Вы находитесь на странице: 1из 419

Annotation

Троянская война давно стала легендой, а олимпийские боги —


музейными скульптурами и персонажами мифов. Но в те давние времена,
когда боги существовали бок о бок с людьми, им не было чуждо ничто
человеческое. Обитатели Олимпа мучились вполне земными проблемами,
шутили, ругались, любили и ненавидели — да ещё как! Такими их
представляли древние авторы, красочно описавшие героический век
в своих поэмах. Что, если и нам попробовать перенестись в ту славную
эпоху и узнать, как все было на самом деле?

Воля богов!

Часть первая. Олимпийское спокойствие

Героический век
Зевс и Фетида
Леда и лебедь
Охота Пелея
Яблоко раздора
Сын Фетиды
Тезей и Пирифой
Подвиги Геракла
Аполлон и Кассандра
Суд Париса
Стрелы Эрота
День рождения Париса
Сизифов труд
Собрание богов
Женихи Елены
Филемон и Бавкида
Часть вторая.

Корабль Энея
Кифара и свирель
Похищение Елены
Диоскуры
Египетские боги
Безумный Одиссей
Дочери Ликомеда
Телеф
Путь в Трою
Гнев Артемиды
Ифигения
Филоктет
Возвращение Париса
Протесилай и Лаодамия
Неуязвимые герои
Приключения разведчиков
Осада Трои
Часть третья.

Гнев
Поединок
Измена!
Подвиги Диомеда
Гектор и Андромаха
Гектор и Аякс
Прерванная битва
Делегация
Лазутчики
Подвиги Агамемнона
Прорыв
Пояс Афродиты
Последний рубеж
Патрокл
Новые доспехи
Примирение
Битва богов
Тело Гектора
Часть четвёртая.

Слово Зевса
Свидание с Поликсеной
Спор об оружии
Яд лернейской гидры
Визит Гермеса
План Афины
Похищение Палладия
Троянская лошадь
Спасение Энея
Конец героического века
Приложения
Имена и предметы
Список первоисточников по главам
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
Воля богов!
Повесть о Троянской войне

Леонид Свердлов
Дизайнер обложки Галина Коржавина
Иллюстратор Галина Коржавина

© Леонид Свердлов, 2018


© Галина Коржавина, дизайн обложки, 2018
© Галина Коржавина, иллюстрации, 2018

ISBN 978-5-4485-9722-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть первая. Олимпийское спокойствие
Карлик: Не боюсь я нового шута, ибо новых шуток нет
на свете. Есть шутки о желудке, есть намёки на пороки. Есть
дерзости
насчёт женской мерзости. И всё.

