Гегель Г.В.Ф. Философия истории. СПб., 1993 (Hegel G.W.F. The philosophy of
history. Translated from German into Russian by Voden A.).
Григорьев 1999 – Григорьев А. Из статьи “Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина” //
Солнце России. Русские писатели о Пушкине. М., 1999 (Grigoriev A. From the article “A view on
Russian literature since the death of Pushkin. In Russian”).
Декарт 1989 – Декарт. Соч. М., 1989. Т. 1 (Descartes. Set of works. Russian translation).
Делёз 1998 – Делёз Ж. Различие и повторение. СПб., 1998 (Deleuze G. Difference and repetition.
Russian translation).
Кант 1964 – Кант И. Соч. в 6 т. М., 1964. Т. 1 (Kant I. Set of works in 6 volumes. Vol. 1. Russian
translation).
Лиотар 1998 – Лиотар Ж.Ф. Состояние постмодерна. СПб., 1998 (Lyotard J.-F. The postmodern
condition. Translated from French into Russian be Shmatko N.A.).
Маркс, Энгельс 1955 – Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. М., 1955. Т. 1 (Marx K.,
Engels F. Works. Russian translation).
Ницше 1990а – Ницше Ф. Соч. в 2 тт. М., 1990. Т. 1 (Nietzsche F. Writings in two volumes.Vol. 1.
Russian Translation).

52
Ницше 1990б – Ницше Ф. Соч. в 2 тт. М., 1990. Т. 2 (Nietzsche F. Writings in two volumes.Vol. 2.
Russian Translation).
Платон 1994а – Платон. Собр. соч.: в 4 тт. М.: Мысль, 1993–1994. Т. 3. (Plato. Set of works in four
volumes, Vol. 3. Russian translation).
Платон1994б – Платон. Собр. соч.: в 4 тт. М.: Мысль, 1993–1994. Т. 4 (Plato. Writings in three
volumes. V. 3. Part 2. Russian translation).
Ортега-и-Гассет 2001 – Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Психология масс. Хрестоматия.
М.: Бахрах-М., 2006 (Ortega y Gasset J. The rebellion of masses. Russian translation).
Рорти 1997 – Рорти Р. Философия и Зеркало природы. Новосибирск, 1997 (Rorty R. Philosophy
and the Mirror of Nature. Russian translation).
Энгельс 1950 – Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1950 (Engels F. Dialectics of Nature. Russian
translation).
Юнгер 2001 – Юнгер Ф. Ницше. М., 2001 (Junger F. Nietzsche. Russian translation).
Ясперс 1994 – Ясперс К. Ницше и христианство. М., 1994 (Jaspers K. T. Nietzsche and Christianity.
Translated from German into Russian by Boroday T.Yu.).

Ссылки (References in Russian)

Акопян 2003 – Акопян К.З. Происхождение шлягера из духа фарса // Массовая культура и мас-
совое искусство. “За” и “против”. М., 2003.
Бек 2001 – Бек У. Что такое глобализация? Ошибки глобализма – ответы на глобализацию. М.,
2001.
Грей 2003 – Грей Дж. Поминки по Просвещению. М., 2003.
Самохвалова 2003 – Самохвалова В.И. Язык масскульта и современная мифология // Массовая
культура и массовое искусство. “За” и “против”. М., 2003.

References

Akopyan K.Z. The origins of smash hit and spirit of farce // Mass culture and mass art. “For” and
“Against”. M., 2003 (in Russian).
Beck U. What is globalization? Errors of Globalism – the answers to globalization. Cambridge: Polity
Press, 1999 (Russian translation 2001).
Dosse F. Histoire du structuralisme. 1. Le champ du signe, 1945–1966. Paris, 1992.
Hottois G. De la Renaissance à la Postmodernité. Paris; Bruxelles. 1998.
Samohvalova V.I. Language of mass culture and modern mythology // Mass culture and mass art “For”
and “Against”. M., 2003 (in Russian).
Serres M. Eclairsissements. Paris, 1992.

53
Вопросы философии. 2015. № 12. С. 54–64

Избыточное человечество? Мальтузианство и марксизм о проблеме


“лишних людей”
А.А. Бирюков

В статье рассматриваются проблемы перенаселения и бедности в контексте процессов


современной глобализации. Анализируются мальтузианский и марксистский подходы к
проблеме “лишних людей”. Автор выявляет ключевые отличия данных подходов и сопо-
ставляет их эвристический потенциал.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: перенаселение, бедность, мальтузианство, марксизм, историзм,
капитализм, абсолютное обнищание, неолиберализм.
БИРЮКОВ Александр Александрович – кандидат философских наук, старший
преподаватель, Амурский Гуманитарно-педагогический Государственный Университет,
г. Комсомольск-на-Амуре.
Цитирование: Бирюков А.А. Избыточное человечество? Мальтузианство и марксизм о
проблеме “лишних людей”// Вопросы философии. 2015. № 12. С. 54–64.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 54–64

A surplus humanity? Malthusianism and Marxism concerning the problem


of “extra people”
Biriukov Aleksandr A.

This article concerns the problems of overpopulation and poverty in terms of the processes
of modern globalization. The Malthusian and Marxist approach to the problem of “extra people”
is analyzed. The author points out the crucial differences between these approaches and compares
their heuristic potentials.
KEY WORDS: overpopulation, poverty, Malthusianism, Marxism, historicism, capitalism,
absolute destitution, neoliberalism.
BIRIUKOV Aleksandr A. CSc in Philosophy, senior lecturer at Amur State University of
Humanities and Pedagogy, Komsomolsk-on-Amur.
abir-nabir08@yandex.ru
Citation: Biriukov A.A. A surplus humanity? Malthusianism and Marxism concerning the
problem of “extra people” // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 54–64.

54
Избыточное человечество?
Мальтузианство и марксизм о проблеме
“лишних людей”
А.А. БИРЮКОВ

Лишние люди?
Согласно данным последнего “Доклада о человеческом развитии”, ежегодно предо-
ставляемым экспертами ООН, несмотря на все усилия, прилагаемые международным
сообществом, около 1,5 млрд. людей на нашей планете по-прежнему живут в условиях
многомерной бедности1.
По оценкам Организации по питанию и сельскому хозяйству ООН (FAO) сегодня в
мире насчитывается почти 870 миллионов людей, страдающих от недоедания. Это состав-
ляет 12,5% населения планеты (каждый восьмой человек)2. Ежегодно от голода умирают
30 миллионов человек, из которых 6 миллионов – дети. По данным Всемирной организа-
ции здравоохранения 783 миллиона человек не имеют доступа к чистой питьевой воде.
Согласно докладу ООН “Глобальные тенденции занятости в 2013 году” количество
безработных во всем мире в 2012 г. выросло до 197 миллионов человек3. Если это коли-
чество пересчитать, добавив к указанному числу маргинализированных рабочих нефор-
мального сектора, не имеющих постоянной работы, то количество безработных в мире
моментально увеличится в пять раз [Дэвис 2008, 119–123].
Все большее количество людей в мире, переселяющихся из сельской местности в го-
рода, оказываются запертыми в кольце пригородных трущоб, где они вынуждены сущест-
вовать в условиях жуткой антисанитарии, отсутствия водопровода, канализации и прочих
элементов инфраструктуры любого нормального города. Численность обитателей этих
гетто в мире неуклонно растет, составляя уже более 900 миллионов человек [Там же, 109].
Если сопоставить вышеприведенные данные, то нетрудно заметить, что их средняя
арифметическая величина примерно равна одному миллиарду. Колоссальная цифра! За
этой цифрой кроются судьбы реальных людей, живущих в ужасающих условиях стра-
даний и безысходности, людей которые не имеют возможности удовлетворить свои эле-
ментарные физиологические потребности, людей, обреченных на ежедневную борьбу за
выживание и поиск средств к существованию.
Эти люди оказались “в изгнании” не только в структурном, но и в экзистенциальном
отношении. Диалектика сущности и существования человека оказывается здесь полно-
стью вывернутой наизнанку. Сама жизнь окончательно превращается лишь в средство
поддержания физического существования человека, становясь каким-то внешним, чуж-
дым, не принадлежащим ему процессом, процессом самоотчуждения человека от своей
собственной сущности. В данной связи совершенно по-новому звучит главный вопрос
философии Альбера Камю: стоит ли такая жизнь того, чтобы ее прожить? Насколько во-
обще в подобных условиях человек может быть Человеком?
Если около одного миллиарда жителей нашей планеты оказались исключенными “из
той сферы деятельности, которая признается обществом экономически рациональной и
социально полезной” [Бауман 2002, 144], то возникает ряд резонных вопросов. Что может
предложить данное общество этому “избыточному населению”, кроме жалости, сочув-
ствия и озабоченности? Является ли подобная ситуация “сбоем” в работе всей системы
современного глобального капитализма, отклонением в ее развитии, или же это следствие
ее функционирования, закономерность, заложенная в логике ее воспроизводства? Проще
говоря, является ли “избыточность” проблемой самих “лишних людей”, или же это про-
блема той системы, которая не может ничего им предложить?

55
Несмотря на то, что круг очерченных выше проблем сегодня исследуется и обсуж-
дается многими специалистами, нам хотелось бы обратиться не к современным теориям,
а к двум классическим диаметрально противоположным подходам к проблеме “лишних
людей”, к которым, так или иначе, тяготеет большинство современных исследователей.
Речь идет о мальтузианстве и марксизме.
“Великий закон” Томаса Мальтуса
Главные положения теории народонаселения Мальтуса хорошо известны. В начале
своего труда он формулирует великий закон, действующий неизменно как в животном и
растительном мирах, так и в обществе. Закон этот “…состоит в проявляющемся во всех
живых существах постоянном стремлении размножаться быстрее, чем это допускается
находящимся в их распоряжении количеством пищи” [Мальтус 1895 web, 10].
Растения, и животные, испытывая на себе действие этого закона, лишают себя средств
существования, что приводит к постепенной стабилизации их численности: “Недостаток
места и пищи уничтожает в обоих царствах то, что переходит границы, указанные для
каждой породы” [Там же, 11].
В отличие от животных и растений, люди могут самостоятельно увеличивать ко-
личество средств существования. Расширяя количество земель пригодных для ведения
сельского хозяйства, вводя в оборот новые культуры, интенсифицируя использование уже
занятых угодий, человек в силах приостановить действие великого закона. Но сути дела
это не меняет: “Эти улучшения, по самим свойствам почвы, не только не могут сопровож-
даться постоянно возрастающими успехами, но, наоборот, последние будут постепенно
уменьшаться, в то время как население, если оно находит средства существования, возра-
стает безгранично, и это возрастание становится, в свою очередь, деятельною причиною
нового возрастания” [Там же, 15].
Выводы, сделанные Мальтусом, неутешительны: “…если возрастание населения не
задерживается какими-либо препятствиями, то это население удваивается через каждые
25 лет и, следовательно, возрастает в каждый последующий двадцатипятилетний период
в геометрической прогрессии” [Там же, 14], а “…средства существования, при наиболее
благоприятных условиях применения человеческого труда, никогда не могут возрастать
быстрее, чем в арифметической прогрессии” [Там же, 18].
Таким образом, непрерывное стремление населения к размножению, превышающему
средства существования, является причиной бедствия низших классов общества и препят-
ствием к какому-либо улучшению их положения [Там же, 27].
На эту ситуацию, по мнению Мальтуса, невозможно повлиять путем простого пере-
распределения средств между богатыми и бедными. “Если мы дадим бедному денег, при
условии, что количество продовольствия в обществе не изменится, то мы дадим ему право
на получение большей части запасов, чем он получал прежде, а между тем это может
быть достигнуто, лишь путем уменьшения доли остальных членов общества” [Там же,
57]. По тем же причинам бесполезна и благотворительность: “Никакое пожертвование со
стороны богатых, в особенности денежное, не может устранить среди низших классов
нищету, или предотвратить ее возвращение на продолжительное время” [Там же, 56]. Кро-
ме того, “…раздавая помощь без всякого разбора, мы поощряем беспечность и леность”
[Там же, 129].
Законодательные меры по поддержке низших слоев общества и взимание в их поль-
зу особого налога, по Мальтусу, ведут лишь к усугублению ситуации. “Законы о бедных
служат постоянным и систематическим средством поощрения браков, так как эти законы
освобождают бедных от ответственности, налагаемой природой на каждого человека,
становящегося отцом семейства” [Там же, 104]. Бедные привыкают к жизни за счет обще-
ства. Родители оставляют своих детей, мужья бросают жен, веря, что государство, приход
или благотворители возьмут заботу о них на себя. Поэтому, считает Мальтус, поддержка
бедных сама по себе является источником, порождающим нищету, порок и лень низших
классов [Там же, 124–134].
Единственный способ улучшения положения бедных Мальтус видит в исполнении
ими своего священного долга. Долг этот “…сводится к тому, чтобы не производить на

56
свет детей до тех пор, пока не имеешь средств для их прокормления и воспитания” [Там
же, 96]. Подобный ход событий приведет к постепенному сокращению прироста населе-
ния, стабилизации его численности и выравниванию баланса между людьми и средствами
существования. В конечном счете, это приведет к преодолению нищеты и к “улучшению
участи и увеличению счастья низших классов общества” [Там же, 249].
Теория народонаселения Мальтуса подвергалась справедливой критике еще при
жизни автора. Среди основных критических замечаний, высказанных против положений
его научного труда, можно выделить: 1) указание на математическую небрежность ав-
тора при расчетах двадцатипятилетних циклов удвоения населения и его возрастания в
геометрической прогрессии; 2) игнорирование миграционного фактора при рассмотрении
роста численности населения; 3) отрицание влияния научно-технического прогресса на
возможность увеличения средств существования; 4) противоречие основных положений
теории Мальтуса и приводимых им самим исторических и этнографических данных.
К этим замечаниям, не утратившим актуальности и сегодня, можно добавить еще одно по-
ложение, учесть которое, правда, Мальтус был не в состоянии. Речь идет о так называемом
“демографическом переходе” – глобальном изменении типа воспроизводства населения,
наблюдаемом при повсеместном переходе к индустриальному обществу. Он наступает
после фазы “демографического взрыва” и сопровождается постепенным снижением пока-
зателей рождаемости и смертности до уровня простого воспроизводства населения.
Ряд положений теории народонаселения Мальтуса, несомненно, применимы к истории
доиндустриальных обществ, зачастую попадавших в описанную выше “мальтузианскую
ловушку”. Однако она мало что может нам сказать о современных процессах развития
индустриального капиталистического общества, в котором процесс демографического
перехода уже практически завершился. Биологизация истории развития человеческого
общества, сведение ее к постоянной борьбе за средства существования не могут раскрыть
всей полноты и динамики действительного исторического процесса. Проецируя реалии
современной ему эпохи на прошлое и будущее развитие человечества, Мальтус совершил
ошибку свойственную многим выдающимся мыслителям, он представил современные
ему общественные отношения (буржуазные общественные отношения) в качестве “ес-
тественных” и единственно возможных общественных отношений вообще. Метафизич-
ность данной концепции подчеркивается постоянным и неизменным давлением “великого
закона”, который невозможно обойти или приостановить.
“Относительное перенаселение” Карла Маркса
Метафизике мальтузианства марксизм противопоставляет диалектику и принцип
историзма. Используя принцип историзма как метод познания объективной действитель-
ности, Маркс и Энгельс распространили его действие и на человеческое общество. Реа-
лизация данного принципа позволила воспроизводить развитие социальных явлений, вы-
являть необходимую связь между историческими событиями, рассматривать социальные
объекты в их движении, обнаруживать законы, обусловливающие переход данного целого
из одного качественного состояния в другие и т.д. Не зря выдающийся французский фило-
соф Луи Альтюссер назвал Маркса подлинным первооткрывателем континента Истории в
пространстве научных теорий [Альтюссер 2005, 86–88].
Для Маркса капитализм – это лишь одна из общественно-экономических формаций,
а не “вечный”, соответствующий некой “человеческой природе” общественный строй.
Исторический подход к капитализму в корне отличал метод Маркса от метафизического
подхода классиков политической экономии. Ни А. Смит, ни Д. Рикардо, ни Т. Мальтус не
рассматривали капиталистический способ производства как явление, возникшее на опре-
деленной исторической ступени и имеющее свои определенные временные рамки.
Последовательная реализация принципа историзма позволила Марксу глубже разо-
браться в вопросах законов народонаселения при капитализме. Маркс отмечает, что “абст-
рактный закон населения существует только для растений и животных, пока в эту область
исторически не вторгается человек” [Маркс 1960, 646]. По его мнению, “…всякому ис-
торически особенному способу производства в действительности свойственны свои осо-
бенные, имеющие исторический характер законы народонаселения” [Там же]. Специфика

57
закона народонаселения при капитализме является отражением глубокой антагонистич-
ности данного способа производства и тех действий, к которым вынуждены прибегать
участники процесса накопления капитала.
Главным мотивом и конечной целью капиталистического производства является по-
лучение прибыли. Следовательно, желание каждого капиталиста получать прибыль на
рынке приводит их к жесткой конкуренции друг с другом, в ходе которой они стремятся
к постоянному снижению издержек производства (снижению зарплаты рабочим, удешев-
лению элементов постоянного капитала и т.д.) и повышению производительности труда.
Однако стремление увеличить уровень производительности труда приводит к уменьше-
нию массы труда по отношению к массе средств производства, приводимой этим трудом
в движение. “Это изменение технического строения капитала, возрастание массы средств
производства по сравнению с массой оживляющей их рабочей силы, в свою очередь, от-
ражается в стоимостном строении капитала, в увеличении постоянной составной части
капитальной стоимости за счет ее переменной составной части” [Там же, 636]. А так как
спрос на рабочую силу определяется “…не размером всего капитала, а размером его пе-
ременной составной части, то он прогрессивно уменьшается по мере возрастания всего
капитала…” [Там же, 643].
В этом пункте анализа Маркс подходит к одному из ключевых положений своего ис-
следования: к существованию в рамках капиталистического способа производства избы-
точного рабочего населения, т.е. промышленной резервной армии. “…Капиталистическое
накопление постоянно производит, и притом пропорционально своей энергии и своим
размерам, относительно избыточное, т.е. избыточное по сравнению со средней потреб-
ностью капитала в возрастании, а потому излишнее или добавочное рабочее население”
[Там же, 644].
В то же время, избыточное рабочее население, будучи необходимым продуктом накоп-
ления капитала “…в свою очередь становится рычагом капиталистического накопления и
даже условием существования капиталистического способа производства. Оно образует
промышленную резервную армию, которой может располагать капитал…” [Там же, 646].
На основе анализа промышленной резервной армии Марксом сделан вывод о глубокой
антагонистичности капиталистического способа производства. “Рабочее население, про-
изводя накопление капитала, тем самым в возрастающих размерах производит средства,
которые делают его относительно избыточным населением” [Там же, 645].
Вся глубина этого противоречия нашла свое отражение во всеобщем законе капитали-
стического накопления, сформулированным К. Марксом. “Чем больше общественное бо-
гатство, функционирующий капитал, размеры и энергия его возрастания, а следовательно,
чем больше абсолютная величина пролетариата и производительная сила его труда, тем
больше промышленная резервная армия. Свободная рабочая сила развивается вследствие
тех же причин, как и сила расширения капитала. Следовательно, относительная величина
промышленной резервной армии возрастает вместе с возрастанием сил богатства. Но чем
больше эта резервная армия по сравнению с активной рабочей армией, тем обширнее по-
стоянное перенаселение, нищета которого прямо пропорциональна мукам труда активной
рабочей армии. Наконец, чем больше нищенские слои рабочего класса и промышленная
резервная армия, тем больше официальный пауперизм. Это – абсолютный, всеобщий
закон капиталистического накопления. <…> Следовательно, – подводит итог своим рас-
суждениям К. Маркс, – накопление богатства на одном полюсе есть в то же время накоп-
ление нищеты, муки труда, рабства, невежества, огрубления и моральной деградации на
противоположном полюсе, т.е. на стороне класса, который производит свой собственный
продукт как капитал” [Там же, 659–660].
Таким образом, если для Мальтуса перенаселение абсолютно и является следствием
давления великого закона, то для Маркса перенаселение относительно, относительно из-
быточным его делает не абстрактный внеисторический закон, а конкретно-исторические
условия капиталистического способа производства. Перенаселение, нищета и пауперизм,
стало быть, являются не следствием пороков низших классов общества, но закономерным
результатом процесса воспроизводства капитала в расширенном масштабе.

58
Абсолютное обнищание сегодня
Сегодня марксистский тезис об абсолютном обнищании пролетариата многими апри-
орно считается неким анахронизмом, реликтом эпохи дикого “первоначального накоп-
ления”, которую и описывал Маркс. В настоящее время никто особо не утруждает себя
опровержением данного тезиса, его просто-напросто не принято рассматривать всерьез.
Как можно говорить об обнищании в условиях небывалого роста благосостояния, битком
набитых гипермаркетов и потребительского бума современности? По словам Э. Гидденса:
“Маркс был прав, говоря о постоянстве и живучести бедности в индустриальных странах
и неравенства в распределении богатства и дохода. Но он ошибался, когда думал, что до-
ходы большинства населения останутся чрезвычайно низкими и что диспропорция между
богатством меньшинства и нищетой большинства будет увеличиваться. Большинство лю-
дей в западных странах сегодня обеспечены в материальном отношении гораздо лучше,
чем аналогичные группы во времена Маркса” [Гидденс 1999, 205].
На самом деле в подобных высказываниях кроется определенное недопонимание.
Многие исследователи, отрицающие марксистский тезис об абсолютном обнищании про-
летариата, исходят из анализа положения рабочего класса в развитых странах, где матери-
альное положение широких слоев населения в ХХ в. значительно улучшилось. Однако сам
К. Маркс отмечал, что пролетариат может существовать только во всемирно-историческом
смысле… [Маркс, Энгельс 1955, 35]. Поэтому его положение необходимо рассматривать в
масштабах всей планеты.
Экономист Всемирного банка Бранко Миланович провел тщательные измерения не-
равномерности распределения доходов по всему миру за период с 1988 по 1993 г. Исполь-
зуя огромное количество данных по экономике домохозяйств, охватывающие весь мир, он
обнаружил, что 5% самых богатых людей мира получили в 1993 г. средний доход в 114 раз
больший, чем 5% самых бедных, тогда как в 1988 г. эти показатели различались лишь в 78
раз (!). За столь короткий временной отрезок 5% самых бедных жителей нашей планеты
стали еще беднее, потеряв 25% реального дохода [Йейтс 2004 web].
Поляризация доходов в современном мире росла на протяжении всего ХХ в. По
данным ООН разрыв в доходах 20% населения планеты, проживающих в самых богатых
странах, и 20% населения, проживающих в самых бедных странах, составил 30:1 в 1960 г.,
60:1 в 1990 г., 74:1 в 1995 г.4. В XXI в. эта тенденция продолжает усиливаться. В мире за
последние 15 лет доход на душу населения снизился в более чем ста странах. Сегодня
около 1,5 миллиарда людей живет менее чем на 1 доллар в день, а 2,8 миллиарда – менее
чем на 2 доллара [Готнога 2007, 46; Бауман 2002, 144–145].
Кроме того, обнищание и относительное перенаселение в истории капитализма всегда
шли параллельно с противоположными тенденциями, составляющими вместе “прекрасное
триединство капиталистического производства” – перепроизводством и перепотреблени-
ем [Маркс 1960, 648]. Именно эти “три наиболее деликатных чудовища” и были открыты,
но неверно осмыслены Мальтусом. В “Набросках к критике политической экономии” Эн-
гельс отмечал по этому поводу: “Если бы Мальтус не смотрел на дело так односторонне,
то он должен был бы увидеть, что избыточное население или избыточная рабочая сила
всегда связана с избыточным богатством, избыточным капиталом и избыточной земель-
ной собственностью” [Энгельс 1954, 565–566].
Эта связь никуда не делась и сегодня. Более того, масштаб данной структурной дис-
пропорции возрос до небывалых размеров. Это можно легко обнаружить, обратившись к
известным статистическим данным. На начало XXI в. богатство трех человек превышало
доход 48 наименее развитых стран с населением 600 миллионов жителей [Готнога 2007,
46–47; Бауман 2002, 145]. Если жители стран центра, которые составляют 20% населения
планеты, потребляют 86% всех материальных благ, создаваемых в мире, то 20% землян,
проживающих в наименее развитых обществах, довольствуется 1,3%. К концу ХХ сто-
летия глобальное неравенство достигло невероятного для коэффициента Джинни уровня
0,67. “В математическом отношении это эквивалентно ситуации, когда две трети бедней-
шего населения мира не имеет ничего, а богатейшая треть – все” [Дэвис 2008, 118].

59
Таким образом, абсолютное обнищание есть неотъемлемая историческая тенденция
капиталистического накопления. “Я думаю, – заявляет И. Валлерстайн, – Маркс оказался
прав в одном из самых скандальных своих прогнозов, от которого впоследствии открести-
лись сами марксисты. Эволюция капитализма как исторической системы действительно
ведет к поляризации и к абсолютному, а не только относительному обнищанию боль-
шинства” [Валлерстайн 1996, 42]. К.-Х. Рот, в свою очередь, отмечает: “Уже самый по-
верхностный взгляд на социально-экономическое развитие последних 20 лет показывает,
что столь часто оспариваемой Марксовой теории обнищания суждено возвращение” [Рот
1999 web, 13].
Процесс перераспределения прибылей в пользу широких слоев населения в ядре
капиталистической системы отчасти скрывал данную тенденцию, создавая видимость
улучшения ситуации, но процессы, происходящие на ее периферии, свидетельствуют об
обратном. Кроме того, благополучие большинства людей в западных странах сильно пре-
увеличивается. Напомним, что сегодня более 40 миллионов человек в США живут ниже
официальной черты бедности, а реальная оплата труда в западных странах постоянно
снижается [Готнога 2007, 47–48]. Более того, по мере углубления современного мирового
финансового кризиса и в Европе и в США происходит разрушение последних элементов
Welfare State, сопровождающееся агрессивным внедрением режима “жесткой экономии”,
предполагающего дальнейшее сокращение социальных расходов и объемов финансирова-
ния бюджетной сферы.
Призраки Мальтуса
В данной связи хотелось бы перейти к анализу идеологической составляющей маль-
тузианства. Уже сама проблема перенаселения и пауперизма, поставленная Мальтусом,
имела ярко выраженный идеологический крен. И “рецепт”, выписанный им для решения
данной проблемы, выдавал эту идеологическую составляющую со всей очевидностью.
О социальной позиции Мальтуса (“адвокат лендлордизма”) и его ангажированности Маркс
писал очень часто и достаточно жестко. Это же касается и проблемы “лишних людей”. Хотя
Мальтус и заострил внимание на проблеме перенаселения, «но, – резюмирует Маркс, – кон-
сервативные интересы, слугою которых был Мальтус, мешали ему видеть, что чрезмерное
удлинение рабочего дня вместе с необычайным развитием машин и эксплуатацией женского
и детского труда должно было сделать “избыточной” значительную часть рабочего класса…
Само собой разумеется, было гораздо удобнее, гораздо более соответствовало интересам
господствующих классов, которым Мальтус поклонялся с чисто поповским усердием,
объяснять это “перенаселение” вечными законами природы, а не исключительно истори-
ческими естественными законами капиталистического производства» [Маркс 1960, 538].
Открытые Мальтусом “вечные законы природы” пришлись по душе английским
парламентариям, став фундаментом для разработки нового законодательства о бедных.
Действовавшие на тот момент английские законы о бедных, принятые еще в 1601 г., опре-
деляли бедность скорее как несчастье, предлагая решать эту проблему методами общест-
венного вспомоществования и благотворительности, возлагая ответственность за заботу
о бедных на местные приходы. Однако в 30-е гг. XIX в. подобный взгляд на бедность был
пересмотрен. Вооружившись мальтузианской доктриной, английская буржуазия пришла
к выводу, что система поддержки бедных и есть тот самый источник, подпитывающий
пауперизм и нищету в стране. Как отмечалось в одном из официальных докладов, система
поддержки бедных и безработных “тормозит развитие промышленности, поощряет необ-
думанные браки, содействует увеличению населения и парализует влияние роста населе-
ния на заработную плату; что она представляет собой национальный институт, который
отбивает у трудолюбивых и честных людей желание работать, а ленивых, распущенных
и легкомысленных поощряет; что она разрушает семейные узы, систематически препят-
ствует накоплению капиталов, расходует существующие капиталы и разоряет налогопла-
тельщиков; что она кроме того как бы назначает премию за внебрачных детей в форме
алиментов”. Цит. по: [Энгельс 1955, 505–506].
Как видно, эти выводы, сделанные комиссией по подготовке нового закона о бедных,
практически слово в слово повторяют главные положения теории Мальтуса. Как отмечал

60
Карл Маркс, именно влияние мальтузианских идей среди английских парламентариев
привело к пересмотру отношения к бедным. “С этой человеколюбивой теорией (теорией
Мальтуса. – А.Б.) английский парламент соединяет взгляд на пауперизм как на нищету ра-
бочих, в которой якобы виноваты сами рабочие, и поэтому он рассматривает эту нищету не
как несчастье, которое следует предотвращать, а скорее как преступление, которое нужно
подавлять и наказывать” [Маркс 1954, 436]. Результатом этого изменившегося отношения
к проблеме пауперизма явился новый закон о бедных, принятый английским парламентом
в 1834 г. Согласно данному закону любые формы помощи бедным деньгами или продукта-
ми отменялись, уступая место одной-единственной – помещению в работные дома, режим
в которых мало чем отличался от тюремного. Маркс так описывает эту эволюцию взглядов
на проблему бедности: “Англия, стало быть, сначала пыталась уничтожить пауперизм при
помощи благотворительности и административных мероприятий. Затем она увидела
в стремительном развитии пауперизма не необходимое следствие современной промыш-
ленности, а, наоборот, следствие английского налога в пользу бедных. Всеобщая нужда
представилась ей лишь как частный вопрос английского законодательства. То, что рань-
ше объясняли недостатком благотворительности, теперь стали объяснять избытком
благотворительности. Наконец, на нищету стали смотреть как на вину самих нищих, за
которую они подлежат каре” [Там же].
Говоря об идеологическом наследии мальтузианства, следует добавить и то, что воз-
зрения Мальтуса оказали серьезное влияние на формирование различных теорий социал-
дарвинистского характера. Уже при жизни Мальтуса его не в меру ревностный после-
дователь, выпустивший брошюру под псевдонимом Маркус, призывал подвергать всех
новорожденных детей рабочих быстрой и безболезненной смерти. В дальнейшем идеи
Мальтуса были восприняты и переработаны сторонниками евгеники, расизма и геополи-
тической борьбы за “расширение жизненного пространства” [Саркисянц 2003, 69–72].
Путь от идеи сдерживания и регулирования численности населения до практики улучше-
ния “человеческой породы” и газовых камер Третьего Рейха оказался весьма коротким.
Естественно, Мальтуса нельзя провозглашать “предтечей” нацизма, однако косвенное
влияние его идей на становление вышеуказанных течений очевидно. Поэтому сегодня
мало кто отстаивает взгляды Мальтуса в “первозданном” авторском варианте. Речь идет
скорее о верности “духу”, а не “букве” мальтузианства. Присутствие этого “духа” сегодня
проявляется в многочисленных концепциях алармистского характера, где современные
глобальные процессы рассматриваются в русле идей мальтузианства и социал-дарвиниз-
ма. “Сокращение средств существования” и “выживание сильнейшего” сменились “не-
хваткой ресурсов” и “борьбой за их перераспределение”. Конфликты бедных и богатых
внутри государства выросли в масштабе до “столкновения цивилизаций”. Неконтроли-
руемый рост населения принял образ массовой нелегальной миграции, просачивающейся
в страны “первого мира” и разлагающей “культурную идентичность” представителей
“западной цивилизации”.
В таких превращенных формах влияние мальтузианства в современном мире ощуща-
ется все сильнее. Корни данного влияния, на наш взгляд, необходимо искать в трансфор-
мации современного миропорядка, начавшейся еще в конце 70-х гг. Данная трансформа-
ция повлекла за собой демонтаж социально ориентированной экономики кейнсианского
периода в центре капиталистической системы. На смену ей пришла неолиберальная поли-
тика, основным содержанием которой стало повсеместное внедрение институтов “свобод-
ного рынка” и удаление государства из всех сфер общественной жизни.
Главное сходство мальтузианской теории и неолиберальной практики заключено не в
призыве к уменьшению рождаемости (хотя применительно к “третьему миру” подобные
рекомендации мы слышим постоянно), а в признании того факта, “…что сам народ яв-
ляется главнейшим виновником своих страданий” [Мальтус 1895 web 106]. Ссылаясь на
действие “извечных”, не поддающихся контролю законов рынка и конкуренции, можно
легко представить бедных в качестве “неудачников” этой игры, которые недостаточно ак-
тивно боролись за жизненные блага. Подобный подход позволяет правящему классу снять
с себя ответственность за судьбы миллионов “простых” граждан, безработных, пенсио-

61
неров и других социально незащищенных групп, объявив их самих виновниками своего
бедственного положения.
Изменение политики по отношению к бедным, наблюдаемое при переходе от кейн-
сианства к неолиберализму в ХХ в., на наш взгляд, зеркально отражает описанные выше
события в Великобритании XIX столетия.
Параллель напрашивается сама собой. Послевоенное строительство Welfare State в
США и Западной Европе опиралось на кейнсианские идеи проведения социально ориен-
тированной внутренней политики, вмешательства государства в экономическую жизнь,
создания эффективного платежеспособного спроса и ликвидации классовых конфликтов
в обществе. Для этого внедрялись в жизнь различные социальные программы, которые
были направлены на расширение системы социального обеспечения, проведение полити-
ки полной занятости и перераспределение средств в интересах социальных групп, полу-
чающих наиболее низкие доходы.
Однако во время “большого спада” 70-х гг. стало очевидно, что кейнсианская по-
литика более не отвечает интересам правящих элит. В изменившихся условиях главные
кейнсианские положения шли вразрез с фундаментальными принципами накопления
капитала, оказывая постоянное давление на норму прибыли в сторону понижения. Так,
функционирование “экономики полной занятости” предполагало, что рабочие получат
гарантии трудоустройства, социального обеспечения и постоянного роста заработной пла-
ты. Подобная политика не устраивала обладателей крупного капитала, поскольку «…она
не только узаконивала классовую борьбу как рычаг “справедливого” перераспределения
доходов, но в тенденции лишала их промышленной резервной армии и такого решающего
инструмента навязывания дисциплины, как безработица» [Рот 1999 web, 9].
Рост зарплат, наблюдавшийся первые послевоенные десятилетия, привел к увеличе-
нию расходов на рабочую силу во всем мире, что также оказалось “непозволительной
роскошью” в изменившихся условиях спада производства. Решение не заставило себя
долго ждать. Начало положило неолиберальное контрнаступление во главе с Тэтчер и
Рейганом. Приватизация, разгром профсоюзов, урезание социальных расходов, массовые
увольнения – стандартный набор средств по оптимизации посткейнсианской модели ка-
питализма. Социальные последствия подобной “оптимизации” оказались катастрофичны:
резкий всплеск безработицы, снижение реальной зарплаты, сокращение пособий и пен-
сий, снижение расходов на социальные нужды, неравномерное распределение доходов и
социальных благ.
Тем самым, безработица и бедность из негативных явлений, с которыми государство
призвано было бороться, вновь превратились в “неизбежное зло” и даже в необходимое
средство “оздоровления” экономики. В условиях переизбытка “едоков” и нехватки “пи-
рога” мальтузианские идеи пришлись как нельзя кстати. Неолиберальную политику уре-
зания социальных расходов и “затягивания поясов”, которую мы наблюдаем сегодня по
всему миру, можно охарактеризовать следующим высказыванием Мальтуса: “Необходимо
открыто отказаться от признания за бедными воображаемого права содержаться на
общественный счет” [Мальтус 1895 web, 126]. Сегодня в этом праве открыто отказывают
гражданам Греции, Испании, Италии, Португалии и других наиболее пострадавших от
кризиса государств.

