Вы находитесь на странице: 1из 22

О. Л. Габелко, Р. В.

Лапырёнок

Беликов А.П. Рим и эллинизм. Проблемы политических,


экономических и культурных контактов. Ставрополь: издательство
Ставропольского государственного университета, 2003. 403 с.

– Вы, возможно, спросите, как это так


я один владею коринфской бронзой, –
сказал Тримальхион. – Очень просто:
медника, у которого я покупаю, зовут
Коринфом, что же ещё может быть более
коринфского, чем то, что делает Коринф?
Но не думайте, что я – невежда
необразованный: не знаю, откуда эта
самая бронза получилась. Когда Илион
был взят, Ганнибал, большой плут и
мошенник, свалил в кучу все статуи – и
золотые, и серебряные, и медные – и кучу
эту поджёг. Получился сплав. Ювелиры
теперь пользуются им и делают чаши,
фигурки и блюда. Так, из многого – одно,
и образовалась коринфская бронза – ни то,
ни сё.

Петроний. Сатирикон. 50. 4–6

Книга ставропольского историка А. П. Беликова посвящена


чрезвычайно интересной теме, недостаточно разработанной в
отечественной научной литературе. «В отечественной историографии до
сих пор отсутствует единая обобщающая работа по всему периоду
восточной политики республики – от 1 Иллирийской войны до аннексии
Египта в 30 г.», – отмечается в предисловии к рецензируемой монографии.
Автор ставит своей задачей «проанализировать генезис глобальной
римской внешней политики, её становление и развитие, вычленить
основные этапы и показать их специфику, проследить связь между внешней
политикой и внутренней, политикой и экономикой, выявить особенности
“этнического менталитета” квиритов и показать, как он влиял на саму
политику. В конечном счёте и на более широкий круг проблем: агрессия и
гегемония, этническая нетерпимость и этноцентризм, взаимодействие
народов и возможность “честной политики”, принципы устроения
государства, которые позволили полиэтническому Риму просуществовать
рекордно долгое для “империй” время». «Многие книги имеют заголовок
“Эллинизм и Рим…”, но почти нет работ “Рим и эллинизм…”, поэтому мы
попытаемся взглянуть на проблемы этих взаимоотношений “с римской
2

стороны”, не теряя при этом объективности» (с. 4). Ввиду необъятности


темы А. П. Беликов рассматривает лишь некоторые эпизоды из истории
взаимоотношений Рима и эллинистического мира – Иллирийские и
Македонские войны, завещание Аттала III Пергамского, эфесская резня 88
г., парфянский поход Красса и др.
Автор чрезвычайно высоко оценивает «качество» внешней политики
Рима, успехи которой основывались на том, что «римское правительство
думало об интересах только своего народа (sic!) и только своего
государства» (с. 397). Политика эта была безнравственной, но мораль и
политика несовместимы. А. П. Беликов подчёркивает, что завоевания
римлян отнюдь не определялись «торговой экспансией», ибо влияние
коммерсантов на политику было незначительно. По мнению автора,
филэллинизм при всей своей распространённости в верхах римского
общества на внешнюю политику Рима влияния не оказывал. В отношении
последней А. П. Беликов считает типологически приемлемым термин
«империализм», указывая, что под таковым не обязательно понимать
прямое господство. Он считает, что римская агрессия не была
вынужденной, но в то же время не являлась и продуманной – «на каждом
конкретном этапе сенат ставил перед собой конкретную узкую задачу» (с.
109). Автор указывает, что «Запад быстро ассимилировался – он рвался в
римское гражданство (sic)… Языковая ассимиляция сопровождалась
культурной и ментальной – племена, покорённые римским оружием, через
несколько поколений стали римлянами по самоощущению» (с. 398).
Римляне же «благодаря творческому продуктивному симбиозу превзошли
греческую культуру» (с. 350), хотя греки и считали их варварами (с. 334–
338).
Приходит А. П. Беликов и к выводам более частного характера. По
его мнению, Филипп V Македонский не собирался высаживаться в Италии
во время Второй Пунической войны и вообще оказывать помощь
Ганнибалу (с. 65–71). Причиной «странного» завещания Аттала
Пергамского в пользу Рима была болезнь, стало быть, оно не имело силы, а
потому и присоединение Пергама к римской державе следует считать
незаконным (с. 130–150). В разграблении Эпира армией Эмилия Павла А.
П. Беликову видится доказательство того, что «армия впервые
почувствовала себя самостоятельной силой, пытающейся диктовать свою
волю государству» (с. 229–238).
Таковы контуры рецензируемой работы. Рассмотрим теперь
поподробнее методику автора, а также некоторые его конкретные
наблюдения и выводы.
Прежде всего отметим, что для непредвзятого читателя остаётся не
вполне ясным, насколько эти эпизоды, пусть действительно принципиально
важные, могут дать целостное представление обо всём чрезвычайно
сложном комплексе взаимоотношений Рима и эллинистического мира.
Автор, правда, делает оговорку, что «нельзя объять необъятное» и
подчёркивает своё внимание к «наиболее важным, особо дискуссионным
3

или слабее всего изученным» вопросам» (с. 3), однако среди


рассмотренных им сюжетов слабо изученных нет, а выбор остальных
производит впечатление бессистемности, и А. П. Беликов, сетуя на
отсутствие «единой обобщающей работы» по означенной тематике (с. 4), её
также не создал. Подобная структура, очевидно, вызвана тем, что в основу
книги по большей части легли опубликованные до этого статьи А. П.
Беликова.
«Проблема преемственности между Римом и эллинизмом остаётся
принципиально важной, поскольку основу мировой цивилизации
составили именно эти две составляющие», – пишет автор на с. 3 (курсив
наш). Оставим в стороне вопрос о том, что преемственность, если она
имела место, существовала между эллинистическим миром и Римом, а не
Римом и эллинизмом1, ибо наследника лучше всё-таки поставить на второе
место, не смешивая при этом разнородные предметы. Зададимся вопросом:
как бы посмотрели на такую постановку вопроса в Китае, Индии,
Латинской Америке, для цивилизаций которых эта преемственность играет,
мягко говоря, ограниченную роль, если играет вообще?
Теперь обратимся к обзору источников, занимающему всего шесть
страниц (с. 5–11), чего явно недостаточно. На первом месте стоят Полибий
и Ливий, с чем спорить не приходится. Но вот то, что Диодор отнесён на
третье место с конца (из 17 авторов, указанных в обзоре), не может не
вызывать возражений, причём ему отведено всего пять строк (!), тогда как,
например, Корнелию Непоту – тринадцать. Доказывать важность
«Исторической библиотеки» для рассматриваемой в книге тематики,
полагаем, нет необходимости. То же касается и Цицерона, который
«затерялся» между Светонием и Евтропием2. Но дело даже не в этом.
«Цицерон, как современник описываемых им событий, мог бы стать
важнейшим источником, если бы не его предвзятость и эмоциональность»
(с. 9). Стало быть, мог, но не стал? Надеемся, что это лишь неудачный
оборот.
Флору предъявляются и вовсе неуместные претензии – «как
исследователь автор не впечатляет» (с. 8). Хотелось бы напомнить, что
Флор не исследователь, а ритор, к которому подходить с такими мерками то
же самое, что требовать от Гомера знания химии.