Евгений Шварц. Дон-Кихот


Героический век
В давние времена миром правили могучие и мудрые боги. Дети титана
Крона, свергнув отца, поделили между собой мир: Зевсу и его жене Гере
досталась суша, Посейдону море, Аиду подземное царство, куда после
смерти отправляются души умерших.
Дети Крона построили дворцы на горе Олимп. Кроме них там жили
богиня любви Афродита — мать проказника Эрота, стрелы которого несли
любовь не только смертным, но и богам, богиня плодородия Деметра, дети
Зевса: мудрая воительница Афина, посланец богов Гермес, бесстрашный
бог войны Арес, трудолюбивый кузнец Гефест — муж Афродиты,
прозорливый красавец Аполлон, прекрасная охотница Артемида, вечно
пьяный бог вина Дионис, скромная юная Геба, разливавшая богам вино
во время их пирушек.
Побеждены и свергнуты в Тартар титаны, разгромлены гиганты,
осмелившиеся спорить с богами, подавлен мятеж Прометея, пытавшегося
сделать людей равными богам, сам Прометей прикован цепями
к Кавказским горам. Можно было бы и его свергнуть в Тартар,
но Прометей знал тайну, не известную никому другому: он знал, откуда
придёт мститель, который свергнет власть Зевса, ради этой тайны он
должен оставаться где-то под рукой.
Мир процветал под мудрым руководством олимпийцев. Они всегда
были с людьми. В храмах, которые им посвящали, боги находились в виде
статуй, и если людям что-то было от них надо, они обращались к богам,
придя в храм с соответствующими просьбе дарами. Но и сами боги
частенько приходили к людям, приняв какой-нибудь образ. После таких
посещений рождались герои — полубоги, силой не уступавшие богам.
Они прославили время, которое поэты впоследствии назвали веком
героев. Их подвиги были воспеты во многих поэмах. Даже бессмертные
боги не могли превзойти их своей славой.
Герои, как и все смертные, отжив положенный срок или погибнув
в жестокой битве, отправлялись в царство Аида. Если только боги
не принимали их к себе. Но такое случалось нечасто, поскольку богов и так
было слишком много. Весь мир был ими заселён: леса, горы, реки — везде
жили боги, во всяком укромном месте ничего не стоило наткнуться
на нимфу или сатира. Они были бессмертны, как и положено богам, могли
иногда превращаться во что-нибудь, однако до могущества олимпийцев им
было очень далеко.
Красота открывает все двери, и Олимп заволновался, когда там узнали
морскую нимфу Фетиду. Прекрасная нимфа была желанной гостьей везде.
Все боги, даже Зевс с Посейдоном сходили по ней с ума. А богини злились
и завидовали.
Наиболее прозорливые олимпийцы поняли, что с появлением Фетиды
начинается история, которая разрушит весь сложившийся в мире порядок,
но и они не могли ничего поделать, поскольку даже боги не могут
противостоять судьбе.
Героическому веку скоро должен был настать конец.
Зевс и Фетида
По безоблачному небу, сверкая в лучах солнца как звезда, чаруя
изяществом движений, бежала Фетида. За ней, пыхтя и тяжело ступая,
гнался громовержец Зевс.
«Нимфа! Богиня! Ух ты, шустрая какая! Ну, погоди, догоню ж я
тебя!» — бормотал он, на ходу подкручивая усы.
Впереди уже показались вершины Кавказа. Фетида ничуть не устала.
Время от времени осторожно оглядываясь, она заметила, что грузный и уже
не молодой Зевс начинал выдыхаться, и снизила темп. Расстояние между
ними стало уменьшаться, но тут вдруг до Зевса донёсся бестактный смешок
откуда-то снизу. Громовержец недовольно глянул на скалу, откуда на него,
усмехаясь, нагло пялился прикованный титан.
Зевс прервал погоню и плавно опустился на уступ рядом с нахалом.
— Привет, Прометей! — сказал он, ухмыляясь. — Огня не дашь?
Прометей не обиделся на злую шутку и только снова рассмеялся
в ответ.
— Нет, Зевс. Огонь давать я зарёкся. Придётся тебе потерпеть.
Зевс усмехнулся:
— Шучу. Я некурящий. Это я тебя испытывал.
— Знаю. Я тоже шучу, — ответил Прометей и опять засмеялся.
Титан вёл себя вызывающе, но Зевс был в слишком хорошем
настроении, чтобы из-за этого обижаться. Ни одно облачко по-прежнему
не омрачало небосвод.
Он толкнул Прометея локтем и с таинственной улыбкой кивнул
в сторону Фетиды, которая зависла в воздухе немного в отдалении
и с великолепным изяществом разминала суставы.
— Солнышко! Звезда!
— Ага, — согласился Прометей, — небесное тело. Какая физическая
форма! Какое здоровье! Самка хоть куда.
— Физиолог! — фыркнул Зевс.
— Я стараюсь во всём видеть главное, а главное — какие дети у неё
будут. — Прометей ещё раз внимательно рассмотрел Фетиду, будто
сравнивал её с каким-то эталоном. — Так вот, дети у неё будут
выдающиеся. Её сын во всём превзойдёт отца. Во всём.
По доселе ясному небу чередой побежали густые облака. Зевс
посмотрел на Прометея. Лицо титана в первый раз за весь разговор было
совершенно серьёзно. Солнце скрылось за облаками.
— Какого ещё отца он превзойдёт? Меня, что ли? — сурово спросил
громовержец.
В ответ Прометей снова расхохотался.
Тучи сгустились, где-то вдалеке сверкнула молния.
— Знаешь, Прометей, что меня в тебе больше всего раздражает? Смех
этот идиотский. Пока вести себя не научишься, ни на какое снисхождение
не рассчитывай.
Впрочем, тот ни на какое снисхождение, видимо, и не рассчитывал. Он
только ещё громче расхохотался. Терять ему было нечего, а настроение
Зевсу он своим смехом вконец угробил.
Не попрощавшись, громовержец оттолкнулся от скалы, одним рывком
настиг Фетиду и решительно взял её за плечо.
— Ах! — воскликнула она. — Это вы, Зевс Кронович!1 Как вы меня
напугали! А я всё думала, что это за мужчина за мной гонится.
Зевс окинул её быстрым взглядом и отвёл глаза.
— Дело у меня к тебе, Фетида, — сухо сказал он.
— Я вас слушаю, Зевс Кронович, — страстно, с придыханием
произнесла Фетида, теребя пояс своего спортивного хитона. — Как же
здесь жарко! Я, кажется, вся пылаю!
Солнце выглянуло из-за тучи. В душе Зевса насмерть сражались две
его божественные ипостаси: мужчина и политик. Политик победил,
и солнце вновь скрылось.
Конечно, от Прометея можно ждать любой гадости, но врать он
никогда не умел. Он сказал правду: сын превзойдёт отца. Зевс знал, к чему
это ведёт, он ведь тоже когда-то превзошёл отца, и теперь Крон томится
в Тартаре, а Зевс правит Олимпом.
Он в последний раз взглянул на Фетиду. Она смотрела на него
страстно и преданно.
— Замуж тебе надо, Фетида. За Пелея.
Нимфа тихо пискнула от неожиданности.
— За смертного? Это вы так шутите? — осторожно спросила она.
— Парень он хороший, — продолжал Зевс, глядя куда-то в сторону. —
Внук мой, царь. Спортсмен тоже. Счастливо с ним жить будешь.
— Не хочу я ни за какого Пелея! Не заставите! — взвизгнула Фетида
и вдруг расплакалась: — За что? В чём я провинилась?
Небо озарилось яркой вспышкой.
— Ты с кем споришь, Фетида! За кого скажу, за того и пойдёшь!
Не добром, так силой!
Нимфа резко развернулась, закрыла лицо ладошкой и, громко
всхлипывая, побрела обратно в Элладу. Зевс печально смотрел ей вслед.
Домой он вернулся уже под вечер. Тихонько прикрыл за собой дверь,
зашарил в темноте рукой по стенке. Вдруг что-то полыхнуло во мраке
прихожей. Комета с шипением пронеслась мимо головы громовержца, он
едва успел увернуться от тут же полетевшей в него планеты второй
звёздной величины, которая бесшумно унеслась прочь, скользя
по эклиптике, поймал на лету брошенную в него звезду, отшвырнул её
в сторону и затряс обожжённой ладонью. При этом другой рукой он,
изловчившись, схватил за запястье свою жену Геру, которая уже собралась
ещё чем-то в него запустить.
— Явился, кобель! Явился, козёл старый!2 — завопила Гера. — А ну,
быстро всё рассказывай!
— Про что рассказывать? — печально спросил громовержец.
— Про что?! Про эту шлюху Фетиду, ох уж и доберусь я до неё!
— Фетида не шлюха. — В голосе Зевса послышалась неподдельная
боль. — Она за Пелея замуж идёт.
Гера перестала вырываться и замерла от неожиданности.
— Как за Пелея? За смертного? Почему это?
Молния ударила прямо перед дворцом, и оглушительный гром потряс
Олимп.
— Потому, что я так сказал! Потому, что такова воля Зевса!
Метеорологический гнев мужа не произвёл на Геру никакого
впечатления.
— Так ты, братец, гнался за ней до самого Кавказа, только чтобы
сообщить эту свою волю? Какой-то новый вид спорта в нашей
олимпийской программе.
— Оставь меня, Гера, я устал, — сказал Зевс и, отодвинув жену, вышел
из прихожей.
Весь вечер непрерывно шёл дождь. Тоненькие струйки лились уныло
и безостановочно. Где-то вдали порой погрохатывало, но не грозно,
а жалобно и печально.
В Дельфах, под сводами храма Аполлона три бога прятались
от непогоды.
— Разошёлся сегодня старик, — проворчал Дионис, разливая
очередную амфору.
— Переживает Кроныч. Это из-за Фетиды, — ответил Гермес. —
Гонялся за ней всё утро, а потом велел выходить замуж за смертного
и теперь вот дождём горе заливает. Не понимаю, что там у него с Фетидой