* * *

Таким образом, исторической тенденцией капитализма является воспроизводство


абсолютной бедности. “Миллиард людей исключен из мировой системы, – отмечает Майк
Дэвис, – и может ли кто-то представить правдоподобный неолиберальный сценарий, по-
зволяющий вернуть их в эту мировую систему в качестве производственных рабочих или
массовых потребителей?” [Дэвис 2008, 122–123]. Таких сценариев действительно нет, но
есть контуры другой стратегии, проявляющейся сегодня все сильнее – стратегии исклю-
чения и изоляции людей, лишних с экономической и социальной точек зрения. Отчетливее
всего эта стратегия сегодня обнаруживается в реорганизации пространства крупных горо-

62
дов, приводящей к резкому уменьшению возможности пересечения между жизнью бога-
тых и бедных, ведущей к постепенной сегрегации и окончательной изоляции беднейших
слоев населения5.
Визуальным воплощением данной стратегии сегодня является распространение во
всех мировых мегаполисах “архитектуры страха”, включающей в себя строительство
блокпостов, контрольно-пропускных пунктов, домов-крепостей, окруженных высокими
стенами, увенчанными колючей проволокой, возведение железных ворот и заборов, на-
ходящихся под электрическим напряжением и т.д. По одну сторону этих стен находятся
обособленные, закрытые элитные зоны, защищенные от всех посторонних высокими
ограждениями и частыми охранными армиями. По другую, разрастающиеся мировые тру-
щобы, превратившиеся в свалку избыточного человечества. Вопрос состоит в том, долго
ли смогут эти стены сдерживать отчаянье и боль людей, которые сами себя лишними не
считают.

Источники (Primary Sources in Russian)

Мальтус 1895 web – Мальтус Т. Опыт закона о народонаселении. М., 1895. http://demoscope.
ru/weekly/knigi/maltus/maltus.html (Maltus T. An Essay on the Principle of Population. Translated from
English into Russian by I.A. Verner).
Маркс 1954 – Маркс К. Критические заметки к статье “Пруссака” “Король прусский и социаль-
ная реформа” / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. М., 1954. Т. 1 (Marx K. Critical Notes on the
Article “The King of Prussia and Social Reform” by “A Prussian”. Russian translation).
Маркс 1960 – Маркс К. Капитал. Т. 1 / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. М., 1960. Т. 23
(Marx K., Engels F. Capital. Russian translation).
Маркс, Энгельс 1955 – Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология / Маркс К., Энгельс Ф. Сочи-
нения. Изд. 2-е. М., 1955. Т. 3 (Marx K., Engels F. On German ideology. Russian translation).
Энгельс 1954 – Энгельс Ф. Наброски к критике политической экономии / Маркс К., Энгельс Ф.
Сочинения. Изд. 2-е. М., 1954. Т. 1 (Engels F. Outlines of a critique of political economy. Russian Trans-
lation).
Энгельс 1955 – Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии / Маркс К., Энгельс Ф. Сочи-
нения. Изд. 2-е. М., 1955. Т. 2 (Engels F. The condition of the working class in England. Russian transla-
tion).

Ссылки (References in Russian)

Альтюссер 2005 – Альтюссер Л. Ленин и философия. М.: Ad Marginem, 2005.


Валлерстайн 1996 – Валлерстайн И. Россия и капиталистическая мир-экономика, 1500–2010 //
Свободная мысль. 1996. № 5. С. 30–42.
Гидденс 1999 – Гидденс Э. Социология. М.: Едиториал УРСС, 1999.
Готнога 2007 – Готнога А. В. Прогнозирование истории: теория и методология. М.: Владос,
2007.
Дэвис 2008 – Дэвис М. Планета трущоб // Логос. 2008. № 3. С. 108–129.
Йейтс 2004 web – Йейтс М. Бедность и неравенство в глобальной экономике // Left.ru, 2004.
№ 4 http://left.ru/2004/4/yates103.html.
Рот 1999 web – Рот К.-Х. Возвращение пролетариата. М., 1999. http://www.left-dis.nl/r/roth.pdf.
Саркисянц 2003 – Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма. От британской к
австробаварской “расе господ”. СПб.: Академический проект, 2003.

References

Althusser L. Lénine and philosophy. Paris, 1972 (Russian translation 2005).


Bauman Z. The Individualized Society. Cambridge, UK; Malden, MA: Polity Press, 2001 (Russian
translation 2002).
Davis M. Planet of Slums // New Left Review. 2004, №26, p. 5–34 (Russian translation 2008).
Giddens A. Sociology. Cambridge: Polity Press, 1989 (Russian translation 1999).

63
Gotnoga A.V. Forecasting History: theory and methodology. Moscow: Vlados, 2007 (In Russian).
Roth K.H. The return of proletariat, Köln: ISP, 1994 (Russian translation 1999).
Sarkisyanz М. English roots of German fascism. From British to the Austro-Bavarian “master race”.
1997 (Russian translation 2003).
Wallerstein I. Russia and Capitalist World-Economy, 1500 – 2010 // Svobodnaya Mysl. 1996. № 5.
p. 30–42.
Yates M. Poverty and Inequality in the Global Economy // Monthly Review. 2004, Vol. 55, № 9 (Rus-
sian translation 2004).

Примечания
1
/http://www.mfa.gov.by/upload/HDR_2013_RU.pdf.
2
http://www.g20civil.com/upload/iblock/0ad/i2845r00.pdf.
3
http://www.ilo.org/wcmsp5/groups/public/---dgreports/---dcomm/---publ/documents/publication/
wcms_202215.pdf.
4
http://hdr.undp.org/sites/default/files/reports/260/hdr_1999_en_nostats.pdf.
5
Пожалуй, самый известный случай изоляции бедных районов произошел в Рио-де-Жанейро,
где в ходе подготовки города к проведению Олимпиады 2016 г. было принято решение огородить
местные трущобы – фавелы – от остального города трехметровой стеной. О других случаях разде-
ления городского пространства на бедные и богатые сектора см.: Дэвис М. Барон Осман в тропиках
http://scepsis.net/library/id_2260.html.

64
ФИЛОСОФИЯ И НАУКА
Вопросы философии. 2015. № 12. С. 65–76

Прогностические подходы и этические основания техно-социальной экспертизы*


И.А. Асеева, С.В. Пирожкова

Статья посвящена изучению использования в техно-социальной экспертизе методологических


подходов, в которых основное внимание уделяется построению прогнозных оценок и контролю над
техническими инновациями. Техно-социальная экспертиза понимается как междисциплинарный
проект, привлекающий для повышения своей точности не только элитное научное сообщество, но
и широкие массы общественности, обладающие “коллективным разумом”, способностью к самоор-
ганизации и эмерджентным творческим инсайтам. Наиболее подробно рассмотрены два взаимодо-
полнительных методологических подхода: форсайт – как метод экспертных оценок техносферы, и
краудсорсинг – метод привлечения добровольцев для решения нестандартных задач и построения
прогнозов.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: философия науки и техники, междисциплинарность, техносфера, тех-
носоциальная экспертиза, прогнозирование, форсайт, краудсорсинг.
АСЕЕВА Ирина Александровна – доктор философских наук, доцент, заведующая кафедрой
философии и социологии Юго-Западного государственного университета.
ПИРОЖКОВА Софья Владиславовна – кандидат философских наук, старший научный сотруд-
ник кафедры философии и социологии Юго-Западного государственного университета, научный
сотрудник Института философии РАН.
Цитирование: Асеева И.А., Пирожкова С.В. Прогностические подходы и этические основания
техно-социальной экспертизы // Вопросы философии. 2015. № 12. С. 65–76.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 65–76.

Prognostic Approaches and Ethical Foundations of Techno-Social Expert Assessment


Irina A. Aseeva, Sopfya V. Pirozhkova

The paper studies using methodological approaches in techno-social expert assessment which focus
on building a forward-looking estimates and control over technological innovations. Techno-social expert
assessment is understood as an interdisciplinary project that attracts not only an elite scientific community,
but also the broad masses of the public having a “collective intelligence”, ability to self-organization and
emergent creative insights for improving its accuracy. Two mutually complementary methodological ap-
proaches: foresight as a method of expert assessment of technosphere, and crowdsourcing – a method of at-
tracting volunteers to solve non-standard issues and building forecasts – are observed in details.
KEY WORDS: philosophy of science and technology, interdisciplinary, technosphere, techno-social
expert assessment, forecasting, foresight, crowdsourcing.
ASEEVA Irina A. – DSc in Philosophy, Associate Professor, Chair of Department of Philosophy and
Sociology of Southwest State University.
irinaaseeva2011@yandex.ru
PIROZHKOVA Sophia V. – CSc in Philosophy, Senior Research Fellow of Department of Philosophy
and Sociology of Southwest State University, Research Fellow of Institute of Philosophy of RAS.
pirozhkovasv@gmail.com
Citation: Aseeva I.A., Pirozhkova S.V. Prognostic Approaches and Ethical Foundations of Techno-
Social Expert Assessment // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 65–76.

* Работа выполнена при поддержке гранта РНФ, проект № 15-18-10013 “Социо-антропологи-


ческие измерения конвергентных технологий”. The work was supported by grant of the Russian Science
Foundation, project No. 15-18-10013 “Socio-anthropological measurements of convergent technologies”.
© Асеева И.А., Пирожкова С.В., 2015 г.

3 Вопросы философии, № 12 65
Прогностические подходы и этические
основания техно-социальной экспертизы
И.А. АСЕЕВА, С.В. ПИРОЖКОВА

На современном этапе научно-технического развития внедрение в социоприродную


среду сложных технических систем, проникающих во все более обширные и плохо кон-
тролируемые информационные, когнитивные, био- и нанотехнологические пространства,
вызывает неожиданные и часто нежелательные синергетические эффекты, создает веер
непредсказуемых последствий. Эта ситуация нестабильности общества формирует общее
дискурсивное поле, в котором возникают и вербализуются дополнительные тревожные
предчувствия и предвидения, порождаемые неопределенностью будущего. В этом слу-
чае неизбежно встает ряд этических вопросов, связанных с проблемой ответственности
ученого и практика, этической экспертизой научно-технических инноваций на всех стади-
ях – от их разработки до утилизации, снятием социотехноприродных дисбалансов, исход
которых может кардинально повлиять на будущее, иметь негативные антропологические
последствия. В ситуации неопределенности серьезной проблемой становится выбор реле-
вантных методик построения прогнозных оценок, способных учесть и объективные тен-
денции развития событий, и эмерджентные эффекты, и скрытые последствия поступков
многочисленных акторов сложного социального действия. В данной статье мы подробнее
рассмотрим две распространенные и взаимодополняющие методики: форсайт – комплекс-
ный подход к прогнозированию и планированию, опирающийся на работу с экспертными
сообществами, и используемый в его рамках краудсорсинг – привлечение широкой обще-
ственности к анализу и оценке научно-технических инноваций.
Техноэкспертиза и ее социогуманитарное направление – один из ключевых фак-
торов устойчивости и выживания общества, в котором среди всех видов деятельности
на первый план выдвигается инновационная, а главной составляющей событийного
пространства становится создание и реализация разнообразных проектов, в том числе
проектов радикальной перестройки среды обитания человека и его самого. Такая роль
обусловливает предъявляемые к экспертизе жесткие требования надежности, обоснован-
ности, профессиональности и неангажированности, универсальности, совмещающейся с
отражением специфики конкретных исследуемых объектов, полноте и пр. Казалось бы,
все перечисленные требования понятны и выполняются на практике: существуют мето-
ды повышения надежности получаемых экспертных оценок. Последнее становится воз-
можным как за счет увеличения числа экспертов, задействованных в каждом конкретном
исследовании, так и путем более скрупулезного их отбора и выработки новых методов
работы с ними. Однако нарастающая комплексность и системность подлежащих экспер-
тизе проектов требуют от нее чего-то большего – таких же системных и комплексных
оценок, которые можно непосредственно использовать не только для принятия решений
по конкретным вопросам типа “внедрять – не внедрять”, но и выработки неких рамочных
установок, закрепления решений не только в качестве прецедента, но и модели дальней-
ших действий. Помимо пространственного расширяется и временной масштаб процеду-
ры оценки. Носящая комплексный и системный характер инновация, вызывая отклик на
разных уровнях и подсистемах социального целого, становится источником метаморфоз.
В ходе экспертизы необходимо уметь выявлять такого рода последствия технологических
нововведений.
Нельзя сказать, что требование системности оценки ново, просто ранее оно реализо-
вывалось в виде презумпции прогрессивности, а значит, полезности любого новшества.
Суммарный итог предполагался однозначно положительным. Парадигма научно-техни-
ческого прогресса в значительной степени снимала экспертизу с повестки дня: в работах

66
идеологов новой науки фактически уже была дана социогуманитарная оценка научно-
технического развития в целом, и конкретизация в каждом случае, казалось, не имела
смысла. Со становлением и распространением антипрогрессистских идей, открытием
“темной стороны” научно-технического прогресса (наличие негативных последствий) и
умножением рисков стала формироваться современная экспертиза. Первыми, кто взял на
себя эти функции, были философы, публицисты и писатели-фантасты. Таким образом
складывались предпосылки сразу нескольких научно-исследовательских направлений –
футурология, прогнозирование и экспертиза.
Все три названные направления тесно взаимосвязаны. Оценка опирается на про-
гнозирование последствий; в случае социальных и гуманитарных эффектов конкрет-
ной инновации, особенно отдаленных, а также природных (например, экологических)
последствий более эвристичным (хотя и менее надежным) оказывается их футурологи-
ческое предугадывание (о различии прогнозирования и футурологии – см. подробнее
[Пирожкова 2014]). Для каждого из этих видов деятельности системность реализуется
через междисциплинарность. В каждом случае она имеет несколько уровней. Так, если
мы начинаем анализ с социогуманитарной составляющей техноэкспертизы, то должны
прежде всего отметить, что она предполагает интеграцию собственно социогуманитар-
ного знания. Экспертиза как научная процедура не может осуществляться специалистом
в одной области знания. Даже в случае фантастических произведений, выполняющих
функцию прогнозирования рисков и последствий технологического развития, писатель
привлекает знания, относящиеся к различным областям. Это и народные традиции, и
представление о социальной динамике, экономических, демографических и пр. законо-
мерностях, и исторические аналогии, и многое другое.
Возьмем в качестве примера проектирование гидроэлектростанции с новейшей систе-
мой интеллектуального управления. Вопрос о социальном и антропологическом значении
этого проекта не сводится к оценке рентабельности, но предполагает учет психологиче-
ских и этических моментов (как человек будет работать на такой станции, какое это мо-
жет оказать на него влияние, изменятся ли принципы взаимодействия персонала и пр.),
демографических последствий для данной местности в случае сокращения/увеличения
численности занятых, эстетических и эргономических вопросов и т.д. Это показывает
также, что социогуманитарная экспертиза новых техники и технологий открыта и неза-
вершена – она нуждается также в знаниях, не являющихся социогуманитарными. Оценка
социальных или гуманитарных последствий внедрения некоторого продукта предполага-
ет прежде всего знание природы самого этого объекта, его технических характеристик и
воплощенных в нем, либо так или иначе связанных с его последующим использованием
естественных закономерностей. Экспертиза, следовательно, опирается не только на мас-
сив соответствующих знаний из области наук об обществе и человеке, но и на естествен-
нонаучные и технические знания. При этом значение имеют не только те знания, которые
воплощены в инновации, но и релевантные прогнозы и оценки естественнонаучного и
технического характера. Подобное описание социогуманитарной экспертизы совпадает с
ее модельной интерпретацией, предложенной В.Г. Будановым [Буданов 2015]. Однако сле-
дует подчеркнуть, что существует и обратная зависимость – прогнозировать и оценивать
перспективы функционирования искусственного объекта без учета социогуманитарных
факторов невозможно. То же относится и к природным процессам. Если мы говорим о
них, как об открытых системах, то нельзя игнорировать фактор человеческой деятельно-
сти, нуждающийся в изучении с позиций гуманитарных и социальных наук.
Негуманитарная составляющая техноэкспертизы, очевидно, также носит междис-
циплинарный характер. В проекте гидроэлектростанции необходимо интегрировать,
во-первых, различные виды технической экспертизы (профессиональная оценка в об-
ласти информационных технологий, технических приложений из области материалове-
дения, строительства масштабных сооружений и пр.), что дает целостную техническую
оценку. Во-вторых, необходима оценка с позиций различных дисциплин, фиксирующих
возможное взаимодействие искусственного объекта с экосистемой (с учетом географиче-
ских, климатических, геологических особенностей) и возможные события естественного
3* 67
характера как “внутри” проектируемой системы, так и во внешней по отношению к ней
среде. Объектом оценки в классической инженерии был преимущественно сам продукт
инженерного творчества, хотя испытания предполагали учет “внешних” естественных
процессов. По мере роста требований к надежности, осознания влияния техники на при-
родную среду, зачетные и технические испытания становились все богаче по содержа-
нию и, кроме того, стали дополняться экологической, токсикологической и др. видами
экспертизы. На следующем этапе – с появлением понимания неоднозначных социальных
и антропологических последствий технического прогресса – к технической и естествен-
нонаучной оценкам добавилась социогуманитарная. Способ, каким реализуется первый
уровень междисциплинарности в рамках социогуманитарной, технической или естествен-
нонаучной экспертизы, представляется не очень проблематичным. По умолчанию призна-
ется близость различных социогуманитарных (технических, естественных) дисциплин,
выражающаяся в общности методологии, языка, концептуальных рамок и онтологий.
Другими словами, предполагается, что “гуманитарии” скорее поймут друг друга, чем
“гуманитарии” и “естественники”. Последний вид научной коммуникации затрудняется
наличием методологической, концептуальной, а значит, и терминологической разобщен-
ности. В действительности это не всегда так. Психологу и философу подчас выстроить
диалог оказывается сложнее, чем философу и физику. Процесс решения общих проблем
создает предпосылки для сближения, казалось бы, очень далеких дисциплин и разобще-
нию очень близких.
Названные проблемы не исчерпывают затруднений, связанных с реализацией техно-
экспертизы, поскольку помимо двух уровней междисциплинарного взаимодействия суще-
ствует метауровень, выводящий за границы собственно научного осмысления. Изначаль-
но экспертиза понималась как деятельность, реализуемая специалистами, получившими
соответствующую профессиональную подготовку. Как отмечают Т. Парсонс и Н. Сторер,
обладание знаниями, которыми не обладают другие, когда оно «продемонстрировано, по-
лучает название “экспертизы”» [Парсонс, Сторер web]. С развитием общества знаний об-
наруживается, что продукт научно-технической деятельности, поскольку он включается в
функционирование социума и, более того, начинает влиять на экзистенциальный уровень
бытия людей, должен оцениваться не только научным сообществом. Здесь пролегает гра-
ница между ситуацией, когда общество задает экспертам вопросы и принимает на основе
ответов те или иные решения, и ситуацией, когда, во-первых, эксперты обращаются с
вопросами к неспециалистам, и, во-вторых, когда неспециалисты оказываются носителя-
ми некоторых знаний и компетенций, обладание которыми делает их самих экспертами.
И в первом, и во втором случае непрофессионалы привлекаются к экспертизе, но в разных
качествах: респондента – в первом, и консультанта – во втором (см. подробнее [Collins,
Evans 2002]). К названным можно прибавить и третий тип участников – тех, кто в рамках
классической модели экспертного знания выступал в роли непрофессионалов. Необходи-
мо подчеркнуть, что это необязательно грозит размыванием опоры оценки на уникальную
осведомленность, знания, которого лишены остальные. Другое дело, что само понятие
уникальной осведомленности перестает ассоциироваться исключительно с профессио-
нальной подготовкой и приобретением профессионального опыта.
Уникальная осведомленность может отличать не только изготовителя, но и потре-
бителя продукта. Во-первых, несложно представить ситуацию, когда профессиональная
(со стороны той профессии, в рамках которой создавался оцениваемый объект) экспертиза
остается слепа в отношении аспектов, в которых хорошо разбираются непрофессионалы
(выступающие в качестве профессиональных пользователей). Как справедливо отмечают
В.Г. Горохов и М. Декер, сегодня признается, что в таких случаях “чисто научные, в том
числе и междисциплинарные, подходы… являются слишком односторонними и близору-
кими” [Горохов, Декер 2013, 137]. Разработчикам и специалистам из других областей зна-
ния не всегда удается поставить себя на место того, кто в дальнейшем будет использовать
оцениваемый объект. Если рассматривать социогуманитарную составляющую экспертизы
в качестве проводника культурного кода [Буданов 2015], то надо признать, что он хранится
в разных подсистемах социального целого (распределенно). Таким образом, экспертиза

68
технических и технологических инноваций сегодня не может строиться как чисто внутри-
научная процедура. По самому своему определению техноэкспертиза, предполагая оценку
научно-технических достижений и предложений с позиции внешнего наблюдателя, носит
метанаучный характер. И если науку представлять как отдельный социальный институт
или как особую институциализированную форму деятельности, то техноэкспертиза не
должна сводиться к её варианту. Однако она не должна принадлежать и к какому-то иному
общественному институту. Так, если горизонт, из которого оценивается научно-исследова-
тельский или научно-технический проект, задается исключительно бизнес-сообществом
или властными структурами, или какими-то ведущими (либо наиболее активными) со-
циальным группами (например, природозащитным движением, движением поборников
неприкосновенности человеческого тела и т.д.), мы получим ангажированное экспертное
мнение.
Снятие ангажированности – одна из основных проблем экспертной деятельности.
Но ангажированность может выступать и как ограниченность результатов экспертизы.
В первом случае подчеркивается этический аспект, а именно превалирование частных
интересов над объективной оценкой, во-втором – эпистемологический, а именно односто-
ронность, неполнота получаемого экспертного заключения. Методология экспертной дея-
тельности развивалась с учетом необходимости преодоления этого эпистемологического
недостатка и этического изъяна. Решением стал не поиск незаинтересованных и нейтраль-
ных специалистов, т.е. не попытки воспроизвести идеальную ситуацию, а предложение
методов, позволяющих работать с реальными людьми, каждый из которых не может быть
полностью свободен от собственных интересов. Эпистемологически именно такой ход
следует признать единственно верным, поскольку даже при соблюдении экспертом эти-
ческого кодекса, предписывающего ему абстрагироваться от личных или корпоративных
интересов, очевидно, что он не может достичь подобной объективности в познавательном
смысле. Экспертные знания неизбежно субъективны, это знания из какой-то перспективы,
нагруженные всеми особенностями, накладываемыми личным опытом и средой (концеп-
туальной, интеллектуальной, культурной, социальной и т.д.). Необходимо подчеркнуть,
что эпистемологическая ангажированность не есть недостаток. Это отличительная харак-
теристика экспертной деятельности, имеющая негативные или позитивные проявления
в зависимости от того, как мы ее используем. Экспертные знания обладают неоспори-
мыми преимуществами перед объективированными, устоявшимися, усредненными. Они
содержательно богаче, хотя это богатство имеет и обратную сторону – увеличение доли
не только недостаточно обоснованных (эксперт может затрудниться с ответом, почему он
считает именно так), но и неявных знаний (в силу которых обоснование первых и оказы-
вается невозможным). Тем не менее именно такие знания составляют фундамент как для
получения нового знания, так и для формирования представлений в той области, где до-
стижение точного и достоверного знания осложнено или невозможно. Оценка перспектив,
особенно долгосрочных, развития некоторой системы является одной из таких областей.
Точный расчет (предсказание) здесь невозможен. Однако принятие решений не может
быть реализовано и в хаосе мнений. Как в экспертных знаниях можно выявлять некие
устойчивые структуры, эквивалентные интерсубъективно разделяемому знанию, точно
так же в экспертных оценках ищется инвариантное содержание или то, что может претен-
довать на высокую степень обоснованности. Другими словами, в результате экспертизы
необходимо получить “очищенное” или, точнее, обобщенное знание, минимизировав ту
самую эпистемологическую ангажированность, которая является эвристически ценной в
процессе познания, но как элемент полученного в этом процессе продукта становится
существенным недостатком.
Все сказанное предъявляет к методологии техноэкспертизы следующие требования.
Она должна обеспечивать системное представление последствий и рисков внедрения ин-
новации, а значит, меж-, мульти- и трансдисциплинарный характер экспертной процеду-
ры; расширение горизонтов экспертизы как узкоспециального исследования, вовлечение в
процесс ее проведения представителей различных социальных институтов и групп – всех
тех, кто так или иначе рассматривается в качестве субъектов социального строительства,

69
определяющих, каким должно быть общество в будущем; наиболее эффективную работу
с экспертным знанием – более полное использование эвристического потенциала с после-
дующей выработкой обобщенной консенсусной оценки; не только кратко- и средне-, но и
долгосрочный характер прогнозирования и оценки последствий применения технологий,
а также отвечать традиционным критериям – надежности, обоснованности, прозрачности
процедур, отсутствия рычагов давления на участников экспертизы и пр.
Потенциал и пределы научного прогнозирования. В силу многоаспектности буду-
щего, его постижение подвластно только комплексному трансдисциплинарному подходу,
рассматривающему любую эволюционирующую сложную систему, в том числе и стано-
вящуюся социокультурную систему, как набор когерентных, развивающихся, интерактив-
ных процессов, проявляющихся во времени в виде глобально устойчивых структур, не
имеющих ничего общего ни с равновесием, ни с жесткостью технологических структур
[Jansch 1980]. Известно, что качественное отличие научного прогнозирования состоит
в том, что оно является оперированием знанием, дающим в каждом конкретном случае
наибольшую вероятность получения результата, верно отражающего действительность
и изменения, происходящие в ней. Вместе с тем далеко не все поддается познанию на-
учными средствами. Наука не берется, например, спрогнозировать конкретные события,
которые вызовут радикальные политические изменения и сдвиги, но вероятность наступ-
ления самих изменений предсказать возможно, поскольку они являются продолжением
вектора социально-политического развития в данную эпоху. Никто не мог предвидеть, что
послужит поводом Второй мировой войны, но после прихода Гитлера к власти многие
ее предполагали в конце 1930 – начале 1940-х гг., а О. Шпенглер еще в начале 1920-х гг.
определил, что она начнется примерно через 20 лет. Между тем познавательный аспект ра-
боты сознания направлен не только на воспроизведение закономерного и необходимого в
объекте, но также на преломление во внутреннем мире субъекта ценностных ориентаций,
полуинтуитивных предпочтений, идеалов. Реально действующий субъект, помещая себя в
область возможных образований и отношений, стремится соотнести логику необходимо-
сти в развитии исследуемого объекта с индивидуальным перспективным интересом.
В научной деятельности в постнеклассической перспективе ее объективно обуслов-
ленные параметры соизмеряются с нравственно-ценностными критериями, с позиции
которых и оценивается окружающая действительность. Возможен конфликт не только
между ценностной, но и нормативной шкалой, которая, как считает Р.К. Мертон, может
значительно отличаться или даже противоречить принимаемым людьми ценностям и
интересам, определяемым данной культурой [Мертон 1966]. Необходимо отметить, что
в прогностической деятельности, и в научном прогнозировании в том числе, важен не
механический перебор возможных вариантов и сценариев будущего, а целостное, нефор-
мализованное восприятие, допускающее и интуитивное предвидение из большого веера
вариантов наиболее вероятного. Как замечает известный специалист по историческому
прогнозированию В.И. Пантин: “Оценка значения и роли различных тенденций, на экс-
траполяции которых строится прогнозирование, также не может быть формализована,
она совершается интуитивно, исходя не только из личного опыта прогнозирующего чело-
века, но и из всего его восприятия действительности – прежде всего истории и культуры”
[Пантин, Лапкин 2006, 12–13]. В.С. Стёпин уточняет, что по отношению к развивающим-
ся системам, к обществу требуется особая стратегия и методология экспериментирова-
ния. Кроме того, в действительности приходится считаться с большой динамичностью
и неустойчивостью социальной системы, особенно в период кризисов, с воздействием
разного рода случайных и непредвиденных факторов, с возрастанием влияния отдель-
ных событий общественной жизни, с появлением новых действующих лиц со своими
намерениями и желаниями, вынужденных принимать предпочтительные или удовлетво-
рительные решения [Стёпин 2011]. Методология постнеклассической науки значитель-
но расширяет сферу рационального за счет обращения к “практическому жизненному
миру”, включая в свое рассмотрение и концептуализируя иррациональные “человеческие
смыслы” (Э. Гуссерль), восполняя тем самым недостаточность абстрактных логических
конструкций [Микешина 2009].