1
С понятием «эллинизм» у А. П. Беликова сложные отношения. В
недавней его статье читаем: «Эллинизм – понятие не политическое, а
культурное». В конце того же абзаца он пишет: «Эллинизм умер только
политически, в культуре он продолжал жить ещё достаточно долго» (Беликов А.П.
Упадок эллинизма становление римской державы // Актуальные проблемы
всеобщей истории. Вып. 6. Ростов-на-Дону, 2008. С. 188, 189). Почему так
радикально изменился подход автора к эллинизму в пределах одного абзаца,
остаётся загадкой.
2
Это отмечено в рецензии на книгу А. П. Беликова: Белкин М.В. Рим и
эллинизм: попытка решения проблемы // Мнемон. Вып. 2. СПб., 2003. С. 349.
4

Голословно звучат суждения А. П. Беликова о Дионе Кассии,


который, по его мнению, «совершенно несправедливо считается автором
“неосновным”» (с. 7). Подано это не как заблуждение отдельных
неразумных историков, а как opinio communis, однако в отсутствие ссылок
на какие-либо работы остаётся только догадываться, почему А. П. Беликов
так оценивает состояние историографии о Дионе Кассии.
А характеристика Зонары и вовсе дана в духе не самых лучших
студенческих работ: «Автор поздний и неоригинальный, но иногда он
сохраняет следы утраченной античной традиции» (с. 10 – и это всё!) – безо
всякой конкретизации, а ведь именно благодаря ему сохранились многие
фрагменты труда только что упомянутого Диона Кассия 3. Впрочем, об
Иосифе Флавии, Валерии Максиме, Афинее, Грании Лициниане и других
небесполезных для изучения данной тематики авторах в обзоре вообще ни
слова. Эпиграфике, роль которой при исследовании отношений Рима с
эллинистическим миром огромна, уделено семь строк (!), археологическим
и нумизматическим материалам – восемь (!!).
Ещё больше нареканий вызывает обзор историографии, в котором
отечественная историография вопреки традиции без каких-либо
обоснований рассмотрена раньше зарубежной4. Здесь мы найдём похвалу
20-страничной статье «студента словесных наук» И. А. Решетникова (1817),
но не обнаружим анализа работ, например, Г. А. Кошеленко 5 и Ю. В.
Горлова6, весьма важных для исследуемых автором вопросов. Ещё хуже
обстоит дело с иностранной литературой, в обзоре которой говорится
главным образом о давно устаревших и не в самую первую очередь важных
для означенной тематики общих трудах Ф. Шлоссера, Г. Вебера, Г.
Герцберга, К. В. Нича, Г. Ферреро и др., зато не рассматриваются
классический двухтомник Э. Вилля по политической истории эллинизма7,
не говоря уже о специальных монографиях Т. Рейнака8, Г. Фукса9, В.

3
См.: Schwartz E. Cassius Dio // RE. Bd III. 1899. Sp. 1720–1721.
4
Белкин М.В. Указ. соч. С. 349–350.
5
Кошеленко Г.А. Греция в эллинистическую эпоху // Эллинизм: экономика,
политика, культура. М., 1990. С. 141–185; см. также написанные им разделы в
книге «Источниковедение Древней Греции (эпоха эллинизма)» (М., 1982).
6
Горлов Ю.В. Родос. Проблемы социально-экономического и
политического развития М., 1996, особо см. с. 129–170.
7
Will Е. Histoire politique du mond hellénistique. T. 1–2. Nancy, 1982.
8
Reinach Th. Mithridates Eupator, König von Pontos. Leipzig, 1895
9
Fuchs H. Der geistige Widerstand gegen Rom. B., 1938.
5

Дальхайма10, Ю. Дайнингера11, П. Клозе12, Р. Бернхардта13, Р. Д.


Салливана14, Р. Кэллет-Маркса15 и многих других антиковедов. Не
приходится говорить и об их использовании в тексте работы (за
исключением единичных ссылок на первое издание труда Вилля). Да и
периодизация историографии, особенно зарубежной, вызывает недоумение:
«Период зрелости: до 1930 г.», «Аналитический период: до 1980 г.»,
«Современный период: с 1980 г.» Почему за основу взяты именно эти даты,
неясно. Лишь по отношению к 1980 г. признана условность сей цифры, но
среди признаков изменения ситуации указано облегчения доступа к
научным материалам через Интернет, который, однако, стал относительно
активно использоваться примерно на полтора десятилетия позже. К тому же
получается, что до 1930 г. западные антиковеды не занимались анализом,
после 1930 г. утратили зрелость, а после 1980 г. нет речи ни об
аналитическом подходе, ни о зрелости.
Вообще методы работы с историографией вызывают массу вопросов.
«Многие теории, которые мы пытались доказывать ещё 20 лет назад и
которые воспринимались скептически (связь пунических войн с
балканскими, нежелание Филиппа V воевать в Италии на стороне
Ганнибала, отсутствие филэллинизма в политике…)16, сейчас в зарубежной
историографии считаются уже бесспорно доказанными» (с. 4–5). Однако
примеров того, что все эти тезисы «бесспорно доказаны», в книге либо нет,
либо они были сформулированы задолго до того, как автор взялся
отстаивать означенные точки зрения. На то, что Филипп V предоставил
Ганнибалу самому выяснять отношения с римлянами в Италии,
указывалось ещё в 1-й пол. ХХ в., в трудах как общего17, так и

10
Dahlheim W. Struktur und Entwicklung .des römischen Völkerrechts im
dritten und zweiten Jahrhundert v, Chr. München, 1968.
11
Deininger J. Der politische Widerstand gegen Rom in Griechenland 217–86 v.
Chr. B., 1971.
12
Klose P. Die völkerrechtliche Ordnung der hellenistischen Staatenwelt in der
Zeit von 280–168 v. Chr.: Ein Beitrag zur Geschichte des Völkerrechts. München,
1972.
13
Bernhardt R. Polis und römische Herrschaft in der späten Republik (149–31 v.
Chr.). B.; N. Y., 1985.
14
Sullivan R.D. Near Eastern Royalty and Rome, 100–30 B.C. Toronto, 1990.
15
Kallet-Marx R.M. Hegemony to Empire: The Development of the Roman
Imperium in the East from 148 to 62 B.C. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1996.
16
Отточие автора.
17
Holleaux M. Rome and Macedon: Philip against the Romans // CAH. Vol.
VIII. Cambr., 1930. P. 119. Трудно, правда, согласиться с Олло, что Филипп
сделал это в силу признания верховенства Ганнибала и своего отказа от
заморских завоеваний, но это уже отдельный вопрос. То, что Филипп не
собирался воевать в Италии, говорится и во втором издании «Кембриджской
древней истории»: Errington R.M. First Macedonian War // CAH. 2nd ed. Vol. VIII.
Cambr., 1989. P. 96–97.
6

специального характера18. Что касается отсутствия влияния филэллинизма


на римскую политику, то из приведённых самим же автором точек зрения
учёных следует, что такое влияние многими не признаётся (с. 312–326), а
посему выдавать это за некое новое слово в вряд ли правильно. Между тем
отрицать такое влияние невозможно: в начале Третьей Македонской войны,
когда римляне уже чувствовали себя хозяевами положения в Элладе, сенат
велел претору Л. Гортензию отпустить на свободу обращённых ими в
рабство греков, а его коллегу Г. Лукреция комиции признали виновным в
произволе и приговорили к штрафу в миллион ассов (Liv. XLIII. 8. 7–10).
Конечно, можно объяснить это тем, что сенат считал такое решение
выгодным для Рима (см. с. 323 по поводу филэллинизма Фламинина), но в
других войнах таких решений не принималось. Единственное исключение –
намерение отдать под суд Сульпиция Гальбу в 149 г. за вероломную
расправу с лузитанами, а их самих освободить, но этот суд так и не
состоялся19. Напомним и о том, что Сципион Эмилиан возвратил
сицилийским городам статуи, вывезенные оттуда когда-то карфагенянами
(Cic. Verr. IV. 73) – никакими соображениями выгоды это объяснить нельзя,
поскольку в расположении сицилийских греков римляне уже не нуждались
ввиду прочности их власти на острове. А. П. Беликов ссылается на случай с
Племинием, которому потворствовал в его безобразиях по отношению к
Локрам Сципион, доказывая, что даже филэллины подчас вели себя по
отношению к грекам преступно (с. 325). Однако важно отметить позицию
не только отдельных личностей, но и сената – как известно, Племиний был
отправлен в тюрьму, где, по некоторым сведениям, и умер20. Ничего
подобного по отношению к офицерам, грабившим города Испании,
Нумидии, Галлии, Иллирии и других стран, не делалось. Можно, конечно,
не доверять сведениям о наказании Племиния, но нужно их хотя бы
упомянуть, после чего привести соответствующую аргументацию,
дезавуирующую их.
И ещё одно обстоятельство. А. П. Беликов утверждает, что он
выступал со своими идеями за 20 лет назад до выхода в свет книги и
встречал скептическое отношение. Однако за 20 лет до указанного срока он
являлся студентом III–IV курсов и не имел публикаций, а ссылаться на
разговоры с безымянными скептиками ради доказательства собственного
приоритета («Я первый, я открыл!») явно неуместно.
Обратимся теперь к более частным сюжетам. В прим. 226 на с. 74 о
послании Митридата Арсаку говорится: «Письмо признаётся подлинным»
(!). В качестве ultima ratio дана ссылка на пособие А. Г. Бокщанина
«Источниковедение Древнего Рима». Между тем на с. 57 у Бокщанина речь
идёт о «Письмах Цезарю-старцу» (которые, кстати, в настоящий момент
18
Walbank F.W. Philip V of Macedon. Cambr., 1940. P. 71–72, 81–82.
19
См.: Симон Г. Войны Рима в Испании. 154–133 гг .до н.э. СПб., 2008. С.
95–102.
20
См. сводку источников: Münzer F. Pleminius (2) // RE. Hbd 41. 1951. Sp.
222.
7