случилось, что она ему такого сделала?
— Спрашивать надо, скорей, чего она ему не сделала, — похабно
усмехнулся Дионис.
— Хорош богохульствовать! Зевсу ещё никто не отказывал. Тут что-то
другое. Хотелось бы узнать, что по этому поводу скажет дельфийский
оракул.
— Ближайшую неделю над всей Элладой проливные дожди, —
неохотно отозвался Аполлон.
— И это всё? — настаивал Гермес. — Бежал за ней как мальчишка,
а потом переговорил о чём-то с Прометеем — и вот Фетида прибегает
домой вся в слезах и по всей Элладе проливные дожди. Это нормально?
Кроныч тысячу лет с Прометеем не разговаривал. После последней беседы
он пришёл в такое бешенство, что наслал на мир Пандору с её дурацким
ящиком. И чего же нам теперь ждать?
— Хочешь понять замыслы Зевса? — иронически усмехнулся
Аполлон.
Дионис рассмеялся:
— Да уж, непредсказуемый дед.
«Старый маразматик!» — неожиданно для себя подумал Гермес и,
вздрогнув от такой мысли, осторожно посмотрел на Аполлона.
— Ты не прав, — очень серьёзно сказал тот. — Старый он только для
солидности. Он ещё всех нас переживёт.
Дионис снова расхохотался:
— Как это он нас переживёт? Мы ж бессмертные. Мы всегда жить
будем.
— Будем. Только мы будем жить в детских сказках, а ему будут
строить храмы и жертвы приносить.
— Ерунда! Он что, из всех богов один останется? Не может такого
быть! Бог не может быть один. Не справится, да и тоскливо это.
— Ты за него не беспокойся, — ответил Аполлон.
— Представляю, что он в одиночку устроит, — задумчиво сказал
Гермес. — Я-то уж его хорошо узнал: столько времени служу секретарём
по особым поручениям. Тот ещё начальник, скажу я вам. Уж на что я сам
без комплексов и ограничений, а от него меня вечно в дрожь кидает.
Аполлон пожал плечами:
— А кто сказал, что бог должен кому-то радость приносить? При
Кроне, говорят, жизнь лучше была, и где теперь тот Крон? Глупости, что
боги должны людей счастливить — это Прометей по дури так считал
и теперь на цепи сидит. У бога совершенно другая задача.
— Какая другая?
Аполлон на мгновение задумался и ответил:
— Не быть дураком. Станешь обо всех заботиться и всех миловать,
а другие и обрадуются, что ты такой добренький, — свергнут тебя,
перевоюются все между собой, и не останется от твоего благоденственного
рая камня на камне. А оставшиеся в живых будут тебя такими
гекзаметрами материть, что и в Тартаре покоя не будет. А поставишь себя
так, что о тебе и подумать плохо никто не решится, то будет и спокойствие,
и порядок, и чем хуже будешь с людьми поступать, тем лучше они жить
будут — и тебе хорошо, и людям.
— И слава богу! — сказал Дионис, разливая очередную порцию. —
За это и выпьем.
Леда и лебедь
На берегу реки Еврот стояла влюблённая пара. На днях они
поженились и были счастливы.
Тиндарей нежно обнял жену. Она положила голову ему на плечо и что-
то прошептала, но муж не расслышал её слова. Хлопанье крыльев
заглушило голос красавицы Леды, и перед молодожёнами приземлился
посланник богов Гермес. Крыльями хлопали его волшебные сандалии.
— Приветствую тебя, любимец богов Тиндарей!
Тиндарей растерянно поклонился.
— Здравствуйте, — пробормотал он, — право же, не знал, что я
любимец богов.
Гермес рассмеялся и дружески похлопал его по плечу:
— Конечно, ты любимец богов, дорогой Тиндарейчик, кто ж ещё!
После твоей свадьбы на Олимпе только и разговоров, что про неё да про
несравненную Леду. Такое говорят, что я сам решил прилететь, чтобы тебя
поздравить и взглянуть на ту, чья красота, по слухам, затмила всех
олимпийских богинь.
Тиндарей покраснел от удовольствия и шепнул Леде: «Ну,
покажись же богу, он хочет с тобой поздороваться».
Леда оторвалась от мужа и повернулась к Гермесу. Тот восторженно
всплеснул руками:
— Я правильно не верил тому, что о ней говорят! Я думал, её красоту
преувеличивают, но теперь вижу, что это невозможно. В древнегреческом
языке не хватает слов, хотя слов в нём очень много. Про такое не надо
слушать, такое нужно видеть.
Леда скромно опустила глаза и что-то невнятно возразила.
— Нет-нет! — настаивал Гермес. — Это чистая правда, и не один я так
считаю. Ой, вы только посмотрите, кто к нам прилетел!
К ногам Леды опустился красивый крупный белый лебедь с умными
зелёными глазами.
— Какая прелесть! — умилился Гермес. — Вы любите пернатых? Я их
просто обожаю, мои сандалики не дадут соврать. И даже птицы от неё без
ума. Смотри, Тиндарей, как они выглядят вместе!
Лебедь ласково закурлыкал и погладил крылом колено Леды.
— Да, красиво, — согласился Тиндарей.
Лебедь между тем скользнул длинной шеей вверх по ножке его жены
и ущипнул её за ягодицу. Та сердито, но не сильно хлопнула нахала
по голове. Лебедь самодовольно хрюкнул.
— Кажется, они понравились друг другу, — сказал Гермес, беря
Тиндарея за локоть. — Давай не будем им мешать. Пусть Леда пообщается
с этой милой птичкой, а нам надо обсудить серьёзные дела.
С этими словами бог повёл молодожёна к столику, накрытому
за ближайшим кустом. Тиндарей хотел было расположиться так, чтобы
видеть Леду, но Гермес сам занял это место, и Тиндарей вынужден был
устроиться напротив него, спиной к реке.
— Нектар и амброзию не предлагаю, — с гостеприимной улыбкой
говорил Гермес, — но это вино, сделанное самим Дионисом, право же,
не уступает по вкусу нектару. Это чтоб ты не сомневался, что на Олимпе
тебя любят. А чтобы ты окончательно убедился в благосклонности богов,
проси что захочешь. Впрочем, молчи-молчи, дружище Тиндарейчик. Богам
и так известны все твои желания. Ты хочешь стать царём Спарты. Я
угадал?
— Да! — с жаром ответил Тиндарей. — Я…
— Не надо ничего мне доказывать. — Посланец богов улыбнулся
очаровательной, одному ему свойственной улыбкой, полной
доброжелательности и ласки. — Уж боги-то знают, что ты имеешь на это
право и что тут налицо ужасная несправедливость. А устранять
несправедливости — любимое занятие богов, так что выпьем за это.
Конечно, ты станешь царём Спарты очень скоро.
— Спасибо, — пробормотал Тиндарей, — но…
Гермес удивлённо поднял брови.
— …боги ведь не делают ничего просто так, я думаю. От меня,
наверное, ждут какого-то подвига. Я не отказываюсь, конечно, но боюсь,
что не справлюсь. Я не герой, в общем-то.
Бог милостиво усмехнулся:
— Свой подвиг ты уже совершил, Тиндарей, дорогой ты мой! Какую
жену отхватил, молодчина! И запомни, боги знают возможности каждого
смертного и никогда не станут требовать от человека того, что он
не в состоянии совершить. Я, по крайней мере, в тебе не сомневаюсь. Ты
сможешь. Только… Тиндарей, тебя что, блохи кусают? Что ты всё
дёргаешься? Я с тобой говорю, а ты отворачиваешься. Это невежливо.
— Я… Что там за шум?
— Где? Не волнуйся, всё под контролем. Леда мило проводит время
с белоснежной птичкой, пока мы с тобой ведём мужскую беседу.
— Но этот лебедь… Что он делает с моей женой?
— Ничего. Ничего такого, что ты сам с ней не делаешь.
Тиндарей попытался встать, Гермес нежно, но решительно вернул его
на место.
— На всё воля Зевса, — сказал он. — Раз Зевс такое допускает, значит,
так нужно.
— Так этот лебедь?..
Бог многозначительно кивнул. Тиндарей растерянно опустил взгляд.
— Какая честь…
— Именно! — одобрил Гермес. — Ты нашёл очень верное слово. Это
действительно большая честь, говорю без всякой иронии. Только не надо
сидеть с такой кислой рожей, будто у тебя семейная драма. Это ведь не так.
У тебя всё отлично: красавица жена, достойная богов, ты без пяти минут
царь Спарты, и скоро у тебя будут дети — чудесные птенчики, полубоги
всем на зависть. Этому надо радоваться.
— Я радуюсь, — пробормотал Тиндарей.
За спиной у него послышался вскрик Леды, сразу после которого
раздалось радостное клокотание лебедя.
— Ну вот и всё, — сказал Гермес. — А ты боялся. Не справлюсь,
говорил. А я в тебе с самого начала был уверен. Вот ты и царь Спарты.
Молодец, заслужил. Кстати, всё это, — бог указал на накрытый стол, —
вам с Ледой остаётся. Сейчас она к тебе присоединится, а мне, извини,
недосуг — пора домой.
Он взмахнул крыльями сандалий и вспорхнул, догоняя уже улетавшего
лебедя.
Они отлетели до ближайшей скалы и уселись на её краю, спугнув
стайку голубей.
— Ну как, Кроныч, хорошо отдохнул? — спросил Гермес.
Лебедь издал гортанный звук, исполненный глубочайшего
удовлетворения:
— Хороша девка!
— Скажи, что не хуже Фетиды.
— Хуже. Но всё равно хороша. А как там Тиндарей ко всему этому
отнёсся?
— Ну ты ж знаешь смертных. Был в диком восторге, говорил, что это
большая честь, звал снова приходить.
Зевс засмеялся.
— Теперь главное, чтоб супруга твоя, Гера Кроновна, не узнала, —
продолжил Гермес.
— Пустое! — махнул крылом Зевс. — Откуда ж она про это узнает?
Сказав это, он взлетел, и они вместе направились в сторону Олимпа.
На скале осталась только одна голубка, которая не улетела
с остальными птицами.