70
Дискурс научного прогнозирования, таким образом, имеет и значительные возмож-
ности, и реальные рубежи в предвосхищении будущего. Так, очевидным преимуществом
прогнозирования является его стремление к обоснованности и доказательности своих
утверждений, попытка оперировать закономерным знанием для повышения надежности
прогнозов. При таком подходе эти высокие критерии практически исключают из спектра
рассмотрения прогнозиста разнообразные случайные факторы и влияние субъектов исто-
рического действия, хотя именно они способны оказать решающее воздействие на выбор
социальной системы в бифуркационный период. Вместе с тем постнеклассическая наука
заинтересована в рассмотрении человекоразмерных систем и комплексов, что делает ее
рассуждения культурно, аксиологически, мировоззренчески обусловленными. В связи с
этим идеал ценностно нейтрального исследования уходит в прошлое. Такой подход к
познанию будущего предполагает его рассмотрение, исходя из установок этоса совре-
менной постнеклассической науки: ориентации на целостный жизненный мир человека,
решение проблемно-ориентированных практических задач, изучение человекомерных
саморазвивающихся систем и т.д. [Киященко 2005]. С этих позиций трансформируется
взгляд на взаимоотношения субъекта и объекта прогнозирования. Субъект оказывается
“встроенным” в прогностическую ситуацию, не просто “отражает” реально формирую-
щиеся тенденции развития, но и в известной мере творит их, конструирует ближайшую
и более отдаленную перспективу в согласии со своими потребностями [Князева 2007
web, Лекторский (ред.) 2008]. Но и предполагаемое будущее меняет поведение человека,
заставляя его постоянно сверять свои планы и образы с новыми открывающимися воз-
можностями. Такое вживание субъекта в будущее и его обратное влияние на человека
открывают многообразие самобытных образных миров, к проникновению в которые
стремится современное научное познание. Сохраняя лучшие традиции классической и
неклассической науки (поиск объективных закономерных тенденций развития, строгую
выверенность понятий, ориентацию на достижение реально воплотимого результата в бу-
дущем и т.д.), научно-прогностический дискурс в постнеклассический период стремится
к снятию “конфликта интерпретаций” (П. Рикер) в представлениях о будущем, получен-
ных различными духовными практиками, к взаимообогащающему диалогу научной и
вненаучных когнитивных традиций [Асеева 2009], доверию к “опыту уникальной субъ-
ективности” [Киященко 2009, 138] прогнозиста. Удачным примером, демонстрирующим
сочетание субъективного опыта прогнозиста, высокой квалификации и научных методик,
является форсайт.
Форсайт как трансдисциплинарный метод прогнозирования. Основой того, что
сегодня называется форсайт-прогнозированием, являлся Дельфи-метод работы с экспер-
тами. Именно в его рамках были выработаны ключевые для форсайта методологические
принципы: акцент на отдаленном будущем и его сущностных характеристиках; вариатив-
ное представление будущего и работа со множеством сценариев; согласование мнений
экспертов и, соответственно, различных сценариев с выработкой итогового общего виде-
ния и консенсуса между участниками; многостадийность исследовательской процедуры
(как механизм реализации предыдущего принципа). Консенсус в Дельфи – заочный, экс-
перты непосредственно не коммуницируют друг с другом (в классическом варианте), их
взаимодействие осуществляется через работу с результатами экспертной деятельности на
втором и последующих этапах анкетирования. Конечно, и в этом случае команда может
быть междисциплинарной, а опросный лист может вынуждать специалистов из одной
области знакомиться с мнениями специалистов из другой. Однако здесь не может быть
детально развернута аргументация, что важно для корректировки позиций, а также не
происходит подлинного взаимодействия. По этой причине Дельфи-метод обычно высту-
пает в связке или дополняется другими методами, предполагающими непосредственное
общение участников. К таким методам относятся тематические и сценарные семинары,
конференции, мозговые штурмы и др. Все эти методы позволяют реализовывать еще
один принцип форсайта – взаимодействие сторон, налаживание между ними контактов с
последующим созданием сетей взаимодействия, действующих в длительном временном
горизонте, или даже постоянных связей. Очевидно, что это позволяет осуществлять ком-

71
муникацию как междисциплинарного, так и метадисциплинарного, метанаучного уровня.
Принцип взаимодействия реализуется в том, что за условным “круглым столом” собира-
ются все заинтересованные стороны.
Особенно важным в плане реализации междисциплинарного и метанаучного взаимо-
действия представляется метод экспертных панелей, предполагающий длительное (до не-
скольких месяцев) рассмотрение какой-то проблемы или тематически близких вопросов
небольшой группой экспертов. Состав группы не меняется, участники активно обмени-
ваются мнениями и сравнивают свои оценки на разных этапах реализации проекта. При
этом они должны использовать все возможные методы оценки, предвосхищения будущего
и выработки решения – от библиометрического анализа до мозговых штурмов. Таким об-
разом, помимо реализации принципа взаимодействия, экспертные панели отражают ме-
тодологический плюрализм форсайта – в рамках форсайт-проектов активно применяются
порядка 25 методов и методик [Mapping Foresight 2009 web]. Вкупе с многостадийностью
это позволяет вырабатывать представления о будущем в специфических условиях: с одной
стороны, недостаточности информации, с другой – информационного шума. Во многом
именно таковой предстает ситуация техноэкспертизы, когда объективная неопределен-
ность сплавляется с многоголосицей мнений и оценок.
Сегодня форсайт наиболее задействован для выработки стратегий ведения бизнеса и
государственной инновационной политики. Однако в последнее время начинают реали-
зовываться и социально ориентированные форсайт-проекты [Биккулов, Салазкин 2007].
Это еще раз подтверждает сделанный ранее вывод: форсайт является нейтральным ис-
следовательским инструментом, пригодным не только для корпоративного использования
или применения в рамках государственного управления, но и для выработки стратегий
цивилизационного развития. Это делает его универсальным механизмом техноэкспер-
тизы, которая должна решать и частные вопросы внедрения локальных инновационных
продуктов, и глобальные вопросы технического развития и трансформации в связи с ним
культуры, общества и человека (как социокультурной, так и биологической). Для второго
уровня реализации техноэкпертизы крайне важным оказывается тот факт, что форсайт не
представляет собой исключительно исследовательскую деятельность. Принцип взаимо-
действия работает не только на синергию знаний, но и на синергию мнений и решений.
Решения, как отмечал К. Поппер, опираются на знания и зависят от них, особенно в том,
что касается принципиального запрета на какие-то виды действий, но они не выводятся
из фактов.
Для техноэкспертизы вариативное представление будущего оказывается важным
принципом, поскольку ее задача не должна сводиться только к вынесению однозначной
оценки – хорошо или плохо, разрешаем или запрещаем. Результатом техноэкспертизы
могут и должны быть рекомендации по внедрению, использованию или усовершенство-
ванию технологии (инновации), адресованные производителям и потребителям. Форсайт,
который ввиду такой интерпретации будущего легко трансформируется из метода прогно-
зирования в метод планирования и проектирования, позволяет вырабатывать подобные
рекомендации. Эти предписания будут обусловливаться не только знанием фактов и со-
держанием прогнозов, но и мировоззренческими установками, носящими культурный, со-
циальный, в том числе узкосоциальный и корпоративный, а также личностный характер.
Широкое общественное представительство в рамках форсайт-проектов превращает такое
проектирование в дело не одних лишь профессиональных управленцев, но и специалистов
из разных областей знания и, что важно, не только теоретического, но и практического,
и даже не только научного, но и обыденного. При этом, повторим, предполагается, что и
в обыденном познании могут вырабатываться знания значимые, ценные, которые нельзя
сбрасывать со счетов при принятии решений1. В результате решения вырабатываются кол-
лективно, с учетом опыта и ценностей разных профессиональных и социальных групп.
И здесь форсайт выступает уже в качестве социальной практики, что позволяет превра-
тить техноэкспертизу не только в инструмент умозрительной оценки, но и в механизм
созидания технической среды (или со-созидания, если мы признаем ее аутопоэтичный
характер).

72
В целом можно заключить, что форсайт-подход обладает большим, до конца еще
не реализованным, интегративным потенциалом как в когнитивном, так и в социальном
плане. Это делает его оптимальным кандидатом на роль основного механизма реализа-
ции техно-социальной экспертизы, являющейся, с одной стороны, комплексной исследо-
вательской процедурой, а с другой – важным элементом социальной практики, практики
обоснования и принятия решений. Контроль над развитием техноантропосферы пред-
полагает отслеживание не только глубоко укорененных тенденций, но и малых возму-
щений, а значит, привлечения знаний многих субъектов. Одновременно такой контроль
должен быть институциализирован, и здесь форсайт имеет как организующее значение,
так и сам может рассматриваться в качестве институциализованной формы техноэкс-
пертизы и контроля над динамикой техноантропосферы. В пользу последнего говорит
попытка создания сети форсайт-проектов. Безусловно, не стоит идеализировать форсайт,
у него есть недостатки, некоторые весьма существенны. Однако эти недостатки не имеют
принципиального характера и могут быть устранены (см. подробнее [Пирожкова 2014,
Асеева 2014]).
Общественное мнение как форма коллективного разума и его активность в
формировании техносферы. Казалось бы, группа специалистов высшей квалификации –
экспертов – может подготовить наиболее точный и полный прогноз развития ситуации,
сделать блестящее открытие или оценить перспективы продвижения товара на рынке.
Однако в нашу эпоху высоких скоростей обмена легкодоступной и неограниченной ин-
формацией возникает всемирная база талантливых кадров, чей коллективный интеллекту-
альный потенциал значительно превышает возможности одного, даже чрезвычайно умно-
го, человека или коллектива профессионалов. В июне 2006 г. Дж. Хау дал название этому
феномену – краудсорсинг (использование ресурсов толпы) [Howe 2006]. Основная идея
краудсорсинга заключается в том, что любой заинтересованный человек может принять
участие в научном или творческом проекте, обнародованном в Интернете. Этих людей
можно называть как угодно: “дилетанты”, “любители”, “ботаники”, но они создали сейчас
мировую виртуальную субкультуру, результатами деятельности которой с успехом пользу-
ются крупнейшие компании. Конечно, идея привлечения непрофессионалов для решения
интересных задач или увлекательных наблюдений существовала задолго до появления
Интернета. В Америке в XIX в. одним из наиболее популярных хобби была ботаника,
поиски редких растений, в Советском Союзе радиолюбители постоянно прослушивали и
идентифицировали радиосигналы.
Интернет позволил привлечь еще более впечатляющее количество “сотрудников”,
работающих не столько за деньги, сколько за возможность творческого развития, свобод-
ного общения с единомышленниками, за шанс отточить мастерство, снискать всемирную
славу или же что-то усовершенствовать. В 1999 г. Калифорнийский университет предло-
жил добровольцам загрузить простой скринсервер, обрабатывающий данные крупнейших
телескопов для выявления сигналов внеземных цивилизаций. К 2005 г. в исследовании
приняли участие 5,2 млн. человек [Sample 2005].
Огромному числу людей доставляет удовольствие определять ассортимент, строить
рейтинги, оценивать новости, добавлять факты и т.п., фактически формировать струк-
туру виртуальной реальности. «Обычный сотрудник – так сказать, наемный работник –
никогда не смог бы проанализировать и оценить миллионы песен, видеофильмов, стихов,
видеоигр, дизайн товаров, моделей и научных формул, которые наводняют сеть. Лишь
коллективное внимание “толпы”, с энтузиазмом дающей оценки по пятизвездочной
системе, способно – благодаря большому количеству людских ресурсов – создать эф-
фективный фильтр. Без него YouTube превратился бы в витрину глупых доморощенных
шалостей. С ним же он стал самой великой угрозой Голливуду с момента возникновения
телевидения» [Хау 2012, 98].
Общество – чрезвычайно пластичная среда, чутко реагирующая на тенденции раз-
вития событий. Изучение меняющегося общественного мнения – традиционный социо-
логический метод, часто применяемый в предвыборных кампаниях, однако результаты
социологических опросов подчиняются законам статистики. Нет ничего удивительного в

73
том, что феноменальные возможности методики краудсорсинга прежде всего развиваются
в политике и бизнесе, ближе к прибыли. Вместе с тем рынки прогнозов, и другие крауд-
сорсинговые проекты не лишены недостатков. Как отмечают А.В. Крестов и В.А. Тегин,
такие проекты плохо контролируемы, подвержены опасности направляться не толковы-
ми, а активными, “зашумлены” и “замусорены” совершенно бесполезной информацией
[Крестов, Тегин 2012 web]. Кроме того, энергия людей, доверяющих друг другу внутри
сообщества, легко может быть перенаправлена на деструктивные цели: подогревание
“цветных” революций, создание управляемого хаоса, организацию террористических
актов или падение финансового рынка. Ведение конструктивной научной дискуссии в
рамках краудсорсингового сообщества довольно проблематично, ибо она возможна при
ограниченном количестве участников, способных слышать друг друга и реагировать в
режиме online.
В заключение отметим, что природа столь высокой эффективности краудсорсинга не
раскрыта по сей день. Есть предположение, что это связано с когерентным эмпатическим
состоянием большого числа людей, по типу феномена синхронистичности К.Г. Юнга.
Говоря современным языком науки, это может быть проявлением ЭПР-эффектов макро-
квантовых корреляций сознаний множества людей [Буданов 2014].

Ссылки – References in Russian

Асеева 2009 – Асеева И.А. Прогностические практики в науке и культуре. Курск: Изд-во КГМУ,
2009.
Асеева 2014 – Асеева И.А. Социокультурные практики и трансдисциплинарный подход в техно-
логиях форсайта // Рабочие тетради по биоэтике. Человек – NBIC машина (философско-антрополо-
гические и биоэтические исследования). Под ред. П.Д. Тищенко. М.: ИФРАН, 2014.
Биккулов, Салазкин 2007 – Биккулов А.С., Салазкин М.Г. Форсайт в Канаде: два уровня // Фор-
сайт. 2007. № 2. С. 68–77.
Буданов 2014 – Буданов В.Г. Эскиз квантово-синергетических онтологий человека и общества
// Философские науки. 2014. № 8. С. 101–110.
Буданов 2015 – Буданов В.Г. Концептуальная модель социо-антропологических проекций
конвергирующих NBICS-технологий // Социо-антропологические ресурсы трансдисциплинарных
исследований в контексте инновационной цивилизации. Отв. ред. И.А. Асеева. Курск, 2015.
Горохов, Декер 2013 – Горохов В.Г., Декер М. Социальные технологии прикладных междисцип-
линарных исследований в сфере социальной оценки техники // Эпистемология и философия науки.
2013. Т. XXXV. № 1.
Киященко 2005 – Киященко Л.П. Этос постнеклассической науки (к постановке проблемы) //
Философия науки. Вып. 11. Этос науки на рубеже веков / Отв. ред. Л.П. Киященко. М.: ИФРАН,
2005.
Киященко 2009 – Киященко Л.П. Постнеклассическая философия – опыт трансдисципли-
нарности // Постнеклассика: философия, наука, культура. Отв. ред. Л.П. Киященко, В.С. Степин.
СПб.: Мiръ, 2009.
Князева 2007 web – Князева Е.Н. Конструирование будущего // Материалы Международной
конференции “Путь в будущее – наука, глобальные проблемы, мечты и надежды”. M., 2007. URL:
http://family-ridder.kz/download/konstruirovanie_budueshego.doc
Крестов A.B., Тегин 2012 web – Крестов A.B., Тегин В.А. Краудсорсинг в настоящем и бу-
дущем. URL: http://www.econ.asu.ru/inetconfkaf.Menedgmenta2012/krestov.pdf (Дата обращения:
01.07.2015).
Лекторский (ред.) 2008 – Конструктивизм в теории познания. Отв. ред. В.А. Лекторский.
М.: ИФРАН, 2008.
Мертон 1966 – Мертон Р.К. Социальная структура и аномия // Социология преступности.
М.: Прогресс, 1966.
Микешина 2009 – Микешина Л.А. Тенденции развития эпистемологии социального и гумани-
тарного знания // Постнеклассика: философия, наука, культура. Отв. ред. Л.П. Киященко, В.С. Стё-
пин. СПб.: Мiръ, 2009.
Пантин, Лапкин 2006 – Пантин В.И., Лапкин В.В. Философия исторического прогнозирования:
ритмы истории и перспективы мирового развития в первой половине XXI века. Дубна: Феникс+,
2006.

74
Парсонс, Сторер web – Парсонс Т., Сторер Н. Научная дисциплина и дифференциация науки //
http://www.courier-edu.ru/pril/posobie/parst.htm
Пирожкова 2014 – Пирожкова С.В. Прогностические стратегии в обществе знаний // Познание
и сознание в междисциплинарной перспективе. Ч. 2. М.: Институт философии РАН, 2014.
Поппер 1992 – Поппер К.Р. Открытое общество и его враги. М.: Феникс, 1992. Т. 2.
Стёпин 2011 – Стёпин В.С. Цивилизация и культура. СПб.: СПбГУП, 2011.
Хау 2012 – Хау Дж. Краудсорсинг: Коллективный разум как инструмент развития бизнеса.
М.: Альпина Паблишер, 2012.

References

Aseeva I.A. Prognostic Practice in Science and Culture. Kursk: Publ. KSMU (In Russian).
Aseeva I.A. Social and Cultural Practices and Transdisciplinary Approach in Foresight Technologies //
Workbooks On Bioethics Man – NBIC Machine (Philosophical-Anthropological And Bioethical Studies).
Ed. P.D. Tishchenko. M.: IPhRAS, 2014. P. 7–17 (In Russian).
Berg 2000 – Berg J. et al. Results from a Dozen Years of Election Futures Markets Research. College
of Business Administration, University of Iowa, November 2000.
Bikkolov A.S., Salazkin M.G. Foresight in Canada: Two llevels // Foresight. 2007. № 2. P. 68–77
(In Russian).
Budanov V.G. Sketch quantum-synergetic ontologies of man and society // Philosophical Sciences.
2014. № 8. P. 101–110 (In Russian).
Budanov V.G. Conceptual model of socio-anthropological perspectives of convergent NBICS-
technologies // Socio-anthropological resources of interdisciplinary studies in context of innovative
civilization. Ed. by I.A. Aseeva. Kursk, 2015. P. 24–34 (In Russian).
Collins, Evans 2002 – Collins H.M., Evans R. The Third Wave of Science Studies: Studies of Expertise
and Experience // Social Studies of Science. 2002. Vol. 32. № 2. Р. 235–296.
Сonstructivism in epistemology. Ed. V.A. Lektorsky. M.: IPh RAN, 2008 (In Russian).
Crestov A.B., Tegin V.A. Crowdsourcing in the Present and the Future. URL: http://www.econ.asu.ru/
inetconfkaf.Menedgmenta2012/krestov.pdf (the date of circulation: 07.01.2015) (In Russian).
Gorokhov V.G., Decker M. Social Technologies of Applied Interdisciplinary Studies in Sphere of
Technology Assessment // Epistemology and Philosophy of Science. 2013. Vol. XXXV. № 1. P. 135–150
(In Russian).
Howe 2006 – Howe J. The Rise of Crowdsourcing // Wired. June 2006.
Howe J. Crowdsourcing: Collective Intelligence as a Tool for Business Development (Russian
translation).
Janisch 1980 – Janisch E. The Self-organizing Universe. Scientific and Human Implications of the
Emerging Paradigm of Evolution. New Jork, 1980.
Kiyashchenko L.P. Ethos of Postnonclassical Science (to the Problem) // Philosophy of Science.
Vol. 11. The Ethos of Science at the Turn of the Century. Ed. L.P. Kiyashchenko. M.: IPhRAS, 2005
(In Russian).
Kiyashchenko L.P. Postnonclassical Philosophy – the Experience of Transdisciplinarity // Postnon-
classic: Philosophy, Science, Culture. Ed. L.P. Kiyaschenko, V.S. Stepin. SPb.: Mir, 2009 (In Russian).
Knyazeva E.N. Construction of the Future // Proceedings of the International Conference "The way to
the future science, global problems, hopes and dreams". M., 2007. URL: http://family-ridder.kz/download/
konstruirovanie_budueshego.doc (In Russian).
Mapping Foresight 2009 web – Revealing how Europe and other world regions navigate into the
future. Luxembourg: Publications Office of the European Union, 2009. URL: http://ec.europa.eu/research/
social-sciences/pdf/efmn-mapping-foresight_en.pdf
Merton R.K. Social Structure and Anomie // Sociology of Crime. M., 1966 (Russian translation).
Mikeshina L.A. Trends in the Development of Epistemology and Social Humanities // Postnonclassic:
Philosophy, Science, Culture. Ed. L.P. Kiyaschenko, V.S. Stepin. SPb Mir, 2009 (In Russian).
Pantin V.I., Lapkin V.V. The Philosophy of Historical Prediction: the Rhythms of History and Prospects
of World Development in the First Half of the XXI Century. Dubna: Phoenix +, 2006 (In Russian).
Parsons, Storer – Parsons T., Storer N. Scientific Discipline and Differentiation of Science // http://
www.courier-edu.ru/pril/posobie/parst.htm (Russian translation).
Pirozhkova S.V. Prognostic Strategies in Knowledge Society // Cognition and consciousness in the
interdisciplinary perspective. Part 2. Moscow: IPhRAS, 2014 (In Russian).
Sample 2005 – Sample I. Scientists, Be on Guard. ET Might Be a Malicious Hacker // Guardian. 2005,
November 25.

75
Примечания
1
Опять-таки подчеркнем: это не значит, что любой может участвовать в экспертизе, только
заявив право на собственную точку зрения. Такие принципы способны разрушить экспертизу как
таковую. Но если в силу определенных жизненных обстоятельств человек приобретает, пусть и на
уровне обыденного познания, уникальный опыт в отношении некоторого класса объектов, этот опыт
должен учитываться при принятии решений. Примером является участие организаций пациентов
в экспертизе новых медицинских технологий и методов. Представители таких организаций не мо-
гут выносить суждений о научной обоснованности новшеств, но могут и должны высказываться,
например, относительно их этической приемлемости.

76
Вопросы философии. 2015. № 12. С. 77–87

Биологические и социальные основы эволюции языка и коммуникации:


современные дискуссии
М.И. Данилова, А.В. Суховерхов
В статье сравниваются теоретические и методологические различия биологических
(когнитивных, биолингвистических) и социокультурных подходов в понимании приро-
ды и эволюции языка и коммуникации. Рассматриваются современные интеграционные
подходы (эколингвистики, биосемиотики, теории распределенного языка), объединяющие
природные и социальные основания эволюции коммуникации. Обосновывается необхо-
димость дополнения исследований генетических и когнитивных оснований языка иссле-
дованиями в области негенетических систем наследования, кумулятивной культурной
эволюции и “распределенной” социальной организации деятельности.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: биологические и когнитивные основания коммуникации, про-
исхождение и эволюция языка, знаковые системы, негенетические системы наследования,
язык и кумулятивная культурная эволюция.
ДАНИЛОВА Марина Ивановна – доктор философских наук, профессор, Кубанский
государственный аграрный университет, кафедра философии, заведующая кафедрой.
СУХОВЕРХОВ Антон Владимирович – кандидат философских наук, доцент, Кубан-
ский государственный аграрный университет, кафедра философии, преподаватель.
Цитирование: Данилова М.И., Суховерхов А.В. Биологические и социальные основы
эволюции языка и коммуникации: современные дискуссии // Вопросы философии. 2015.
№ 12. С. 77–87.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 77–87


The Biological and Social Foundations of Evolution of Language and
Communication: Current Discussions
Marina I. Danilova, Anton V. Sukhoverkhov
The article compares the theoretical and methodological differences between biological
(cognitive, biolinguistic) and socio-cultural approaches to understanding the nature and evolu-
tion of language and communication. Contemporary integrative approaches (in ecolinguistics,
biosemiotics distributed language theory) that combine natural and social grounds of evolution
of communication are discussed. It is emphasized that studies of genetic and cognitive bases of
language have to be reinforce by studies in non-genetic inheritance systems, cumulative cultural
evolution and “distributed” models of social activities.
KEYWORDS: biological and cognitive foundations of communication, the origin and evo-
lution of language, sign systems, non-genetic inheritance system, language and cumulative cul-
tural evolution.
DANILOVA Marina Ivanovna – DSc in Philosophy, Department of Philosophy, professor at
Kuban State Agrarian University, Head of department.
SUKHOVERKHOV Anton Vladimirovich – CSc in Philosophy, Associate professor at De-
partment of Philosophy, Kuban State Agrarian University.
Citation: Danilova M.I., Sukhoverkhov A.V The Biological and Social Foundations of Evo-
lution of Language and Communication: Current Discussions // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12.
P. 77–87.

© Данилова М.И., Суховерхов А.В., 2015 г.

77
Биологические и социальные основы
эволюции языка и коммуникации:
современные дискуссии
М.И. ДАНИЛОВА, А.В. СУХОВЕРХОВ

1. Теоретические основания современных исследований

Изучение вопросов происхождения, эволюции и природы языка и коммуникации


на современном этапе реализуется благодаря объединению усилий естественных и
гуманитарных наук, а также быстрому развитию междисциплинарных исследований.
Вопросы происхождения и эволюции знаковых систем, коммуникации и языка включа-
ются в контекст исследований более общих теорий, таких, например, как теория эволю-
ции, теория развивающихся систем и теория систем наследования [Суховерхов 2013б web;
Sukhoverkhov, Fowler 2014].
Результаты, полученные в этой области, позволяют по-новому посмотреть не только
на язык и коммуникацию, но и на общие принципы эволюции в целом, так как сам язык
и другие знаковые системы многими исследователями рассматриваются как часть систем
наследования, посредством которых становится возможной кумулятивная культурная эво-
люция (cumulative cultural evolution) [Петров 1991; Jablonka, Lamb 2005; Степин 2011].
В целом на сегодняшний день можно констатировать формирование биологическо-
го или естественнонаучного поворота в исследовании природы языка и коммуникации.
Это выражается в изучении:
а. генетических, физиологических и когнитивных оснований языка, благодаря так
называемому “когнитивному повороту” середины ХХ в., содействовавшему развитию
таких направлений, как когнитивная наука (cognitive science), нейролингвистика и
когнитивная лингвистика [Roy 1998 web; Черниговская 2009; Fitch, Huber, Bugnyar
2010].
b. экосистем (биологических, социокультурных, когнитивных), определяющих и
определяемых функционированием языка и других средств коммуникации, в рамках
таких направлений, как эколингвистика и экосемиотика [Maran, Kull 2014; Steffensen,
Fill 2014].
c. возникновения и эволюции языка как части общей эволюции знаковых систем
и систем коммуникации в природе и обществе такими направлениями исследования,
как биосемиотика и биолингвистика [Barbieri 2010].
d. общих биологических оснований эволюции языка с точки зрения различных
генетических и негенетических систем наследования в теориях, представляющих так
называемый “инклюзивный” (inclusive) или “расширенный эволюционный синтез”
(extended evolutionary synthesis) [Danchin... 2011; Dickins, Rahman 2012].
Задача данной работы заключается в том, чтобы сравнить биологические и социокуль-
турные подходы в изучении оснований языка и коммуникации, рассмотреть современные
интеграционные подходы и показать значение различных генетических и негенетических
систем наследования для понимания происхождения и эволюции языка и коммуникации
в биологических и социальных системах.

2. “Расширенный эволюционный синтез” и негенетические системы наследования

По мнению Э. Даншена, Б. Пуйоля, Р.Х. Вагнера и других ученых, открытие ДНК при-
вело к тому, что в биологии произошел “семантический переход” (semantic shift), согласно
которому, через поколения наследуются только гены, играющие исключительную роль

78
в эволюционных изменениях [Danchin, Pujol, Wagner 2013]. Например, в исследованиях
происхождения языка появились дискуссии, обсуждающие, благодаря какой (постепенной
или скачкообразной) мутации генов произошли необходимые изменения, определившие
появление Homo sapiens, и какие именно гены отвечают за такие отличительные (уникаль-
ные) признаки человека, как язык и мышление [Меркулов 2005, 92–103; Черниговская
2008].
Но накопление новых данных в области исследования эволюции привело к пересмот-
ру и дополнению “генно-центрической парадигмы”, или “генетического детерминизма”
системными подходами, например, “теорией развивающихся систем” (developmental
systems theory) [Суховерхов 2013б web]. Открытие различных негенетических систем на-
следования также содействовало тому, что за последние несколько лет появилось большое
количество новых исследований и публикаций, посвященных “инклюзивному” (inclusive)
или “расширенному эволюционному синтезу” (extended evolutionary synthesis). По мнению
его представителей, теорию неодарвинизма (“эволюционного синтеза”), объясняющую
эволюцию изменениями в последовательности генов, которые вызваны “генетическим
дрейфом”, мутациями, “потоком генов” (gene flow) и естественным отбором, необходи-
мо дополнить изучением роли различных механизмов негенетического наследования
(non-genetic inheritance) [Mesoudi... 2013, 190].
В данной теории под негенетическими системами наследования понимаются
“…передача информации через многие поколения индивидуумов через механизмы иные,
чем репликация ДНК, таких как культурное наследование посредством социального
обучения (например, имитацию или язык), эпигенетическое наследование посредством
эпигенетических маркеров (например, паттернов метилирования генов) или экологиче-
ское/ниш наследование через окружающую среду” [Mesoudi... 2013, 190].
В качестве общих категорий для обозначения различных генетических и/или негене-
тических систем наследования в современных работах используются такие понятия, как
мягкое наследование (soft inheritance), расширенное наследование (extended inheritance),
общая наследственность (general heritability), инклюзивная наследственность (inclusive
heritability). Все эти понятия объединяет идея о том, что многие индивидуальные и соци-
альные признаки (характеристики) не редуцируемы к наследственности, определяемой
последовательностью нуклеотидов в молекуле ДНК. Генетический тип наследования
ученые дополняют такими формами наследования, как эпигенетическое наследование
(epigenetic inheritance), экологическое наследование (ecological inheritance), наследование
экологических ниш (niche inheritance), поведенческое наследование (behavioral inheritance),
культурное наследование (cultural inheritance) и символическое наследование (symbolic
inheritance) [Jablonka, Lamb 2005; Danchin... 2011].
В негенетических системах наследования ученые, опираясь на идеи М.У. Фельдмана
и Л.Л. Кавалли-Сфорца, также различают вертикальное (между поколениями от родите-
лей к потомкам), горизонтальное (между представителями одного и того же поколения)
и непрямое (oblique) наследование (между неродственными представителями различных
поколений). По мнению Э. Даншена и его коллег, генетическое, эпигенетическое, роди-
тельское и экологическое наследование происходит, в основном, по вертикали, культурное
наследование чаще как горизонтальное и непрямое [Danchin, Pujol, Wagner 2013].
Открытие и изучение данных негенетических систем наследования, а также новые
результаты в области генетических исследований, позволяют по-другому посмотреть на
происхождение и эволюцию языка и коммуникации. Остановимся более подробно на
врожденных и социокультурных основаниях языка (коммуникации) и теориях, представ-
ляющих их.

3. Врожденные основы языка и коммуникации

В классическом споре о том, что же определяет язык – природа (nature) или воспита-
ние (nurture), многие исследователи пошли по пути исследования nature. Это направление
уделяет преимущественное внимание анализу индивидуальных характеристик участников

79
коммуникации, таким как генетические, физиологические и когнитивные основания, кото-
рые делают возможным способность к языку [Hauser, Chomsky, Fitch 2002]. В то же время
язык в данной модели рассматривается не столько как речь (parole) или система внеш-
них, конвенциональных, социально обусловленных знаков (по Н. Хомскому, performance,
external-language, E-language), а лишь как естественная и универсальная познавательная
способность, компетенция (competence, internal-language, I-language), которая может реа-
лизовываться посредством разных форм и средств коммуникации в разных социокультур-
ных традициях [Chomsky 1965, Chomsky 1986].
Согласно данному подходу, для возникновения языка (лингвистических способно-
стей) в ходе эволюционного и индивидуального развития необходимы генетические из-
менения (основания), которые, в свою очередь, влияют на изменения физиологические
и познавательные. Поэтому ученые занимаются поиском “гена языка” и участков мозга,
отвечающих за речевые функции. Исследования в данных областях показали, что зна-
чительную роль в формировании способности к речи играет ген FOXP2, который был
открыт С. Фишером, Э. Монако и их коллегами в Оксфорде в 2001 г. при исследовании
семьи, в которой и родители, и их дети имели сходные трудности с произнесением слов и
пониманием предложений. Позже исследования показали, что ген FOXP2 имеет значение
для развития и активности вокализации у многих других живых существ [Enard... 2002].
Как уже отмечалось, с середины ХХ в. в лингвистике и философии языка в связи с
“когнитивным поворотом”, или “когнитивной революцией”, развитие получили теории,
считающие, что язык имеет врожденный характер и процесс обучения языку есть процесс
экстериоризации базовых внутренних (врожденных, априорных) принципов или “уни-
версальной грамматики”. Данные теории противопоставляют себя “лингвистическому
повороту” и социокультурным подходам, рассматривающим язык как систему условных,
культурно-зависимых и социально наследуемых средств коммуникации и мышления, ко-
торые формируют языковую компетенцию и даже мировоззрение его носителей благодаря
их интериоризации [Roy 1998 web; Sukhoverkhov, Fowler 2014].
Известными теоретиками нативистской (nativism) теории языка являются такие ис-
следователи, как Н. Хомский и С. Пинкер. Они и другие ученые приводят в качестве аргу-
ментов в пользу врожденной теории языка следующие факты:
a. Способность к языку, которая проявляется в наличии грамматики, открытости
(open-ended) и рекурсивности (recursion) языка является уникальной особенностью
человека. Частично эта теория подтверждается исследованиями внутривидовой ком-
муникации в природе и между человеком и обезьянами. Например, в Колумбийском
университете коллектив ученых целенаправленно учил языку жестов шимпанзе по
имени Ним Чимпский (Nim Chimpsky). В результате обучения у шимпанзе удалось
сформировать лишь небольшой “словарный запас” и короткие, синтаксически не-
сложные предложения [Pinker, Bloom 1990; Hauser, Chomsky, Fitch 2002; Hess 2008].
b. Наличие врожденной “универсальной грамматики” и “механизма усвоения язы-
ка” (Language Acquisition Device). Н. Хомский в работе “Аспекты теории синтаксиса”
отмечает, что изучение языка детьми вопреки “бедности стимулов” (the poverty of the
stimulus) происходит довольно быстро. По его мнению, дети скорее воссоздают язык
(синтаксис) из разрозненных и нечетких фрагментов эмпирических данных, опираясь
на общие врожденные принципы, а не усваивают все многообразие (грамматики) язы-
ка путем одной лишь индукции и простого подражания частным случаям. Скорость
усвоения и способность создавать новые предложения на основе понимания обще-
го принципа построения предложений, по мнению Н. Хомского и его сторонников,
говорит о наличии такого априорного языкового “модуля”, позволяющего усваивать
любой частный язык [Chomsky 1965, 25–33; 52–55].
c. Существование “критического” (critical) или “сенситивного периода” (sensitive
period) в усвоении языка. Согласно данной теории (гипотезе), если обучение языку не
происходит в раннем возрасте, то впоследствии усваиваются только некоторые аспек-
ты языка и развитие полноценной способности к языку уже не может быть достигнуто
[Hurford 1991].