большинством учёных признаны не принадлежащими Саллюстию), а про


послание Митридата двумя страницами ниже сказано: «будто бы
написанное понтийским царём»21 (курсив наш). Мало того, что А. П.
Беликов не потрудился обратиться к работам специалистов по творчеству
Саллюстия (которые тоже отнюдь не считают письмо Митридата в Historiae
подлинным)22, но даже не сумел разобраться в несложном тексте
отечественного историка.
На с. 100–101 А. П. Беликов перечисляет мнения о причинах Третьей
Македонской войны. Среди пяти версий самая обоснованная (война была
развязана Римом без повода со стороны Персея) подкреплена ссылками на
«Древний Рим» А. Л. Каца, «Историю Древнего Рима» М. Ячиновской,
«Исследования по истории Рима как морской державы» Дж. Тила, «Жизнь
и мысль в греческом и римском мире» М. Кэри и Т. Хаархофа и «Падение
македонской монархии» П. Бенеке. Лишь последняя работа имеет прямое
отношение к теме (это глава из первого издания «Кембриджской древней
истории»). В итоге сама мысль о виновности Рима в развязывании Третьей
Македонской войны, которую А. П. Беликов так горячо и многословно
отстаивает (с. 96–108), выглядит как лишь одна из многих, разделяемая
далеко не всеми и высказанная преимущественно в работах
второстепенного характера, а стало быть, нуждающаяся в дополнительном
«прописывании». Между тем мы не найдём в данном разделе ни одной
ссылки на классическую монографию У. Харриса «Война и империализм в
республиканском Риме», где подробнейшим образом обоснована
отстаиваемая А. П. Беликовым позиция23. Нет и ссылок на второе издание
«Кембриджской древней истории», где также указывается на
антимакедонскую политику Рима в предвоенные годы и на поиск им повода
для конфликта24. Если же говорить об отечественной историографии, то вот
предельно чётко сформулированное мнение Г. А. Кошеленко, высказанное в
таком известном издании, как «Эллинизм: экономика, политика, культура»
(1990): «Рим объявил войну Македонии, хотя Персей не давал никаких
поводов к ней»25. Но это ещё не всё. Среди сторонников версии, согласно
которой «война была спровоцирована Персеем» и его «опасными
действиями», названы Э. Бэдиан, Э. Грюн, Л. Радица (с. 101 + прим. 361).
Но что они пишут на самом деле? У Грюна читаем: «Ясно, что Персей не
хотел войны. У сената были все основания ожидать, что он будет [и
дальше] терпеть диктат. В конце концов этот диктат зашёл слишком далеко.
Персей положил предел этому позору и унижению, и в условиях, когда

21
Бокщанин А.Г. Источниковедение Древнего Рима. М., 1977. С. 59.
22
См., напр.: Büchner K. Sallust. Heidelberg, 1960. S. 229: der Brief [des
Mithridates] ist ganz sallustische Arbeit.
23
Harris W.V. War and Imperialism in Republican Rome. 325–70 А.С. Oxford,
1979. P. 227–233.
24
Derow P.S. Rome, the Fall of Macedon and the Sack of Corinth // CAH. 2 nd
ed. Vol. VIII. Cambr., 1989. P. 305–307.
25
Кошеленко Г.А. Указ. соч. С. 158.
8

римская армия уже оказалась в Греции, война стала неизбежной»26.


Македонский монарх, по словам Радицы, «настаивал на уважении к праву,
когда суверенитет его царства находился под угрозой, хотя он располагал
армией и ресурсами для эффективных действий. Он поверил Марцию
Филиппу в силу уз гостеприимства в то время, когда подготовка к войне
шла в Риме полным ходом. Наконец, и это особенно примечательно, он
полагал, что сенат выслушает его послов, которые должны были
опровергнуть обвинения со стороны Эвмена, соблюдая правила
вежливости, принятые в отношениях между суверенными государствами»27.
Точка зрения Бэдиана более осторожна: «Когда Македония [вновь]
усилилась и началась интриги в греческих государств, римский сенат
решил – обоснованно или нет, – что новая война неизбежна. В ход пошла
сомнительного свойства дипломатия» (курсив наш)28. Но и здесь можно
усмотреть указание на ответственность Персея за конфликт лишь при очень
вольном толковании текста. А Г. Скаллард и вовсе отнесён к числу тех, кто
считает Персея агрессором (с. 100, прим. 359). Между тем он пишет: царь
«продолжал политику Филиппа, направленную на усиление Македонии, и
потому многие его действия, хотя и не заслуживавшие упрёка (innocent),
могли быть истолкованы римлянами как угроза римским интересам»29. В
другой работе того же автора говорится, что Персей делал ставку на
«демократические» и «революционные» элементы в греческих городах, что
мало давало ему на практике, но раздражало римлян, предпочитавших
подобным элементам местную аристократию. Решающую роль в разладе
между сенатом и Персеем стал визит в Рим Эвмена Пергамского с
обвинениями в адрес македонского царя, война же была объявлена под
предлогом того, что Персей напал на союзников Рима и готовил войну с
самим Римом30. Ни о какой «агрессии», «провокации» или «опасных
действиях» со стороны правителя Македонии тут речи не идёт.
Как видим, все четверо процитированных антиковедов отнюдь не
придерживаются тех мнений, которые им приписывает А. П. Беликов, а
трое из них занимают в целом ту позицию, которую отстаивает он сам и
представляет её как одну из многих и едва ли не периферийную, чтобы
придать вес собственным взглядам 31. Между тем эта позиция, разделяемая
26
Gruen E.S. The Hellenistic World and the Coming of the Rome. Vol. II.
Berkeley etc., 1984. P. 417.
27
Raditsa L. Bella Macedonica // ANRW. Bd. I,1. B.; N.Y., 1972. Р. 584.
28
Badian E. Roman Imperialism in the Late Repubic. Oxford, 1968. P. 3.
29
Scullard H.H. Roman Politics 220–150 BC. Oxford, 1951. P. 198.
30
Scullard H.H. History of the Roman World: 753 to 146 BC. L.; N.Y., 1995. P.
278–279.
31
В своё время этой теме А. П. Беликов даже посвятил статью, которая
легла в основу соответствующего раздела книги, В начале её, создавая иллюзию
актуальности проблемы, он заявляет: «Есть мнения, которые почти
общеприняты, хотя и не имеют достаточных к тому оснований. Одно из них, уже
глубоко укоренившееся в антиковедении, гласит, что македонский царь Филипп V
до конца своих дней мечтал о войне реванша (sic!) против Рима, эту идефикс
9