«Действительно, откуда я про это узнаю?» — подумала она, смахнула
крылом набежавшую слезу и вслух сказала:
— Потаскуха ты, Леда, и дочери твои будут потаскухи. Никому они
счастья не принесут, только горе будет всем, кто с ними свяжется:
несчастья, война и смерть.
Охота Пелея
Олень появился перед охотниками неожиданно, будто сгустился
из воздуха. Никто не видел, откуда он пришёл и как оказался на опушке
прямо перед Пелеем. Пелей первый его заметил и бросился за ним, а потом
долго преследовал, когда остальные охотники уже отстали. Олень
стремительно убегал, скрываясь в чаще, а потом вдруг снова появлялся
перед Пелеем, будто дразня его. Охотник и не заметил, как забрался
в глушь, где он раньше никогда не бывал и понятия не имел, где это. Оленя
он потерял и побрёл наугад через кусты. И тут на опушке он вдруг увидел
свою жертву всего в нескольких шагах от себя. На этот раз олень не убегал,
а стоял спокойно. Ничто в нём не говорило об усталости, просто ему
надоело бегать, и он остановился, насмешливо поглядывая на своего
преследователя.
Пелей бесшумно достал стрелу, вложил её в лук, натянул тетиву,
мысленно моля богов, чтобы олень не хватился и не бросился бежать
в самый последний момент. Но олень и не думал никуда бежать, он смотрел
на смертоносный лук Пелея так, будто происходящее его никак не касалось
или как если бы оно его только забавляло. Свистнула тетива, стрела
понеслась к оленю, тот на лету поймал её и ехидно подмигнул охотнику.
В первый момент Пелей не мог понять, что в происшедшем его
больше всего потрясло: мгновенная реакция четвероногого шутника, то,
что олень поймал стрелу, не имея рук, или это ехидное подмигивание.
В следующий момент Пелей понял, что перед ним не олень, а посланец
богов Гермес. Пелей не стал щипать себя, тереть глаза или как-то ещё
пытаться проснуться и отогнать наваждение: олень ведь превратился
в бога, а не в какой-нибудь пень — дело обычное, боги часто так шутят.
— Привет, Пелей! — развязно сказал бог. — Надеюсь, ты не обиделся
на мой невинный розыгрыш. Понимаю, конечно, досадно гнаться за оленем
и вдруг вместо него наткнуться на такое вот лесное чудо вроде меня.
Но на богов нельзя обижаться. Они ведь если и отбирают чего-то, то дают
что-нибудь взамен, а оно порой бывает ещё лучше.
Тут он схватил Пелея за руку и потащил его за собой.
— Идём-идём, — говорил он. — Я сейчас такую дичь тебе покажу, что
ты враз забудешь того дурацкого оленя, а уж как все охотники
обзавидуются!
Он тащил Пелея вглубь леса — туда, откуда доносилось журчание
ручья. Чем ближе и отчётливее становился этот звук, тем медленнее и тише
шёл Гермес. Опытный охотник Пелей, замечая это, тоже ступал всё
осторожнее. Наконец они вышли на берег ручья и, притаившись за кустом,
увидели, как из прибрежного грота вышла к воде девушка такой красоты,
какой видавший виды Пелей ещё никогда не встречал. В первый раз за этот
день он не поверил глазам и почувствовал, что видит настоящее чудо — что
там ухмыляющийся олень, ловящий стрелы на лету!
Девушка подошла к ручью, сняла сандалии, пальцами ноги пощупала
воду, распустила волосы и, отойдя на шаг назад, скинула с себя одежду.
У Пелея потемнело в глазах и защемило сердце.
— Ну как тебе эта зверушка? — шёпотом спросил Гермес, всё это
время внимательно наблюдавший за своим спутником.
— Кто это? — прошептал Пелей.
— Богиня, как видишь, дочка морского старичка Нерея. Вроде
русалки, только без хвоста и с ногами, что её, впрочем, нисколько
не портит. Плавает как рыба, а бегает так, что не догонишь. Фетидой эту
нимфу зовут.
Пелей судорожно вздохнул. Гермес кивком головы согласился с его
мыслями и продолжил:
— Конечно. И не один ты так вздыхаешь. Посейдон на неё глаз
положил, и сам Зевс тоже, но судьба распорядилась иначе, и даже боги
не могут ничего изменить.
Пелей как зачарованный следил за волнами, расходившимися
от плывущей Фетиды. Всё время, пока она купалась, он не пошевелился и,
кажется, даже не моргнул. Когда же нимфа вернулась к берегу и, изящно
склонив голову набок, стала сушить волосы, он вдруг вспомнил, что
подглядывать за купающимся богинями не только некультурно, но и может
быть очень опасно, и хотел было шепнуть Гермесу: «А ничего, что…» —
но Гермес уже понял его мысли и ответил:
— Да, скверное занятие. Недостойное героя. Но ты говоришь, она тебе
понравилась? Так что ж ты смотришь? Действуй!
— Как это — «действуй»?
Гермес раздражённо поморщился:
— Только вот этого вот строить из себя не надо! Ты прекрасно знаешь,
как действовать. Не в первый раз чай.
Лицо Пелея вспыхнуло. На мгновение он даже забыл о Фетиде.
— Неужели и боги верят этой стерве Астидамии?! Да я её и пальцем
не тронул! Она сама ко мне приставала.
Гермес с усмешкой пожал плечами:
— И что ты сразу оправдываешься, будто я тебя в чём-то обвиняю?
Эка невидаль, царицу изнасиловал! Вот если б ты козу изнасиловал, то,
пожалуй, стоило бы устыдиться, а царица — дело молодое, с каждым
случалось. Однако если тебе непременно нужны указания, то вот: Фетида
женщина горячая, что и говорить, огонь-баба. Так что действовать с ней
надо пожёстче. Мямлей она не любит, так что никаких цветочков
и вздохов — бери сразу дело в свои руки и держи крепко. Помни: бегает
она быстро, так что упустишь — не догонишь. Не смотри, что она сейчас
такая лапочка: она разной бывает, но ты её всё равно не отпускай, какой бы
она ни стала. Отпустишь — всю жизнь потом жалеть будешь, удержишь —
тоже не раз пожалеешь, но, поверь, она того стоит.
Он слегка подтолкнул Пелея, давая понять, что больше инструкций
не будет.
Бывалый охотник бесшумно подкрался к ничего не подозревавшей
нимфе и вдруг, бросившись к ней, крепко обхватил её талию. Фетида
вскрикнула и обернулась, посмотрев на него не столько с испугом, сколько
с изумлением.
— Ты кто?
— Пелей.
Услышав ненавистное имя, Фетида вспыхнула, полыхнула самым
настоящим пламенем, опалив лицо и одежду Пелея. Но тот знал уже, что
любит огонь-бабу, и эта вспышка его не обескуражила, а только
раззадорила. Ещё крепче сжал он в объятьях горящую головню, и огонь
потух.
Теперь он сжимал уже не сгусток пламени, а разъярённую львицу.
Но Пелей любил темпераментных женщин, именно о такой львице он
мечтал, и ни грозное рычание, ни могучие прыжки не заставили его
разжать объятья.
Фетида обратилась змеёй, но человека, знающего женщин, и таким
превращением трудно удивить. Каждая женщина бывает порой змеёй, и тот,
кто узнал об этом ещё до свадьбы, избавлен от многих разочарований
в будущем, а кто полюбил львицу, должен полюбить и змею. Нежно,
но твёрдо сжимал Пелей шипящую и брызжущую ядом Фетиду. Он любил
её и такой.
Наконец, поняв, что силой силу не пересилить, Фетида размякла,
разлилась, растеклась потоком слёз, но и такой она была мила Пелею,
и даже теперь он удержал её, бестелесную, жидкую, текучую.
— Ладно, сдаюсь, — сказала выбившаяся из сил Фетида.
— Засчитано! — торжественно объявил Гермес, выскакивая
из кустов. — Ну уж после такого Пелей просто обязан на тебе жениться,
как честный человек.
— Так это ты всё подстроил? — устало вздохнула Фетида.
Гермес покрутил поднятой кистью руки, как бы говоря: «Ну, если
и подстроил, то так, самую малость».
— Ну и сволочь же ты всё-таки! — произнесла она печально
и беззлобно — не как обвинение, а как общеизвестный факт.
— На таких, как я, весь Олимп держится, — то ли возразил, то ли
согласился Гермес и, ласково улыбнувшись, добавил: — Не грусти,
Нереевна, сейчас свадебку сыграем, и заживёте вы счастливо, в любви
и в совете. Ты же искала достойного мужа, так вот и сама убедилась: жених
во всех отношениях первостатейный, а дети ещё лучше будут. Сын во всём
отца превзойдёт, как ты и хотела.
Фетида бросила на него злобный взгляд:
— Я ещё расквитаюсь, только не с тобой, Гермес, а с твоим хозяином.
— Этих слов я не слышал, — галантно ответил посланец богов.
Яблоко раздора
Не часто богиня выходит за смертного. На свадьбу Пелея были
приглашены все боги Олимпа и все земные властители. И мир не видел ещё
такой свадьбы! Сам громовержец Зевс сошёл со своего трона и обошёл
гостей, приветствуя их, даже обменялся с некоторыми парой слов. Рядом
с женихом он задержался, положил ему руку на плечо и ласково, по-
отечески сказал: «Молодец, Пелей. В чём-то я тебе даже завидую…
А в чём-то нет».
В первый раз в жизни в присутствии всех олимпийских богинь самое
большое внимание привлекала к себе Фетида. Но радости у неё на лице
не было. Она принимала поздравления спокойно и сдержанно. Лишь когда
к ней подошла Гера и, нежно взяв её за руки, тихо сказала: «Фетида,
дорогая, я ведь всё знаю: ты отказала Зевсу, и он в наказание выдал тебя
за смертного. Но ты не должна ни о чём жалеть: ты поступила
мужественно, достойно богини, и я этого никогда не забуду. Будь счастлива,