80
Косвенно теория нативизма подтверждалась и биологическими исследованиями, де-
монстрирующими, что в природе коммуникация, например, муравьев, пчел, дельфинов
является врожденной “компетенцией”. Но так ли все просто, и можно ли все объяснить
системой “жесткого наследования” (hard inheritance)?

4. Пластичность систем наследования языка и коммуникации

Опираясь на новые работы, посвященные коммуникации в природе, некоторые пред-


ставители нативизма, исходящие из идеи врожденных познавательных и коммуникативных
“модулей” (например, Н. Хомский, М.Д. Хаузер, В.Т. Фитч), вынуждены признать суще-
ствование фактов, доказывающих пластичность коммуникации и способность освоения
ее новых вариантов у птиц, китов и дельфинов. Действительно, все больше исследований
показывают, что у многих видов животных коммуникация не определена жестко генами,
а формируется посредством различных “мягких” систем негенетического наследования.
Поэтому ряд ученых критикуют теорию модулярности (modularity) и связывают способ-
ность человека и других живых существ к развитой коммуникации с пластичностью
мозга, его изначальной недетерминированностью или мягкой определенностью функций,
которые конкретизируются (специализируются) в процессе взаимодействия с окружаю-
щей средой [Westermann, Thomas, Karmiloff-Smith 2010].
Исследования также показывают, что наличие “критического” или “сенситивного пе-
риода” не только говорит о генетической предрасположенности к освоению определенно-
го типа коммуникации, но и об открытости к изучению разных форм и “репертуаров” ком-
муникации. При этом такие ученые, как М. Томас и М. Джонсон, отмечают, что у человека
формирование языка подразумевает развитие и взаимодействие разных познавательных
систем (сенсорных систем), которые имеют разные “сенситивные периоды”. “Высшие
навыки – такие как человеческий язык – предполагают интеграцию многих систем более
низкого уровня, и пластичность в усвоении языка, по всей вероятности, является ком-
бинированным результатом соответствующей пластичности, характерной для слуховой,
фонологической, семантической, синтактической и моторных систем, наряду с взаимо-
действием между этими компонентами в процессе развития” [Thomas, Johnson 2008, 2].
Исследования коммуникации птиц демонстрируют, что не только у человека, но и у
некоторых видов птиц существуют “сенситивный период” и разной степени пластичность
развития. Например, М.С. Брейнард и Э.Дж. Доуп показывают, что зебровая амадина и
белоголовая зонотрихия изучают в “сенситивный период” песенный репертуар, который
они слышат от других птиц того же вида “вживую” или в записи, а затем на протяжении
жизни сохраняют его относительно неизменным. Авторы называют такие виды “закрыты-
ми обучающимися” (closed-learners) и противопоставляют им “открытых обучающихся”
(open-learners), таких как канарейки и скворцы, которые учат новые песни на протяжении
всей жизни [Brainard, Doupe 2002, 356]. Канарейки, например, разучивают новую мелодию
каждую весну. В исследованиях показано, что для белоголовой зонотрихии наиболее важ-
ным является период с 15 до 50 дней после рождения, после чего процесс обучения менее
эффективен. При этом данный вид обучается пению только своего вида [Brainard, Doupe
2002]. Авторы также отмечают, что птицы не являются “чистой доской”, и даже если они
изучают неспецифичные для их вида песни, то впоследствии, когда они услышат песни
представителя их вида, они переходят и “кристаллизируют” (crystallize) данный репертуар
благодаря естественной (генетической) предрасположенности к нему [Там же, 352].
Как и у людей, для усвоения песен или других форм коммуникации птицам необхо-
димо после рождения слышать “речь” для ее нормального развития. Более “открытыми”
для освоения разных форм пения и коммуникации являются, например, коричневый пере-
смешник, который может изучать от 1500 до 3000 новых песен, и попугаи, которые легко
“осваивают” не только внутривидовую коммуникацию, но и человеческую речь и даже
способность считать и обобщать. Ярким примером этого является африканский серый
попугай Алекс, обученный Ирэной Пепперберг [Pepperberg 2002].

81
Мягкая детерминированность генами поведения и коммуникации птиц подтвержда-
ется также зависимостью репертуара и обучения ему от местных песенных “диалектов”
и наличием культурного наследования [Astakhova 2014]. “Многие характеристики пения
птиц зависят исключительно от традиций социального обучения (изучения песен) и
приобретают вокальные структуры посредством видоспецифичной имитации. Поэтому
традиции и обычаи должны приниматься во внимание при анализе географического раз-
нообразия и вокального поведения птиц” [Там же, 67].
Долгое время считалась, что коммуникация насекомых является генетически пред-
определённой, но пластичность “общения” и социально-опосредованное обучение были
открыты и у них. В частности, у пчел существуют не только свои “диалекты”, но и способ-
ность усвоения диалекта другого вида пчел [Su... 2008 web].
Открытие у животных генетически ненаследуемых “культурных” форм поведения,
социальной регуляции трудовой дифференциации показывают не только индивидуаль-
ную, но и “социальную обучаемость” живых систем и “нечеткую логику” генетической
регуляции развития [Robinson, Fernald, Clayton 2008]. Поэтому можно говорить о том,
что “распределённое познание” (distributed cognition) и “распределенная коммуникация”
существует не только в социальных, но и в биологических системах [Суховерхов 2013а].

5. Культурное наследование и эволюция языка

Степень пластичности развития (developmental plasticity), которая характерна для


человека в усвоении новых форм коммуникации и практических навыков, значительно
превосходит пластичность форм поведения животных. Но это является не единственным
эволюционным преимуществом человека. Представители “теории двойного наследова-
ния” (dual inheritance theory), или генно-культурной коэволюции (gene-culture coevolution),
такие как Л.Л. Кавалли-Сфорца, М.У. Фельдман, Р. Бойд, П. Ричардсон, а также другие
исследователи негенетических систем наследования, считают, что индивидуальная гене-
тическая эволюция дополняется на определенном этапе кумулятивной культурной эволю-
цией и культурным наследованием, которые создают совершенно новые условия развития
и воспроизведения уже социальных систем [Суховерхов 2010 web]. На этапе социокуль-
турной эволюции развивается уже не столько отдельный человек, сколько общество,
которое обусловливает и поддерживает (scaffolds) индивидуальное развитие благодаря
совершенствованию систем образования [Griffiths, Stotz 2000; Wimsatt, Griesemer 2007;
Данилова, Путилина 2012 web].
Поэтому открытость, пластичность, слабая генетическая детерминированность мно-
гих форм поведения человека значимы не только сами по себе, но и как условие и возмож-
ность наследования и трансляции новых результатов (“культурных признаков”), получен-
ных в ходе эволюции социальной. Подобно тому, как разные виды птиц не изобретают
повторно или каждый раз новые принципы строительства гнезда, но обладают благодаря
генетическому наследованию (пластичной) предрасположенностью к определенному
типу строительства, подобным же образом каждое новое поколение людей не изобретает
заново огонь, орудия труда, средства коммуникации, не открывает вновь практические и
теоретические знания в области математики, астрономии и медицины. Все они накаплива-
ются и передаются из поколения в поколение уже посредством культурной традиции или
культурного наследования, создавая условия для поступательно-прогрессивного роста
общества, а поэтому и человека [Розов 2004]. По мнению М.К. Петрова, М. Дональда и
других исследователей, на более поздних этапах социальной эволюции данное наследова-
ние усиливается за счет появления “теоретической культуры” (theoretic culture) “внешнего
символического хранения” (external symbolic storage) и систем образования [Петров 1991;
Donald 1998].
Таким образом, несмотря на наличие предпосылок к культурному наследованию,
например, у разных видов обезьян, более совершенная по сравнению с другими видами
пластичность развития человека, наличие развитой коммуникации, систем репрезентации
и сохранения знаний, а также врожденное и приобретенное стремление к творчеству, соз-

82
дают условия для развития кумулятивной культурной эволюции, которая, в свою очередь,
содействует индивидуальному развитию [Dean… 2014; Enquist… 2008].
Язык как социально-распределенная динамическая система также является продук-
том кумулятивной культурной эволюции. Он не изобретается каждым новым поколени-
ем, но благодаря социальной памяти существует относительно независимо от отдельных
носителей языка [Sukhoverkhov, Fowler 2014]. В то же время язык вбирает и накапливает
(отражает) в себе все многообразие природной и социальной действительности, репре-
зентирует знания и социальные ценности [Розов 2000; Никифоров 2011]. В связи с этим
язык не только транслируется посредством культурного наследования, но и сам является
знаковой системой, которая позволяет “кодировать” и транслировать культуру [Петров
1991; Oliphant 2002; Jablonka, Lamb 2005; Коротяев, Бабичев 2009]. Поэтому Е. Яблонка и
М. Лэмб относят язык к особой символической системе наследования.
В связи с возрастающим осознанием кумулятивной, репрезентативной и эвристи-
ческой функций языка и других знаковых систем все больше внимания исследователей
уделяется тому, как усвоение языка (знаковых систем) содействует индивидуальному
развитию, расширяя познавательные возможности человека, создавая условия для новых
практических и научных открытий, ускоряя развитие теории и методологии образования
[Griffiths, Stotz 2000; Wimsatt, Griesemer 2007; Никифоров 2011].
По этой причине такие исследователи, как В.С. Степин, М. Барбьери, К. Кулль,
Дж. Хоффмайер и другие, отмечают, что генетический код и генетическое наследование
являются (био)семиотической базой, над которой надстраивается множество других зна-
ковых систем (multiple semiotic scaffoldings) или кодов, регулирующих функционирова-
ние, развитие и наследование в социокультурных системах [Barbieri 2010; Беломестнова,
Плебанек 2012; Kull 2014, Hoffmeyer 2014]. Поэтому можно говорить о существовании
химических кодов атомов, генетического кода генов в хромосомах, синтаксическом и се-
мантическом коде языка и коде культур [Данилова 2001, 117; Степин 2011].

6. Пути интеграции биологических и социальных оснований языка

Развитие исследований биологических и когнитивных оснований коммуникации и


языка в биолингвистике и когнитивной лингвистике (например, в работах Н. Хомского
и его последователей) привело к тому, что ученые сосредоточилось только на изуче-
нии индивидуальной (“внутренней”) способности к языку (faculty of language), в ши-
роком и узком смысле, и исключили из рассмотрения язык как “внешнюю” знаковую,
социокультурную систему, основанную на правилах и традициях [Hauser, Chomsky,
Fitch 2002, 1569].
Тем не менее наряду с данным, наиболее популярным на современном этапе подхо-
дом существует множество других междисциплинарных и интеграционных исследований,
которые объединяют по разным системным основаниям биологические и социальные ас-
пекты языка и коммуникации. В частности, сторонники экстернализма и экологического
подхода в теории познания и философии языка, биосемиотическая и семиотическая тра-
диции показывают, что происхождение, усвоение и функционирование конвенциональ-
ного языка эволюционно взаимосвязаны с так называемыми “естественными знаками”
(индексальными и иконическими), которые создают “первую моделирующую систему”,
над которой надстраиваются (встраиваются) другие, условные, знаковые системы, с эво-
люционно (исторически) возрастающей степенью абстрактности и деконтекстуализации
[Barbiery 2010; Sukhoverkhov 2010; Millikan 2013]. Данный подход говорит также, что
предметные и смысловые значения коммуникации нужно искать не столько в субъекте
(его мышлении, интенциональности, врожденных способностях), как предлагает интерна-
лизм, сколько в окружающей природной или социальной действительности (экосистемах),
в рамках которой происходит коммуникация и благодаря которой развиваются и наследу-
ются различные надындивидуальные системы коммуникации [Reed 1996, 154–155; Lier
2004, 94–96; Суховерхов 2013а].

83
Во многом мост между двумя измерениями языка (индивидуальным и социокультур-
ным) был переброшен также такими исследователями, как Н. Лав, С. Коули, П. Тибальт и
другие ученые, которые предлагают различать язык первого порядка (first-order language) и
язык второго порядка (second-order language) [Cowley 2008; Thibault 2011]. К “языку второ-
го порядка” они отнесли нормативный язык (standard language), основанный на правилах,
культурных традициях и наследовании, а к “языку первого порядка” – язык, который не
исключает детерминацию культурной традицией или внутренними когнитивными репре-
зентациями (компетенциями), но не исчерпывается ими, а возникает в непосредственной
ситуации коммуникации. “Язык первого порядка” рассматривается как индивидуальное
и социальное действие (languaging), которое всегда ситуативно и встроено (embedded) в
природный (экологический), социальный и индивидуальный контекст его реализации, и
не локализуемо (non-local) ни в одном из его составляющих. По мнению исследователей,
встроенная в живую ситуацию координация совместных действий, основанных на “язы-
ке первого порядка”, и позволяет объединить индивидуальные и общественные аспекты
языка.
Таким образом, происхождение и эволюция коммуникации и языка не должны рас-
сматриваться как самостоятельные процессы, но исходя из общих принципов эволюции.
Поэтому теории, которые объясняют появление языка индивидуальными изменениями
(генетическими, физиологическими, познавательными), должны быть дополнены иссле-
дованиями в области негенетических систем наследования и теориями, рассматриваю-
щими язык (коммуникацию) как системное явление, возникшее в связи с появлением и
развитием кумулятивной культуры и социальной организации деятельности. Системный
подход подразумевает также, что индивидуальное развитие (когнитивное, физиологиче-
ское и генетическое) не только обусловливает, но и само обусловлено социальным про-
грессом, а язык является не только генетически порожденной способностью, но и куль-
турно наследуемой и социально формирующейся способностью.

Заключение

Макропрагматические и микропрагматические, социальные и биологические основы


языка изучаются как правило разными, противопоставляющими себя друг другу научны-
ми направлениями. Тем не менее, работы в области теории развивающихся систем, эволю-
ции систем наследования, общей теории памяти, расширенного эволюционного синтеза,
(био)семиотической теории позволяют объединить естественные и социокультурные на-
правления. Уже сложившиеся междисциплинарные подходы показывают, что для понима-
ния происхождения и эволюции языка недостаточно предложить объяснения причин появ-
ления первых звуков речи. Объяснить возникновение и эволюцию языка на сегодняшнем
этапе – значит понять, как возможна информация, репрезентация, коммуникация и какие
общие онтологические, гносеологические и эволюционные процессы обусловливают их
естественное появление, наследование и развитие.
Язык является гибридной системой как по способу его реализации, так и по собст-
венной микро- и макроструктуре. Поэтому он не может быть сведен к системе знаков,
индивидуальным когнитивным способностям, системе норм и правил или культурной
традиции. Язык эволюционно сформировался и реализуется именно благодаря компози-
ционному единству всех этих разнородных составляющих, функционирующих как части
общих системных процессов адаптации и развития. И подобно тому, как мы не сможем
понять или объяснить эволюцию и функционирование, например, современного кораб-
лестроения исходя лишь из анализа индивидуальных познавательных способностей
отдельно взятого инженера, или разгадывать природу корабля, не зная о существовании
рек, морей или океанов, подобным же образом нам не удастся понять происхождение и
эволюцию коммуникации и языка, если исследователи будут фокусироваться только на их
индивидуальных и генетических основаниях, абстрагируясь от определивших их экологи-
ческих, исторических и социокультурных “стихий”, кумулятивной культурной эволюции
и “распределенной” природы социальной деятельности.

84
Ссылки (References in Russian)

Беломестнова, Плебанек 2012 – Беломестнова Н.В., Плебанек О.В. Сознание и культура в есте-
ственно-научной картине мира // Вопросы философии. М., 2012. № 10. С. 43–53.
Данилова 2001 – Данилова М.И. Индивидуализм: история и современность. Философско-куль-
турологический анализ: дис. … д-ра филос. наук. Ростов н/Д, 2001.
Данилова 2005 – Данилова М.И. Гуманитарные проблемы информационной цивилизации //
Гуманитарные проблемы современности: Юбилейный межвузовский сборник научных трудов.
Москва; Пенза. Вып. III. 2005. С. 39–49.
Данилова, Путилина 2012 web – Данилова М.И., Путилина Л.В. Образование: сокрытое сокро-
вище? // Политематический сетевой электронный научный журнал Кубанского государственного
аграрного университета (Научный журнал КубГАУ) [Электронный ресурс]. Краснодар: КубГАУ,
2012. № 79(05).
Коротяев, Бабичев 2009 – Коротяев А.И., Бабичев С.А. Роль генетической и умственной систем
информации в возникновении и развитии жизни на Земле. Нальчик: Эльбрус, 2009.
Меркулов 2005 – Меркулов И.П. Когнитивные способности. М., 2005.
Никифоров 2011 – Никифоров А.Л. Чувственно-вербальное построение предметного мира //
Эпистемология и философия науки. 2011. № 1. С. 34–54.
Петров 1991 – Петров М.К. Язык, знак, культура. М., 1991.
Розов 2000 – Розов М.А. Наука и искусство: два мира или один? // Альтернативные миры знания.
СПб., 2000.
Розов 2004 – Розов М.А. Социум как волна (Основы концепции социальных эстафет) // Феномен
социальных эстафет: Сборник статей. Смоленск, 2004. С. 5–35.
Степин 2011 – Степин В.С. Цивилизация и культура. СПб., 2011.
Суховерхов 2010 web – Суховерхов А.В. Общая теория биологической и социальной памяти:
семиотический и процессуальный подходы // Политематический сетевой электронный научный
журнал Кубанского государственного аграрного университета (Научный журнал КубГАУ) [Элек-
тронный ресурс]. Краснодар: КубГАУ, 2011. № 10(74).
Суховерхов 2013а – Суховерхов А.В. Экологический подход в исследовании языка, коммуни-
кации и познания // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология.
Политология. 2013. № 4 (24). С. 48–54.
Суховерхов 2013б web – Суховерхов А.В. Теория развивающихся систем и другие системные
подходы в исследовании эволюции // Политематический сетевой электронный научный журнал
Кубанского государственного аграрного университета (Научный журнал КубГАУ) [Электронный
ресурс]. Краснодар: КубГАУ, 2013. № 88(04). С. 1–21.
Черниговская 2008 – Черниговская Т.В. От коммуникационных сигналов к языку и мышлению
человека: эволюция или революция // Российский физиологический журнал им. И.М. Сеченова.
2008. № 94(9). C. 1017–1028.
Черниговская 2009 – Черниговская Т.В. Nature vs. Nurture в усвоении языка // Теория развития:
Дифференционно-интеграционная парадигма; сост. Н.И. Чуприкова. М.: Языки славянских культур,
2009. C. 205–222.

References

Astakhova 2014 – Astakhova O. Vocal variability of Chaffinch Song (Fringilla coelebs L.) as a
condition of cultural evolution in local populations // Open Journal of Animal Sciences. 2014. Vol. 4.
P. 59–69.
Barbieri 2010 – Barbieri M. On the origin of language: A bridge between biolinguistics and
biosemiotics // Biosemiotics. 2010. Vol. 3. P. 201–223.
Belomestnova N.V., Plebanek O.V. Conciouss and culture in natural-science picture of world// Voprosy
Filosofii. 2012. Vol. 10 (In Russian).
Brainard, Doupe 2002 – Brainard M.S., Doupe A.J. What songbirds teach us about learning // Nature.
2002. Vol. 417 (6886). P. 351–358.
Chernigovskaya T.V. Nature vs. Nurture in learning language // Developmental theory: differentiation-
integration paradigm. Compiled by Chuprikova N.I. M.:Yazyki Slavyanskih kultur, 2009. P. 205–222.
(In Russian)
Chernigovskaya T.V. From Animal Communication to Human Language and Cognition: Evolution
or Revolution // I.M. Sechenov Physiological Journal. 2008. Vol. 94(9). P. 1017–1028 (In Russian).

85
Chomsky 1965 – Chomsky N. Aspects of the Theory of Syntax. MIT Press, 1965.
Chomsky 1986 – Chomsky N. Knowledge of Language: Its Nature, Origin and Use. Westport, CT:
Praeger, 1986.
Cowley 2008 – Cowley S.J. Naturalizing language: verbal patterns and cognitive flow // Paper
Presented at the International Congress in Cognitive Linguistics. Tambov, 2008.
Danchin… 2011 – Danchin E., Charmantier A., Champagne F.A., Mesoudi A., Pujol B., Blanchet S.
Beyond DNA: integrating inclusive inheritance into an extended theory of evolution // Nature Reviews
Genetics. 2011. Vol. 12(7). P. 475–486.
Danchin, Pujol, Wagner 2013 – Danchin E., Pujol B., Wagner R.H. The Double Pedigree: A Method for
Studying Culturally and Genetically Inherited Behavior in Tandem // PLoS ONE. Vol. 8(5). DOI: 10.1371/
journal.pone.0061254. 2013.
Danilova M.I., Putilina L.V. Education: hidden treasure? // Polythematic online scientific journal
of Kuban State Agrarian University. Krasnodar: KubSAU, 2012. No. 79(05) (In Russian).
Danilova M.I. Humanitarian problems of information civilization // Gumanitarnye problemy
sovremennosti: Yubileiny mezhvuzobskyi sbornik nauchnyh trudov. Moscow; Penza. No. III. 2005.
P. 39–49. (In Russian).
Danilova M.I. Individualism: history and modernity. Philosophical culturological analysis. Doctor of
Philosophy sciences thesis. Rostov-on-Don, 2001 (In Russian).
Dean… 2014 – Dean L., Vale G.L., Laland K.N., Flynn E.G., Kendal R.L. Human cumulative culture:
a comparative perspective // Biological Review. 2014. Vol. 89 (2). P. 284–301.
Dickins, Rahman 2012 – Dickins T.E., Rahman Q. The extended evolutionary synthesis and the role
of soft inheritance in evolution // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2012. Vol. 279,
№ 1740. Р. 2913–2921.
Donald 1998 – Donald M. Hominid enculturation and cognitive evolution // C. Renfrew & C. Scarre
(Eds.). Cognition and material culture: The archaeology of symbolic storage. McDonald Institute for
Archaeological Research, 1998. P. 7–17.
Enard... 2002 – Enard W., Przeworski M., Fisher S., Lai C., Wiebe V., Kitano T., Monaco A., Pääbo S.
Molecular evolution of FOXP2, a gene involved in speech and language // Nature. 2002. Vol. 418 (6900).
P. 869–872
Enquist... 2008 – Enquist M., Ghirlanda S., Jarrick A., Wachtmeister C.-A. Why does human culture
increase exponentially? // Theoretical Population Biology. 2008.Vol. 74. P. 46–55.
Fitch, Huber, Bugnyar 2010 – Fitch W.T., Huber L., Bugnyar T. Social cognition and the evolution of
language: constructing cognitive phylogenies // Neuron. 2010. Vol. 65. P. 795–814.
Griffiths, Stotz 2000 – Griffiths P.E., Stotz K. How the mind grows: A developmental perspective on
the biology of cognition // Synthese. 2000. Vol. 122 (1–2). P. 29–51.
Hauser, Chomsky, Fitch 2002 – Hauser M.D., Chomsky N., Fitch W.T. The Faculty of Language: What
Is It, Who Has It, and How Did It Evolve? // Science Compass. 2002. Vol. 298. P. 1569–1579.
Hess 2008 – Hess E. Nim Chimpsky: The Chimp Who Would Be Human. New York: Bantam, 2008.
Hoffmeyer 2014 – Hoffmeyer J. Semiotic scaffolding: A biosemiotic link between sema and soma //
K. Cabell & J. Valsiner (Eds.). The catalyzing mind: Beyond models of causality. Annals of Theoretical
Psychology 11. New York: Springer, 2014. P. 95–110.
Hurford 1991 – Hurford J.R. The evolution of critical period for language acquisition // Cognition.
1991. Vol. 40. P. 159–201.
Jablonka, Lamb 2005 – Jablonka E., Lamb M.J. Evolution in Four Dimensions: Genetic, Epigenetic,
Behavioral, and Symbolic Variation in the History of Life. MIT Press, 2005.
Korotyaev A.I., Babichev S.A. The role of genetic and mind systems of information in appearance and
development of life on the Earth. Nalchik: Elbrus, 2009 (In Russian).
Kull 2014 – Kull K. Catalysis and scaffolding in semiosis // K. Cabell & J. Valsiner (Eds.). The
catalyzing mind: Beyond models of causality. Annals of Theoretical Psychology 11. New York: Springer,
2014. P. 111–121.
Lier 2004 – Lier L. van The ecology and semiotics of language learning: A sociocultural perspective.
Boston: Springer, 2004.
Maran, Kull 2014 – Maran T., Kull K. Ecosemiotics: main principles and current developments //
Geografiska Annaler: Series B, Human Geography. 2014. Vol. 96 (1). P. 41–50.
Merkulov I.P. Cognitive abilities.M., 2005 (In Russian).
Mesoudi... 2013 – Mesoudi A., Blanchet S., Charmantier A., Danchin E., Fogarty L., Jablonka E.,
Laland K.N., Morgan T.J.H., Müller G.B., Odling-Smee F.J., Pujol B. Is non-genetic inheritance just a
proximate mechanism? A corroboration of the Extended Evolutionary Synthesis // Biological Theory. 2013.
Vol. 7 (3). P. 189–195.

86
Millikan 2013 – Millikan R.G. Natural information, intentional signs and animal communication //
U. Stegmann (ed.). Animal Communication Theory: Information and Influence. Cambridge: Cambridge
University Press, 2013. Р. 133–148.
Nikiforov A.L. Sense-Verbal building of object world // Epistemology and philosophy of science. 2011.
Vol. 1. P. 34–54 (In Russian).
Oliphant 2002 – Oliphant M. Rethinking the language bottleneck: Why don’t animals learn to
communicate? // K. Dautenhahn and C.L. Nehaniv (Eds.). Imitation in Animals and Artifacts. Cambridge,
MA: MIT Press, 2002. P. 311–325.
Pepperberg 2002 – Pepperberg I. M. The Alex Studies: Cognitive and Communicative Abilities of
Grey Parrots. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 2002.
Petrov M.K. Language, Sign, Culture. M., 1991 (In Russian).
Pinker, Bloom 1990 – Pinker S., Bloom P. Natural language and natural selection // Behavioral and
Brain Sciences. 1990. Vol. 13. P. 707–784.
Reed 1996 – Reed E.S. Encountering the world: Toward an ecological psychology. New York: Oxford
University Press, 1996.
Robinson, Fernald,Clayton 2008 – Robinson G.E., Fernald R.D., Clayton D.F. Genes and social
behavior // Science. 2008. Vol. 322. P. 896–900.
Roy 1998 web – Roy J.-M. Cognitive turn and linguistic turn // Paideia. Philosophy and Cognitive
Science. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.bu.edu/wcp/Papers/Cogn/CognRoy.htm.
Rozov M.A. Science and art: two words or one?//Alternate worlds on knowledge. Saint-Petersburg,
2000 (In Russian).
Rozov M.A. Society as a wave (The foundations of concept of the “social relay-races”) // The
phenomenon of social relay-races: Set of articles. Smolensk, 2004. P. 5–35 (In Russian).
Steffensen, Fill 2014 – Steffensen S.V., Fill A. Ecolinguistics: the state of the art and future horizons //
Language Sciences. 2014. Vol. 41. P. 6–25.
Styopin V.S. Civilization and culture. Saint-Petersburg, 2011 (In Russian).
Su... 2008 web – Su S., Cai F., Si A., Zhang S., Tautz J., Chen S. East Learns from West: Asiatic
Honeybees Can Understand Dance Language of European Honeybees // PLoS One. 2008. Vol. 3(6) [Элек-
тронный ресурс]. Режим доступа: http://dx.doi.org/10.1371/journal.pone.0002365
Sukhoverkhov 2010 – Sukhoverkhov A.V. Natural signs and the origin of language // Biosemiotics.
2012. Vol. 5. P. 153–159.
Sukhoverkhov A.V. General Theory of Biological and Social Memory: Semiotic and Processual
Approaches // Polythematic online scientific journal of Kuban State Agrarian University. Krasnodar:
KubSAU, 2013. Vol. 10 (74) (In Russian).
Sukhoverkhov A.V. The Ecological Approach the study of language, communication and cognition //
Vestnik Tomskogo Gosudarstvennogo Universiteta. Filosofia. Sociologia. Politologia. 2013. Vol. 4 (24).
P. 48–54 (In Russian).
Sukhoverkhov A.V. Developmental Systems Theory and Other System Approaches to the Study
Of Evolution // Polythematic online scientific journal of Kuban State Agrarian University. Krasnodar:
KubSAU, 2013.Vol. 88 (04) P. 1–21 (In Russian).
Sukhoverkhov, Fowler 2014 – Sukhoverkhov A.V., Fowler C.A. Why language evolution needs
memory: systems and ecological approaches // Biosemiotics. 2014. Vol. 8 (1). P. 47–65.
Thibault 2011 – Thibault P. First-order languaging dynamics and second-order language: the distributed
language view // Ecological Psychology. 2011. Vol. 23 (3). P. 210–245.
Thomas, Johnson 2008 – Thomas M.S.C., Johnson M.H. New advances in understanding sensitive
periods in brain development // Current Directions in Psychological Science. 2008. Vol. 17(1). P. 1–5.
Westermann, Thomas, Karmiloff-Smith 2010 – Westermann G., Thomas M.S.C., Karmiloff-Smith A.
Neuroconstructivism // U. Goswami (ed.). The Handbook of Cognitive Development (2nd edition). Oxford:
Blackwell, 2010. P. 723–748.
Wimsatt, Griesemer 2007 – Wimsatt W.C., Griesemer J. Reproducing Entrenchments to Scaffold Cul-
ture: The Central Role of Development in Cultural Evolution // R. Sansom & R. Brandon (eds.). Integrating
evolution and development: From theory to practice. Cambridge, MA: MIT Press, 2007. P. 227–323.

87
Вопросы философии. 2015. № 12. С. 88–100

Сознание человека в электронном лабиринте его бытия


И.Л. Андреев, Л.Н. Назарова

Информационная цивилизация несет в себе не только вожделенную свободу личности,


о которой веками мечтали гуманисты всех времен и народов, но и серьезные, неведомые
прежним поколениям риски психических патологий и массового искажения общечелове-
ческих моральных норм, требующих специального философского осмысления.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Интернет, компьютер, человек, бытие, сознание, культура,
мозг, психика, зеркальные нейроны, интернет-зависимость.
АНДРЕЕВ Игорь Леонидович – доктор философских наук, профессор, главный науч-
ный сотрудник Института философии Российской академии наук.
НАЗАРОВА Лионелла Николаевна – кандидат медицинских наук, доцент кафедры
социальной и судебной психиатрии Института профессионального образования Первого
МГМУ им. И.М. Сеченова Минздрава России.
Цитирование: Андреев И.Л., Назарова Л.Н. Сознание человека в электронном лаби-
ринте его бытия // Вопросы философии. 2015. № 12. С. 88–100.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 88–100

The Human Mind in the Electronic Maze of his Existence


Igor L. Andreev, Lionella N. Nazarova

Information civilization has not only longed for the freedom of the individual, which for
centuries dreamed of humanists of all times and peoples, but also serious, unknown to former
generations risks of mental pathologies and mass distortion universal moral norms. All these
problems require special philosophical understanding.
KEY WORDS: Internet, computer, human-being, existence, mind, culture, brain, mind,
mirror neurons, Internet addiction.
ANDREEV Igor L. – DSc in Philosophy, Professor, Chief Researcher of the Institute of
Philosophy of the Russian Academy of Sciences.
iglandreev@mail.ru
NAZAROVA Lionella N. – Psychiatrist, CSc in Medicine, Associate Professor of Social and
Forensic Psychiatry of I.M. Sechenov First Moscow State Medical University.
lnln@hotbox.ru
Citation: Andreev I.L., Nazarova L.N. The Human Mind in the Electronic Maze of his
Existence // Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 88–100.

© Андреев И.Л., Назарова Л.Н., 2015 г.

88
Сознание человека в электронном
лабиринте его бытия
И.Л. АНДРЕЕВ, Л.Н. НАЗАРОВА

Современная революция в средствах общения и коммуникации, происходящая на


наших глазах, вместе со всеми ее когнитивными достижениями и неизбежными, особен-
но на первых порах, издержками в плане психического здоровья населения охваченных
информационной революцией регионов, может быть наиболее продуктивно исследована
именно в нейрофилософском аспекте. Такой подход представляется более адекватным, не-
жели в “разорванном” на отдельные фрагменты виде во многих публикациях чисто фило-
софского или преимущественно медицинского спектра, которые обычно трудно собрать в
системный методологический пазл. Иными словами, информационная цивилизация несет
в себе не только свободу личности, о которой веками мечтали гуманисты всех времен и
народов, но и серьезные, неведомые прежним поколениям риски психических патологий
и массового искажения общечеловеческих моральных норм. Диалектическая взаимосвязь
виртуальной реальности экранных технологий и реальной виртуальности восприятия по-
даваемых ими образов как симулякров действительности объясняет тенденцию смешения
и подчас патологического смещения (вплоть до замещения) реального и виртуального
миров в сознании человека, заплутавшегося в электронном лабиринте неведомых прежде
форм общения и познания. Психиатры всего мира осознают эту сравнимую по эффек-
ту разрушения мозга с наркологической зависимостью глобальную опасность “мягкой”
умственной и социальной деградации сотен миллионов людей и направляют усилия на
разработку эффективных средств избавления от неё [Андреев, Назарова 2011]. В этих
условиях особое значение приобретает философия в осмыслении места и роли челове-
ка в бурно изменяющемся современном мире. При этом «философия в ряде отношений
становится более “практичной” и интересной для большего числа людей, чем это было в
прошлом» [Лекторский 2012].