столь многими и весьма авторитетными учёными, является скорее opinio


communis, и не стоило искать чёрную кошку в тёмной комнате, где её к тому
же нет.
Такой же вопрос возникает и при чтении следующего пассажа:
«Отсюда и стандартный имидж Блоссия в историографии: борец за идею,
светлая чистая душа, бескорыстный человек думающий лишь о благе
угнетённых и задыхающийся в душной атмосфере рабовладельческого
Рима» (с. 275). В доказательство «стандартного имиджа» приводятся
цитаты из работ, где говорится о Блоссии как «революционере» и
«идеологе», причём все эти работы носят научно-популярный характер –
«Спартаковское восстание» А. В. Мишулина, «Повседневная жизнь
римского патриция в эпоху разрушения Карфагена» Т. А. Бобровниковой, а
также «Постижение истории» А. Тойнби – труд и вовсе историософский, а
не строго исторический. О «чистой душе» Блоссия там не сказано, но даже
если бы это в них и говорилось, столь скромный историографический ряд
не даёт повода писать о «стандартном имидже», требующем пересмотра.
На с. 238 читаем: «Едва ли можно согласиться с И. Гёлером, что
реформа Мария была революцией. Несомненно, она выросла не на пустом
месте, В то же время она не была последним шагом давно идущего
процесса превращения крестьянской милиции в постоянную армию (даётся
ссылка на С. Л. Утченко. – Авт). Этот длительный процесс продолжался
при Цезаре и был завершён уже Августом». Прежде всего отметим, что
оценка реформы Мария как революции высказывалась ещё Моммзеном32,
на которого и следовало бы сослаться в первую очередь. Высказывая же
свою точку зрения, А. П. Беликов вообще ни на какие работы не ссылается,
вольно или невольно представляя себя в качестве первооткрывателя, хотя
мысль о том, что реформа Мария отнюдь не означала окончания процесса
пролетаризации римской армии, давно высказывалась как в зарубежной33,
так и в отечественной литературе34.
На с. 342 автор пишет: «Можно было бы подобрать сотни цитат из
научной литературы, начиная с XVII века и заканчивая днём
сегодняшним, с уничижительными оценками римской культуры по её
сравнению с греческой. Ограничимся одной, поскольку она квинтэссенция
неправильного понимания принципиально важных аспектов: Римские наука
и искусство были лишь подражанием греческим образцам и посему

унаследовал его преемник Персей, на котором во многом и лежит вина за начало


III Македонской войны» (Беликов А.П. Третья Македонская война: проблема
вины сторон // ВДИ. 1997. №3. С. 149. Курсив наш). Как видим, укоренилась в
антиковедении совсем иная точка зрения.
32
Моммзен Т. История Рима. Т. II. СПб., 1994. С. 145.
33
См., напр.: Nicolet C. The World of the Citizen in Republican Rome.
Berkeley; Los Angeles, 1988. P. 385–386.
34
Егоров А.Б. Социально-политическая борьба в Риме в 80-е гг. I в. до н.э.
(К истории диктатуры Суллы) // Социальная борьба и политическая идеология в
античном мире. Л., 1989. С. 121–122.
10

отличались полным идейным бесплодием» (выделено автором). Эта мысль


принадлежит Н. Я. Данилевскому, чьи труды при всём уважении к их
творцу невозможно отнести к разряду научной литературы по истории и
культуре Рима. Тем самым А. П. Беликов (который, кстати, вопреки
собственному заявлению, даёт не цитату, а пересказ)35 совершает
элементарный подлог. Что же касается «сотен цитат», заменённых одним
пересказом, то для равновесия сошлёмся на немецкого учёного В. Пёшля
(тоже в пересказе) – специалиста-антиковеда, в отличие от Н. Я.
Данилевского: по его мнению, «римская духовная культура в век Августа
достигла такой же высоты, как греческая периода расцвета». Он отмечает,
что в римской культуре «строгость и сдержанность смягчена, согрета
атмосферой страстного, вибрирующего лиризма, в такой мере не
свойственного грекам»36. Так что, как видим, мнения существуют разные,
но А. П. Беликов предпочёл представить проблему лишь с одной стороны,
выгодной для его построений стороны.
Как уже мог убедиться читатель, автор зачастую предпочитает
опираться на обзорные работы, часто давно устаревшие, а то и весьма
посредственные изначально: «Рим» В. Вегнера (3-е рус. изд. – 1902),
«История Рима» О. Йегера (СПб, 1876) и Г. Ф. Герцберга (М., 1881), 3-й
том «Всеобщей истории Г. Вебера (М., 1892), 1-й том «Краткой истории
цивилизации» Г. Дюкудре (СПб., 1895), «Герои Рима в войне и мире» Г. В.
Штолля (СПб., 1896), «История человечества» под ред. Г. Гельмольта,
«История древнего мира» С. Г. Лозинского (Пг., 1923), «Античная история
Греции и Рима» (М., 1944) и «История Древнего Рима» (М., 1946) А. В.
Мишулина и т.д. Разумеется, и в обзорных работах встречаются иногда
дельные мысли, они важны для того, чтобы показать, что та или иная идея
стала достоянием не только научной, но и популярной литературы (или
наоборот – продолжает иметь хождение лишь в трудах общего характера,
тогда как специалисты изменили точку зрения). Но ссылок на такие
сочинения в рецензируемой книге слишком уж много, и, как мог убедиться
читатель, подчас они вытесняют специальную литературу. Кроме того,
автор пользуется по преимуществу опусами лишь на русском и английском,
тогда как историография на других языках представлена случайными
отсылками. Если же говорить об обзорных работах, то мы не найдём в
книге следов знакомства с классическими обобщающими трудами В.

35
К тому же А. П. Беликов ссылается на с. 95–96 книги Данилевского
«История и Европа» (М., 1991), тогда как эти страницы являются стыками между
V и VI главами. Та мысль Данилевского, которую пересказывает автор («Рим
ничего не произвёл самостоятельного ни в философском мышлении, ни в
положительном научном исследовании»), выражена на с. 142.
36
Вулих Н.В. Феномен Рима в интерпретации В. Пёшля // ВДИ. 1996. №4.
С. 253, 254.
11

Друмана37, В. Ине38, Г. Шиллера39, Г. Де Санктиса40, Л. Парети41, Г.


Бенгтсона42 и др. Трудно отделаться от мысли, что причиною тому –
ограниченные языковые познания автора.
Далеко не благополучно обстоит дело и со знанием источников,
прежде всего эпиграфических, что повлияло на характер освещения
заявленных тем. Говорить о «полном отсутствии» в книге эпиграфического
материала, как это сделал первый рецензент М. В. Белкин, вряд ли верно43,
но используются он неполно и небрежно. Рассуждая о торговле Рима с
Востоком, автор прошёл мимо такого важного источника, как Эфесский
таможенный устав44 – знакомство с ним могло бы, возможно, заставить его
воздержаться от категоричных высказываний о незначительности влияния
экономических интересов Рима на его внешнюю политику. Точно так же
гораздо более сложную картину взаимоотношений греков и римлян, нежели
видится А. П. Беликову, дают эпиграфические источники,
свидетельствующие об установлении отношений патроната между
римлянами и греческими общинами, автору, увы, не известные 45. Число
примеров подобного рода можно умножить.
Но даже те надписи, которые попали в поле зрения автора,
используются очень неполно. Так, автор практически полностью отрицает
роль Эвмена II Пергамского в развязывании римлянами Третьей
Македонской войны: «Атталид не мог определять внешнюю политику
Рима» (с. 101). Последнее утверждение, которым А. П. Беликов и
ограничивается, само по себе верно, но оно не исчерпывает вопроса.
Конечно, римляне руководствовались собственными интересами, а не
наветами Эвмена. Но обвинения последнего в адрес Персея им
пригодились для пропагандистских целей – так, в одной из надписей
(скорее всего, это официальное сообщение римлян Дельфийской
амфиктионии) изложены претензии к Персею, очень напоминающие то, что
говорил пергамский царь (Syll.3 64346; ср. Liv. XLII. 11–13)47. Автор
упоминает о достаточно раннем интересе Филиппа V к римлянам и
37
Drumann W., Groebe P. Geschichte Roms in seinem Übergang von der
republikanischen zur monarchischen Verfassung. Bd. I–VI. Leipzig, 1899–1929
(первое издание труда В. Друмана – 1834–1844).
38
Ihne W. Römische Geschichte. Bd II–VI. Leipzig, 1870–1886.
39
Schiller H. Geschichte der römischen Kaiserzeit. Bd I. Tl. 1. Gotha, 1883.
40
De Sanctis G. Storia dei Romani. Vol. II–IV Torino, 1907–1923.
41
Pareti L. Storia ri Roma e del mondo Romano. Vol. II–IV. Torino, 1952–1955.
42
Bengtson H. Grundriss der römischen Geschichte mit Quellenkunde. Bd. I.
München, 1982. Но зато, конечно, использованы «Правители эпохи эллинизма»
того же автора, поскольку они переведены на русский язык.
43
Белкин М.В. Указ. соч. С. 355.
44
Engelmann H., Knibbe D. Das Zollgesetz der Provinz Asia. Eine neue
Inschrift aus Ephesos // EA. 1989. Ht. 14.
45
См. сводку данных и их анализ: Canali de Rossi F. Il ruolo dei patroni nelle
relazioni politiche fra il mondo greco e Roma in età repubblicana ed augustea.
München, 2001.
12