несмотря ни на что», Фетида всхлипнула и ответила: «Мой сын всё равно
будет бессмертным, и он отомстит за меня».
Гости веселились вовсю. Вино и нектар текли рекой, слуги выносили
одни яства за другими, а чтобы гости не устали есть и пить, между сменами
блюд сам Аполлон исполнял свои лучшие музыкальные композиции,
а музы пели и танцевали под его кифару. Дионис тоже пытался петь, у него
получалось хуже, но ему тоже аплодировали, и веселье, затихавшее было
при выступлениях муз и Аполлона, вновь разгоралось от блатных песен
и похабных анекдотов в исполнении сильно подвыпившего Диониса.
Гости всё прибывали и прибывали. Привратники едва успевали
проверять приглашения. Гермес сновал от гостей на кухню, из кухни ко
входу, от входа снова к гостям, давая на бегу указания.
К турникету на входе подошла небрежно одетая богиня с неприятным
злобным лицом.
— Ваше приглашение?
— У меня нет приглашения, — ответила богиня таким же неприятным
скрипучим голосом.
— Ваше имя, простите?
— Эрида моё имя. Надо бы знать, милок.
Это была та, чьё появление на свадьбе наименее уместно. Зловредная
богиня раздора, нудная, сварливая и скандальная стерва.
— Вашего имени нет в списках приглашённых.
— А мне есть дело до твоего списка? Я пришла, и изволь меня
пропустить.
— Я не могу пропускать тех, кого нет в списке, меня начальство
накажет, — жалобно сказал привратник, незаметно дёргая у себя за спиной
верёвочку звонка.
— Ну и кто твоё начальство?
Из-за турникета выскочил радостный, излучающий гостеприимство
Гермес.
— Эридочка! Ласточка! Душечка! Как же мы тебя заждались! Где ж ты
пропадаешь? Почему не проходишь? Что ты здесь делаешь?
— С привратником вашим препираюсь, как видишь.
Гермес зарделся от гнева.
— Несчастный! — закричал он на привратника. — Как ты смеешь
препираться с богиней, которой недостоин даже поднести воды!
Он сделал широкий театральный жест, превратив привратника
в рукомойник, и, снова расплывшись в улыбке, обратился к Эриде:
— Очень большое мероприятие, приходится набирать персонал
на стороне. Берут необученных, неотёсанных, просто кого попало берут. Я
разберусь, кто нанял этого наглеца, и примерно накажу. Обещаю.
— Но прежде, чем разбираться, ты меня, надеюсь, пропустишь? —
мрачно спросила Эрида.
— Обязательно! Непременно! Безусловно! Покажи мне твоё
приглашение, драгоценная.
— У меня нет приглашения.
— Как же ты могла его забыть! Но это не важно. Не надо никого
за ним посылать, мы не будем проявлять несвойственный нам
бюрократизм. Достаточно, чтобы ты была в списке приглашённых.
Он достал список и стал внимательно читать, водя пальцем
по строчкам. Когда палец дошёл до конца, на лице Гермеса одновременно
отразились ужас, смущение и возмущение.
— Не может быть! — воскликнул он. — Какой негодяй составлял эти
списки! Я руки ему оторву! Нет, оторвать руки недостаточно. Нет такой
ужасной казни, которой не заслужил бы этот бездельник! Мир не знал ещё
такой вопиющей халатности! Тебя нет в списке!
— Извини, что прерываю твою искромётную клоунаду. Надеюсь,
теперь, когда ты прояснил это недоразумение, я могу, наконец, пройти. Я
проголодалась уже.
Выражение лица Гермеса стало таким несчастным, что сейчас его
пожалел бы даже самый отъявленный воинствующий безбожник.
— Но это невозможно, Эридочка, — ты знаешь, что за люди там
собрались? Одних царей под сотню. Меры безопасности беспрецедентные.
Из неприглашённых мышь не проскочит. Это я к тому, что не надо
превращаться в мышь и проскакивать: на дежурстве свора специально
обученных котов, и это только одна из мер безопасности, а их тысячи, я
даже сам и половины не знаю. Я обещаю, что больше такое не повторится,
но сегодня никак не могу тебя пропустить. Если хочешь, я велю тебе
вынести по порции всех блюд, что подают сегодня гостям.
— Откупаетесь? Милостыню предлагаете? Не надо уж. Сами ешьте.
Повеселитесь без меня. Веселья вам сегодня хватит!
Эрида сплюнула себе под ноги, резко развернулась и пошла прочь.
Лицо Гермеса сразу стало серьёзным и озабоченным. Он тоже развернулся
и направился в другую сторону. У турникета он вдруг остановился,
взглянул назад, превратил рукомойник в привратника и быстро пошёл
дальше.
Зевс сидел на троне с умиротворённым видом, на небе не было ни
облачка, ничто не могло сейчас испортить настроение громовержца.
У ног его приземлился орёл. Он потоптался и негромко прокашлялся,
привлекая к себе внимание. Зевс вопросительно на него посмотрел. Орёл
расправил крылья и, стараясь подражать голосу Фетиды, прокаркал: «Мой
сын всё равно будет бессмертным, и он отомстит за меня».
Зевс кивнул и отвернулся. Перед ним стоял слегка побледневший
Гермес.
— Кроныч, у нас неприятности.
— Эрида?
— И откуда узнала, не понимаю. Кто рассказал? Кажется, она поняла,
что мы её нарочно не пригласили.
— Пустое, — махнул рукой Зевс. — Что за свадьба без драки!
Зевс понимал, что если за скандал взялась сама Эрида, то дело
не сведётся к обычной драке между гостями, но никто в мире не умел как
он хранить олимпийское спокойствие и скрывать свои истинные чувства.
Ещё никто не видел Зевса испуганным или растерянным, хотя, естественно,
ему, как и всем, свойственны и страх, и сомнения. И сейчас его лик остался
невозмутимым, а на небе не появилось ни тучки. Нельзя предугадать, что
учинит Эрида, нельзя подготовиться, остаётся только ждать.
Беда пришла вместе с десертом. Перед богами на стол поставили
большую корзину фруктов, а в ней на самом видном месте лежало
красивое, спелое, отливающее золотом, аппетитное яблоко. К его черенку
была привязана яркая ленточка, на которой золотыми буквами было
написано: «Самой красивой».
Три божественные ручки одновременно потянулись к яблоку, три
божественных голоска одновременно сказали: «Это мне!» — и три
божественных личика обернулись к Зевсу со словами: «Ну, скажи же им,
что я самая красивая!»
Зевс на мгновение оторопел. Любой ответ сулил вечную ненависть
двух богинь, а этого не мог себе позволить даже властелин богов. Уже
в следующее мгновение он дипломатично ответил: «Я предлагаю передать
это яблоко невесте, ведь она…» — но было поздно: катастрофа произошла,
Зевса уже не слушали.
— И когда это ты успела стать красавицей? — ехидно спросила
Афродита. — Ты в зеркало-то на себя давно в последний раз смотрела?
— Да уж красивей тебя буду, — ответила, покраснев, Афина.
— То-то ты шлем никогда не снимаешь. Чтоб лицо твоё лучше видно
было?
— Кто б говорил! Таких красавиц, как ты, в любом публичном доме
полно!
— А тебя с такой рожей и в публичный дом не пустят! Всех клиентов
распугаешь. На тебя же за всю жизнь ни один мужик не позарился!
— Зато на тебя зарятся все кому не лень!
Гера развела богинь руками и примирительно сказала:
— Девочки, что вы спорите? Зевс уже показал, кого он считает самой
красивой, когда женился на мне.
— А из кого ему было тогда выбирать? На безрыбье и не на такой
кикиморе женишься! Детей-то он не с тобой делает!
— Как разговариваешь со свекровью, дрянь!
Затрещина. И сразу раздался визг Геры, которой Афродита вцепилась
в волосы. Афина, звеня доспехами, напрыгнула на обеих, все три
повалились на землю.
Бессмертные отвели взгляды, смертные гости ошалело смотрели, как
на их глазах рушился авторитет богов. «Амброзии перебрали», — несмело
предположил какой-то царь.
И тут грянул гром среди ясного неба. Зевс встал с трона, спустился
со своего возвышения и подошёл к сцепившимся богиням. Удар грома
привёл их в чувство, они отпустили друг дружку и встали на ноги.
— О красоте смертных судят боги, о красоте богинь пусть судят
смертные, — сказал громовержец. — Найдём беспристрастного юношу —
он и рассудит, кто из вас самая красивая. Но это потом. А сейчас приведите
себя в порядок: в таком виде нельзя людям на глаза показываться!
Богини действительно выглядели неважно: у Афродиты фингал
на пол-лица, у Геры волосы дыбом, лицо расцарапано, одежда разорвана
так, что приходится прикрываться, а у Афины из носа текла благоуханная
божественная кровь вперемешку с не менее благоуханными
божественными соплями.
Богини поспешно удалились, а Зевс поднялся к трону и обратился
к гостям с такими словами:
— Почтеннейшая публика! Только что наши самодеятельные актрисы
разыграли перед вами сатирическую фольклорную сценку под названием
«Три завистливые дуры на чужой свадьбе». Поздравим их с дебютом
и пожелаем в следующий раз выбрать для постановки пьесу, где будет
больше психологизма и меньше буффонады.
Он сел на трон, и праздник продолжился. Но веселье было уже
не таким беззаботным и непринуждённым. Все стали как-то тише
и осмотрительнее. До Зевса стали долетать мысли гостей вроде «Так вот
на что наши жертвы тратятся», «Вкалываешь весь день, не разгибаясь,
с утра до вечера с трона не встаёшь, а они тут сценки разыгрывают», «Всё