Нейрофиологические аспекты сознания

Рассмотрение сознания как эволюционно сложившейся системы отражения и проек-


тирования действительности в голове человека, о чем догадывались еще материалисты
античного мира и к чему приходили К. Маркс и Ф. Энгельс, И.М. Сеченов, З. Фрейд,
К.Г. Юнг, А.Р. Лурия и целый ряд других философов и психологов, сегодня получило,
благодаря возможности дистанционной визуализации и неинвазивного сканирования
мозговой ткани с помощью информационно-компьютерных технологий, убедительное
нейрофизиологическое подтверждение [Андреев 2015]. Речь идет о поистине рево-
люционных научных открытиях: доказательстве канадским нейрохирургом Р. Сперри
феномена парности головного мозга человека и его функциональной дифференциации
[Sperri 1982], итальянским нейропсихофизиологом Дж. Риццолатти роли зеркальной си-
стемы коры больших полушарий головного мозга в генезисе общения как предпосылки
сознания [Rizzolatti, Craighero 2004], российским нейрофизиологом и нейроэндокрино-
логом М.В. Угрюмовым эволюционного филогенетического прошлого головного мозга
человека, который до формирования в онтогенезе гематоэнцефалического барьера играет
роль полифункционального эндокринного органа, участвующего в нейрогуморальной
регуляции развития организма [Ugrumov 2010]. Все это стало прорывом в рамках цело-
стного подхода к здоровью человека с акцентом на изучении специфики эволюции его
психического статуса. И кстати, опровергло получившую широкое распространение в

89
западноевропейской и американской литературе концепцию Т. Саса о принципиальном
отсутствии психических заболеваний, якобы специально выдуманных по заказу власти,
так как их нельзя будто бы объективно диагностировать, в частности доказательно визуа-
лизировать [Сас 2012]. Поэтому поступки каждого человека, следуя данной точке зрения,
сугубо индивидуальны и не подлежат общественному контролю, пока они не принес-
ли явный вред окружающим. Такой подход базировался на справедливом разоблачении
фактов психиатрических злоупотреблений политически ангажированными врачами на
государственном уровне в целом ряде стран. В итоге под инициированную либеральной
верхушкой западного мира кампанию “защиты прав человека” (в ущерб его обязанностям
перед обществом и другими людьми) из Международной классификации болезней 10-го
пересмотра исчезло ключевое понятие психического заболевания. Ему на смену пришло
расплывчатое психическое расстройство. Оно слабо учитывает лавинообразный рост
стрессогенности эпохи перехода к информационной цивилизации, увеличение средней
продолжительности жизни людей, а также всё более широкое внедрение средств комму-
никации, непривычных для эволюционно обусловленной и исторически сложившейся
сегодняшней психики людей. А ведь именно это обстоятельство объясняет растущую со-
циальную и политическую актуальность, казалось бы, сугубо академической проблемы
тщательной разработки с использованием информационно-компьютерных технологий
классической этиологии психических заболеваний, выходящих на второе место в мире
по числу летальных исходов, что нуждается в более глубоком осмыслении и системном
регулировании.
В 2013 г. в Москве стартовал Всероссийский междисциплинарный проект “Экология
мозга”, организованный Ассоциацией междисциплинарной медицины в рамках между-
народного проекта “Век мозга”. Цель проекта: обучение человека сохранению здоровья в
условиях стремительно меняющегося мира, сотрудничество врачей разных специально-
стей в лечении и профилактике различных заболеваний мозга. Это особенно актуально
по отношению к детской и подростковой психике. Как справедливо отмечает социолог
А.Г. Голова, “новое поколение более адаптировано к современным реалиям, менее до-
верчиво к информации, но готово оптимизировать жизнь за счет гаджетов и проживания
в виртуальной среде квазидрузей, что будет вызывать какие-то новые деструктивные
явления, отблески которых только улавливаются сегодня” [Голова 2013, 161]. Почему же
в центре внимания медицинского сообщества цифровой эры оказался мозг, а не сердце,
как веками уверяли и продолжают уверять поэты? Здесь есть свои резоны, главный из
которых заключается в том, что с вхождением в нашу жизнь компьютера и связанных с
ним технологий огромная интеллектуально-эмоциональная нагрузка буквально обруши-
лась на психику человека, к которой ни она, ни он, ни эволюционно, ни исторически не
подготовлены должным образом. Поэтому нынешний всплеск болезней мозга и психики
получил название неинфекционной пандемии эпохи перехода человечества к информаци-
онной цивилизации. Мировая наука среагировала на ситуацию. На рубеже миллениумов
электрофизиологом из ЮАР Г. Макхэмом был запушен глобальный исследовательский
проект “Человеческий мозг” [Markham 2006]. В сфере естественных и технических наук
он опирается на открытую компьютерными технологиями и новыми методами микроско-
пии возможность неинвазивной визуализации и виртуального моделирования тончайших
процессов, происходящих в мозговой ткани человека. Может быть, это прелюдия золото-
го века наук о человеке, философии и психиатрии как средства компетентной адаптации
мозга и психики человека к темпу и ритму нынешних и грядущих изменений среды его
обитания и социальных условий жизнедеятельности. И одновременно латентный ответ
сторонникам концепции противоестественного чисто технологического трансгуманизма
хотя бы потому, что возможности научного раскрытия естественных возможностей го-
ловного мозга и сознания человека еще далеко не исчерпаны. “Человек, по мысли Ха-
ксли, – пишет Б.Г. Юдин, – совершенно неожиданно получил новое назначение, стал
управляющим самым крупным из всех возможных предприятий – эволюцией; причем его
не только никто не спрашивал о желании им стать, но даже не предупредил о предстоя-
щей роли, лишив возможности приготовиться. Более того, человек не может отказаться

90
от данного предприятия в случае своего несогласия или неосознания того, что он делает;
фактически именно он определяет будущее направление эволюции на нашей планете”
[Юдин 2013, 6].
Физиологический статус головного мозга диалектически двойственен. Будучи самым
совершенным биологическим “орудием” виртуального отражения и реального преобразо-
вания самого человека и окружающего его мира, он остаётся материальной частью тела.
У головного мозга как ключевой структуры координации и управления функционирова-
нием и самовосстановлением организма, адекватного, целенаправленного поведения за
пределами собственной телесности единая с остальным телом система кровоснабжения
и дыхания, обеспечения кислородом, водой, витаминами, микроэлементами и связанной
с ними биоэнергетикой. Клетки мозга, в отличие от всех других органов человеческого
тела, не имеют собственных энергетических запасов [Гуляев 2010]. Всё, что нужно для
его нормальной работы (прежде всего, кислород и глюкоза), производится другими орга-
нами тела и доставляется ему посредством сложной системы постоянного и интенсивно-
го кровообращения [Саркисов 1999]. Управление внутренней жизнедеятельностью орга-
низма головным мозгом происходит по двум каналам: через гормоны его осуществляет
подкорка, минуя непосредственное воздействие коры больших полушарий, а адаптация с
помощью нейронов, в том числе зеркальных, к внешней природной и социальной среде –
функция неокортекса как осознаваемой, регулируемой и планируемой жизнедеятельно-
сти. Здоровый человек не чувствует процессов, происходящих в его организме, ощущая
нарушения его функционирования по косвенным признакам (жар, боль, озноб, тремор,
насморк, высыпания). Серое вещество коры головного мозга нечувствительно к боли.
Литовская скрипачка Наоми Элишув перенесла в Израиле операцию на мозге в полном
сознании и при этом играла на скрипке произведения Моцарта. Ей под местным нарко-
зом через небольшое отверстие в черепе имплантировали электростимулятор размером
1,3 мм.
Мозг является одновременно и объектом познания, и его субъектом, восприни-
мающим с помощью системы зеркальных нейронов информацию о самом себе и дру-
гих людях, а также об окружающей среде [Рамачандран 2013]. Окружающий нас и
внутренний виртуальный миры для нас таковы, какими доносит их до нас наш мозг.
При всем духовном богатстве (или убожестве) конкретной личности мозг живёт своей
особой жизнью. Например, в ситуации выбора и принятия решения мозг делает это на
20–30 миллисекунд раньше, чем узнаёт об этом его хозяин, что дает некоторым спе-
циалистам основание говорить о наличии у мозга некоего физиологического аналога
свободы воли [Черниговская 2010]. В конце 1990-х гг. итальянские нейрофизиологи из
Пармского университета расположили электроды в области вентральной премоторной
коры головного мозга двух лабораторных макак, чтобы наблюдать процессы управления
движением руки и рта. Оказалось, что некоторые нейроны активируются не только тогда,
когда обезьяна тянется за пищей сама, но и если она наблюдает, как это делает кто-то
другой. Последующие эксперименты с волонтерами выявили конструктивную роль этих
нейронов, которые за свои отражательные свойства были названы зеркальными в опо-
знании синхронных действий и за их реакцию на движения рук и лица другого субъекта.
В воспроизведение субъектом наблюдаемого поведения оказалась вовлеченной сома-
тосенсорная кора, что позволяет наблюдающему переживать вполне реальные чувства
[Acharya, Shukla 2012].
Открытые зеркальные нервные клетки являются психофизиологическим “инструмен-
том” понимания действий других, воспринимаемых посредством чувства, а не размышле-
ния, путём рефлекторной реакции, а не рефлексивного закрепления. Дж. Риццолатти уви-
дел в этом феномене древнейшую физиологичесую основу сопереживания и естественной
эмпатии, отражение мозга в другом мозге, т.е. эволюционную биологическую предпосыл-
ку имитации как первичной психической основы сознания, когнитивной деятельности и
культуры. Именно система зеркальных нейронов послужила нейрофизиологической ос-
новой, триггером, запустившим процесс формирования в процессе антропосоциогенеза
членораздельного языка и звуковой речи [Sartori, Betti, Castiello 2013]

91
Cлово, буква, цифра

Появление Интернета вызвало глобальный системный психосоциальный стресс.


Впрочем, каждый фундаментальный сдвиг в истории человечества имел в своих истоках
интеллектуально-информационный взрыв и нарастающий отрыв образа отражаемого в
новых средствах коммуникации от материнской платы – реальных жизненных процессов
и отношений. Легенда гласит, что когда фараону представили создателя письма, он раз-
гневался и повелел его казнить со словами: “Это же испортит людям память!”. А позднее
легендарный оратор Сократ упрекал письменность в том, что она препятствует развитию
сущностных сил и способностей человека. Изобретение печатного станка стало матери-
альной предпосылкой массовой грамотности и дистанционного бумажно-письменного об-
щения и хранения информации. Это событие вкупе с Реформацией Лютера и протестант-
ской этикой Кальвина, а также с паровой машиной и электричеством позволило сотканной
из осколков Римской империи Западной Европе стать регионом мировой промышленной
цивилизации. Бурное развитие автоматизации, вычислительной техники, кибернетики и
создание компактного энергоёмкого персонального компьютера вывело человечество из
эволюционного тупика индустриализма и открыло перспективу планетарного информаци-
онного общества. Сегодня на смену пятисотлетнему господству Гутенберговой галактики
как доминанты информационных потоков и коммуникативных отношений пришла погло-
тившая, а в некоторых сферах жизни буквально “проглотившая” её Всемирная паутина,
радикально изменившая архитектонику, основные закономерности и регуляторы социаль-
ной жизни прежних эпох. Первым тенденцию методологического дистанцирования друг
от друга носителя и сообщения, информации и коммуникации как средства общения вы-
явил М. Маклюэн, рассмотревший формирующуюся электронную вселенную по аналогии
с центральной нервной системой человека.
Компьютер реально и виртуально объединил вещественно-энергетические аспекты
бытия с интеллектуальными и эмоциональными сторонами человеческой психики. То,
что раньше выступало как абстрактная диалектическая противоположность материи и
сознания, теперь смотрится продуктивным синтезом “железа и кремния” с когнитивными
наработками и программным обеспечением оптимального функционирования Сети. Ко-
гда-то специализированный инструмент дал мощный толчок неолитической революции,
на фундаменте которой сложились древневосточные, античные и средневековые цивили-
зации. Затем инструмент стал рабочим органом машины, придавшей ему искусственный
и управляемый человеком источник энергии. Инструмент был продолжением физического
тела человека. Компьютер и Интернет становятся технологическим и информационным
“дополнением”, а в некоторых (в том числе патологических) случаях функциональной
“заменой” его мозга и интеллекта.
Эпоха становления информационно-компьютерного общества ставит человека перед
необходимостью практически беспрерывного выбора в условиях высокой степени неопре-
делённости и невозможности просчитать хотя бы основные варианты последствий при-
нимаемого им решения. Люди все чаще оказываются в ситуации Буриданова осла, в роли
так называемых цвишенеров (от немецкого zwischen, означающего “между”). Они бес-
помощно зависают между полюсами дилеммы выбора и потому в итоге нередко из двух
зол выбирают оба, либо погибают, как шекспировский принц Гамлет или как упомянутое
несчастное животное. Потому что нагрузка на мозг в результате неизбежного для приня-
тия адекватного решения виртуального проигрывания его следствий нередко оказывается
чрезмерной, и психика дает срывы различной этиологии. Этому способствует этическое
безвременье переходных эпох. Еще совсем недавно достаточно надежным компасом по-
ведения личности в социуме служили моральные, религиозные, этнические ориентиры.
Теперь они во многом модифицированы и более того – нередко буквально искорежены
невидимой силой денег и власти, а то и вообще свергнуты с многовекового пьедестала
добропорядочного поведения. Интернет можно рассматривать как информационный ске-
лет глобализации. А поскольку последняя в ее нынешнем виде представляет собой факти-
чески упорно навязываемую всему миру вестернизацию [Иноземцев 2004], постольку она

92
под лозунгом единого человечества катком (как некогда римское владычество, по выраже-
нию классиков марксизма) проходит по хребтам национальных культур и психологиче-
ских стереотипов. “При всех различиях в оценках процесса глобализации исследователи
сходятся в одном: сам процесс идет неравномерно. Стремительно развивается информаци-
онная и финансовая глобализация, несколько отстает от них экономическая глобализация.
Указанная неравномерность усугубляется тем, что фактически финансово-экономическая
глобализация осуществляется как подчинение интересов большинства человечества инте-
ресам транснациональных структур западного мира. Вопросы гармоничного сотрудниче-
ства отступают в тень перед задачей продать как можно больше товаров на всех рынках
мира”, – пишет М.И. Фролова. И далее: «Для универсального маркета со стандартным
набором товаров необходим универсальный потребитель со стандартизированным набо-
ром устремлений. В работе “Одномерный человек” механизм формирования стандартной
мотивации потребителя хорошо раскрыл еще Г. Маркузе с его идеей “переформирования
потребностей”: человек должен хотеть того, чего от него хотят. Препятствием к форми-
рованию стандартизированной мотивации универсального потребителя является нацио-
нальная культура, национальный образ жизни со всеми их особенностями. Отсюда – столь
фанатичное стремление глобализаторов насадить по всему миру необходимый им “формат
образа жизни”» [Фролова 2014, 270]. Так широко рекламируемый евролибералами выбор
индивида реально оказывается отсутствием выбора буквально во всем!
Словом, безоговорочно видеть в Интернете знаковый символ свободы мешает весьма
распространенное отождествление последней с анархизмом и хаосом в результате низ-
кого уровня массовой киберкультуры: упрощенный доступ к Сети часто опережает фор-
мирование у пользователей и, особенно у юных программистов, интеллигентной этики
корректного интернет-поведения и интернет-общения. Кроме того, технологическая воз-
можность произвольного и порой бесцельного кочевания по необозримым просторам ин-
тернет-пространства отнюдь не синоним абсолютной свободы хотя бы в силу зависимости
от специфического различия условий тех “регионов”, куда заводит интернет-номада его
компьютерный верблюд. Кукловод волею судеб, сам того подчас не замечая, вполне может
оказаться игрушкой ведомой им куклы. Подобная инверсия ролей и статусов Интернета и
пользователя отнюдь не всегда остается безобидным курьезом. Ведь соединения компью-
тера и его лоцманские функции в Сети выполняют отнюдь не руки, лежащие на клавиа-
туре, а руководящий ими мозг человека. Отсутствие должной интернет-культуры рискует
загнать его в глубокую пещеру аутизма или сделать заядлым интернетоголиком. Впрочем,
тотальная компьютеризация может вполне создавать для индивида иллюзорную свободу,
своего рода эффект золотой рыбки в прозрачном аквариуме, поставить личность под кон-
троль Системы, считывающей её передвижения, покупки, контакты и становящейся тем
самым региональным или даже всемирным интернет-полицейским. Видный отечествен-
ный математик О.И. Ларичев из Института системного анализа РАН уже четверть века
назад выразил опасение, что при определенном уровне незащищенности общества высока
опасность создания электронной пирамиды власти, против которой будут бессильны и
совокупный общественный интеллект, и достаточный уровень материальной культуры.
К этой теме неожиданно обратился известный энтузиаст разработки и создания искус-
ственной интеллектуальной подпитки (поддержки) сознания Ст. Хокинг. В обращении к
собравшимся в Кембридже поклонникам своего таланта по случаю его 70-летнего юбилея
он выразил опасение, что в ближайшие десятилетия может быть создан искусственный
интеллект, который сможет не только самоусовершенствоваться, но и принимать само-
стоятельные решения, управляя финансами и научными исследованиями. Причем резуль-
таты его действий могут оказаться за гранью человеческого понимания, а последствия
могут быть катастрофическими для общества. Преимуществами и достижениями такого
интеллекта можно будет пользоваться до тех пор, пока им можно управлять. Однако никто
не знает, чего следует ожидать, если он выйдет из-под контроля. Такие перспективы гро-
зят инициировать опасную массовую манию электронного преследования, порождающую
вполне понятные чувства страха, отчаяния, безысходности и разного рода иные психотрав-
мы, порой небезопасные для окружающих. Однако сегодня у этой проблемы обнаружи-

93
лась оборотная сторона. “Рыбки” с помощью средств сетевого общения могут сбиваться
в громадные виртуальные стаи, создавая реальную угрозу несправедливому социальному
порядку, установленному потерявшими чувство меры ненасытными “акулами” бизнеса и
неповоротливыми “китами” политики.

Радио, телевизор, компьютер

Люди военного поколения помнят, как в их жизнь входили гражданская авиация и


телевидение, сразу раздвинувшие горизонты личной жизни и общественного сознания.
Тогда тоже были опасения, что телевидение вытеснит книги, а не в меру впечатлительные
доярки нередко забывали вовремя доить подопечных коров в дни демонстрации модных
душещипательных бразильских сериалов типа “Рабыни Изауры”. В конце концов телеви-
дение изменило сетку вещания, давая возможность более широким слоям населения уча-
ствовать в жизни так полюбившейся им Изауры. Большинство людей старшего поколения
и сегодня прочно привязаны к “голубому глазу”, и многим из них до сих пор совершенно
чужд компьютер. Социологические опросы показали, что к таким относятся примерно
22% населения России, относительно значительной части из них правомерно ставить во-
прос о специфическом и довольно распространенном синдроме телемании и связанной с
нею медикализации, также далеко не всегда идущих на пользу психическому здоровью
обычно чересчур доверчивых пожилых людей [Олейников 2007, Кравченко 2014, Мяс-
ников 2014]. Новые способы коммуникации, подаренные человечеству компьютером, по-
могают человеку эффективно работать, лучше учиться, разнообразно отдыхать, получать
доступ к новой информации и развлечениям, которые прежде были недоступны или вооб-
ще неизвестны. Однако они связали многих людей новой зависимостью от электронных
устройств. Интернет и многофункциональные мобильные телефоны, практически нико-
гда не покидающие своих пользователей, порой приносят не только новые возможности
обогащения сознания, но и неизбежные психические расстройства и болезни, которые
современная психиатрия долгое время не была готова признавать.
В структуре современного человеческого фактора выявился новый синдром не только
психического, но и физиологического отторжения современных электронных устройств.
Этот феномен можно назвать цифровой болезнью или киберболезнью. Для него характерен
страх (иногда панический) взаимодействия не только с компьютером, но и с мобильным
телефоном, и даже пребывания в помещении, где ими пользуются. Самым явным симпто-
мом такой реакции выступают головокружение и тошнота при виде любых электронных
аппаратов. Возможно, это как-то связано с индивидуальной повышенной психической и
физиологической чувствительностью к объективно возрастающему и выходящему из-под
норм социального и гигиенического контроля электронному загрязнению среды обита-
ния или с подспудным нежеланием перегружать мозг освоением принципиально нового
вида коммуникации. Вместе с тем значительная часть населения целого ряда стран сего-
дня подвержена или находится в опасной близости от эпидемии новой болезни, носящей
название номофобии: от английского no – mobil – phone – phobia. Это страх отсутствия
мобильного телефона или нарушения его функционирования, например в результате
разрядки аккумулятора, избежать которой помогает наличие второго аппарата. Человек,
подверженный этой болезненной зависимости, боится расстаться с мобильным телефо-
ном как главным средством связи с внешним миром. Он берет его с собой всегда и всюду,
даже в туалет и ванную комнату, для чего созданы пользующиеся большим спросом спе-
циальные водонепроницаемые футляры. На наш взгляд, это – специфический вид элек-
тронного аутизма. Все свободное время пользователь занят лишь тем, что прослушивает
мелодии, меняет настройки на телефоне, скачивает различные картинки и программы, в
том числе игровые. Человек, таким образом, компенсирует и тем самым усугубляет не-
умение вступать в общение с другими людьми. Интересную психологическую зарисовку
сделал в лондонском аэропорту Хитроу живущий в Великобритании психиатр индийского
происхождения В. Рамачандрал. В зал ожидания входит человек. Видит, что все вокруг

94
прильнули к мобильным телефонам. Вновь прибывший поначалу чувствует неловкость и
явный психический дискомфорт. Но вскоре присоединяется к окружающим и комфортно
чувствует себя, “как все”.
Номофобия не так безобидна, как это может показаться на первый взгляд. Для нее ха-
рактерны панические атаки, головокружение, недостаток кислорода (удушье), учащенное
сердцебиение, тремор, боли в груди, возбужденное состояние психики. Подверженные но-
мофобии люди, в основном молодые, превращаются в рабов неодушевленных мобильных
устройств. Во время одного британского исследования тысяче студентов было предложе-
но провести сутки без мобильного телефона. Не все выдержали такой тест. Некоторые из
них впали в состояние настоящей ломки по типу наркотической, дополненной отказом об-
щаться с окружающими, т.е. уходом в психологический аутизм. С номофобией соседству-
ет синдром фантомного звонка, во многом похожий на типичную интернет-зависимость.
Психику человека буквально терзают слуховые галлюцинации, моторные и тактильные
ассоциации, связанные с ожиданием телефонного сигнала. Любое акустическое событие,
покалывание или легкий зуд его мозг связывает со звонком. Развитие и обострение данно-
го заболевания обычно происходит на фоне стресса, который может снять долгожданный
звонок.

Когнитивные издержки интернет-общения

Интернет является искусственной средой функционирования сознания человека.


В этом контексте он характеризуется уникальным набором психических, физиологиче-
ских и социальных факторов, непосредственно воздействующих на личность и её эво-
люцию в новых, неизвестных прежней истории условиях. Интернет при этом переносит
многих пользователей из традиционного царства знаний в заманчивое царство инфор-
мации, которая сплошь и рядом оттесняет, а подчас постепенно вытесняет из сознания
конкретную человеческую жизнь. Беспорядочный поток видео- и аудиоинформации под-
меняет труднодоступные и требующие осознанных усилий систематизированные знания,
превращаясь в готовую “пищу” для размышлений. При этом информация как коварно-об-
манчивый виртуальный “двойник” знания зачастую не становится, в отличие от реальной
матрицы когнитивного процесса, стимулом к действию. Более того, её циркуляция всё
чаще становится фантомом, самоцелью, оторванной от критерия пользы и тем более от
обогащения и совершенствования внутреннего мира человека. Обстоятельно анализируя
взаимосвязь знания и информации как совокупности полученных ранее и потому уже
известных субъекту данных, берём в качестве примера особенно актуальный в переход-
ную эпоху экономический аспект: “Втягиваясь в экономику, знание меняет свою форму,
становится иным. Приобретает иные очертания. Иногда вообще перестает быть знанием.
Меняются его эпистемологические параметры. Оно превращается в сведения, которыми
обладают не учёные, а сведущие и умелые люди, умеющие приложить эти сведения (вне
зависимости от того, истинные они или нет) к решению практической задачи. Собственно
на рынке функционирует не знание, а информация, где в социально-экономической среде
определяется её цена” [Пружинин 2014 web]. Информация в данном контексте выступает
как своего рода постзнание, покинувшее создавшую его научную среду, превратившееся
в предмет практического пользования, зашедшее в этом смысле в эпистемологический ту-
пик. Так было. Теперь ситуация во многом изменилась. Многим знание априори поэтому
кажется анахронизмом. Зачем оно? Ведь по запросу пользователя компьютер практически
мгновненно выдаст любую информацию.
Похожий сюжет встречается у Фонвизина в “Недоросле”. Мать Митрофанушки не
видит смысла в изучении географии, ибо извозчик обладает необходимой дорожной ин-
формацией и сам привезет, куда надо. Психиатры и психологи называют этот чрезвычай-
но распространенный и более того набирающий силу в планетарном масштабе фантом
эффектом Google. Человек с таким недугом уверен, что системные знания, получение
и использование которых требуют значительных интеллектуальных усилий, времени и

95
средств, ему не нужны по определению, ибо эту функцию индивидуального мозга гораз-
до успешнее выполняет “за него” Интернет. Ведь любая информация, абстрагируясь от
ее качества и мотивации создателей, находится всего в паре кликов от пользователя. В пе-
ренасыщенном проблемами и острым дефицитом индивидуального времени мире такая
позиция кажется весьма привлекательной, а ее пагубность и опасность для ориентации
когнитивного функционирования мозга лежит достаточно далеко за пределами сиюми-
нутных проблем и потребностей индивида. Поэтому иммунитета от эффекта Google пока
не выработано. Психический механизм реализации этого феномена заключается, соглас-
но авторской гипотезе [Андреев 2013], в том, что чрезмерно перегруженные визио- и
аудионейроны не успевают передать весь массив калейдоскопически следующих друг
за другом файлов в зону ответственности меморинейронов. Иными словами, мозг про-
сто отказывается запоминать информацию. Между тем Интернет в эпистемологическом
отношении отнюдь не безупречен. “В Интернете, – справедливо отмечает В.А. Лектор-
ский, – нет фильтров для вводимой информации: торжествует принцип полной свободы.
Там снимаются все моральные и цензурные запреты. В Интернете есть то, что обладает
несомненной культурной ценностью. И там же много мусора и даже вредного. Это в
некотором смысле “всемирная помойка”. Некоторые считают, что это и есть модель бу-
дущей культуры. Но дело в том, что деятельность в любой сфере предполагает систему
фильтров: не все пропускается в ту или иную культурную систему. Есть принципы запре-
та, есть нормы деятельности, есть разделение на хорошее и плохое, дозволенное и не-
дозволенное. Если такого разделения нет, то соответствующая система разваливается, и
деятельность становится невозможной. Если Интернет в сегодняшнем виде – это модель
будущей культуры, то культура не имеет будущего. А значит, не имеет будущего человек”
[Лекторский 2012, 191].
Путешествия (часто бесцельные, наугад) по необъятным просторам Интернета соз-
дают мощный эффект “сжатия” времени (реального и исторического) и “аннигиляции”
пространства (географического и виртуального) [Андреев 2003]. Его осуществляют зер-
кальные нейроны коры больших полушарий головного мозга. Доминирующие во время
пребывания пользователя в Сети визионейроны и аудионейроны сводятся во многих
геймерских сюжетах к причудливым видеокартинкам и к сумбурной какофонии звуков
стрельбы, погони, взрывов, криков отчаяния и боли. Такого рода развлечения отнюдь
не безобидны, с точки зрения негативного воздействия на эволюционно сложившийся и
отточенный всемирной историей “психический скелет” представителей биологического
вида Homo sapiens [Березанцев, Андреев, Назарова 2012]. Яркие динамичные зритель-
ные образы, сочетаемые с резкими звуками, прицельно бьют по глазам – единственному
выдвинутому на периферию фракталу головного мозга и по барабанным перепонкам –
самому тонкому костному фрагменту человеческого черепа, “выбивая” таким образом
из психофизиологической архитектуры сознания его высший этаж, который составляют
меморинейроны, главный психический оплот личности – автобиографическое Я [Иваниц-
кий 2010]. Тем самым психика и личность индивида опасно отрываются от объективного
(внешнего) мира, обусловливая патологический психический эффект исторического и
социального “беспамятства”, постепенно формируя из него аутиста “без роду и племени”,
своего рода компьютерного бомжа, теряющего социальную сущность. Интернет-субкуль-
тура не только отражает, но нередко также вытесняет, подменяет в сознании пользователя
реальный мир и социальные институты. Примерно 10% интернет-аудитории оценивают
Сеть как неотъемлемую часть своей жизни. Вероятно, именно они составляют группу
риска по формированию интернет-аддикции. При этом симулякры индивидуальностей и
симулякры общения почти никогда не переносятся в реальный мир и ограничиваются вир-
туальным пространством, которое и становится “заместительной” реальностью индивида.
Происходит драматический отрыв пользователя от наличной социальной среды и опасное
для психики погружение в трясину виртуальной реальности, которая нередко становится
его доминирующим внутренним миром.
Hi-tech изощрённо проникает в личную жизнь людей. Ради доступа в Интернет зави-
симые от него люди готовы отказаться от реальных любви, семьи, секса. И.М. Сеченов еще

96
в 1862 г. в работе “Рефлексы головного мозга” писал об относительной адекватности ре-
акции мозга на реально наблюдаемые и непосредственно чувственно не воспринимаемые
события и ситуации. Он считал, что нет никакой разницы в процессах, обеспечивающих
в мозгу реальные события, их последствия или воспоминания о них. Это предвидение
блестяще оправдалось в информационно-компьютерную эпоху. Действительно, видимое
и слышимое вызывает в мозгу человека ассоциации с реальным участием индивида в этих
процессах. В данном феномене сила и одновременно коварство экранных технологий по-
стижения и проектирования действительности. Особенно ярко это проявляется в патоло-
гической игровой зависимости [Андреев, Назарова 2014].
Словом, социальные сети могут служить источником психического стресса для поль-
зователя, особенно неискушённого в плане осмысленного жизненного опыта. Например,
игнор в Facebook воспринимается психикой, особенно неокрепшей, ослабленной или
генетически неустойчивой точно так же, как факт житейского невнимания и избегания
другими людьми этого человека. Еще большую опасность здоровью мозга и психики мо-
лодежи представляют собой предложенные и прорекламированные Интернетом так назы-
ваемые аудионаркотики, но это – предмет специального исследования [Андреев, Есаков,
Назарова 2014].