ссылается без указания конкретных строк на известный и весьма объёмный


эпиграфический памятник – одно из писем царя в Лариссу (Syll.3 543 = IG.
IX2. 517), замечая: «Филипп внимательно наблюдал за римлянами и был
хорошо осведомлён об их делах» (с. 61), добавляя, что «это хорошо видно»
из упомянутой надписи (прим. 144). Но почему «это хорошо видно», для
читателя остаётся загадкой. А ведь в упомянутой надписи Филипп
упоминает о римской практике дарования гражданства
вольноотпущенникам (сткк. 31–33), что заслуживает самого тщательного
разбора с учётом проблематики рецензируемой работы, т.к. она проливает
свет на представления о римской общине на Балканах в последние
десятилетия III в. (здесь и далее – до н.э).
Труднопостижимо толкование автором знаменитого пергамского
декрета 133 г. «Эпиграфические источники, – пишет с характерной для него
самоуверенностью А. П. Беликов, – дают чёткую конкретную информацию,
которую нельзя толковать двузначно (sic).Декрет народного собрания из
города Пергама, принятый в 133 г. до н.э. однозначно подтверждает факт
завещания в пользу Рима» (с. 120. Курсив автора). Приходится
констатировать, что «чёткая конкретная информация» надписи прошла
мимо внимания автора, ибо в пергамском декрете говорится лишь о том,
что римляне должны утвердить завещание Аттала (   
 [  ) (OGIS. 338, v. 6). Другие (довольно
многочисленные!) надписи, имеющие отношение к восстанию Аристоника,
автором благополучно проигнорированы.
Видимо, именно незнание эпиграфического материала не позволило
А. П. Беликову рассмотреть тему взаимоотношения римских политиков и
греческих аристократов – гл. 4 называется «Проблема социальной опоры
Рима на Востоке. Римские нобили и греческие аристократы». Изучение их
взаимоотношений требует знания не только нарративной традиции, но и
эпиграфики, а также огромной литературы – почти исключительно
зарубежной (излюбленные автором «Всемирные истории» и «Истории
древнего мира» здесь, увы, почти не помогут). Эту кропотливую и трудную
работу А. П. Беликов подменил очерками о Полибии и Блоссии. Если
выбор первого понятен, то второго никак нельзя отнести к числу эллинов –
сам автор признаёт, что тот был сабеллом. Обоснование выбора довольно
невразумительно: «Проблема взаимоотношений римских нобилей с
эллинистическими аристократами (sic) имеет ещё одну интересную грань:
взаимоотношения римлян с италийской аристократией (курсив автора. –
Авт.). Здесь тоже всё было далеко не просто. Даже спустя десятилетия
46
Эта надпись известна автору (с. 103 + прим. 375), но её содержание он
знает недостаточно или игнорирует.
47
Sherk R.K. Roman Documents from the Greek East. Baltimore, 1969. P. 238.
См. также о значительной роли Эвмена в развязывании войны: Walbank F.W. The
Causes of the Third Macedonian War: Recent Views // Ancient Macedonia–II.
Thessaloniki, 1977. P. 81–94). Эта статья известна А. П. Беликову, но
аргументацию Ф. Уолбанка по данному вопросу он решил не обсуждать,
ограничившись простым отрицанием влияния Эвмена на политику римлян.
13

после покорения Италия скрытая ненависть к Риму тлела среди по крайней


мере некоторых представителей италийской знати, что хорошо видно на
примере Блоссия из Кум. Тем сложнее предполагать хорошее отношение к
Риму со стороны совсем недавно покорённых аристократов
эллинистического Востока» (с. 276). Однако всё это не превращает Блоссия
в «эллинизированного аристократа» – достаточно сказать, что он носил
италийское имя. На с. 278, правда, добавлено, что Кампания была сильно
эллинизирована48, но это тоже ещё ничего не доказывает.
Вообще очерк о Блоссии, который изображён скопищем всех
пороков, производит комическое впечатление. Рассуждения о «чистой
душе» философа из Кум уже упоминались. О нём также говорится, что он
«не был ни демократом, ни даже диссидентом» (с. 279). Автору, видимо, и в
голову не приходит, что это разноплановые понятия, и потому такое
соположение неуместно. А. П. Беликов отрицает, что Блоссий относился к
числу стоиков, потому что не обладал умеренностью и благоразумием,
которые, согласно Хрисиппу и Зенону, должны быть присущи мудрецу, зато
его отличали неумеренность, неразумие и трусость (с. 283). Однако
принадлежность философа к той или иной школе его моральными
качествами не определяется. Автор утверждает, что «самоубийство
Блоссия… является поступком, несовместимым с образом философа-
стоика. Скорее, это жест отчаяния свойственный фанатичному борцу за
идею, понявшему, что провести её в жизнь невозможно» (с. 277–278).
Легковесность такого «доказательства» самоочевидна. Вывод же А. П.
Беликова о том, что Блоссий решил «заниматься подрывной
вредительской деятельностью против римского государства» (с. 285 –
выделено автором), звучит, напротив, оглушительно, но, как мы увидим,
оказывается столь же необоснованным.
Что же даёт основания считать Блоссия трусом? Он, оказывается,
«предал» память Тиберия, когда его привели к консулам после гибели
трибуна и он дал положительный ответ на вопрос, сжёг ли бы он верфи и
Капитолий, отдай Тиберий такой приказ. Напомним, однако, что философ
поначалу утверждал о невозможности такого требования со стороны
покойного трибуна, и его попросту заставили дать упомянутый ответ (см.
Plut. Tib. Gr. 20.6)49. Какой ущерб это нанесло памяти погибшего, неясно –
сведений о том, что враги реформатора использовали вынужденный ответ
Блоссия в антигракханской пропаганде, нет, а потому о «предательстве»
48
Отметим, что наличие множества греческих поселений в Кампании не
означало эллинизации италийского населения, что хорошо видно на примере
Помпей и их окрестностей, остававшихся оскскими до репрессий Суллы: Castren
P. Ordo populusque Pompeianus. Poliсy and Society in Roman Pompeii. Roma. 1975.
P. 37–40, 42–46, 92–93.
49
А. П. Беликов со ссылкой на Цицерона (Lael. 37) утверждает, что
Блоссий явился к Лелию сам, но тут же приводит мнение Плутарха (Tib. Gr.
20.5), согласно которому Блоссия привели к консулам (с. 283). Никак не
опровергая достоверности этих данных, автор тем не менее предпочитает им
сведения Цицерона. Едва ли нужно говорить о некорректности такого подхода.
14

говорить вряд ли справедливо. К тому же будь Блоссий трусом, он не


поехал бы после расправы с гракханцами в Малую Азию к мятежному
Аристонику, что было рискованно и привело в конце концов его к гибели, а
скрылся бы в более спокойных местах. Заниматься «вредительской»
деятельностью против владык Средиземноморья трус не стал бы.
Да и имела ли место эта деятельность? А. П. Беликов повторяет
утверждения античных авторов, будто Блоссий вдохновлял Тиберия на
экстремистские действия. Откуда, однако, известно, о чём именно говорил
Блоссий с Тиберием в узком кругу? Надёжных свидетельств на этот счёт
нет50, и в современной историографии (по крайней мере, зарубежной) роли
Блоссия особого значения не придаётся. Как справедливо указывает А.
Астин, «утверждения, что Тиберия подстрекали ритор Диофан и Блоссий из
Кум, почти наверняка обусловлены попытками дать сколь-либо
правдоподобное объяснение скандальному поведению и
антиправительственным целям столь талантливого и уважаемого молодого
нобиля». Можно было, конечно, спровоцировать на крайние действия
Тиберия, но не мог же Блоссий повлиять и на его сторонников – Ап.
Клавдия Пульхра, П. Лициния Красса Муциана, П. Муция Сцеволу51.
Однако эти соображения остались автору неизвестными.
А вот что пишет А. П. Беликов о дальнейшей деятельности Блоссия:
«Появившись в Малой Азии после разгрома гракханского движения, он
стал политконсультантом Аристоника и дал ему ценный совет, ожививший
уже фактически угасавшее восстание – привлечь под свои знамёна рабов и
бедноту. В этом и был смысл Гелиополиса – не построение Города Солнца,
а оболванивание доверчивых и наивных простаков, которых можно было
бросить на мечи римских легионов» (с. 277).
Этот пассаж очень характерен для «исследовательского» «почерка» А.
П. Беликова: голословность утверждений, безапелляционность тона,
невнимательность к мнениям других историков. Прежде всего отметим, что
в античной традиции нигде не сказано, кто именно Блоссий дал
Аристонику упомянутый совет. Это лишь предположение Дж. Фергюсона 52,
на которого автор и ссылается, но без указания на то, что речь идёт только о
гипотезе – как и в случае с Н. Я. Данилевским, налицо подлог. Кроме того,
почему А. П. Беликов столь уверенно говорить об «оболванивании»
«наивных простаков»? Давно уже предложено вполне убедительное
объяснение того, что имелось в виду под «Городом Солнца» – основание
или переименование уже существовавшего города в Гелиополь и
предоставление в нём гражданских прав простолюдинам, а рабам –