разворовали олимпийцы проклятые».
Зевса эти слова не очень беспокоили. «Богов почему-то не волнует, что
смертные делают с тем, что им бог послал, — думал он, — а вот для
смертных очень важно, куда деваются их жертвы, им всё время кажется,
что боги что-то лишнее себе присваивают, будто весь мир и так
не принадлежит богам. Впрочем, не стоит, пожалуй, в будущем приглашать
смертных на божественные мероприятия, а то от таких сцен им начинает
казаться, что мы ничем от них не отличаемся. Чем меньше они о нас знают,
тем, пожалуй, лучше».
Пелей в это время думал: «Вот и положено начало новой семейной
жизни».
А Фетида думала только о будущей мести.
Сын Фетиды
Солнце ярким равномерным светом рисовало горы вдалеке, зелёную
лужайку пред дворцом, клумбы с яркими цветами, детей, копошащихся
среди разноцветных игрушек. Пелей возлежал за накрытым столом в тени
ветвистого платана и с умилением смотрел, как его жена возилась
с маленьким сыном. Покормив ребёнка, она легла рядом с мужем, положив
ему голову на грудь.
— Пелей, — сказала она, — какое счастье быть с тобой вместе.
Пелей нежно погладил её бархатистую тёплую щёку.
Вдруг Фетида вскочила, крепко сжала его плечо и закричала:
— Пелей!
— Фетида!
— Я Гермес, а не Фетида, идиот!
Пелей раскрыл глаза и увидел трясущего его за плечо посланца богов.
Он ещё не понимал, где сон, а где явь. Гермес выглядел взволнованно,
взгляд его был одновременно рассерженным и обеспокоенным.
— Где Фетида? — прошептал Пелей, щупая постель рядом с собой.
— Где Фетида?! Ты это меня спрашиваешь? А мне показалось, что она
твоя жена, а не моя! Ты ещё спроси, где дети!
Пелей осоловело огляделся:
— Где?
Гермес швырнул ему в лицо скомканную одежду:
— Не знаю! Быстро поднимайся — пойдём искать!
Они выбежали из дворца. Свежесть ночи быстро вернула Пелея
из сказочного сна в мифологическую реальность. Гермес судорожно
огляделся. Пелею показалось, что он нюхает воздух как охотничья собака.
Бог быстро принял решение — видимо, он всё-таки догадывался, куда
могла пойти Фетида с детьми. Схватив Пелея за руку, он побежал вперёд,
в ночную тьму. Это скоро показалось ему слишком медленно, и он,
обхватив Пелея, как мешок, взлетел над деревьями и помчался над
Эгейским морем к острову Лемнос.
— Дрыхнет он! — ругался по дороге Гермес. — Мечтам предаётся,
пасторальные сны смотрит! Мечтаешь о пасторальной идиллии, так
и женился бы на какой-нибудь пастушке кривоногой — она тебя за то, что
из грязи вытащил, боготворила бы полгода, а то и больше. А твоя жена
не пастушка, а богиня. Ты разницу-то понимаешь?
Они приземлились у входа в пещеру, откуда вырывался яркий свет
и слышался детский плач. Это была кузня Гефеста. Пелей впереди Гермеса
помчался туда и у самой печи увидел Фетиду. Вокруг были разбросаны
детские пелёнки. Увидев мужа, она быстро схватила за ногу последнего
ребёнка и сунула его в огонь.
— Не смей! — заорал Пелей и, метнувшись к печи, выхватил сына
из пламени. Тот был жив. Нестерпимый жар, в котором он только что
побывал, не причинил ему никакого видимого вреда. Младенец орал как ни
в чём не бывало. Отец прижал его к груди и поспешно отступил, боясь, что
мать захочет его отнять, но Фетида не стала их преследовать.
— Что ж ты творишь, изуверша! — в слезах закричал Пелей.
Фетида раскинула руки, наклонилась назад и закричала, обращаясь
не только к Пелею, но и к Гермесу, и к вбегающему Гефесту, на ходу
завязывавшему пояс:
— Вы видели?! Он бессмертен! Мой Ахилл бессмертен! Он неуязвим.
Он бог! Он величайший из всех богов!
— Ненормальная! — воскликнул Пелей. — Убирайся, идиотка!
Не жена ты мне больше!
Фетида окинула его взглядом, полным такого презрения, что
унизил бы и таракана:
— Ты приказываешь богине? Да я и сама бы с тобой не осталась.
Пропади ты пропадом, червяк недостойный!
Сказав это, она вышла из пещеры, обернулась дельфином, нырнула
в море и уплыла в неизвестном направлении.
Пелей застыл с плачущим ребёнком на руках.
— Иди уж, — сухо сказал ему Гермес. — И так от шума уши
закладывает. Домой дорогу сам найдёшь — я тебе не такси. — И,
обращаясь теперь уже к Гефесту, заорал: — Что ты здесь за бардак развёл!
Тут тебе проходной двор или режимное предприятие?! Оружие,
драгметаллы, открытый огонь везде, а шастают кто ни попадя!
— Так ведь Фетида мне как мать… — начал было оправдываться
Гефест, но Гермес только отмахнулся от него и вышел из кузни.
Он глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и прислонился к скале,
пытаясь успокоиться.
В голове у него зазвенело.
Его внутреннему взору представился Зевс, сидящий на троне, отчасти
скрытый за тёмными облаками. Гермес беспомощно развёл руками
и сказал:
— Не вели казнить, Кроныч! Сын Фетиды… да ты и сам уже всё
знаешь.
Зевс невозмутимо смерил его взглядом и своим обычным спокойным
и величественным тоном ответил:
— Пустое.
Никому: ни смертным, ни богам не дано ни понять, ни предугадать
мысли и замыслы Зевса, но Гермес так давно с ним работал, что ему сейчас
показалось, будто он заранее предвидел, что громовержец скажет именно
это слово. Тем не менее Гермес, быстро отдышавшись, всё же попытался
уточнить:
— Она сунула его в печь Гефеста, но он остался жив и теперь стал ещё
и неуязвим. Он бессмертен, Кроныч!
Зевс безразлично пожал плечами:
— Мало ли на Олимпе бессмертных? Что с того? Ребёнок нам
не помеха. А когда вырастет — видно будет.
И, посмотрев ещё раз на Гермеса, он ласково улыбнулся и добавил:
— Ты устал, сынок. Отдохни и успокойся. Завтра даю тебе выходной.
Образ Зевса пропал от внутреннего взора Гермеса так же быстро, как
и появился.
«А Фетида-то как изменилась, — подумал Гермес. — Была такая
милая, беззаботная, весёлая. И вот теперь, как стала из дочери Нерея
матерью Ахилла, не узнать её».
Считается, что боги не меняются со временем. Это не так. Просто
короткой человеческой жизни обычно не хватает, чтобы заметить их
изменения. Боги, как и все, взрослеют, мужают и стареют. Даже у вечного
ребёнка Эрота взгляд глубокого старца — это замечали все, кому довелось
посмотреть ему в глаза. Новорождённый Гермес, шутя и без всяких
сомнений, украл у Зевса его перун — скипетр, мечущий молнии, а сейчас
тот же Гермес не смел взглянуть на этот перун без содрогания.
Лишь Зевс неизменен. Точнее, его изменения не доступны ни взорам
смертных людей, ни взорам бессмертных богов.
Тезей и Пирифой
Перед собранием богов предстал задёрнутый тканью предмет. Боги
рассаживались перед ним, а вокруг суетились Гефест и Аполлон. Зрители
тихо переговаривались, гадая, что им сейчас покажут. Ждали Зевса.
Наконец громовержец и его жена Гера с небольшим опозданием, как
и полагается у больших начальников, явились среди богов и заняли
почётные места. Зевс уселся поудобнее, лёгким кивком ответил
на приветствия и дал знак начинать представление.
Гефест и Аполлон торжественно сдёрнули ткань, и зрителям предстала
большая, натёртая до блеска бронзовая пластина.
— Зеркало, — предположила Афродита.
— Щит, — сказал Арес.
— Скучный щит, — заметила Афина. — Никаких украшений.
Из щита вдруг зазвучала торжественная музыка, и на сверкающей
поверхности отразились лица его создателей — Аполлона и Гефеста.
Утробным голосом щит произнёс: «Мы делаем ясновидение доступным».
— Рекламный щит, — сказал Гермес. — Точнее, саморекламный.
На авансцену вышел Аполлон, поклонился и сказал вступительную
речь:
— Боги мои! Сегодня мы представляем вашему вниманию наше
последнее изобретение. Собственно, изобретение моё, но реализовал его
в бронзе Гефест. Оно позволяет нам увидеть любого смертного, узнать, чем
он занимается и что у него на уме. Конечно, боги это могут и так,
но присутствующие знают, сколько возни иной раз требуется, чтобы найти
нужного смертного. Это и само по себе не всегда просто, а некоторые так
умеют от нас прятаться, что голову сломаешь, пока их отыщешь. Кроме
того, мысленные поиски требуют порой таких усилий, что после часа
наблюдений гарантированы сутки жуткой головной боли. Ясновизор
сделает за нас самую утомительную работу, а нам нужно будет только
смотреть на экран, не прилагая никаких усилий. Просто скажите, за каким
смертным вы хотите наблюдать, и вы его увидите.
Боги зашушукались.
— Ну, раз так, — раздался голос Посейдона, — то давайте посмотрим,
чем там занимается, скажем, Тезей.
— Пожалуй, — одобрил Зевс. — Тезей персонаж положительный.
Остальные боги согласно закивали. Когда-то весь Олимп напряжённо
следил за битвой Тезея с Минотавром, но потом многие упустили героя
из виду.
Ясновизор засветился, и на его экране появился афинский дворец царя
Тезея. На днях к нему в гости приехал его старый друг Пирифой. Перед
друзьями был накрыт стол, уставленный всякими яствами, большинство
которых были нетронуты. Множество пустых амфор, разбросанных вокруг,