Когнитивные издержки “второй реальности” социальных сетей

Оторванная от действительности “вторая реальность” социальных сетей не про-


сто обманывает зрение, но часто полностью сбивает моральные ориентиры и в целом
реальную картину мира в сознании пользователя. Многие авторы констатируют, что
чем больше времени молодые люди проводили в социальных сетях, тем хуже было их
настроение и отношение к своей жизни, закономерно приводящее к депрессии и тре-
воге за свое будущее. Обычно они не учитывают того, что пользователи, естественно,
выкладывают в Сеть только те фотографии и новости о себе, которые выставляют их в
выгодном свете, включая частые случаи обмана и сознательного или бессознательного
введения киберпублики в заблуждение, чем заставляют других завидовать себе. Зависть
и обида на себя, такого обыкновенного и незадачливого в сравнении с образами “геро-
ев” виртуального мира, пагубно действуют на психику зрителей такого рода бытовых
интернет-сериалов.
Реальная опасность потерять или вообще не найти себя в виртуальном мире игр и
произвольной имитации своей роли в нём, подражая сомнительным образцам, взятым из
того же Интернета, проектирует детям и подросткам судьбу психически неустойчивого
сегмента взрослых современников. В конце ХХ в. К.С. Янг и И.Н. Тиссерлэнд первыми
в мировой неврологической и педагогической литературе обратили внимание на специ-
фическую зависимость человека от Интернета как новую психиатрическую патологию
наркологического типа [Young 1996; Tisserland 2000]. Интернет-аддикция вскоре стала
серьезной угрозой здоровью мозга в планетарном масштабе. Группа учёных Китайской
академии наук из города Ухань под руководством профессора Хаo Лэя (Hao Lei) пришла
к выводу, что интернет-аддикция не социальный феномен психической распущенности
и неумения руководить своим поведением, а реальная болезнь, поражающая сознание
своих жертв. Китайские исследователи пришли к выводу, что психологические и невро-
логические механизмы, свойственные интернет-зависимым пациентам, присущи также
людям, страдающим другими видами патологических привязанностей и вообще лично-
стям с расстройством контроля за поведением. Пока сетевая зависимость официально
признана медицинской (клинической) патологией только в Китае и в Южной Корее. Эта
проблема стала предметом активного обсуждения и в других странах, включая Россию.
Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ) опубликовал данные
опроса, проведенного в конце сентября 2013 г., согласно которым каждый пятый граж-
данин нашей страны имеет симптомы зависимости от электронной болезни ХХI в. 22%
опрошенных признались, что проводят в Интернете слишком много времени. В то же
4 Вопросы философии, № 12 97
время 16% респондентов сверх меры засиживаются в социальных сетях, 11% ответивших
почти маниакально привязаны к проверке электронной почты, а 19% россиян слишком
зависят от мобильного телефона или смартфона. Люди старшего поколения больше стра-
дают от телемании. В. Рамачандран, считая это явление интернациональным, связывает
бум электронного общения с чрезмерной активизацией визио- и аудионейронов коры го-
ловного мозга [Рамачандран 2013]. Часть психиатров и психологов возлагает на Интернет
определенные надежды, имея в виду психически неустойчивых лиц со склонностью к
агрессивным проявлениям. Возможно, есть надежда, что некоторые из них смогут удовле-
творить свои антисоциальные потенции и амбиции в виртуальном пространстве, снимая
тем самым стресс и тревожность, получая относительно безобидную сублимацию ком-
плексов агрессии и/или мании преследования. Но пока это только надежды. Отработанной
психотерапевтической и клинической технологии поиска и вывода заблудившихся в изощ-
ренных лабиринтах Сети пользователей еще не создано.
Нашествие Интернета как доступной всем возрастам “глобальной игрушки” особенно
сильное влияние оказало, естественно, на детско-подростковую среду, углубив “цифровой
раскол” демографически соседствующих поколений. Возрастные (в первую очередь, ро-
дительские и учительские) приоритеты были технологически и психологически девальви-
рованы. “Предки” сразу оказались невеждами, их педагогический авторитет был серьёзно
поколеблен. И если в папуасской общине дед, беря на руки новорожденного внука, ещё
вчера мог с почти стопроцентной точностью предсказать его жизненный путь по аналогии
со своим, то сегодня никто не может даже приблизительно предположить судьбу ребёнка.
Спрятаться от суровой реальности легче и доступнее в неосязаемом мире желанной вир-
туальности. Так вожделенное уединение с компьютером исподволь трансформируется в
невидимый извне коварный виртуальный кокон социального одиночества, где реальное
общение со сверстниками и с современниками заменяют и постепенно подменяют подчи-
няющиеся игроку рисованные персонажи типа комиксов и мультфильмов, участвующие
в надуманных, часто игровых якобы жизненных ситуациях. Особенно привлекательной и
доступной такая “приманка” оказывается для имеющих слабые и неустойчивые представ-
ления о проблемах и ценностях реальной жизни детей и подростков.
Одним из негативных эффектов глобальной компьютерной сети, отмечают психиатры,
психологи, педагоги и криминалисты, является широкое распространение информации
сомнительного содержания. Довольно часто именно она формирует морально-психоло-
гическую атмосферу в обществе, питает криминальную среду и способствует росту и об-
острению психических заболеваний. Самыми уязвимыми и незащищенными оказываются
дети и подростки: они не видят угрозы, которую таит в себе Всемирная паутина. По опуб-
ликованным данным, 9 из 10 пользователей в возрасте от 8 до 15 лет сталкивались в Сети
с порнографией, около 17% заглядывают на запретные ресурсы, 5,5% готовы претворить
то, что увидели там, в своей жизни. Это чревато опасностью попадания в криминогенную
среду или в изуверские секты. Ребенок или подросток может случайно зайти на сайт, где
ему в красках распишут, насколько приятны наркотики, какие чудеса творит с организ-
мом алкоголь или как в домашних условиях из подручных средств изготовить настоящую
взрывчатку. Словом, игры в Интернете не так безобидны, как это может показаться неис-
кушенному сознанию [Вострокнутов, Пережогин 2009].
Завершая статью, можно сделать вывод о том, что методологический потенциал
эволюционной и социальной эпистемологии даёт продуктивный эвристический эффект
при исследовании трансдисциплинарных проблем, связанных с растерянностью сознания
человека, потерей привычных ориентиров и мотивов поведения в условиях резкого изме-
нения соотношения реального и виртуального в окружающей его бытовой, когнитивной
и психологической среде, создаваемой информационно-компьютерными технологиями.
Одна из ключевых социальных задач философии и психиатрии в сложившейся ситуации –
углубленное изучение механизмов возникновения, развития и технологий блокирования
различных видов интернет-аддикции, а также энергичный поиск психологических прие-
мов возвращения пленников Всемирной паутины и других “регионов” электронного мира
к активной общественной и личной жизни.

98
Ссылки – References in Russian

Андреев 2003 – Андреев И.Л. Россия: взгляд из Будущего // Вестник РАН. 2003. № 4. С. 320–
329.
Андреев, Назарова 2011 – Андреев И.Л., Назарова Л.Н. Психиатрия как предмет образования
и просвещения // Вопросы философии. 2011. № 10. С. 57–67.
Андреев 2012 – Андреев И.Л. Зрение и слух как маркеры генезиса сознания // Вопросы фило-
софии. 2012. № 7. С. 146–156.
Андреев 2013 – Андреев И.Л. Зеркальные нейроны – физиологический фундамент общения и
сознания // Психическое здоровье. 2013. № 10. С. 75–83.
Андреев, Назарова 2014 – Андреев И.Л., Назарова Л.Н. Играющий мозг. Кто играет в азартные
игры: геймер, его мозг или оба? // Психическое здоровье. 2014. № 4. С. 87–96.
Андреев, Есаков, Назарова 2014 – Андреев И.Л., Есаков В.А., Назарова Л.Н. Аудионаркотики:
звук вместо “химии” // Человек. 2014. № 3. С. 1132–1136.
Андреев 2015 – Андреев И.Л. Философские проблемы нейрофизиологии // Вестник РАН. 2015.
№ 3. С. 47–52.
Березанцев, Андреев, Назарова 2012 – Березанцев А.Ю., Андреев И.Л., Назарова Л.Н. Новые
технологии – новые патологии: Интернет и здоровье человека // Человек и его будущее. Новые тех-
нологии и возможности человека. М.: ИФ РАН. 2012. С. 432–440.
Вострокнутов, Пережогин 2009 – Вострокнутов Н.В., Пережогин Л.О. Нехимические зави-
симости в детской психиатрической практике // Российский психиатрический журнал. 2009. № 4.
С. 86–91.
Голова 2013 – Голова А.Г. Метаморфозы социальных сетей // Человек. 2013. № 4. С. 161–167.
Гуляев 2010 – Гуляев Ю.В. Радиоэлектронные методы исследования функционирования мозга //
Вестник РАН. 2010. № 5–6. С. 477–480.
Иваницкий 2010 – Иваницкий А.М. Наука о мозге на пути решения проблемы сознания // Вест-
ник РАН. 2010. Т. 80. № 5–6. С. 447–455.
Иноземцев 2004 – Иноземцев В.Л. Вестернизация как глобализация, и “глобализация” как аме-
риканизация // Вопросы философии. 2004. № 4. С. 58–69.
Кравченко 2014 – Кравченко С.А. Социокультурная динамика еды: риски, уязвимости, востре-
бованность гуманистической биополитики. М.: МГИМО, 2014.
Лекторский 2012 – Лекторский В.А. Философия, познание, культура. М.: Канон+, 2012.
Мясников В.Л. 2014 – Мясников В.Л. Русская рулетка. Как выжить в борьбе за собственное
здоровье. М.: Эксмо, 2014.
Олейников 2007 – Олейников Ю.В. Инфантильный социум? (аналитическое эссе). М.: Издатель-
ство РГСУ, 2007.
Пружинин 2014 web – Пружинин Б.И. О том, что мерить нельзя // Вопросы философии. 2014.
№ 4. http://vphil.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=940&Itemid=52
Рамачандран 2013 – Рамачандран В. Мозг рассказывает. Что делает нас людьми. М.: Карьера
Пресс, 2013.
Саркисов 1999 – Саркисов Д.С. Философия в системе медицинского образования // Клиниче-
ская медицина. 1999. № 1. С. 17–21.
Сас 2012 – Сас Т. Миф о психическом заболевании. Основы теории личного поведения.
М.: Канон, 2012.
Фролова 2014 – Фролова М.И. Эволюционный гуманизм Джулиана Хаксли в век глобализа-
ции // Место и роль гуманизма в будущей цивилизации. М.: URSS, 2014.
Черниговская 2010 – Черниговская Т.В. Мозг и язык: врождённые модули или обучающая
сеть? // Вестник РАН. 2010. № 5–6. С. 461–465.
Юдин 2013 – Юдин Б.Г. Трансгуманизм – наше будущее? // Человек. 2013. № 4. С. 5–17.

References

Acharya, Shukla 2012 – Acharya S, Shukla S. Mirror Neurons: Enigma of the Metaphysical Modular
Brain // J. Nat. Sci. Biol. Med. 2012;3(2):118–24.
Andreev I. Russia: a View from the Future // Vestnik RAN. 2003. No. 4. P. 320–329 (In Russian).
Andreev I.L., Nazarova L.N. Psychiatry as a Subject of Education // Voprosy Filosofii. 2011. No. 10.
P. 57–67 (In Russian).
Andreev I.L. Sight and Hearing as Markers of the Genesis of Consciousness // Voprosy Filosofii. 2012.
No. 7. P. 146–156 (In Russian).

4* 99
Andreev I.L. Mirror Neurons – Physiological Foundation of Communication and Consciousness //
Psihicheskoe zdorov’e. 2013. No. 10. P. 75–83 (In Russian).
Andreev I.L., Nazarova L.N. Playing the Brain. Who Gambles: Gamer, his Brain or Both? //
Psihicheskoe zdorov’e. 2014. No. 4. P. 87–96 (In Russian).
Andreev I.L., Esakov V.A., Nazarova L.N. The Best: the Sound is “Chemistry” // Chelovek. 2014.
No. 3. P. 1132–1136 (In Russian).
Andreev I.L. Philosophical Aspects of Neurophysiology // Herald of Russian Academy of Sciences.
2015. Vol. 85. No. 2. P. 250–255 (In Russian).
Berezantsev A.Yu., Andreev I.L., Nazarova L.N. New Technologies – New Pathology: the Internet
and Human Health // Chelovek i ego budushchee. Novye tekhnologii i vozmozhnosti cheloveka. Moscow:
Institute of philosophy RAS. 2012. P. 432–440 (In Russian).
Vostroknutov N.V., Perezhogin L.O. Non-Chemical Dependence in Child Psychiatric Practice //
Rossiyskiy psikhiatricheskiy zhurnal. 2009. No. 4. P. 86–91 (In Russian).
Chernigovskaya T.V. Brain and Language: an Innate Modules or Learning Network? // Vestnik RAN.
2010. No. 5–6. P. 461–465 (In Russian).
Yudin B.G. Transhumanism is the Future? // Chelovek. 2013. No. 4. P. 5–17 (In Russian).
Frolova M.I. Evolutionary Humanism, Julian Huxley in the Age of Globalization // Mesto i rol’
gumanizma v budushchey tsivilizatsii. M., URSS, 2014 (In Russian).
Golova A.G. Metamorphoses Social Networks // Chelovek. 2013. No. 4. P. 161–167 (In Russian).
Gulyaev Yu.V. Electronic Methods to Study Brain Function // Vestnik RAN. 2010. No. 5–6. P. 477–480
(In Russian).
Inozemtsev V.L. Westernization of Globalization, and Globalization as Americanization // Voprosy
Filosofii. 2004. No. 4. P. 58–69 (In Russian).
Ivanitsky A.M. The Science of the Brain in the Way of Solving the Problem of Consciousness // Vestnik
RAN. 2010. No. 5–6. P. С. 447–455 (In Russian).
Kravchenko S.A. Social and Cultural Dynamics of Food: Risks, Vulnerability, Demand a Humanistic
Biopolitics. Moscow: MGIMO, 2014. P. 77–97 (In Russian).
Lectorski V. A. Philosophy, Cognition, Culture. M.: Kanon+, 2012 (In Russian).
Markram 2006 – Markram H. The Blue Brain Project // Nat Rev Neurosci 2006;7(2):153–60.
Myasnikov V.L. Russian Roulette. How to Survive in the Struggle for their Own Health. M: Eksmo,
2014 (In Russian).
Oleinikov Yu.V. Infantile Society? (Analytical Essay). M.: Publishing house of Rostov state construction
University, 2007 (In Russian).
Pruginin B.I. That it is Impossible to Measure // Voprosy Filosofii. 2014. No. 4 (In Russian). http://
vphil.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=940&Itemid=52
Ramachandran V. Brain Says. What Makes us Human. M.: Career Press. 2013. (In Russian).
Sarkisov D.S. Philosophy in the System of Medical Education // Klinicheskaya meditsina. 1999. No. 1.
P. 17–21 (In Russian).
Rizzolatti, Craighero 2004 – Rizzolatti G., Craighero L. The Mirror-Neuron Sistem // Annual Rev.
Neurosci. 27 (2004) 169–92.
Sartori, Betti, Castiello 2013 – Sartori L, Betti S, Castiello U. When Mirroring is not enough: that is,
when only a Complementary Action will Do (the trick) // Neuroreport 2013; 24(11):601–4.
Sas T. The Myth of Mental Illness. Fundamentals of the Theory of Personal Conduct. M.: Canon, 2012
(In Russian).
Sperri 1982 – Sperri R.W. Science and Moral Priority // Merging Mind, Brain and Human Values.
Vol. 4. New York: Columbia University Press, 1982.
Tisserland 2000 – Tisserland I.N. New Risks of Addiction for New Populations: the Example of
Hackers // Ann. Med. International. 2000. Vol. 151. P.49–52.
Ugrumov 2010 – Ugrumov M.V. Developing Brain as an Endocrine Organ: A Paradoxical Reality //
Neurochem Res (2010) 35: 837–850.
Young 1996 – Young K.S. Psychology of Computer Use: Addictive Use of the Internet: a Case that
Breaks the Stereotype // Psychological reports. 1996. Vol. 79. P. 899–902.

100
ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ
Вопросы философии. 2015. № 12. С. 101–112
Война, вера и власть в культурном контексте Московского царства
50–70-х гг. ХVII в.: Симеон Полоцкий и Юрий Крижанич
М.С. Киселева
Н. Бердяев высказал мысль, что христианская война, как и христианское государство,
невозможны. Обращение к текстам двух разных по образованию и социальному поло-
жению современников-интеллектуалов Симеона Полоцкого и Юрия Крижанича, стре-
мившихся по разным причинам служить московской власти, Симеон – успешно, Крижа-
нич – безуспешно, показало, что связка война, власть и вера имеет глубокую корневую
традицию как в Священных книгах, на которые опирался Симеон, так и в практике го-
сударственных дел, о которых больше беспокоился Крижанич. Барочная риторика опре-
делила концептность поэзии Симеона, транслировавшего метафоры и символы власти,
затем глубоко усвоенные русской имперской культурой; Крижанич из опыта своей жизни
и задач собственной миссии ставил диагнозы, создавал собственные “концепты” и советы
по управлению государством.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Симеон Полоцкий, Юрий Крижанич, Н.А. Бердяев, христиан-
ские войны, христианское государство, московский абсолютизм, война, вера, власть, царь
Алексей Михайлович, царь Феодор Алексеевич.
КИСЕЛЕВА Марина Сергеевна – доктор философских наук, профессор, зав. сектором
Института философии РАН.
Цитирование: Киселева М.С. Война, вера и власть в культурном контексте Московско-
го царства 50–70-х гг. ХVII в.: Симеон Полоцкий и Юрий Крижанич // Вопросы филосо-
фии. 2015. № 12. С. 101–112.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 101–112

The War, Faith and Power in the Cultural Context of the Moscow Kingdom
50–70th XVII Century: Simeon Polockij and Jury Križanich
Marina S. Kiseleva
N. Berdyaev suggested that the Christian war as a Christian state is impossible. Texts of
Simeon Poloсkij and Yuri Križanich, two intellectuals-contemporaries with different education
and social status, sought for various reasons to serve the Moscow government, Simeon – suc-
cessful, Križanich – unsuccessfully, showed that a bunch of the war, the power and the faith
has a deep root tradition in the sacred books, with relied Simeon, and with practice of public
affairs, which are more concerned Križanich. Baroque rhetoric defined kontsepts of Simeon
poetry, broadcast metaphors and symbols of power remaining important in the Russian imperial
culture; Križanic from the experience of their lives and challenges of mission diagnosed, created
your own ”concepts” and gived the advice on management of the state.
KEY WORDS: Simeon Polockij, Jury Križanich, N. Berdiaev, christian war, christian state,
Moscow absolutism, war, faith, power, Tsar Alexej Mikhailovich, Tsar Feodor Alexeevich.
KISELEVA Marina S. – DSc in philosophy, professor, head of department of Institute of
Philosophy, Russian Academy of Sciences.
markiseleva@gmail.com
Citation: Kiseleva M.S. The War, Faith and Power in the Cultural Context of the Moscow
Kingdom 50–70th XVII Century: Simeon Polockij and Jury Križanich // Voprosy Filosofii. 2015.
Vol. 12. P. 101–112.

© Киселева М.С., 2015 г.

101
Война, вера и власть в культурном
контексте Московского царства
50–70-х гг. ХVII в.: Симеон Полоцкий
и Юрий Крижанич
М.С. КИСЕЛЕВА

Каковы бы ни были причины к развязыванию войн, к сожалению, верно сказать, что


на земле всегда найдется место, где люди воюют с осознанной или вынужденной необхо-
димостью. Войны сопровождают мир, а мир чреват новой войной. Противодействующие
этому процессу силы, как правило, остаются в меньшинстве. Пацифистские организации –
поздний, постнаполеоновский продукт европейской истории, который не имеет до сих пор
реального веса. Активизация пацифизма в Первую мировую войну, как это ни покажется
странным, не вызвала у русского экзистенциально-христианского мыслителя Н.А. Бердяе-
ва ответных чувств. Написав много статей о войне, он собрал их в книгу “Судьба России”.
Характерная синкопированная речь автора в статье “Мысли о природе войны” нервно
соединяет дефиниции и эмоции: “В войне соприкасаются предельные крайности, и дья-
вольская тьма переплетается с божественным светом. Война есть материальное явление
исконных противоречий бытия, обнаружение иррациональности жизни. Пасифизм есть
рационалистическое отрицание иррационально-темного в жизни. И невозможно верить
в вечный рациональный мир. Недаром Апокалипсис пророчествует о войнах” [Бердяев
1990, 180]. Бердяев улавливает и точно формулирует противоречие: “Христианская война
невозможна, как невозможно христианское государство, христианское насилие и убий-
ство. <…> Война есть вина, но она также есть и искупление вины” [Бердяев 1990, 181].
Однако так ли это? Справедлив ли диагноз русского философа эпохи модерна?
Интересно обратиться к началу российского Нового времени – эпохе также кризисной,
когда российское государство было, несомненно, христианским на свой православный
лад. Разнообразные войны тех времен велись, почти не прекращаясь, насилие и убийства
не переводились на широких просторах Московского царства, как и в землях ближайших
соседей. Именно в эту эпоху создавались тексты, в которых война, вера и власть взаимно
укрепляли, поддерживали и обусловливали друг друга, и где авторы предлагали свое по-
нимание государственных задач.

* * *

Эпоха новаций в придворной и церковной жизни Московского царства при неизмен-


ном доминировании православно-государственной идеологии времен Алексея Михайло-
вича и его сына Феодора Алексеевича не являлась исключением из исторического правила
постоянства военных действий. Практически все европейские государства того времени
имели свои интересы, которые, как казалось власти, несомненно могут и должны быть
реализованы в результате войн. Московское царство вело военные кампании по разным
направлениям: на северо-западе – с европейскими государствами, на юге – с Османской
империей. Преследуя свои интересы, оно все более расширяло территории, продвигаясь
далее в Сибирь и Забайкалье, одновременно реформируя армию, меняя тип вооружений
и строй войск по образцу Западной Европы. Руководством к военным реформам послу-
жил перевод книги И. фон Вальхаузена “Учение и хитрость ратного строения пехотных
людей”, вышедший в Москве в 1647 г. Исследователи, анализируя “чин Государева похо-
да”, занесенный в Дворцовые разряды 1656 г., отмечают, что военные нововведения на

102
западный манер власти старались согласовывать с традиционными православными об-
рядами, без которых выступление в поход, принятие приказов и прочие военные ритуалы
обойтись не могли [Курбатов 2009 web; Черная 2013 web]. Для понимания масштабов
военных действий приведем далеко не полный перечень кампаний за 13 лет царствова-
ния Алексея Михайловича только на западных и юго-западных границах государства:
продолжающийся русско-польский конфликт в 1654–1656 гг., закончившийся Виленским
перемирием; русско-шведская война 1656–1658 гг.; длительные русско-польско-шведские
войны 1659–1667 гг., прерывавшиеся мирными договоренностями: в 1660 г. (Оливский
польско-шведский мир), в 1661 г. (Кардисский русско-шведский мир), и, наконец, в 1667 г.
(Андрусовский русско-польский мир).
Отношение к войне во времена “закатного” московского абсолютизма [Седов 2006],
ее место и значение, прямо связанное с сакральным характером власти, определяли дис-
курсы веры, власти и войны. Обращение к поэтическим текстам придворного поэта и
учителя царских детей Симеона Полоцкого (1629–1680) дает возможность понять при-
вивку концептов европейской барочной монастырской учености применительно к инте-
ресующим нас темам. Другой текст – так называемая “Политика” – произведение Юрия
Крижанича (1617/18–1683), католического миссионера, недолго служившего в Москве, а
затем сосланного на долгие семнадцать лет в Тобольск. Им владела идея объединения всех
славян, а главное, он выполнял миссию по заданию папского Рима привлечь московского
царя вместе с его войском к созданию единой антитурецкой европейской коалиции.
Тексты, в которых эти два современника высказывались по интересующим нас и
сегодня вопросам, написаны в 50–70-е гг. XVII в., однако обстоятельства их появления
были различны. Глубинная связь трех “в” – войны, веры и власти – в ранненововременной
культуре Российского царства у этих авторов очевидна. У обоих авторов речь идет о воен-
ной силе и мощи царской власти; о военных походах московского царя; об отношении к
войне как “справедливой” борьбе православного государства с “иноверцами” (“латиняна-
ми”, “немцами”, “агарянами” и т.д.). Читая этих авторов, можно в определенной степени
представить властный кремлевский контекст, его неразрывную связь с верой и войной, а
также представить обстоятельства жизни самих авторов, иногда приближавшихся к власт-
ным столам, но не принимавших сколько-нибудь ответственного участия в политических
и военных решениях Москвы. Их позиции – поэта-панегириста и богослова (Симеон) и
сосланного в Сибирь миссионера (Крижанич) – позиции дискурсивные, их тексты по-
строены по законам риторической культуры и направлены на прославление власти. Вме-
сте с тем, авторы позволяют себе давать советы властям, идеологически обслуживая и
утверждая сакральность царской власти.

* * *

Военная ситуация способствовала знакомству Симеона – монашеское имя учителя


Богоявленского монастыря белорусского города Полоцка, находившегося под властью
Речи Посполитой, – с русским царем Алексеем Михайловичем, выступившим со своим
“Государевым полком”, “…в который вошла почти половина всех войск, направлен-
ных против шведов”, на Ригу в 1656 г. [Курбатов 2009 web]. Шведская корона крепла и
угрожала восточноевропейским государствам; Московское царство воевало со шведами
за территории, желая заявить свои интересы. Как пишет О.А. Курбатов, во многом пе-
ресмотревший пораженческую оценку шведского похода 1656 г. Алексея Михайловича,
снявшего осаду и отступившего от Риги: “Государев поход уже в июле 1656 г. превра-
тился в грандиозную демонстрацию силы, на фоне которой велись активные переговоры
с поляками, Бранденбургом, Курляндией, Данией и т.п.” [Курбатов 2009 web]. В Европе
(особенно в Италии) это было время эпидемии чумы и страшного мора. Европейские
газеты того времени сообщали о походе московского царя вместе с известиями об ужа-
сах распространявшейся болезни. Известия из европейских газет переводили и печатали
“Вести-куранты”, заведенная при Алексее Михайловиче новая информационная служба

103
(см.: [Вести-Куранты 1996, 108, 115]). На пути в Ригу царь дважды прошел через Полоцк,
присоединив его к своим самодержавным владениям. Видимо, дважды его приветствовал
и Симеон со своими учениками в Богоявленском монастыре города.
В декламации, сохранившейся под названием “Метры” [Прашкович 1965], Симеон,
прославляя русского царя, впервые соединил три важнейших концепта – власть, вера
и война, демонстрируя их очевидную связь и найдя для ее выражения необходимые
слова в трехчастной форме панегирических приветствий двенадцатью отроками-учени-
ками. Публикатор указывает, что “примерно половина “Метров” из рукописи № 731 не
принадлежит Симеону Полоцкому и почти буквально копирует “декламацию” “Прос-
фониму”, изданную во Львове в 1591 г. Симеон Полоцкий ограничился здесь лишь
заменой имени митрополита Михаила Рогозы (“Просфонима” посвящена ему) на имя
царя Алексея Михайловича и некоторыми другими незначительными изменениями
текста” [Прашкович 1965, 29]. Такого рода копирования и заимствования допуска-
лись в ученической среде в целях обучения и пригождались для срочного сочинения
панегирика.
При первой встрече 5 июля 1656 г., как обозначено в тексте [Прашкович 1965, 32], в
“Рифмах первых” каждый из отроков говорил по одному панегирическому двустишию во
славу царя “восточного” (не столько географическое, сколько сакральное определение),
желая ему расширить православную веру “во всех краях”. Говорилось, что царь “свобож-
дает” от врага церкви, упоминался “отчыный Полоцък”, отданный царю под руку Москвы,
называемой “твоим градом”, “благочестием” просвещенным. Власть символически соеди-
нялась с устойчивыми концептами барочной риторики – светом и солнцем. Свет – от веры,
царь же выступает гарантом ее сохранения и защиты: народы всей России, куда входит
“Белая з Малою”, светом веры “просветитися” под царственной рукою [Прашкович 1965,
33]. Обращением к Божественной Троице: “Да светит всем свет веры паки станет слонца”
[Там же] завершался первый раздел “Метров”.
Во второй части (“Рифмы вторые”) Симеон сравнивал царя с Константином, говорил
о “новом Рыме”, называл вождем, Богом данным, защитником всех христиан, противопо-
ставляя тьмы вражьих напастей свету победы; прокладывание пути ко Христу в истиной
вере как пути к Солнцу, в который включались и жители Полоцка, и вся Белая Русь:
Тобою иго тяжкое зложено,
Трудное бремя от нас отвержено.
Вси врази нашы ныне постыдятся
и посрамятся
[Прашкович 1965, 34].
В заключительных двустрочных “Рифмах третьих” все высказанные ранее эпитеты
и метафоры расширялись до сложной концептной конструкции, где царь – Солнце, кото-
рым Русь “просветлилась”. “Око царево” – солнце, от его света люди как от круга солнца
“просвещаются”. Симеон поэтически “сконструировал” небесный свод, в котором солн-
це выше всех планет и превосходит луну, а потому тьма рассеяна царем-солнцем и вера
просветляет людей своими лучами. Единственное Солнце на небе связано аллегориче-
ским переходом с земным “восточным миром”, где правит единственный царь Алексей
Михайлович.
И, наконец, царя символизирует Орел. Как барочный концепт царской власти орел
визуализирует в геральдике государственную власть. В его образе скрыт важный аллего-
рический смысл:
Орлом цар ест, бо яко орел свое дети
На слонце, так на Христа всих учит смотрети
[Прашкович 1965, 37].
Разъяснение смысла имеет в виду книжную традицию: “Орля, кгды в слонце не зрит,
то орел загубит. / Кто на Христа не смотрит, наш орел не любит” [Прашкович 1965, 37].
Как сообщается в многочисленных указаниях на средневековые бестиарии, а в них, со-

104
ответственно, на Аристотеля: орел может смотреть, не мигая, на солнце и обучает это-
му своих орлят. Тех же, кто отворачивается от солнечного света, сбрасывает на землю1.
Солнце представляет Христа, и сам царь, отвечая за своих поданных, заставляет их “смот-
реть” на Христа, подражая ему в собственной жизни. “Солнечное послушание” есть удел
венценосного царя. Завершение последней части, по всей вероятности, сопровождалось
действием – вручением царю Алексею Михайловичу хлеба и вина от горожан Полоцка.
Симеон вспоминает “царя праведности” Мелхиседека, который вынес Аврааму хлеб и
вино (Быт. 14:16–18):
Мелхиседек Аврааму хлеб, вино приносит.
Прими наш хлеб покоры, царю, тя град просит
[Прашкович 1965, 38].
В 1660 г. Симеон впервые посетил Москву со своими учениками и снова произносил
панегирик Алексею Михайловичу [Симеон Полоцкий 1953, 97–102]. После возвращения
Полоцка Речи Посполитой в 1664 г. Симеон во второй раз отправился в Москву и остался
до конца своей жизни иеромонахом московского Заиконоспасского монастыря, придвор-
ным поэтом, переводчиком, учителем царских детей, проповедником и православным
просветителем.
В келье, среди книг, составлявших самую большую библиотеку Московского государ-
ства того времени, Симеон писал собственные труды, где немалое место занимали темы
власти, веры и войны. В поэтической энциклопедии “Вертоград многоцветный” (1678)
Симеон собрал и выстроил в алфавитном порядке силлабические стихи, которые про-
ясняли, толковали, поучали, просвещали читателей через «мир человеческих “вещей”»,
устроенный Богом. Содержание большей части тематических циклов создавалось с опо-
рой на тексты католических проповедников, из которых Симеон черпал сюжеты, находя
фрагменты из их книг в собственной библиотеке2. Вертоград – распространенная мета-
фора цветущего сада. Задача человека, читающего этот текст, воспринять его сакральное
значение, выраженное в поэтической форме. Симеон поместил в стихотворном сборнике
“Вертограда…” немало стихов, в которых так или иначе прорабатывал концепты веры,
власти и войны.
Вера для иеромонаха Симеона – основа не только государства, но и всего Богом сотво-
ренного мира. В цикле стихотворений под этим же названием тема веры находит воплоще-
ние в поэтических образах, построенных на резких контрастах: “солнечно сияющей вере
христианской” противопоставлена ересь, блистающая в траве “яко червь” или “яко часть
древа гнилого”, которая светится ночью [Симеон Полоцкий 1996 I, 197]. В стихе “Вера
щит” Симеон рисует образ веры, защищающей от “стрел неверства, егда враг стреляет”
[Там же, 199]. Смерть ожидает неверующего, “отложившего щит” человека, как она засти-
гает Саула, упавшего на свой меч, когда тот понял, что побежден филистимлянами и его
щит более не защитит его. “Вертоград…” полон цитат из Библии и центрируется вокруг
христианской веры как мировоззренческого ядра. Отношение между используемыми ав-
тором сюжетами Ветхого и Нового Завета, как правило, таково, что читатель не отмечает
противоречия между ветхозаветным и христианским толкованием в “насаждении словес-
ного сада”.
В стихах, определяющих, кого следует считать врагом, с необходимостью появляется
тема истинной веры. Картина мира сразу обретает осмысленность и законченность: вра-
ги – те, кто смущают, соблазняют, отвращают человека от православной веры. Это первое
и главное определение врага, поэтому концепт враг у Симеона имеет прямую коннотацию
с борьбой за православную веру и невозможностью самой жизни без нее.
В стихотворении “Воин” акцент делается на посмертной милости Божией для вои-
на, умирающего от “меча вражия”: его ждет милость только в том случае, если в своей
жизни он старался “заветы Божия хранити” [Там же, 177]. Многократен повтор этого
мотива во многих стихах сборника: воин, отдавший жизнь за веру, противостоит врагу.
Обратим внимание на расстановку акцентов при обращении Симеона к текстам Ветхого