50
Правда, Блоссий, согласно Плутарху, в присутствии многих (что придаёт
рассказу больше достоверности) призвал Тиберия в день его гибели не
страшиться дурного предзнаменования (Plut. Tib. Gr. 17. 5–6). Однако всё, что
связано с предзнаменованиями, следует воспринимать с сугубой осторожностью.
51
Astin A.E. Scipio Aemilianus. Oxford, 1967. P. 195.
52
Ferguson J. Utopias of the Classical World. L., 1975. P. 144.
15

свободы. Эта версия наверняка известна автору, поскольку изложена в


книге О. Ю. Климова53, на которую он многократно ссылается54.
После этого вывод о «крайнем экстремизме» Блоссия (с. 277)
повисает в воздухе. Он играл традиционную для философа-стоика роль
советника при видных политиках – сначала Гракхе, потом Аристонике. Но в
первом случае речь не шла о «подрывной» деятельности против Рима,
поскольку тогда её придётся приписать и группе сторонников Тиберия –
римских нобилей, отнюдь не заинтересованных в ослаблении своего
государства. К тому же он понятия не имел, что деятельность трибуна
положит начало гражданским войнам. Лишь после гибели последнего он
встал на путь борьбы с Римом, тогда как А. П. Беликов приписывает ему
подобные намерения изначально (с. 285).
Вообще книга изобилует неверными наблюдениями и выводами,
основанными на невнимательном отношении к источникам или просто
нелогичности. Например, на с. 108 читаем: после разгрома Македонии
«вплоть до Митридатовых войн Балканы не играли никакой роли в римской
политики». Если, конечно, считать, что Балканы начинаются к югу от
Фермопил, то справедливость этого тезиса отрицать не приходится. Но
Македония – тоже Балканы, что признаёт и А. П. Беликов. Между тем
управлявшие ею наместники не раз вели в указанный период тяжёлые
войны с фракийцами, балканскими кельтами и иллирийцами, причём как
свидетельствует поражения армий пропретора Секста Помпея и консула Гая
Катона, не всегда удачно (Syll.3 700; Flor. III. 4 (I. 39); Eutr. IV. 23–24; Oros.
V. 18. 30 и др.). «Слона-то я и не приметил»…
На с. 118 признаётся, что поведение Деметрия, сына Филиппа V,
«было очень близко к измене». И на той же странице сообщается: «По
ложному доносу Персея Филипп велел убить своего младшего сына (Liv.
XLI. 24)55, ставшего жертвой римских интриг. Ливий пишет о раскаянии
царя, слишком поздно понявшего, что его обманули». Но если Деметрий
был почти изменником, то о ложности обвинения говорить не приходится 56.
Оговорку «почти» можно отбросить – А. П. Беликов сам указывает на
участие Деметрия в тайных совещаниях римских политиков, которые
обещали ему помочь стать царём в обход старшего сына Филиппа Персея
(Pol. XXIII. 3. 7–8 – у А. П. Беликова ошибочно ХХXII. 3. 8). Обманывал ли
Персей Филиппа, когда речь шла о Деметрии, мы не знаем – Ливий здесь
источник не слишком надёжный. И уж тем более нет оснований верить ему,
когда он пишет о «раскаянии» царя. А. П. Беликов почему-то решительно
отрицает возможность существования в Македонии проримской
53
Климов О.Ю. Царство Пергам. Очерк социально-политической истории.
Мурманск, 1998. С. 51 (с указанием литературы).
54
Налицо, кстати, подозрительно точное совпадение ссылки на литературу
у А. П. Беликова (с. 136, прим. 92) с аналогичным текстом книги О. Ю. Климова
(указ. соч., с. 44, 138, прим. 117).
55
На самом деле – XL. 24.
56
По словам Ф. Уолбанка, Деметрий «сам стал виновником своей
безвременной кончины» (Walbank F.W. Philip V of Macedon. P. 252).
16

группировки, ибо Рим лишил её власти над Грецией. Но почему Деметрий


мог питать симпатии к Риму, а его приближённые – нет? В конце концов,
последние могли особо и не задумываться над проблемами внешней
политики, а просто делать то, что прикажет их патрон. Причём у царевича
была не скромная свита, а целый двор (regia – XXXIX. 53. 7), если это,
конечно, не риторическое преувеличение. Ещё Ливий пишет о знатном
македоняне Онесиме, сыне Пифона, бежавшем в Италию в начале Третьей
Македонской войны и весьма благосклонно принятом сенатом, даровавшим
ему землю и дом: до бегства Онесим принадлежал к окружению Персея, но
был противником конфронтации с Римом (XLIV. 16. 4–7). Всё, это, конечно,
ещё не является бесспорным доказательством существования проримской
группировки, но и просто игнорировать такие факты, как то делает А. П.
Беликов, невозможно.
Но, пожалуй, наиболее сильное впечатление производит проведённый
исследователем анализ возможных причин завещания Пергамского царства
Риму. Удивляясь странным обстоятельствам жизни и смерти Аттала III
Пергамского, автор пишет: «Казалось бы, всё загадочно и разгадать эту
загадку мы не сможем никогда. Но самое странное заключается в том, что
ни одному историку не пришло в голову57 посмотреть хотя бы справочную
медицинскую литературу или проконсультироваться с практикующим
врачом. На стыке двух наук (психологии и медицины) можно получить
весьма любопытные результаты и дать научное объяснение причинам
смерти царя.
Итак, какие симптомы болезни нам известны? Казнил аристократов,
обвинив их в убийстве своих матери и невесты, проявив такую жестокость,
он оделся в рубище, отпустил бороду, отрастил волосы… не появлялся в
обществе… проявлял все признаки безумия… Затем, перестав заниматься
делами правления, он стал вскапывать грядки… Оставив это дело, он
занялся ремеслом медников… потом решил своими руками построить
надгробный памятник матери» (Iustin. XXVI. 4. 1–5). За этим занятием его
и настигла смерть» (с. 135. Курсив автора где курсив?; отметим довольно
странное понимание им термина «симптом»). Затем А. П. Беликов, обильно
57
А. П. Беликов склонен к подобным нотациям в адрес коллег. Так, в статье
о разгроме Красса в Парфии он пишет: «Плутарх настолько подробно
перечисляет римские потери, что просто странно – почему же никто не
удосужился (! – Авт.) их подсчитать. Тогда в исследованиях не фигурировали бы
утверждения о всего лишь (!! – Авт.) 20 000 убитых и 10 000 взятых в плен»
(Беликов А.П. Цена авантюры Красса: Плутарх о потерях римских войск в
Парфии // Античность: общество и идеи. Казань, 2001. С. 133). «Удосужившись»
подсчитать их, как отмечает Е. В. Смыков, А. П. Беликов доверился неточному
переводу В. В. Петуховой и принял общую цифру у Плутарха (те самые «всего
лишь» 20 000 убитых и 10 000 пленных) только за часть римских потерь,
ошибочно определив их в 42 тысячи (см.: Смыков Е.В. После Карр: римско-
парфянское противостояние в Сирии в 53–50 гг. до н.э. // Из истории античного
общества. Вып. 9–10. Н. Новг., 2007. С. 314–315. Прим. 9). Как видим,
менторский тон оказался неуместен.
17