говорили о том, что герои всё же проводили время не только
за разговорами. Говорили они с трудом, но много. Сейчас Тезей
заплетающимся языком как раз произносил длинную речь:
— …Так вот, я это к тому говорю, что нам, героям, непременно надо
продолжать свой род, в смысле кому другому можно и без этого жить, а ты,
Пирифой, просто обязан иметь жену, и не какую попало. Чтоб не портить
породу, ты должен жениться не менее как на дочке Зевса, самой красивой
девушке в мире. Я говорю о Елене Прекрасной.
— Разве она дочка Зевса? — возразил Пирифой. — Тиндарей же её
отец.
Тезей насмешливо хмыкнул:
— Тиндарей? Скажешь тоже! Ты видел того Тиндарея? Может у такого
быть дочь-красавица? Или ты не слышал историю о лебеде, который
навещал мать Елены Леду?
— А Тиндарей согласится выдать её за меня? Он, насколько я знаю,
никаких женихов к ней не подпускает.
— Ты что, спрашивать его будешь? Или ты не герой? Или у тебя
друзей нет, чтоб помочь тебе устроить личную жизнь? Мы с тобой
сейчас же отправляемся в Спарту за твоим семейным счастьем, и если у нас
на пути встанет целая армия, то оно будет только веселее.
Тезей так резво вскочил из-за стола, что отлетел до стены зала,
схватился за неё, восстановил равновесие, нелепым прыжком подскочил
обратно к столу, схватил с него две амфоры с вином и рывком бросился
к двери. Пирифой тоже сунул под мышки по амфоре и, шатаясь, пошёл
вслед за другом.
Вскоре оба объявились в Спарте. Быстро наведя справки, они
направились к храму, где, по слухам, сейчас была Елена Прекрасная.
В храм никого не пускали, но два героя быстро устранили помехи на своём
пути. Стражники, которым повезло остаться в живых, разбежались, и герои
ворвались в храм. У статуи богини они увидели девочку лет двенадцати.
Нисколько не испугавшись, она с любопытством смотрела на героев и их
окровавленные мечи.
— А что, дяденьки, — весело спросила девочка, — это вы меня
похищать пришли?
Герои замерли. Девочка была очень красива и не по возрасту развита,
но вовсе не её красота привела их в трепет.
— Ты кто, девочка? — хриплым голосом спросил Тезей.
Та кокетливо улыбнулась, сложила опущенные руки и, раскачивая
бёдрами из стороны в сторону, нараспев ответила:
— Мама называет меня Леночкой, а для всех я Елена Прекрасная.
— А сколько тебе лет? — с нескрываемым ужасом спросил Пирифой.
Леночка обиженно оттопырила губки:
— Что это вы, дяденьки за вопросы задаёте? Пришли похищать, так
похищайте, а то сейчас на помощь звать стану.
Пирифой проглотил комок, подступивший к горлу.
— Тезей! — прошептал он. — Это уже совсем другая статья
получается!
— Не дрейфь! — так же шёпотом ответил Тезей, которого самого
забил озноб. — Это дело поправимое. Была б она старушкой, то беда, а что
она девочка ещё — это пройдёт через пару лет. Не отступать же!
— Так вы чего? — строго спросила Елена.
Пирифой тяжело вздохнул и закинул её себе на плечо. Леночка весело
взвизгнула и захлопала в ладошки.
— Моему папе было пророчество, — затараторила она, — что меня
похитят и от этого война случится. Так что я вас давно уже жду. Папа
не хотел, а по-моему же здорово. Я уже взрослая, я знаю, зачем девушек
похищают. Мне подружки на картинках показывали. Я, правда, не всё
поняла, но подружки говорили, что это не больно, а, наоборот, приятно
и весело. Так хочется попробовать! Мы это сразу делать станем, как
приедем?
— Давай заткнём ей рот, — тоскливым голосом предложил Пирифой.
Доставив Леночку Прекрасную, герои вернулись за стол. Пирифой был
мрачен, Тезей тоже не весел.
— Знаешь, Тезей, — сказал Пирифой, опустошив третий кубок, — ты,
конечно, всё правильно говорил насчёт героев и их жён, но есть один
аспект.
— Аспект? — переспросил Тезей, с трудом поднимая голову.
— Вот именно. Идея была твоя, похищали Елену вместе, а ты ведь
тоже неженатый. Как же я на ней женюсь, а ты нет? Не по-товарищески
это. Такой вот аспект.
Тезей хотел было возразить, но, почувствовав в словах Пирифоя
неопровержимую логику, вынужден был с ним согласиться:
— Пирифой, я чувствую в твоих словах непоржи… необожри…
непророжимую логику и вынужден с тобой согласиться. Но оба мы на ней
жениться тоже не можем. Пусть нашу судьбу решит жребий.
Герои бросили жребий, победил Тезей. Они продолжили пить.
Пирифой немного приободрился, Тезей оставался мрачен.
— Значит, так, — сказал он наконец, — возвращаясь к нашей
испервоначальной теме, жениться тебе, Пирифой, всё равно надо.
И обратно не менее как на дочке Зевса. Одна дочка, стало быть, сама собой
отпала. Каких мы ещё знаем?
Пирифой подумал немного.
— Персефона! — вдруг выпалил он.
— Персефона? — лениво переспросил Тезей. — Это что, жена
Аидонея, молосского царя? Разве она дочка Зевса?
— Да нет же! Другая Персефона: дочь Зевса и Деметры, жена Аида.
— Жена Аида?!
От одного имени грозного властелина царства мёртвых Тезей даже
протрезвел. Он отхлебнул огромный глоток, встряхнул головой, глаза его
вспыхнули.
— Да! — воскликнул он. — Я в деле!
Гробовая тишина царила у причала, к которому приставала лодка
Харона, перевозившая покойников в царство мёртвых. Очередь на перевоз
была длинная, но никто не толкался, не пытался пролезть вперёд,
не размахивал удостоверениями и не качал права. Никто в этой очереди
никуда не спешил. Таков был порядок, соблюдавшийся век от века.
Но в этот день древний обычай был нарушен. Двое героев, шумя
и раскидывая покойников, протолкались к лодке и вскочили в неё, Тезей
пихнул перевозчика Харона к вёслам и закричал:
— Быстро гони на тот берег!
— Как это «гони», — пробормотал Харон, — туда ж только мёртвым
можно. Есть у вас свидетельство о смерти или хотя бы пропуск какой?
Тезей приставил к его груди меч:
— Вот тебе моё свидетельство, мандат и пропуск!
— Но по инструкции…
— Сейчас башку тебе отрежу, вот и вся, на хрен, инструкция!
— Но зачем вам туда? Там же пути назад нету, там ужасы, чудовища…
— Ха! Напугал Тезея Минотавром! Делай, что говорят, папаша,
а о самих себе мы уж без тебя позаботимся!
Перетрусивший Харон не решился больше ничего возразить
и поспешно загрёб к другому берегу.
У входа в царство мёртвых на троне сидел Аид. Вид его был, как
обычно, мрачен. Лежавший у его ног Цербер зарычал было на непрошеных
посетителей, но, встретившись глазами с пылающим взглядом Тезея,
испуганно заскулил, поджал хвост и заполз под трон.
— Короче, Аид! — без предисловий и не дожидаясь, когда к нему
обратятся, заговорил Тезей. — Это Пирифой — между прочим, герой,
а жены у него нет, а у тебя есть. Ввиду этой вопиющей несправедливости
убери свою шавку и отдавай нам Персефону, а мы тогда никого тут
не покалечим.
Аид выслушал дерзкую речь спокойно и таким же мрачным, как
обычно, тоном сказал:
— Вы присаживайтесь, молодые люди. Обсудим ваше предложение.
Обескураженные таким хладнокровием герои послушно опустились
на возникшие позади них каменные кресла. Щёлкнули цепи, и они
оказались напрочь прикованы к своим местам.
— Ты что, совсем озверел, хрен ушастый! — взвыл Тезей, пытаясь
вырваться из нерушимых оков.
— Посидите, молодые люди, и подумайте над своим поведением, —
спокойно и, как всегда, мрачно сказал Аид. — Времени вам даю на это
много. Вечность.
Тезей опять что-то завопил, но экран ясновизора погас, и голос Тезея
заглох, не прозвучав.
— Двое придурков, — подытожил увиденное Зевс.
— А всё почему! — с жаром заговорил бог войны Арес. — Звереют
герои от безделья. Война нужна. Без неё богам скоро от героев житья
совсем не станет.
— Знаешь, Арес, — недовольно проворчал в ответ Зевс, — если вдруг
когда-нибудь меня заинтересует твоё мнение, то, не сомневайся, я его
у тебя спрошу.
Сказав это, он встал и пошёл прочь. Остальные боги последовали
за ним.
Подвиги Геракла
Никогда ещё небо над Элладой не было так ясно, никогда ещё солнце
не светило над Олимпом так ярко и весело. Никогда ещё не было так светло
и радостно на душе у громовержца Зевса. К нему в гости пришёл его
любимый сын.
— Здравствуй, Геракл! Здравствуй, сынок мой дорогой! — сказал
громовержец, сходя с трона навстречу славному богатырю и величайшему
полубогу. — Как же давно я тебя не видел, как же ты вырос и возмужал
за это время!
— Здравствуй, батя! А вот ты-то совсем не меняешься!
Геракл так крепко обнял отца, что захрустели кости. Любой другой
помер бы от такого приветствия, да и Зевс с трудом перенёс могучие
объятия сына, но и виду не показал, что ему больно. Солнце над Элладой
светило так же ярко.
Никто не скажет точно, почему из великого множества своих детей
Зевс особенно любил именно этого — огромного и нескладного,
не блещущего умом, но простодушного и прямолинейного. Возможно,
потому, что его мать, Алкмену, он любил больше всех других смертных
женщин — трое суток подряд. Cолнце на это время остановилось, и время
прекратило свой ход, но Гера, жена Зевса, это заметила и невзлюбила