105
или Нового Заветов. В стихотворении “Врагом добротворение” Симеон пишет о христи-
анской заповеди любви к врагу:
Христос повелевает враги нам любити,
злобы онех множеством доброт победити
[Там же, 182].
Прощение врагов – христианская норма, однако далее автор приводит пример из Кни-
ги пророка Даниила о милости Бога к царю Навуходоносору – прощении за грех гордости.
Нетерпимость ветхозаветного Бога к ослушникам и придание их смерти, как и кары на
голову врагов не так важны автору, как прощение гордеца. Христианское благо – “добро-
творение” врагам “за злая дела” [Там же, 182] должно обратить их в христианскую веру.
Божественная Троица победит, по мысли Симеона, “троицу злую”: “прелестный мир”,
“плоть злострастну” и “от демонски силу” [Там же, 180]. Эта тема развивается во многих
стихах “Вертограда…” и в сборниках проповедей Симеона. Война, таким образом, ра-
зумеется Симеоном как вооруженная борьба за истинную веру со всеми, кто отвращает,
смущает или препятствует истинному христианину.
Власть, так же как и борьба с врагом, имеет сакральный смысл. Одноименное стихо-
творение начинается именно такими словами:
Всякая власть от Бога, Он бо благи дает
властелины, а злыя за грех попущает
[Там же, 155].
Бог “дарует” правящим и знаки отличия – “златые скиптры в десницах держащым”
и “венци суть златые” на голову [Там же]. Власти необходимо “весьма почитати” и “в бла-
гих велениих им не пререкати” [Там же]. Противящийся властям противится Богу. Власть
же, как описывает ее Симеон по правилам барочной визуализации, склонной к “телес-
ным аллегориям”, устроена подобно голове, “промышляющей” и управляющей телом
(“людом”):
Властелин глава, прочии же люди
суть во гражданстве, яко в теле уди
[Там же].
Люди, находящиеся во власти, должны в судах вести дела “по правде”: “на лица силь-
ных и сродных не зрети, равн суд имети” [Там же]. Себя же должны блюсти, чтобы “гор-
дость” никогда не вошла в их сердце, ибо в гордое сердце высокого саном человека Бог
“наводит” гнев “жестокий”, как это случилось с вавилонским царем “Навходоносором”.
Любимый Симеоном сюжет лег в основу “Трагедии о Навходоносоре”, положившей нача-
ло российской драматургии, смысл которой в том, чтобы царская власть была подчинена
божественной силе [Симеон Полоцкий 1953, 189–204].
Властный контекст является главным в объемном труде “Рифмологион” (1661–1678),
в котором Симеон собрал свои стихи, написанные по разным поводам в 60–70-х гг., но
главным образом, связанные с церковными праздниками годичного круга и значимыми
событиями Московского двора [Симеон Полоцкий 2013]. Адресатами этих стихов были
члены семьи главы государства – сначала царя Алексея Михайловича († 1676), затем его
сына Феодора Алексеевича († 1682). Поводом служили дни рождения, бракосочетания,
похороны царственных особ, объявление наследника, венчание на царство и т.д. В “Риф-
мологион” автором включены и приветственные праздничные послания, адресованные
московским боярам. Самое прямое отношение к разработке властной темы в этом сборни-
ке имеют пять художественно оформленных “книжиц” для чтения в царских кремлевских
покоях (см. об этом подробнее: [Еремин 1953, 242–256; Сазонова 2013]).
Стихи, исполненные по правилам риторического искусства, утверждали символику
православной сакральности царской власти, когда становились частью церковных празд-
ников и светских церемоний Московского Кремля. В идейном арсенале абсолютистского
государства Симеоном были введены и закреплены известные европейскому Возрожде-
нию и барочной культуре, но совершенно новые для России символы государственной

106
власти, имеющие прямое соответствие с геральдикой российской государственности.
В “Орле Российском” автор связал полисемантические смыслы словесно выраженного и
визуализированного символа царской власти. “Книжица” состоит не только из стихов, но
и из эмблемы с девизом: “Во солнце положи селение свое” с двуглавым орлом в солнеч-
ных лучах – изображение государственного герба Московского царства (подробнее см.:
[Сазонова 2006, 383–395]; о визуализации: [Мончева 1989]).
Одними из главных деяний королей, императоров и прочих обладающих властью
особ, несомненно, были военные победы, преумножение и расширение земель своего
государства. Изображение воинственного Орла Российского Симеон толкует устами “По-
лиимнии”, музы красноречия и гимнов, что характерно для барокко – проводника грече-
ской мифологии в русскую культуру: “...скипетр в деснице Орла российского знаменует
благодать; меч же царский – на злых людей. Дий посылает скипетр, а Арей меч” [Симеон
Полоцкий 1915, 36–37]. Обратим внимание, что именно в 1667 г., когда Симеон составил
книжицу “Орел Российский”, Лаврентий Хурелич (или Хурелевич) упоминающийся в
русских источниках как герольдмейстер Императора Священной Римской Империи, был
специально послан в Россию для составления “Родословия”. Цель этого предприятия –
показать родство России с восемью европейскими державами. Герольдмейстер официаль-
но описал российский герб, воспроизведя титул Алексея Михайловича: “Орел двоеглавый
есть герб державный Великого Государя, Царя и Великого Князя Алексея Михайловича
всея Великая и Малая и Белыя России самодержца, его Царского Величества Российского
царствия, на котором три коруны изображены, знаменующие три великия Казанское, Аст-
раханское, Сибирское славныя царства, покоряющиеся Богом хранимому и высочайшей
Его Царского Величества милостивейшаго Государя державе и повелению… на персях
изображение наследника, в пазонктех скипетр и яблоко, и являют милостивейшаго Госу-
даря, Его Царского Величества Самодержца и Обладателя” [Пчелов 2005, 41–42]. В “кни-
жице” “Орел Российский” царь Алексей Михайлович представлен поэтом как глава всех
“россов”, богоизбранного народа, воспитанного в православной вере.
Симеон включил образ Орла в солнечную картину сияющей и праведной веры, в
которой сам Христос являл образ праведного солнца. После смерти Алексея Михайло-
вича Симеон в “Гусле доброгласной” напишет, адресуя стихи молодому царю Феодору
Алексеевичу: “Солнце ты убо, царю богом данный” [Симеон Полоцкий 1953, 125]. Как
и в отце, поэт видел в молодом царе защитника отечества: “Отчества гнездо покрывай
крилами, / вражия сети разтерзай ногами” [Там же, 131].
В текстах “Рифмологиона” нашли отражение военные конфликты 60–70-х гг. между
Россией и Османской империей, на стороне которой воевало Крымское ханство. После
Андрусовского перемирия в состав России вошли земли Левобережной Украины и Киев,
регулярно подвергавшиеся нападениям турок и крымских татар. Войны завершились в
1681 г. Бахчисарайским договором. Симеон был в курсе военных событий. О разорении
украинских монастырей и сел крымскими татарами, выступавшими на стороне Османской
империи, он знал как царский кремлевский учитель и придворный поэт, среди заказчиков
сочинений которого были бояре, принимавшие государственные решения о военных по-
ходах, и сами “воеводы”. В тексте “Гусли доброгласной”, посвященной восшествию царя
Феодора Алексеевича на престол, поэтические метафоры связки власть – вера – война
имеют прямое отношение к войне России с Османской империей. В композиции одной
из частей “Приветствие 2” Симеон использовал зодиакальный цикл. “Скорпий, исполнь
яда” символизирует врага, “змия агарянска” [Симеон Полоцкий 1953, 126], и автор желает
царю, призывая Господа для помощи, освободить попавших к туркам в плен. Стрелец, “из
лука стрелы изпущает” – метафора силы царя Феодора. Он должен воплотить “умысел”
отца (царя Алексея Михайловича) и “сокрушить” луки и стрелы “скифских стран” (крым-
ских татар), их “гордыя главы до стоп понудиши” [Там же, 127]. “Козел рогатый” символ
греческого царя:
В Писании же козел знаменует
царя греческа, – Даниил сказует
[Там же].

107
И.П. Еремин комментировал: «Под “козлом рогатым” Симеон Полоцкий везде име-
ет в виду турецкого султана Мухаммеда IV» [Еремин 1953, 269]. Симеон желает царю
Феодору сломить “гордость” скачущего по горам козла и “его преклонити роги” [Симеон
Полоцкий 1953, 127].
“Водолей мокрый”, по замыслу Симеона, должен помочь царю в плавании его войск
через морские воды к “престолу граду гречески” для того, чтобы завоеванный турками
Константинополь “…из скверных взяти агарянских / рук и передати до рук христианских /
Твоих пресветлых…”, обращается к царю Симеон [Там же, 127–128]. Этот же мотив раз-
вивается и в связи с зодиакальным знаком Рыб. Симеон желает царю Феодору “…крести-
ти / дасть Бог агарян и рыботворити. / Из скверных змиев водами святыми / да будут богу
рыбами чистыми” [Там же, 128].
В следующей части (“Приветстве 3”) Симеон возвращается к образу Орла, побеж-
дающего “агарян гордых”. Поэт метафорически представляет эту победу как сгибание
имеющей “своя роги” луны, мусульманского символа, укрощаемой когтями орла, в “круг-
лость”, наполняемую постепенно светом солнца Христова и истиной верой. Так враги
станут друзьями, а свет Христов “…даждь Феодору царю агаряны, / Божиим даром да
будут владоми, / орлом российским к небеси ведомы” [Там же, 132]. Метафора победы
над “рогами” турок вошла в барочную поэзию и была использована Карионом Истоми-
ным (но адресована уже юному Петру I) в 1689 г. в его “Книге любви знак в честен брак”
[Карион Истомин 1989, 17].
Можно сделать вывод, что свою задачу Симеон как придворный поэт и учитель,
скорее всего, видел в том, чтобы придать традиционному московскому этикету “просве-
щенные формы” не только в стилистических новинах и риторических формах выражения,
но и в наращивании православного содержания, расширении сакральных формул власти.
Его риторические приемы, метафоры, находки в концептуализации войны, веры и вла-
сти пережили автора, сохранив значение и во времена Петра I, много воевавшего, стро-
ившего новый тип Российского государства, присоединяя новые территории и сохраняя,
по-своему, жесткую связь власти и веры.

* * *
В сентябре 1659 г. в Москву пришел другой славянин. Хорват Юрий Крижанич был
католиком (образование получил в Иезуитской школе в Любляне и Загребской католиче-
ской семинарии) и миссионером. Он посещал университет Болоньи, изучая право и теоло-
гию, а затем коллегиум Св. Афанасия в Риме для подготовки католических миссионеров.
Движимый идеей присоединения Московского царства к антитурецкой военной коалиции
европейских государств, а также к унии с Римской церковью3, Крижанич направлялся из
Вены к Москве через юго-западные украинские земли, где происходили столкновения
между гетманскими войсками и бунтующими казаками, польские отряды противостояли
русским, а крымцы совершали набеги.
Начав службу в Москве переводами с греческого и латыни и замыслами и набросками
к славянской грамматике, он был отстранен от дел и сослан в Сибирь 20 января 1661 г.
Причины изгнания до сих пор документально неизвестны. Крижанич приехал в Тобольск
8 марта 1661 г., где жил в течение 15 лет, получая от государства небольшие деньги и
продолжая писать теперь уже трактаты на теологические, политические, исторические и
грамматические темы, пытаясь реализовать идею панславизма хотя бы в общеславянском
лексиконе. Культурное и политическое возвышение всех славянских народов он видел
в создании единого государства, под главенством Москвы и в единстве христианских
церквей под рукой Рима. Крижанич был возвращен из ссылки в Москву 5 марта 1676, а
затем через Вильно отправился в Варшаву. Сопровождая польское войско, которое двину-
лось на борьбу с Османской империей, он принял участие в осаде Вены и погиб в битве
12 сентября 1683 г.
Рукопись Юрия Крижанича “Беседы о правлении”, опубликованная под названием
“Политика”, – макиавеллиевский парафраз деловых советов властителям. В многочислен-

108
ных тетрадках автор собрал размышления о государстве, его богатстве, силе и мудрости –
именно так называются три части, составляющие, по “разделению” самого Крижанича,
это сочинение.
Вполне прагматичный взгляд автора демонстрирует отличие в понимании связки
вера – власть – война католика-миссионера от поэтических образов Симеона. Для Крижа-
нича главным в этой связке выступает институализированная форма власти – государство
(царство). Он более всего печется “об умножении сил”, о законах и законопорядке, о тор-
говле, земледелии, обогащении государственной казны и т.д. и т.п.
Государство Крижанич рассматривает как организм, подверженный болезням, видит
в нем составные части, которые находятся в состоянии борьбы, находит положительные
и отрицательные “чужеземные” влияния, обсуждает необходимость хороших законов,
способных преумножить благосостояние народов, населяющих государство и т.д. и т.п.
Его обращение к Священному Писанию имеет также вполне назидательный характер, как
бы инициирующий дальнейшие мирские и прагматические размышления по интересую-
щим автора вопросам. Вот, к примеру, обоснование наличия в государстве трех “мирских
основ” – богатства, силы и мудрости. Крижанич цитирует Иеремию (Иер. 9,23): “Да не
хвалится мудрый мудростью своею, сильный – силою своею, богатый – богатством своим.
Но хвалящийся хвались тем, что разумеет и знает меня, – говорит Господь”. Комментируя
Иеремию, Крижанич пишет о мирской славе как “суетной и погибельной для душ”. Бывает
так, что люди забывают Бога, и тогда и ум, и богатство, и сила не приносят счастья: “Для
тех, кто верен Богу, эти вещи не вредны, а напротив, хороши и много полезны и необходи-
мы и являются дарами Божьими” [Крижанич 1997, 21]. В мирской жизни государственная
мудрость состоит в двух правилах, как считает Крижанич: “…познай самого себя. Не верь
чужестранцам” [Там же, 22]. Европейская ментальная традиция, усвоенная славянином из
Хорватии, здесь читается со всей очевидностью.
Во второй части “Политики”, названной автором “О силе”, развиваются практические
соображения, укрепляющие власть и безопасность государства, необходимые во время
войны. Крижанич последовательно разбирает вопросы: “о твердынях” (способах защи-
ты городов при помощи естественных и искусственных преград); “об оружии”, где дает
списки разного типа вооружений; “о строях войск”, разделяемых на быстро реагирующие
и обладающие силой. Прагматика Крижанича особенно явна в разделе “О воинах”, где в
нескольких кратко сформулированных пунктах он показывает условия, при которых воин
будет хорошо воевать. На первом месте “подкрепление тела” – еда, одежда, оружие, для
использования которого нужно специальное обучение. Храбрость, считает Крижанич,
воспитывается, а не дается от природы. Его определение храбрости связано с личностью
воина: “…это воодушевление, дерзость и некая самоуверенность, благодаря которой воин
считает себя сильнее неприятеля и поэтому смело идет в бой” [Крижанич 1997, 109]. Од-
нако храбрость зависит “…от старания, от умения, от длительного обучения, а больше
всего от хорошего правления” [Там же]. Он перечисляет в двенадцати пунктах все усло-
вия для укрепления храбрости. Здесь и “подстриженные бороды” для пристойного вида,
и необходимость получения жалованья за “труды” (война есть труд, по Крижаничу!), и
словарь “военных вещей”, который должен быть обязательно на родном языке (воеводы не
должны быть иностранцами), и, наконец, позволение воинам распоряжаться “…свободно
(без суровых запретов и стеснений) жалованьем и добром, добытым в морозах, опасно-
стях и страданиях” [Там же, 111]. Заключительный пункт условий успешности воинов дан
автором кратко, но с небольшим риторически-эмоциональным акцентом: “Помощь Божья
должна была бы быть щитом надежды, и твердыней, и основой храбрости королей и вои-
нов христианских” [Там же]. Здесь Крижанич – и “реалист”, и проповедник-обличитель:
“Но – о беда и несчастье наше – о том, что всего нужнее, люди помышляют меньше всего”
[Там же].
Называя полководца (воеводу) “баном” и выясняя круг его задач, Крижанич “цитиру-
ет” слова кондотьера Джиакомо Аттендоло Сфорца о необходимости воевать за справед-
ливое дело, щадить невинных людей, защищать церкви и девушек, щадить кровь своих
воинов, не радоваться поражению неприятеля и, наконец, “…думать, что всякая победа

109
идет от Бога” [Там же, 113]. И далее в восьми пунктах он излагает профессиональный
и моральный кодекс военачальника, считая главным, чтобы тот обязательно был одного
роду-племени со своими воинами. Крижанич полагает важным в военном деле давать
правильные имена воинам: греческими и “монашескими” именами называть их нельзя,
так как это причина, “…порождающая малодушие и лишающая воинов храбрости” [Там
же, 118]. Храбрость воинам придают “апостольские имена” – Петр, Андрей, Иван, Павел –
или “местные” (на “своем языке”).
Кто же враги Русского государства? По Крижаничу, как и по Симеону, прежде всего, –
Османская империя. В “Политике” он объясняет: “Турки и татары были прежде народами
незначительными и неизвестными, а ныне они страшны для всего света” [Крижанич 1997,
110]. Крижанич различает турецких татар (Османской империи) и “крымцев”, считая их
бедной страной, люди в которой “живут грабежом” и войной (см.: [Там же, 33]). В мирной
жизни свои враги – “немцы”, которые обманывают и притесняют славян. Что можно про-
тивопоставить войне? Крижанич много и подробно говорит об устройстве торговли. Ко-
нечно, отмечает автор, выходу к южным морям препятствуют крымцы, но следует, дает он
совет царю, взять торговлю в свои руки, чтобы “немцы” (собирательное имя для купцов
западных стран) стали торговать с Востоком (бухарцами, персами, турками) через Россию
для ее выгоды. Крижанич считает, что подчиняя калмыков, персов и турок не за “ясак”
(налог), а посредством правильно налаженной торговли, продавая ковры, рис, пряности,
краски и др. восточные товары “от бухарцев и от персов” в западные страны, государство
будет получать большую пользу [Там же, 40].
Для Крижанича, как и для Симеона, непреложна мысль, что власть дается Богом.
Раздел “Об обязанности короля” строится им на формулировке “заповедей и правил”,
которые выводятся из книг Второзакония, Притч Соломоновых, Пророков, Псалтыри и
других ветхозаветных текстов. Он подводит под эти правила аристотелевскую “теорию”:
“В человеческом теле – одна душа, а в ней три жизненные силы: разум, чувство и здо-
ровье”4 [Крижанич 1997, 290], полагая, что применительно к королю эти силы преобра-
зуются в мудрость, могущество и богатство [Там же]. Главной для правителя является
мудрость. Но самое важное для поддержки короля – полагаться на Бога и его помощь [Там
же, 294], ибо король не подвластен ничему, кроме Божьего закона и “людского суждения”
[Там же, 297]. “Дурное правление” Крижанич находит в пяти формах – “общевладство”
(анархия и безвластие, “…при котором весь народ буйствует” и каждый хочет быть госуда-
рем – посадское правление); “маловладство” (несколько человек у власти – боярское прав-
ление); тирания короля, насильника и грабителя (“людодерца”); “гинекархия” (наследова-
ние королевского престола женщиной); “чужевладство” (ксенархия – власть чужеземца)
[Там же, 295]. “Благое” правление – результат переноса наилучшего из других государств
при опоре на собственные силы. Это и есть “самовладство” [Там же, 294].

* * *

Чтение текстов Симеона Полоцкого и Юрия Крижанича дает основания видеть опре-
деленным образом выраженный политизированный вектор, проявляющий себя по-разно-
му в поэтической и теоретико-практической структуре текстов приехавших в Москву ин-
теллектуалов-богословов. В придворной просветительской деятельности поэта Симеона
Полоцкого, соединявшего ее с проповеднической и богословской работой, политический
дискурс можно обнаружить в формах барочных метафор, аллегорий, эмблем и визуальных
образов панегирических стихов и нравственных назиданий, соединявших власть – веру –
войну в едином христианском идеологическом контексте.
Миссия Юрия Крижанича в Москве не удалась. Он успел написать свой политиче-
ский трактат, местами становящийся диалогом, но не смог его опубликовать и тем более
донести до главного своего адресата – московского царя. Его политические штудии на
темы власти – веры – войны фундированы не только книгами Священного Писания, но и
политическими трактатами западных теологов, историков, путешественников в Россию,
что способствовало выведению его практических советов на уровень логических и рито-

110
рических обобщений. Собственные наблюдения о властном устройстве России, ее врагах
и друзьях, Крижанич встраивал в широкий контекст европейской истории и современных
автору событий, чему способствовало его хорошее знание теологии, философии и рито-
рики. К сожалению, работа Крижанича стала известна в России только в середине XIX в.
и потому не могла своевременно повлиять на развитие политического дискурса Россий-
ского государства.
Одно можно с уверенностью сказать, вчитавшись в тексты Симеона Полоцкого и Юрия
Крижанича: для этих авторов не стоял бердяевский вопрос о невозможности христианской
войны и христианского государства. Как понимал Крижанич, только союз христианских
государств способен победить Османскую империю, что было практически необходимо
и Европе, и России во второй половине XVII в. Более того, как кажется, и тот, и другой
хотели, чтобы эта позиция стала определяющей для политики русских правителей.

Источники (Primary sources in Russian)

Аристотель 1996 – Аристотель. История животных / Пер. В.П. Карпова, предисл. Б.А. Старо-
стина. М.: РГГУ, 1996. [Aristotle. History of animals. Translated into Russian by Karpov V.P.]
Вести-Куранты 1996 – Вести-Куранты: 1651–1652 гг., 1654–1656 гг., 1658–1660 гг. М.: Наука,
1996. [The Kuranty. 1651–1652, 1654–1656, 1658–1660. In Russian.]
Карион Истомин 1989 – Карион Истомин. Книга любви знак в честен брак. Факсимильное
воспроизведение парадной рукописи. М.: Книга, 1989. [Karion Istomin. Book of love of the Symbol in
honour of marriage. In Russian.]
Крижанич 1901 web – Записка Юрия Крижанича о миссии в Москву 1641 года. М.: Импера-
торское общество истории и древностей Российских, 1901. URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus10/
Krizanic/frametext.htm [Krizhanich Yu. Note of Yuri Krizhanich about mission to Moscow of year 1641.
In Russian.]
Крижанич 1997 – Крижанич Ю. Политика. М.: Новый свет, 1997. [Krizhanich Yu. Politics.
In Russian.]
Прашкович 1965 – Прашкович Н.И. Из ранних декламаций Симеона Полоцкого (“Метры” и
“Диалог краткий”) // Труды Отдела древнерусской литературы (ТОДРЛ). М.; Л.: Наука, 1965. Т. 21.
С. 29–38. [Prashkovich N.I. From Early declamations of Simeon Polotsky “Metrs” and “Short Dialogue”.
In Russian.]
Симеон Полоцкий 1915 – Симеон Полоцкий. Орел Российский / Сообщил Н.А. Смирнов. СПб.,
1915. (Издания Общества любителей древней письменности (ОЛДП); т. 133.) [Simeon Polotskij.
Eagle Russian. In Russian.]
Симеон Полоцкий 1953 – Симеон Полоцкий. Избранные сочинения. Л.: Наука, 1953. [Simeon
Polotskij. Selected works. In Russian.]
Симеон Полоцкий 1996 – Simeon Polockij. Vertograd mnogocvĕtnyj / Ed. by A. Hippisley,
L.I. Sazonova. Foreword D.S. Lichačev. Köln, Weimar, Wien: Böhlau Verlag, 1996. Vol. I (Bausteine
zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge. Reihe B: Editionen. Bd. 10 / Hrsg. von
K. Gutschmidt, H.-B. Harder und H. Rothe). (In Russian and German).
Симеон Полоцкий 2013 – Simeon Polockij. Рифмологион: Собрание придворно-церемониаль-
ных стихов. Rifmologion: Eine Sammlung höfisch-zeremonieller Gedichte. Vol. I / Hrsg. von A. Hippisley,
H. Rothe, L.I. Sazonova. Köln; Weimar; Wien: Böhlau Verlag, 2013. (Bausteine zur Slavischen Philologie
und Kulturgeschichte. Neue Folge. Reihe B: Editionen. Bd. 27) (In Russian and German).

Cсылки – References in Russian

Бердяев 1990 – Бердяев Н.А. Судьба России. М.: МГУ, 1990.


Еремин 1953 – Еремин И.П. Симеон Полоцкий – поэт и драматург // Симеон Полоцкий. Избран-
ные сочинения. Л.: Наука, 1953. С. 223–260.
Курбатов 2009 web – Курбатов О.А. Рижский поход царя Алексея Михайловича 1656 г.: Про-
блемы и перспективы исследования // Проблемы социальной и политической истории России / Под
общ. ред. Р.Г. Пихоя. М.: РАГС, 2009. С. 83–88. URL: http://rusmilhist.blogspot.ru/2012/10/1656.html
Мончева 1989 – Мончева Л.Н. О графической семантике стихотворений Симеона Полоцкого //
Труды Отдела древнерусской литературы (ТОДРЛ). Л.: Наука, 1989. Т. 42. С. 363–368.

111
Пчелов 2005 – Пчелов Е.В. Российский государственный герб: Композиция, стилистика и се-
мантика в историческом контексте / Отв. ред. Вяч.Вс. Иванов. М.: РГГУ, 2005.
Сазонова 2006 – Сазонова Л.И. Литературная культура России. Раннее Новое время. М.: Языки
славянских культур, 2006.
Сазонова 2013 – Сазонова Л.И. Рифмологион Симеона Полоцкого – книга придворно-церемо-
ниальной поэзии // Simeon Polockij. Рифмологион: Собрание придворно-церемониальных стихов.
Rifmologion: Eine Sammlung höfisch-zeremonieller Gedichte. Bd. I / Hrsg. von A. Hippisley, H. Rothe,
L.I. Sazonova. Köln; Weimar; Wien: Böhlau Verlag, 2013. (Bausteine zur Slavischen Philologie und
Kulturgeschichte. Neue Folge. Reihe B: Editionen. Bd. 27/I). S. LXXXVII–CLIII.
Седов 2006 – Седов П.В. Закат Московского Царства: Царский двор конца XVII века. СПб.:
Дмитрий Буланин, 2006.
Черная 2013 web – Черная Л.А. Повседневная жизнь московских государей в XVII веке.
М.: Молодая гвардия, 2013. URL: http://coollib.com/b/289483/read

References
Berdyaev N.A. Fate of Russia. Moscow: MSU, 1990. (In Russian).
Chernaya L.A. Everyday life of Moscow Tsars in XVII century. Moscow: Molodaya Gvardiya, 2013.
(In Russian).
Eremin I.P. Simeon Polotskij – poet and dramatist // Simeon Polotskij. Selected works. Leningrad:
Nauka, 1953; 2004. P. 223–260. (In Russian).
Hippisley 1994 – Hippisley A. A Jesuit Source of Simeon Polotsky’s “Vertograd mnogotsvetnyi” //
Oxford Slavonic Papers. 1994. Vol. 27. P. 23–40.
Hippisley 1996–2000 – Hippisley A. Commentary // Simeon Polockij. Vertograd mnogocvĕtnyj /
Ed. by A. Hippisley, L.I. Sazonova. Foreword D.S. Lichačev. Köln; Weimar; Wien: Böhlau Verlag, 1996–
2000. Vol. I. P. 315–356; Vol. II. P. 557–657; Vol. III. P. 557–640 (Bausteine zur Slavischen Philologie und
Kulturgeschichte. Neue Folge. Reihe B: Editionen. Bd. 10 / Hrsg. von K. Gutschmidt, H.-B. Harder und
H. Rothe).
Kurbatov O.A. Riga campaign of tsar Alexej Mikhailovich 1656: Problems and perspectives of
research // Problems of social and political history of Russia / Under general edition of Pihoi R.G. Moscow:
RAGS, 2009. P. 83–88. (In Russian).
Moncheva L.N. On graphical semantics of poems of Simeon Polotskij // Works of department of old
Russian literature. Leningrad: Nauka, 1989. Vol. 42. P. 363–368. (In Russian).
Pchelov E.V. Russian state coat of arms: Composition, stylistics and semantics in historical context /
Editor in chief Vyach.Vs. Ivanov. Moscow: RSUH, 2005. (In Russian).
Sazonova L.I. Literary culture of Russia. Early Modern Era. Moscow: Yazyki Slavyanskih Kultur,
2006. (In Russian).
Sazonova L.I. Simeon Polotskij’s Rifmologion – court-ceremonial book of poetry // Simeon Polockij.
Rifmologion: Eine Sammlung höfisch-zeremonieller Gedichte. Vol. I / Hrsg. von A. Hippisley, H. Rothe,
L.I. Sazonova. Köln; Weimar; Wien: Böhlau Verlag, 2013. (Bausteine zur Slavischen Philologie und
Kulturgeschichte. Neue Folge. Reihe B: Editionen. Bd. 27). S. LXXXVII–CLIII. (In Russian).
Sedov P.V. The decline of Moscow kingdom: tsar’s court at the end of XVII century. Saint-Petersburg:
Dmiry Bulanin, 2006. (In Russian).

Примечания
1
“Морской орел обладает наиболее острым зрением и принуждает детей, когда они еще без
перьев, смотреть на солнце, а не желающего бьет и поворачивает, и у кого глаза раньше начинают
слезиться, того убивает, другого же выкармливает” [Аристотель 1996, 369]. Благодарю за помощь в
поиске ссылки М.А. Солопову.
2
Исследование этого вопроса принадлежит Э. Хипписли [Hippisley 1994], как и подробный
анализ источника каждого стиха [Hippisley 1996–2000].
3
Известен текст Крижанича “Записка о миссии в Москву” (1641) на имя префекта пропаганды
кардинала Антонио Барберини, где автор подробно излагает планы своей миссии в Москву в трех
частях и 11 пунктах, давая теоретические и практические разработки, которые должны были бы
принести ему успех [Крижанич 1901 web]. Некоторые идеи из этой “Записки…” затем обнаружива-
ются в его “Политике”.
4
Слово “Rastenije” из текста Крижанича [Крижанич 1997, 513] переведено как “здоровье”.
Это – ошибка: Крижанич имел в виду растительную, животную и разумную душу, следуя аристоте-
левскому трактату “О душе”.

112
Вопросы философии 2015, № 12. С. 113–123

Приоритет нравственно-философского измерения свободы в трудах


М.А. Бакунина и П.А. Кропоткина
В.М. Артемов

В статье изучается осмысление нравственно-философского и политико-правового из-


мерений свободы видными представителями русского классического анархизма М.А. Ба-
куниным, П.А. Кропоткиным. Это даёт возможность глубже разобраться в сути известных
событий последнего времени, высветить ограниченность узко либерального взгляда на
свободу, продолжить поиск путей сближения свободы, нравственности и права. Доказы-
вается, что российские классики-анархисты не только не “мешают” праву, но даже “помо-
гают” ему. Настаивая на приоритете нравственного фактора применительно к позитивной
перспективе развития личностного и социального бытия, они практически способствуют
усилению подлинно гуманистического права.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: свобода, нравственно-философское и политико-правовое из-
мерения свободы, русский классический анархизм, ограниченность узкого либерализма,
нравственность, право, социальная справедливость, подлинный гуманизм.
АРТЕМОВ Вячеслав Михайлович – доктор философских наук, профессор кафедры
философских и социально-экономических дисциплин Московского государственного
юридического университета имени О.Е. Кутафина (МГЮА).
Цитирование: Артемов В.М. Приоритет нравственно-философского измерения сво-
боды в трудах М.А. Бакунина и П.А. Кропоткина. // Вопросы философии. 2015. № 12.
С. 113–123.

Voprosy Filosofii. 2015. Vol. 12. P. 113–123

Priority of Moral, philosophical Dimensions of Freedom in Works


of M.A. Bakunin and P.A. Kropotkin
Vyacheslav M. Artemov

In the article is studied the conceptions of moral, philosophical, political and legal dimen-
sions of freedom by M.A. Bakunin and P.A. Kropotkin, the great representatives of Russian clas-
sical anarchism. It gives us an opportunity to learn the subject of the latest well-known events
more deeply, to highlight the limitedness of the narrow liberal opinion about the freedom, to
continue looking for any ways of connecting freedom, moral and law. It is being proved that the
Russian classical anarchists do not prevent from the latter but help it, as to say. While insisting on
the priority of the moral factor in the positive perspective of developing the personal and social
being, they practically make the true humanistic law increase.
KEY WORDS: freedom, moral-philosophical and political-legal dimensions of freedom,
Russian classical anarchism, narrow constraints of liberalism, morality, law, social justice, really
humanism.
ARTEMOV Viacheslav M. DSc in Philoaophy, professor of Kutafin State Law University.
vyach_artemov@mail.ru
Citation: Viacheslav M. Artemov. Priority of moral, philosophical dimensions of freedom in
works of M.A. Bakunin and P.A. Kropotkin. // Voprosy filosofii. 2015. Vol. 12. P. 113–123.

© Артемов В.М., 2015 г.