цитируя медицинскую литературу (в основном лишь справочного


характера), приходит к выводу о том, что Аттал страдал душевной
болезнью, а потому его завещание и произведённая на основании оного
оккупация римлянами Пергама носили незаконный характер (с. 133–150)
Оставь цитату из Аппиана!!.
Однако в действительности самое странное заключается в другом. А.
П. Беликов, словно забывая об азах источниковедческого анализа 58, ни
словом не упоминает о том, что Юстин, на которого он ссылается,
безжалостно сокращал одни сведения Помпея Трога и искажал другие 59, и
безоговорочно доверяет ему. Допустим, однако, что изложенные у Юстина
факты имели место, но и тогда это ничего не доказывает. Представим себе
такое рассуждение: Николай II в конце царствования перестал заниматься
делами правления, уехал в Ставку, время от времени стрелял в ворон и
занимался фотографией, а когда грянула революция, не попытался ничего
сделать и просто отказался от власти. Очевидно, причиной этого стало
душевное заболевание императора? Если же вернуться к античной истории,
то диагноз, поставленный автором последнему пергамскому царю,
подкупает своей детальностью (юношеский невроз – депрессивно
маниакальное состояние – шизофрения – депрессивно упадочное состояние
– соматизированная депрессия – ослабленная соматика – сахарный
диабет… – артериальная гипертензия – атеросклероз – ухудшение
снабжения головного мозга кровью – инсульт) (с. 143)60, но едва ли может
быть принят всерьёз. Совершенно не обязательно быть медиком, чтобы
прийти к выводу о невозможности построения столь развёрнутой
клинической картины на основании обрывочных сведений, сохранившихся
у античных авторов. Правда, А. П. Беликов делает оговорку, не лишённую
как оптимизма, так и чёрного юмора: «Установление окончательного
диагноза возможно лишь после всестороннего исследования и обработки
результатов медицинских анализов» (с. 143) – очевидно, речь идёт о
медицинских анализах Аттала III. Но это мало что меняет, и итог
исследования данного сюжета, вероятно, представляющего собой, по
мысли автора, истинный пример «междисциплинарного синтеза», трудно
назвать иначе как обескураживающим.
58
Которому он в принципе не чужд (см., напр., с .104).
59
См.: Зельин К.К. Помпей Трог и его произведение «Historiae
Philippicae» // ВДИ. 1954. №2. С. 184.
60
Забавна уверенность А. П. Беликова в том, что «отравления свинцом и
ртутью, используемыми для выплавки бронзы, негативно сказались и на психике,
и не соматике царя»; а также что «интоксикация микродозами ртути и свинца,
ядовитыми растениями (Аттал употреблял их в пищу?! – Авт.), с одной стороны,
разрушала его печень и почки, но с другой – давала ему иммунитет против
любого яда минерального или растительного происхождения» (с. 140. Курсив
автора). Для аргументации столь обязывающего заявления уважаемый
исследователь не находит нужным ссылаться даже на столь любимую им БМЭ.
Почему убрал, что если он и был безумным, то Юстин уже написал об
этом?!
18

На с. 209 А. П. Беликов следующим образом подсчитывает число


жителей провинции Азии, получивших римское гражданство и убитых во
время Эфесской резни: «За 40 лет, прошедших после образования
провинции Азия, каким бы трудным ни было получение гражданства, хотя
бы по 50 человек в год могли его добиться, Если принять в расчёт даже эту
минимальную цифру, получим около 2–3 тыс.» Не будем уточнять, каким
образом получились 3 тыс. при умножении 50 на 40. Гораздо интереснее
было бы узнать, автор взял свою «минимальную цифру» – почему именно
50, а не 10 или 2? Разумеется, никаких аргументов в её пользу, кроме того,
что она «минимальная», не приводится.
На с. 236 говорится, что после того как воины Эмилия Павла (хотя им
и позволили разграбить Эпир) едва не отказали своему полководцу в
триумфе над Персеем, начали складываться «новые отношения командиров
с подчинёнными. Чтобы не нажить врагов, консулы при наборе исключали
многих, особенно богатых, офицеры не смели наказывать солдат, те могли
отомстить при голосовании в комициях, ослабляли дисциплину». Однако
эта стройная концепция лишена одного элемента – примеров заискивания
военачальников пред солдатами. Известно, с какой строгостью наводили
порядок в войсках, например, Метелл Македонский и Сципион Эмилиан,
но никаких волнений во вверенных им легионах не было. Заметим, что
последний выплатил воинам в честь триумфа всего 7 денариев (Plin NH.
XXXIII. 141), но, в отличие от отца, никаких трудностей с проведением
торжества у него не возникло61.
На с. 270 автор утверждает, что Полибий помог бежать селевкидскому
царевичу Деметрию лишь на свой страх и риск, тогда как другие историки
предполагают поддержку со стороны влиятельных римских фамилий,
прежде всего Сципионов. Обоснование А. П. Беликовым своей позиции
столь же категорично, сколь и неубедительно: «В среде нобилитета могли
быть разногласия по внешнеполитическому курсу, но пользу для Рима они
понимали однозначно» (излюбленное словечко автора). В таком случае
непонятно, почему же накануне Третьей Пунической войны разгорелся
спор между сторонниками и противниками разрушения Карфагена. То же
можно сказать и об острой борьбе накануне Югуртинской войны, которую
многие сенаторы в тот момент начинать не хотели62.
На с. 340 читаем: «Римляне прекрасно осознавали не только своё
военное, но и нравственное превосходство над греками». Теперь
представим себе такую фразу: «Конкистадоры прекрасно осознавали свою
61
Раздел о разграблении Эпира и его последствиях (с. 228–238) А. П.
Беликов практически без изменений издал четыре года спустя в виде статьи под
стилистически небезупречным названием «Разгром Эпира в 167 г. до н.э. как
проявление эволюции римской армии» (ААе. Вып. 2. 2007. С. 186–193), хотя
обычно статьи входят в состав монографии, а не наоборот.
62
Традиционная версия о подкупе сенаторов Югуртой в настоящий момент
может считаться опровергнутой (см. из новейших работ: Parker V.L. Romae
omnia venalia esse. Sallust’s Development of a Thesis and the Prehistory of the
Jugurthine War // Historia. Bd. 53.4. 2004. P. 408–423).
19

цивилизаторскую миссию в Новом свете». Проблему «морального


превосходства» автор решает однозначно: «Римляне по крайней мере до
середины II в. были нравственнее и, если угодно, морально чище греков»
(с. 345). Для подтверждения этого положения он обращается к вопросу о
гомосексуализме в Греции и в Риме и приходит к выводу о разном подходе
к нему у эллинов и римлян. «Общий вывод ко всему разделу: римская
культура имела ярко выраженный “маскулинный характер”. Греческая,
видимо, несколько ”феминизированный”: многословие, абстрактность,
лукавство, большая гибкость и вариабельность (sic), большая степень
эмоциональности и сентиментальности, меньшая психологическая
устойчивость… Это отнюдь не в плане (sic) – кто был лучше» (с. 347–348).
Однако впечатление складывается именно такое, тем более что римляне
были, по мысли автора, «морально чище», да и прибывали в Рим «далеко
не самые лучшие представители эллинов (sic): плуты, авантюристы,
невежественные врачи» (с. 340) – фраза, заметим, построена так, что
неизбежен вывод: лучшие из греков туда вообще не приезжали – к какой же
категории (плутов, авантюристов?) отнести вроде бы симпатичного автору
Полибия, который не раз приезжал в Рим уже после того, как перестал быть
заложником? В итоге серьёзный анализ сложнейших явлений А. П. Беликов
подменяет неконкретными рассуждениями эссеистическиго характера, где
всё зависит от вкусов говорящего. В свою очередь заметим, что и римляне
были весьма «гибки» и «вариабельны» – риторические школы, где
преподавание велось на греческом, их устраивали, а латинские были
запрещены цензорским эдиктом (Suet. De gramm. 25; Gell. XV. 11. 2)63; не
уступали грекам римляне и в многословии – слава Цицерона, да и вообще
популярность риторики говорит в этом отношении о многом.
Столь же странно звучат рассуждения автора о причинах поражения
Антония. Оказывается, он не был сильной личностью (с. 372), «его харизма
была “вторичной” (! – Авт.), опосредованно перешедшей (!! – Авт.) на него
от Юлия Цезаря» (с. 379)64, и карьера его складывалась благополучно
только до тех пор, пока он следовал указаниям Цезаря, в чьей тени
пребывал (с. 372). Это сказано о человеке, который ловко переиграл
республиканцев после мартовских ид65 и разгромил их при Филиппах
(вероятно, с помощью тени Цезаря), тогда как Октавиан был разбит в том
же сражении армией Брута. А. П. Беликов считает, что Антоний, так
сказать. не соответствовал требованиям времени, «эпоха личностей ушла»,
на смену им пришли люди вроде “сухологичного” (?!) Октавиана,
действовавшего «как хорошо отлаженная безэмоциональная машина» (c.
380). Не будем сейчас спорить о том, верна ли такая оценка. Обратимся к

63
Разумеется, чтобы лишить доступа к риторическому образованию
широкую публику (Кузнецова Т.И., Стрельникова И.П. Ораторское искусство в
древнем Риме. М., 1976. С. 71).
64
И уж откровенно комично звучит фраза о том, что провал парфянского
похода Антония «нанёс сильный удар по его харизме» (с. 379).
65
См., напр.: Syme R. The Roman Revolution. Oxford, 1939. P. 98.
20

одной из книг С. Л. Утченко: «Марк Антоний был, на наш взгляд,


типичным порождением той эпохи, которая безвозвратно уходила в
прошлое». Что же касается Октавиана, то «это был уже и не человек, но
почти безукоризненный политический робот»66. Трудно не заметить явного
сходства – но лишь при ознакомлении с книгой С. Л. Утченко, которая в
работе А. П. Беликова, однако, не упомянута вообще.
На с. 383 автор делает весьма ответственное заявление, утверждая,
что «устоявшееся представление о балансе сил между Египтом,
Селевкидами и Македонией – построение искусственное и не
соответствующее реальности. С конца III в. Египет уже не представлял
собой силы… Силового противоборства-противостояния между
Анигонидами и Селевкидами не было» (выделено автором). Мысль
небезынтересная и заслуживающая рассмотрения, однако требующая куда
более серьёзной проработки на основе анализа большого массива
источников и литературы, от которого А. П. Беликов уклонился. Даже если
концепция баланса сил имеет искусственное происхождение, то она всё
равно достаточно точно отражает состояние дел, сложившееся в результате
соперничества ведущих эллинистических держав до конца III в.67, к
каковому данная концепция прежде всего и относится – понятно, что с
началом римской экспансии в Восточном Средиземноморье говорить про
«равновесие сил» уже не приходится. А вот в отношении отсутствия
всякого противостояния между Селевкидами и Антигонидами следует
вспомнить о войне между ними, упомянутой Юстином (XXVIII. 1. 4).
Насколько серьёзны её масштабы и последствия – вопрос отдельный 68, но
во всяком случае он противоречит выделенному жирным шрифтом
утверждению А. П. Беликова о том, будто никакого противостояния между
Македонией и Сирией «не было».
И ещё раз вернёмся к вопросу о фактических ошибках и неточностях,
которых, как наверняка заметил читатель, в книге очень много. На с. 3
читаем: «Развитие [восточной политики] столкнуло римлян с
малоазийцами, евреями, армянами, парфянами». Если три последних
этноса могут быть вполне определённо идентифицированы, то с
«малоазийцами» такая операция невозможна. На с. 7 автор вопреки
очевидности пишет, что текст «Географии» Страбона дошёл до нас
полностью. На с. 30 сообщается о публикации в 1972 г. «фундаментального
труда» «”Aufstieg und Niedergang der Römischen Welt“, сохранившего
научную значимость и сейчас» – очевидно, автору неведомо о том, что
вышли десятки томов и полутомов этого издания и готовятся к печати
новые, потому говорить о нём в «плюсквамперфекте» вряд ли верно.
Римско-иудейский договор превратился в римско-еврейский (с. 34), dediticii

66
Утченко С.Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. М., 1969. С. 173, 195.
67
Обзор историографии вопроса: Кащеев В.И. Эллинистический мир и
Рим: война, мир и дипломатия в 220–146 гг. до н.э. М., 1993. С. 24–34.
68
См.: Габелко О.Л., Кузьмин Ю.Н. Матримониальная политика Деметрия
II Македонского: новые решения старых проблем // ВДИ. 2008. № 1. С. 149–150.
21

в deditii (с. 48), а битва при Аллии 390/387 г. – в битву при Алалии 307 г. (с.
296). На с. 70 в прим. 194 у Макса Кэри появляется соавтор – «Cary M., Litt
D.» Видимо, уважаемому ставропольскому историку неизвестно, что «d.
litt.» является аббревиатурой «doctor litteris». На с. 201 Цицерону, Ливию и
Аппиану приписано сообщение о 80 тысячах убитых по приказу Митридата
римлян и италийцев, хотя на деле они никаких цифр в данном случае не
приводят69. Сульпиций Гальба применительно к 167 г. назван претором (с.
236, прим. 56), хотя он был тогда военным трибуном (Liv. XLV. 35. 8). О
дружбе со Сципионом Эмилианом сказано, что «она продолжалась до
самой смерти Полибия» (с. 263), который, как известно, на несколько лет
пережил Сципиона. Марий Блоссий на с. 276 несколько раз назван Марком
Блоссием (ср. Liv. XXIII. 7. 8–9) – впрочем, как и у Ю. Г. Чернышова, на
чью статью об этом персонаже ориентируется А. П. Беликов. На с. 359
сообщается об убийстве Птолемея XI Александра II, который вызывал
возмущение как римский ставленник. На деле же причиной его гибели
стало умерщвление им своей жены и мачехи Береники, популярной в
Александрии – народ немедленно расправился с царём70. Эти и многие
другие ошибки и неточности не мешают, однако, А. П. Беликову свысока
попенять С. А. Жебелёву за ошибку в переводе Ливия, которую заметил,
разумеется, не сам А. П. Беликов, а Ф. Ф. Соколов: «Очевидно, Жебелёв не
знал издания В. Вайсенборна, иначе он не допустил бы столь вопиющей
ошибки!» (с. 316, прим. 72).
Кроме того, в книге, много выражений, фраз и целых пассажей,
неуместных для издания, претендующего на статус научной монографии. О
том, что Флор как исследователь «не впечатляет» А. П. Беликова, уже
указывалось. На с. 394 читатель узнаёт, что римляне «проморгали (sic!)
вторжение Ганнибала в Италию». Об Антонии сказано, что Фульвия
«выдрессировала» его (с. 372), а Октавиан назван не только
«сухологичным» (см. выше), но и «слегка засушенным» (!!) (с. 379) –
правда, в кавычках, однако это мало что меняет. В повествовании о
добровольном приходе Блоссия к Лелию в 133 г. автор демонстрирует
любовь к классике советской кинематографии: «Сам пришёл!» (с. 283.
Курсив автора). О монографии П. Оливы говорится, что «единственный, на
наш взгляд, недостаток книги – она написана на трудном чешском языке»
(с. 34). Если бы А. П. Беликов работал с «Реальной энциклопедией», то,
наверное, пожаловался бы на большой вес её первых томов, а в некоторых
изданиях «Римской истории» В. Ине или Э. Корнемана его сетования
вызвал бы готический шрифт. Но все рекорды бьёт следующий
«мемуарный очерк», посвящённый «романофобии» специалистов по
истории Древней Греции: «То, чем человек увлечён, становится близким
его сердцу и не может не затрагивать эмоций, выливаясь в какие-то

69
См.: Гуленков К.Л. Эфесская вечерня // Studia historica. Вып. II. М., 2002.
С. 112. Прим. 25.
70
См. подборку источников: Volkmann H. Ptolemaios (32) // RE. Hbd 46.
1959. Sp. 1747–1748.
22

оценочные категории. Это не афишируется, зачастую оставаясь на уровне


пикировок в перерывах конференций – “Мы, греки, были умнее”. На что
обычно следует ответ – “А мы, римляне, вас победили”» (c. 342)71.
Эта книга легла в основу докторской диссертации72, которая и была
успешно защищена автором.

71
Недавно А. П. Беликов пошёл ещё дальше: «Иногда даже в научной
литературе ставится вопрос: кто был умнее – греки или римляне? Вопрос этот
некорректен и даже ненаучен» (Беликов А.П. Упадок эллинизма... С. 189). Кто же
именно столь абсурдно ставит вопрос, не указывается. Невольно возникает
впечатление, что автор ведёт спор с самим собой.
72
Павда, рассуждения о подлинности письма Митридата, безумии Аттала,
многие «разговорные» пассажи в ней уже отсутствовали.