113
Приоритет нравственно-философского
измерения свободы
в трудах М.А. Бакунина
и П.А. Кропоткина
В.М. АРТЕМОВ

К написанию данной статьи подтолкнули не только юбилейные даты, но и невозмож-


ность молчать в условиях новой волны кризиса, не столько собственно экономического,
сколько политического, правового (особенно на международном уровне) и духовно-нрав-
ственного. Западная цивилизация, да и мир в целом опять находятся, что называется, на
перепутье. На прочность проверяется ключевая для современного человека и общества
идея свободы, включая различные варианты её осуществления. Разговоры об этом зача-
стую сопровождаются типичными заблуждениями, крайностями и односторонним “юри-
дизмом”, когда имеет место явное преувеличение реальных возможностей права в деле
решения разного рода проблем, связанных с обеспечением формальных свобод и т.п.
Ситуация усугубляется событиями последнего года. Так, после политического пере-
ворота националистического типа в Киеве возникла серьёзная политико-правовая колли-
зия. Свобода стала рассматриваться только в узкой логике якобы “защиты” суверенитета и
территориальной целостности государства. Нравственно-философский, собственно гума-
нитарный аспекты напрочь исчезли из поля зрения горе-правозащитников. Самозащита и
иные инициативы людей, проживающих на соответствующих территориях и не желающих
смириться с попытками перечеркнуть их собственные представления о свободе и других
приоритетных ценностях зачастую просто игнорируются. Образовался целый клубок на
первый взгляд неразрешимых с точки зрения привычного политико-правового регулиро-
вания проблем. Актуализируется потребность в усилении их нравственно-философского
анализа, в том числе в аспекте возможных перспектив своего рода пост-государственной
парадигмы жизнеустройства, субъектами которого призваны выступить сами люди, сфор-
мировавшиеся стихийно коллективы, желающие защитить себя и строить новые жизне-
способные отношения и структуры.
Для удовлетворения этой потребности нужна достаточная ясность в области истории
развития и содержания самой идеи свободы, в том числе применительно к отечественной
философско-этической мысли, как испытавшей влияние со стороны Запада, так и оказав-
шей воздействие на него. Требуется и большая определённость относительно ценностных
приоритетов, среди которых должна фигурировать взаимосвязь свободы, нравственности
и права.
Нельзя не учитывать и то обстоятельство, что в теле и радио эфире, на страницах
разного рода изданий стало часто мелькать слово “анархия”. Причём чаще всего в сугубо
негативном ключе, как это бывало и раньше в отечественной и мировой истории. В на-
стоящее время дело усугубляется известными событиями в упомянутом выше соседнем
государстве. Некоторые полагают, что там царит безвластие (строго говоря, именно так
переводится указанное слово), не замечая очевидную картину своего рода избытка власти.
Можно уверенно утверждать, что с такой ситуацией, да и вообще с нынешними узко ли-
беральными поверхностными представлениями о свободе категорически не согласились
бы такие известные представители русского классического анархизма, как М.А. Бакунин
и П.А. Кропоткин. Тем же, кто поверил в революционность киевских событий, могли бы
многое прояснить слова последнего: “Революция должна считаться заранее неудавшейся,
если она не будет отвечать интересам большинства и не найдёт средств их удовлетворить…

114
Итак…, если свержение существующего ограничится заменой одних правящих лиц и од-
них формул другими – тогда можно смело предсказать, что все совершившееся пропадёт
даром и у народа будет одним разочарованием больше” [Кропоткин 1999, 121–122].
Исходя из чистоты теоретического словоупотребления и, главное, ради установления
истины и правды следует внести ясность. Разумеется, это нужно не для реабилитации
анархизма как исторически сложившегося явления, весьма далёкого от реализации своего
утопического идеала. Речь идёт о всестороннем и прицельном осмыслении подлинного
содержания взглядов его классических представителей в России. В целом при всей уто-
пичности и даже противоречивости поисков путей к свободе у них, в конечном счёте,
вырисовываются и перспективные социальные проекты.
Прояснение действительного положения дел в этой области философско-этического
знания представляется значимым и для права, особенно международного. Последнее как
никогда ранее нуждается в детальном уточнении многих исторических, теоретико-мето-
дологических и ценностных моментов, осмысление которых призвано помочь сближению
позиций самых разных субъектов или, условно говоря, игроков на политико-правовом
поле глобального масштаба. Это полезно и для разных отраслей внутреннего права, пред-
ставители которых не могут не быть заинтересованы в глубоком историко-философском,
теоретическом и этическом осмыслении проблемы свободы.
Своего рода интрига заключается в том, что русские классики-анархисты не столько
“мешают” в сближении свободы, нравственности и права, сколько, напротив, нередко даже
“помогают”. В современных исследованиях прямо обращают внимание на “любопытную
перекличку этики Кропоткина с обоснованием правового государства в русской юридиче-
ской мысли…” [Гордон 2012, 128]. Можно предположить также, что интересующие нас
классики более гибко отнеслись бы к советскому проекту, чем те, кто продолжает инерцию
печально известных 90-х, когда вал либеральной критики был направлен только в сторону
“государственнического” марксизма. Времена изменились, критики заслуживает сам ли-
берализм, особенно в его крайне упрощённом варианте, однако некоторые современные
сторонники анархизма зачастую находятся на прежних позициях. Подлинная свобода в
таких оценках уходит в тень, становится лишь фразой, которая либо никуда не зовёт, либо
уводит в сторону от действительно перспективного социального созидания.
В такой ситуации более конструктивным представляется нам исследовательский под-
ход, предполагающий некоторую нейтральную отстранённость от изучаемого явления.
Так, 24 декабря 2014 г. в МГЮА состоялась региональная теоретическая конференция
“Свобода, нравственность, право: пути сближения”. Интересно, что в ходе обсуждения
авторской концепции свободы применительно к личностному бытию, довольно далёко-
му от политико-правовой проблематики, А.В. Разин обратил внимание на её возможную
связь с осмыслением анархистского наследия. Моё уточнение этого тезиса было в целом
принято, однако хочется в большей степени прояснить реальную ситуацию. Думается,
здесь сказывается то обстоятельство, о котором в своё время размышлял В.В. Налимов,
пытаясь классифицировать современные разновидности анархизма [Налимов 1992] Одна
из них (самая широкая по объёму входящих в неё субъектов) – это все, кто надеется на
самих себя, самоуправление, опирается на собственные чувства и разум. Им не требуются
указания извне, тем более жёсткое руководство со стороны некоей внешней силы. Вспо-
минается в этой связи реплика А.А. Зиновьева в ответ на мой вопрос о его отношении к
русскому классическому анархизму (после того, как он выступил на заседании Ученого
совета МГЮА более 10 лет назад): “Я сам анархист…”.
Попробую представить общие контуры моего видения эволюции идеи свободы во
взглядах М.А. Бакунина и П.А. Кропоткина. Для более полного ознакомления с резуль-
татами исследований автора по этой проблеме можно посмотреть, в частности, статью о
нравственности и свободе в концепции П.А. Кропоткина, изданную в сборнике, посвя-
щенном его памяти в серии “Философия России первой половины ХХ века” [Артемов
2012, 156–174].
Интерес к философии свободы М.А. Бакунина, основателя русского классического
анархизма, обусловлен, прежде всего, смелой и своеобразной попыткой разрешения им

115
основного внутреннего противоречия свободы как таковой: между страстной творческой
спонтанностью человека, с одной стороны; и упорядочивающими силами разума и нрав-
ственности, – с другой. Хотя он и называл себя “фанатичным приверженцем свободы, ви-
дящим в ней единственную среду, где может развиться ум, достоинство и счастье людей”
[Бакунин 1920 4, 250], в действительности мы находим у него достаточно выверенную
позицию, опирающуюся как на классические подходы и идеи (просветители, И.Г. Фих-
те и др.), так и на результаты собственных наблюдений за людьми и их отношениями
в обществе.
В целом к государству М.А. Бакунин относился не столько как некий идейный про-
тивник, сколько как исследователь, понимавший, в том числе, и его историческую роль.
Примечательно, что в работе “Кнуто-Германская империя и социальная революция” он
признавал, что “известная дисциплина, не автоматическая, а добровольная и разумная,
в полном согласии со свободой индивидов, остаётся и всегда будет необходимой во всех
случаях, когда множество свободно объединившихся индивидов займётся какой-либо ра-
ботой…” [Бакунин 1989, 194].
Известный радикализм не помешал русскому революционеру и мыслителю прийти
к пониманию того, что важным показателем состоятельности личностного и социально-
го бытия выступает своеобразная гармония свободы и нравственности. Его философия
свободы формировалась и зрела в русле практически-нравственной ориентации русской
философии и культуры, всегда стремившихся к высоким личностным и социальным ре-
зультатам. Имея в виду известную мысль И. Канта о просвещении как выходе человека из
состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине, М.А. Баку-
ниным в России по сути осуществлялся своего рода ценностный прорыв в “совершенно-
летие”, исключающий какие-либо откаты в состояние варварства.
К числу первых проявлений его собственной личностной свободы можно отнести,
к примеру, попытку достижения лидерства во внутрисемейных проблемах, которые
надо было решить с позиций приоритета любви и справедливости (сёстры, отец и др.);
необычайно сильную увлечённость глубокими философскими идеями тех философов,
которые стремились к переделке человеческого и социального мира (И. Кант, И.Г. Фихте,
Г.В.Ф. Гегель и др.); безудержное стремление к независимому образу жизни и деятельно-
сти на основе собственных знаний и возможностей (попытки давать уроки математики в
условиях, когда это считалось унизительным для дворян и т.п.). В целом можно говорить
о многоаспектном самоутверждении в социокультурном пространстве с целью существен-
ного его преобразования и приближения к высокому идеалу.
Через увлечение немецким идеализмом и политическим радикализмом (непосред-
ственное участие в революционных событиях в Европе), М.А. Бакунин, в конечном счёте,
ищет более глубокие основания переделки действительности, в большом человеческом
потенциале, который нуждается в своеобразном окультуривании.
Его теоретическая концепция испытала западное влияние. В частности, вырисовы-
вается своего рода синтез антропологического (Л. Фейербах) и социально-критического
(К. Маркс) подходов, который осуществляется в парадигме предпочтений реальной, а не
формальной свободы в обществе, прежде всего, применительно к России. Известный по-
зитивистский крен не был сколько-нибудь глубоким и долговременным. Широта духовно-
нравственных предпочтений русского философа в принципе чужда какой-либо теоретиче-
ской и методологической узости.
Для М.А. Бакунина, как философа-практика, чужд и крайний индивидуализм
М. Штирнера, согласно которому “своеобразный человек – свободный по природе…”
[Штирнер 1994, 153]. Такой подход расходится с ключевой идеей М.А. Бакунина о том,
что освобождение может и должно состояться в результате личностных и коллективных
усилий нравственно полноценных и социально активных субъектов общественно-поли-
тической жизни.
Свобода не может быть выведена из своеобразия и эгоизма индивида. Она изначально
социальна, что проявляется даже на уровне страсти как некоего чувства, предполагающе-
го отношение к кому-либо из окружающих людей. Обособленный индивид и, тем более,

116
его собственность по определению не могут вызвать устремлённость к подлинно челове-
ческой жизни в русле максимального самоутверждения по направлению к идеалу. Свобода
завоёвывается и отстаивается, а не даётся в готовом виде как некая вещь.
Абсолютно исключаются макиавеллистские приёмы и безнравственные подходы.
Но их применял воспользовавшийся доверием М.А. Бакунина авантюрист С. Нечаев,
видевший свободу в сугубо политическом измерении. Показательно, что, ещё в молодые
годы, увлёкшись альтруистической этикой, ориентирующей на добровольное подчинение
нравственной необходимости, М.А. Бакунин пытался дополнить её оригинальной теори-
ей гармонии, или Любви [Бакунин 1934, 301]. Согласно этой позиции, нравственность
заключает в себе жизнеутверждающее начало Любви и по определению ориентируется на
некую гармонию, которая имеет земное, а не небесное происхождение. Соответственно,
человек всегда действует согласно собственному свободному выбору, в котором внутрен-
ним образом присутствует хотя бы общее представление о должном. В этом же ключе,
думается, можно рассматривать и общие представления о всемирном праве.
Важным индикатором философии свободы М.А. Бакунина является нравственно-фи-
лософская экспертиза того, что происходило с ним самим (как в мыслях, так и в действиях).
В данном отношении весьма серьёзный интерес вызывает его несправедливо осуждаемая
“Исповедь”, где вырисовывается метафизическая потребность в преодолении всяческих
границ в отношениях между людьми, даже принципиальными соперниками и врагами.
Налицо не признак слабости и малодушия, а показатель зрелости свободы арестанта
Петропавловской крепости. Признавая себя преступником перед тогдашним российским
императором Николаем I, он демонстрирует свою свободу и принципиальную духовно-
нравственную невиновность перед социумом в целом. Смелый автор “Исповеди” и по-
следующего письма Александру II не столько раскаивается, сколько пытается, в конечном
счёте, отстоять свою свободу в противостоянии с исторически сложившейся машиной
насилия.
Понимая, что государственное насилие является средством против “удовлетворения
народной страсти и народных требований”, направленных против имущих классов и
управляющих, М.А. Бакунин не исключает минимизацию указанного насилия благодаря
нравственным качествам самих представителей власти самых разных уровней, включая
наивысший. Данное обстоятельство рассматривается как дополнительный фактор реа-
лизации потенциала свободы в человеке и обществе. Не исключалась им и возможность
проявления милосердия со стороны царя и его окружения.
Осознание невозможности быстрых социальных преобразований общества в связи с
неготовностью самих масс (патриархальность, поглощение лица миром, вера в царя и т.п.)
и даже инициаторов революционности (авантюризм Нечаева и т.п.) привело М.А. Ба-
кунина к идее последовательной образовательной и воспитательной работы с массами.
Это свидетельствует о том, что свобода мыслится им в связи с достаточно высоким
духовно-нравственным уровнем её носителей. “Но этот мир, – подчёркивает он, – надо
действительно организовать и морализовать…”, хотя “настоящей нравственности очень
немного…” [Бакунин 1989, 545].
Но основанием свободы остаётся творческий потенциал человека как высшего при-
родного и социального существа, в конечном счёте, способного воспитать самого себя,
быть на должном уровне разумного руководства собственной и социальной жизнью [Ба-
кунин 1989, 364]. Только на этой основе можно рассчитывать на указанную морализацию
мира, как пишет он в 1870 г. С.Г. Нечаеву, через “укрепление в его уме и сердце единой,
всепоглощающей страсти всенародного общечеловеческого освобождения” [Бакунин
1989, 546]. Очевидно, что здесь нет даже намёка на исключительность какой-либо од-
ной из социальных групп или одного народа. Свобода, таким образом, выступает в ка-
честве общечеловеческой ценности. При этом только знающая и воспитанная молодёжь
может стать гарантом прочного социального порядка. Для этого необходимо хорошее
образование.
Русский мыслитель и революционер в качестве основного средства освобождения об-
щества видит “коренную реформу экономических условий” [Бакунин 1989, 29]. Должны

117
будут утвердиться равенство и справедливость, которые несут, прежде всего, нравствен-
ную нагрузку. Социальный идеал предполагает самоуправление, автономию и свободную
федерацию индивидов, общин, провинций и наций. В данном контексте подчёркивается
неразрывное единство социализма и свободы.
Важным фактором освобождения мыслится философия, которая не просто тяготеет
к идее справедливого устройства общества (сущность христианства, коммунизм), но и
обосновывает её теоретически [Бакунин 2000, 134–135]. Будучи духовной реальностью
(соответствующие поиски, мысли, теоретические конструкции и проекты), она воплощает
в себе свободу. Рассматривая всю совокупность глубоких размышлений М.А. Бакунина о
мире, человеке и обществе, можно утверждать, что именно философская составляющая
определяет основное содержание его собственно радикальных идей о личностном и соци-
альном освобождении.
Чувство и понимание справедливости, осознание значимости преодоления препят-
ствий на пути к ней, действия, направленные на её достаточно полную реализацию – всё
это сродни свободе. Социальный философ, человек действия последовательно развивает
теорию и практику освобождения. Они, в свою очередь, осмысливаются и переосмыслива-
ются в ходе постоянных изменений в социокультурной и политико-правовой реальности.
Значение личностного вклада в общественный прогресс не исчерпывается лишь соот-
ветствующими идеями и их взаимосвязью. Оно предполагает и чувственно-эмоциональ-
ную устремлённость, последовательную серию решений и поступков интересующего нас
человека в конкретных исторических обстоятельствах. В связи с этим интересным пред-
ставляется следующее рассуждение философа и правоведа В.М. Хвостова: “Так как чело-
век составляет часть мироздания, микрокосм, в котором отражается и весь окружающий
его макрокосм, то, культивируя в себе самом и содействуя добру в самом себе, человек тем
самым принимает деятельное участие во всём мировом процессе, в той борьбе противопо-
ложностей, которая разыгрывается в мироздании” [Хвостов 2007, 137].
К числу именно таких личностей применительно не только к России, но и к миру в
целом в полной мере можно отнести П.А. Кропоткина. Рассмотрение его оригинальной
этико-философской концепции следует органично связать с обращением к основным
моментам его необычайно цельного и ориентированного на идеал жизненного пути.
Его анализ свидетельствует об устойчивом свободолюбии и высоких моральных качест-
вах П.А. Кропоткина. [Артемов 2004].
Так, окончив физико-математический факультет Петербургского университета,
П.А. Кропоткин отправляется за границу, где молодой учёный становится революционно
настроенным борцом за свободу и справедливость. Вернувшись на родину, он вступает
в народнический кружок чайковцев. Привлекало его, в частности, то, что там не было
“никакой субординации”; а первым шагом новичка был акт своеобразной нравственной
реабилитации М.А. Бакунина, который “… никого никогда на подлости не благословлял,
Нечаева обману и убийству товарищей не учил…” [Шеметов 1986, 12, 15].
В 1917 г., П.А. Кропоткин в качестве ближайшей цели видит не столько взятие власти,
сколько глубокую революцию, которая “расшевелила бы всю умственную и нравственную
жизнь общества, вселила бы в среду мелких и жалких страстей животворное дуновение
высоких идеалов, честных порывов и великих самопожертвований” [Кропоткин 1991,
387].
Поддерживая Октябрьскую революцию в целом, он предостерегал большевиков от
чрезмерной жестокости. Несмотря на подорванное здоровье, он участвовал (в качестве
председателя) в работе Лиги федералистов, активно пропагандировал идеи народного
просвещения, напряжённо трудился над “Этикой”. Этот труд он рассматривал и как поиск
ответа на давно волновавшую проблему происхождения нравственности, и как ожидае-
мый обществом своего рода “спасательный круг” в условиях социального ожесточения и
снижения ценности человеческой жизни.
Сами по себе факты жизни и деятельности П.А. Кропоткина наглядно свидетельству-
ют о том, что стержнем его личностного бытия стало единство свободы и нравственности.
Разумеется, данное обстоятельство не могло не сказаться на содержании этико-философ-

118
ских трудов мыслителя, а их ключевые идеи оказывали обратное воздействие не только на
его собственную жизнь, но и способствовали изменениям в духовной сфере тогдашнего
общества.
Закономерно, что интерес к его жизни и творчеству никогда не угасал, а в последние
два десятилетия явно усиливается1. Мировую известность П.А. Кропоткин приобрел,
прежде всего, как выдающийся ученый-естествоиспытатель, путешественник, общест-
венный деятель, теоретик анархизма. Неплохо изучены его исторические и социологиче-
ские воззрения. Меньше всего известны и до сих пор требуют всё новых усилий в плане
теоретической реконструкции собственно философские и этические идеи2.
Органическая взаимосвязь слова и дела как раз и есть самое ценное и притягательное
в Космосе личности этого человека. Более того, расширительное понимание анархии как
тенденции основать синтетическую, научно ориентированную философию, способную
охватить наряду с природой и всю общественную жизнь, выводит П.А. Кропоткина за
пределы анархизма в узко политическом смысле слова.
Будучи необычайно цельной и деятельной личностью, П.А. Кропоткин всегда раз-
мышлял именно о личностном потенциале человека, существенными измерениями ко-
торого являются нравственность и свобода. Соответственно, внимательный анализ этой
проблемы позволяет исследовать самые глубинные пласты философско-этических пози-
ций П.А. Кропоткина. В этом ключе в принципе остаётся открытой дорога к праву.
П.А. Кропоткин выступает за своеобразный нравственный прорыв. Если М.А. Баку-
нин (в поздний период своей творческой деятельности) только собирался особо заняться
этикой, имея в виду её принципиальную значимость применительно ко всему процессу
переделки общества на началах свободы и справедливости, то его последователь в дей-
ствительности осуществил этот замысел.
В таких работах, как “Справедливость и нравственность”, “Нравственные начала
анархизма”, “Моральный выбор Л.Н. Толстого”, “Взаимная помощь как закон природы
и фактор эволюции”, “Записки революционера”, “Современная наука и анархия”, “Хлеб
и воля”, “Этика” и др. он исходит из признания глубоких природных и одновременно со-
циальных корней сущности человека. Человек стремится к счастью и в этом стремлении
он пользуется духовно-нравственными ценностями, огромными возможностями разума,
который не боится собственных выводов. Отсюда – тщательное обдумывание того, что и
как следует создавать.
Своеобразным ключом к пониманию сути нравственной философии П.А. Кропотки-
на представляется положение из второй главы “Этики” (“Намечающиеся основы новой
этики”): “Нравственный прогресс необходим, но без нравственного мужества он невоз-
можен” [Кропоткин 1991, 43]. Мужество, тем более нравственное, никак не вытекает из
природно-биологического уровня бытия человека; оно является результатом свободного
выбора самого человека как личности. Данный выбор и выступает в качестве своеобраз-
ного механизма, поднимающего нравственность на более высокий уровень, достойный
свободного человека и подлинно справедливого общества.
Этические взгляды П.А. Кропоткина в зрелый период его деятельности характеризу-
ются открытием своего рода “вторичной” нравственности, возвышающейся над той, что
по существу вытекает из природных начал. Взаимопомощь выступает лишь основой, опре-
деляет общее нравственно-этическое измерение личности и общества. Высший уровень
нравственности связывается как с общим прогрессом в обществе, ведущим к развитию
чувства справедливости, равновесного самосдерживания, так и с достаточным развитием
личности, “личной творческой силы и почина...” [Кропоткин 1991, 42–43].
Этот уровень и неуклонное развитие его повышения немыслимы без чувства свободы,
рассмотрение которой он видит как попытку синтеза естественнонаучного, антропологи-
ческого и социального подходов. Свобода мыслится П.А. Кропоткиным в качестве выс-
шего, собственно человеческого воплощения исходной космической гармонии. Тенденция
рассматривать свободу как преимущественно личностное качество предполагает учет
таких явлений, как природное и социальное равенство, непреходящую склонность к по-
мощи ближнему, преодолению несправедливости и т.п. Как таковая свобода реализуется

119
в той мере, в какой естественно развертывается природный и социальный потенциал че-
ловека и человечества. П.А. Кропоткин отвергает и индивидуализм М. Штирнера, и узкий
реформизм П.Ж. Прудона, и пролетарский мессианизм К. Маркса.
Что касается Ф.М. Достоевского, то П.А. Кропоткин в действительности отдаёт долж-
ное огромному таланту и проницательности русского писателя. “Впрочем, читатель про-
щает Достоевскому, – пишет сам П.А. Кропоткин, – все его недостатки, потому что, когда
он говорит об угнетаемых и забытых детях нашей городской цивилизации, он становится
истинно великим писателем благодаря его всеобъемлющей бесконечной любви к человеку
даже в самых отвратительных глубинах его падения” [Кропоткин 1991, 428].
Свобода связывается П.А. Кропоткиным также с “твердой волей” самого человека
[Кропоткин 1991, 339], с познанием им своего изначального единства с природой. Более
того, свобода коренится в этом единстве, в естественности проявлений взаимопомощи,
солидарности и самопожертвования. В определенном смысле им переосмысливается
позиция М.А. Бакунина, который одну из главных задач человеческого развития видел в
максимальном преодолении “животности” как чего-то ограниченного и сковывающего.
Склонность к натурализму позволяет найти в самой “животности” предпосылки нрав-
ственности, а значит и свободы [Кропоткин 2007, 17–18].
Как преграду на пути развертывания подлинной (а не формальной) свободы Кро-
поткин рассматривает все, не коренящееся в изначальной природной гармонии, включая
властно-политические структуры, искусственно вмешивающиеся в естественные и нрав-
ственно оправданные процессы жизни человека и общества. Он признает и внутренние
препятствия на пути к свободе. Речь идет о недостатке знаний и морали у самих людей,
вынужденно втянутых в борьбу за существование. Развитие науки, образования, включая
целенаправленное улучшение нравственных качеств человека и общества, – это прямой
путь к более зрелой свободе. Вместе с тем она же одновременно составляет своеобразную
базу для развития ума, достоинства и счастья людей.
Свобода у Кропоткина рассматривается как в естественном, так и в нравственном
измерениях. Смысл ее не столько в разрушении не свойственных природе и обществу
преград, сколько в обеспечении создающей культуру подпитки естественных и прекрас-
ных чувств взаимопомощи, солидарности, сотрудничества. В свою очередь эти чувства
внутренним образом искореняют чувства и установки отрицательные, которые составля-
ют социально-психологическую основу жестокой борьбы за существование в расколотом
обществе. Последовательная реализация свободы, в конечном счете, ведет к устранению
отношений эксплуатации и жесткой зависимости одних от других, то есть к достижению
искомой справедливости.
Роль системообразующего элемента для всей системы нравственно-философских
воззрений П.А. Кропоткина играет именно справедливость. Но она становится благом
лишь в том случае, если у нее есть свободный выбор и соответствующий поступок. Пред-
полагается и пересмотр ключевых понятий нравственности в смысле их максимальной
конкретизации применительно к поведению людей как членов саморегулирующегося со-
общества. Все это и есть основной потенциал реальной свободы в обществе.
В его концепции переосмыслена и продолжена известная линия, идущая от Эпикура к
Руссо, призывающая к “возврату” в природу. Речь идет не только о естественном основа-
нии человеческой истории, но и о сознательном выборе своеобразного эталона отношений
между людьми. Соответственно, свобода выступает как высший момент процесса само-
развития природы, включая обеспечение удовлетворения основных потребностей живых
существ, стремящихся к самореализации во внутреннем и внешнем пространствах своего
бытия. Свобода соотносится (но не отождествляется) с определённым состоянием социу-
ма, в котором царит взаимопомощь. Многообразие же реальных проявлений свободы в
обществе определяются собственно личностной активностью.
Важно подчеркнуть, что оптимистически настроенный П.А. Кропоткин важнейшим
фактором радикальных перемен в обществе считает не отчаяние, а надежду. Речь идет
не столько об одноактной социальной революции, сколько о длительной и неуклонной
эволюции умственного и духовно-нравственного развития человека.

120
Хотя П.А. Кропоткин был патриотом своей страны, его идеи интернациональны по
своей направленности, по духу и масштабу. Он размышляет над типичными для всего
цивилизованного человечества проблемами духовной жизни. Например, характеризуя ху-
дожественные произведения в работе “Идеалы и действительность в русской литературе”,
он приходит к такому выводу: “Тип Обломова вовсе не ограничивается пределами одной
России; это универсальный тип – тип, созданный нашей современной цивилизацией, воз-
никающий во всякой достаточной, самоудовлетворенной среде” [Кропоткин 1991, 426].
Общими для всех, поэтому, являются и препятствия на пути к свободе, тяготеющей
к нравственности, но зачастую отрывающейся от нее. Следует отметить, что в указанной
и в других работах русского мыслителя имеется собственно культурологическая состав-
ляющая, позволившая ему анализировать многие тенденции в развитии отечественной и
мировой культуры.
Реализацию социального идеала П.А. Кропоткин связывает с усилиями высоконрав-
ственных и одновременно свободных людей, точнее, личностей, которые смогут догово-
риться между собой и сотрудничать. Не случайна явная практически-нравственная, об-
разовательная ориентация П.А. Кропоткина, исходящая из устойчивых представлений о
единстве науки и нравственности.
Многочисленные дневниковые записи свидетельствуют о том, что он стремится к
специализации собственных научных занятий, примеривает их как к своим способностям,
так и к представлениям о цели и общественном интересе. Говоря о юности вообще, он
как бы советует учителю, воспитателю: “Единственный правильный путь – это открыть
перед юным умом новые, широкие горизонты; освободить его от предрассудков и ложных
страхов; указать место человека в природе и человечестве, и, в особенности, отождест-
вить себя с каким-нибудь великим делом и развивать свои силы, имея в виду борьбу за
это великое дело” [Кропоткин 1991, 419]. Это говорит о стремлении П.А. Кропоткина к
реализации ценностно-регулятивной функции философии и этики.
Таким образом, синтетическая философия П.А. Кропоткина, опираясь на открытое
миропонимание, обосновывает идеал справедливого самоуправляющегося общества,
субъектами которого выступают знающие, высоконравственные, свободные личности и
их объединения. Его наследие принадлежит не столько анархистам (время в целом пока-
зало утопичность их социального проекта), сколько всему культурному сообществу.
Современная жизнь актуализирует общий оптимистический пафос русского мыслите-
ля, его ориентацию на помощь человеку в совершении духовно-нравственного прорыва в
личностном и общественном развитии. Главное здесь не детализация процесса и результа-
тов устранения тех или иных препятствий на пути к оптимальному варианту социального
устройства, а убеждение в самой возможности существенных преобразований в обществе
на базе нравственных качеств и свободного почина людей.
Разумеется, воплощение в современную жизнь его идей в чистом виде в принципе
не представляется возможным. Появляясь, идеи, как и вещи, в известном смысле имеют
своего рода пространственно-временные координаты. Соответственно их реализация,
если она действительно происходит, предполагает учёт множества новых параметров,
особенностей и нюансов. Однако основной пафос всё же остаётся, основа той или иной
прорывной идеи по существу не теряет своей силы.
В этой связи интересны размышления А.А. Гусейнова: “Этика и мораль имеют
собственный хронотоп, свою современность, которая не совпадает с тем, что является
современностью… . В рамках этики хронотоп также различен в зависимости от того,
идёт ли речь о нравах или об общих принципах… Моральные основоположения сохра-
няют устойчивость века и тысячелетия” [Гусейнов 2009, 9]. Думается, что это в пол-
ной мере относится к этико-философской концепции и всему творческому наследию
П.А. Кропоткина.
Главное всё же не в самом по себе теоретическом вкладе, который вносит П.А. Кро-
поткин в этико-философскую науку. Уникален цельный, удивительно привлекательный
для современного ищущего и неравнодушного человека образ личностного бытия. Хотя
со дня смерти мыслителя и подвижника прошло уже почти 95 лет, применительно к нему

121
можно с полной уверенностью говорить о герое нашего времени. Интересно, что на круг-
лом столе “Анархизм: история и современность”, проведенном в Институте философии
РАН (сектор современной западной философии) 20 февраля 2014 г., одно из наиболее
ярких и эмоционально насыщенных выступлений, на мой взгляд, прозвучало о П.А. Кро-
поткине и его этике. По-видимому, не случайно, согласно моим личным наблюдениям
преподавателя, именно к трудам, жизни и деятельности П.А. Кропоткина обращается
значительная часть студентов, когда предлагается выбрать, к примеру, тему творческой
работы, связанную с осмыслением разнообразных граней наследия русской философии
практически-нравственной ориентации конца XIX – начала XX вв.
Суть этической концепции П.А. Кропоткина, на мой взгляд, заключается в философ-
ской вере в социальный потенциал человека, по природе своей склонного к сочувствию
по отношению к другим, практикующего взаимопомощь и в силу своего неиссякаемого
потенциала свободы стремящегося к установлению справедливости. Такая вера ничем не
уступает вере собственно религиозной и даже в известном отношении превосходит её, ибо
свобода и нравственность здесь не даруются свыше, а являются важнейшими качествами
и достижениями самого человека как личности.
Вся жизнь и многогранная творческая деятельность П.А. Кропоткина и М.А. Баку-
нина являются яркими подтверждениями того, что гармония высоких человеческих и
социальных качеств-ценностей не только возможна, но и вполне достижима. П.А. Кро-
поткин, правда, пошёл в этом плане значительно дальше, увидев новые возможности и
перспективы освобождения человека в парадигме социальной справедливости и подлин-
ного гуманизма. Думается, что сближение свободы и нравственности, а также усиление
нравственности в праве будет способствовать этому и в настоящее время.

Источники (Primary sources in Russian)

Бакунин 1920 – Бакунин М.А. Избранные сочинения. Пг.; М., 1920. Т. 4. (Bakunin M.A. Selected
works. In Russian).
Бакунин 1934 – Бакунин М.А. Собр. соч. и писем. Т. 1. М., 1934. (Bakunin M.A. Set of works and
letters. In Russian).
Бакунин 1987 – Бакунин М.А. Избранные философские сочинения и письма. М., 1987. (Selected
philosophical works and letters. In Russian).
Бакунин 1989 – Бакунин М.А. Философия. Социология. Политика. М.: “Правда”, 1989. (Bakunin
M.A. Philosophy. Sociology. Politics. In Russian).
Бакунин 2000 – Бакунин М.А. Анархия и Порядок. М.: ЭКСМО-ПРЕСС, 2000. (Bakunin M.A.
Anarchy and order. In Russian).
Бакунин 2010 – Бакунин М.А. Исповедь. СПб.: “Азбука-классика”, 2010. (Bakunin M.A. Confes-
sion. In Russian).
Кропоткин 1991 – Кропоткин П.А. Этика: Избранные труды. М., 1991. (Kropotkin P.A. Ethics:
Selected works. In Russian).
Кропоткин 1999 – Кропоткин П.А. Речи бунтовщика // Анархия, ее философия и идеал: Сочи-
нения. М.: ЭКСМО-ПРЕСС, 1999. (Kropotkin P.A. Speeches of Rebel. In Russian).
Кропоткин 2007 – Кропоткин П.А. Взаимопомощь как фактор эволюции. М.: “Самообразова-
ние”, 2007. (Kropotkin P.A. Mutual Aid. A Factor. In Russian).

Ссылки (References in Russian)

Артемов 1993 – Артемов В.М. Поиски идеала и путей к свободе: П.А. Кропоткин и вокруг
него // Путь: Международный философский журнал. 1993. № 5. C. 204–211.
Артемов 1998 – Артемов В.М. Нравственное измерение свободы и образование (опыт реконст-
рукции русского классического анархизма). М.: МГОПУ, 1998.
Артемов 2004 – Артемов В.М. Гуманистическая этика П.А. Кропоткина: единство свободы и
нравственности // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. 2004. № 2. С. 3–14.
Артемов 2007 – Артемов В.М. Свобода и нравственность. М.: “Канон+” РООН “Реабилита-
ция”, 2007.

122
Артемов 2012 – Артемов В.М. Нравственность и свобода в этико-философской концепции
П.А. Кропоткина // Петр Алексеевич Кропоткин / Под ред. И.И. Блауберг. М.: Российская политиче-
ская э