Геракла больше, чем всех остальных побочных детей мужа. А может быть,
простодушие и наивность сына были именно тем, чего не хватало Зевсу
среди окружавших его цинизма, расчётливости и подхалимства. И многое
такое, за что любой другой понёс бы жестокую кару, сходило Гераклу с рук.
— Ну давай, сынок, рассказывай, как твоё житьё-бытьё. Где был, что
видел, чем занимаешься. Я слышал, твоя служба у Эврисфея закончилась,
ты совершил все положенные подвиги?
— Подвиги-то я совершил, — махнул рукой Геракл, — да толку-то
мало. Борешься всё, борешься, а несправедливости в мире всё не убывает
и не убывает.
— Как же это ещё несправедливость в мире остаётся, если такой герой
взялся с ней бороться? — улыбнулся Зевс.
— Ты не поверишь, батя: остаётся! — с жаром ответил Геракл,
не расслышав иронии в словах отца. — Вот иду я недавно на край света
за золотыми яблоками и вижу вдруг мужика, к горе цепью прикованного.
«Кто ты, — спрашиваю, — и за что же это тебя так покарали?» — «Я, —
отвечает, — Прометей, а приковали меня по воле Зевса за то, что я людям
помогал». Ну, я сперва хотел его дубиной по башке трахнуть за такие слова:
что ж это он такое наговаривает, что Зевс людям помогать не велит, а потом
вижу: глаза-то у него честные, то есть кто-то ему, значит, клевету на тебя
сказал, а он и поверил. Стал я, значит, цепи рвать, а они крепкие оказались,
минут десять провозиться пришлось, а тут вдруг твой орёл прилетает,
«Воля Зевса! — кричит. — Воля Зевса!» Вот, значит, кто, думаю, про тебя
напраслину распускает! И зачем ты вообще себе орла в дом взял?
Помоечная же птица — тот же стервятник. Ты б уж лучше попугая завёл —
он красивый. А этот стервец Прометею всю печень испортил. Это куда
годится?! Печень же самый жизненный орган! Ну, я его из лука
подстрелил — будет знать теперь!
Далёкая Австралия содрогнулась землетрясением, мощное цунами
смыло несколько островов в Тихом океане. Но небо над Элладой
оставалось светлым и безоблачным.
— Да, мне, пожалуй, этот орёл и самому надоел, — дружелюбно
сказал Зевс. — А Прометея ты, значит, освободил?
— Конечно освободил, папа. Разве ж может такое быть, чтоб
за помощь людям на цепь сажали?!
— Ну, Прометей ослушался воли богов и за это был наказан.
Нельзя же волю богов нарушать.
— Что ты, папа! — с жаром ответил Геракл. — Разве боги кому
запрещают помогать людям? Людям помогать надо обязательно, а если
боги против этого возражать будут, то гнать надо таких богов!
Где-то на краю света земля вновь содрогнулась, Азия отделилась
от Америки, и образовался Берингов пролив. Над Элладой по-прежнему
светило солнце.
— Да, сынок, боги порой бывают неправы. Мы ещё очень
антропоморфны, сынок.
Геракл озадаченно почесал в затылке своей огромной дубиной.
Непонятное слово немного смутило героя, но он не стал слишком глубоко
над ним задумываться и продолжил:
— Так вот, задумал, значит, Эврисфей провести в Микенах выставку
собак. И не хватало ему только собаки породы цербер. А такая, ты знаешь,
только одна — у Аида. Ну, я и говорю: «Зачем тебе цербер-то? Собака
страшенная же, ей только детей пугать. Болонка или пудель — другое
дело», а он: «Нет, хочу цербера!» Ну ладно, пришёл я в царство мёртвых,
а там на всех покойников одна лодочка. Надо б всё-таки нормальную
переправу построить, а то очередь, вместимости у лодки никакой,
а перевозчик старый и от работы уже совсем надорвавшийся: я как к нему
в лодку сел, так он сразу в истерику: «Нет! — кричит. — Опять!» — а что
опять? Я к нему в первый раз пришёл. «Едь, — говорю ему вежливо, —
папаша. Что орёшь? Я ж тебе ещё ничего не сломал». Ну, приплываем мы
к Аиду. «Одолжи, — говорю, — папаша, пёсика. Очень надо». А он
вежливый такой, сразу видно, что бог культурный — присесть предложил,
а я ему: «Некогда, — говорю, — рассиживаться. В Микены возвращаться
надо». Он с кресла своего встать хотел, но я его обратно усадил, чтоб он
не трудился. «Сиди, — говорю, — дедушка, я собачку и сам отвяжу». Ну,
взял я того цербера за шкирку и обратно пошёл. Гляжу, а там… кто б ты
думал? Тезей сидит, к стулу привязанный. Я удивился, Тезей же не умер.
«Как это тебя угораздило?» — спрашиваю. А он мне: «Это меня Аид
к стулу приковал за то, что я другу помочь хотел». Представляешь, папа? Я-
то этого Аида за приличного держал. А он, оказывается, беспредельщик:
живых людей на цепь сажает!
— Понимаешь, сынок, Тезей хотел у Аида законную супругу увести.
Разве так можно?
— Может, и нельзя! — с жаром ответил Геракл. — Только ведь
и с ним же так поступали. Он ведь знаешь как Ариадну любил! Она ему
из лабиринта выйти помогла, когда он воевал с Минотавром. А Дионис её
себе забрал в жёны. И что получается: богу всё можно, а человеку ничего
нельзя? Это разве по-людски? Разве по-божески? У человека тоже права
быть должны!
Извержение вулкана Санторин разрушило остров Тира в Эгейском
море, Атлантида затонула, накрытая огромной волной. Солнце над
Олимпом светило так же ярко.
— Конечно, сынок, — ласково сказал Зевс, — даже у человека должны
быть права.
— Ну вот, — продолжил Геракл, — освободил я, значит, Тезея3,
привожу цербера к Эврисфею, а он как заорёт. На дерево полез, «Убери это
чудовище!» — кричит. Вот ведь смешной! Сам же просил цербера
привести, а я-то его предупреждал, что собака эта совсем не симпатичная.
А он мне: «Чтоб духу твоего здесь больше не было, идиот! Не нужны мне
больше никакие подвиги! Ты уволен!» Дёрганый такой. Мог ведь спокойно
сказать, что орать-то — так же можно голос сорвать, да и нервы жалко.
Отвёл я цербера обратно к Аиду, а на обратном пути сюда завернул — тебя
повидать. Я теперь человек свободный и безработный, куда хочу, туда
и иду.
— А ты, сынок, оставайся на Олимпе, — предложил Зевс. — Я тебя
богом сделаю. Афина рекомендацию напишет, я одобрю, общее собрание
возражать не станет.
— Нет, батя, скучно тут у вас. На арфе я плохо играю — учителя
музыки в детстве зашиб по неосторожности — они все хилые такие, эти
музыканты, а потом времени упражняться не было, так что без опыта
опозорюсь. От нектара у меня изжога, да и характер у меня
не божественный: я чуть что, так сразу в глаз, в дипломатии вашей ничего
не смыслю, меня тут половина богов за это психом считает, многие из них
от меня уже схлопотали. Пойду лучше по свету справедливость
устанавливать, а то тебе, я вижу, заниматься этим некогда — дел
невпроворот, а у меня свободного времени теперь много. Так что прощай,
папа, пошёл я.
Геракл взвалил на плечо дубину и лёгкой походкой счастливого
и беззаботного человека пошёл вниз с Олимпа. Ему вслед светили солнце
и нежный взгляд любящего отца.
— И зачем нужны боги, когда есть такие герои? — сказал
присутствовавший при разговоре Гермес, когда герой скрылся из виду.
Олимп содрогнулся от громового раската, небо почернело грозовыми
тучами, молнии сетью покрыли небо.
— Что ты хочешь этим сказать? — сурово вопросил Зевс.
— Бог с тобой, Кроныч! И не один, — невозмутимо ответил посланец
богов. — Разве я вообще что-то сказал?
— Надеюсь, что нет.
— Он, дорогой братец, хотел сказать, — заговорила Гера, выходя
из соседней комнаты, — что один сексуально невоздержанный бог
не только наплодил богов без всякой меры, но ему этого показалось мало:
он потоптал половину смертных женщин и произвёл на свет таких героев,
что всем нам скоро придётся собирать пожитки и убираться отсюда. Да
если бы у твоего любимого Геракла кроме его непомерной физической
силы была бы ещё хоть капелька мозгов и хоть чуточка честолюбия,
от Олимпа уже камня на камне не осталось бы. Я правильно передала твою
мысль, застенчивый Гермес?
— О ужас! — воскликнул вместо ответа Гермес, подскочив как
укушенный. — Моя рассеянность доведёт меня когда-нибудь до беды! Ведь
через пять минут у меня назначена важнейшая встреча, а я совсем забыл
об этом. Прости, Кроныч, извини, Кроновна, не могу с вами дольше
беседовать. Бегу!
«Счастье — когда тебя понимают», — сказал древний философ.
Ерунда! Счастье — когда с тобой соглашаются, а когда твою мысль
понимают раньше, чем она успеет прийти тебе в голову, это худшее
из несчастий. Впрочем, смертным это горе редко бывает доступно, ведь они
почти никогда не понимают друг друга. Иное дело боги. Им с этим
приходится жить постоянно, но и они не могут к этому привыкнуть.
Аполлон и Кассандра
Аполлон лежал на кушетке, лениво перебирая струны кифары,
и рассеянно смотрел на Кассандру, дочь троянского царя Приама, которая
стояла поодаль с закрытыми глазами. Бог солнца следил за чувствами,
отражавшимися на лице девушки.
— Ну как, видишь что-нибудь? — спросил он наконец.
— Вижу, — взволнованно ответила Кассандра. — Вижу пылающую
Трою, вижу кровь, текущую по улицам, вижу своего отца, лежащего
мёртвым у алтаря, вижу убитых братьев, вижу себя в руках какого-то
дикаря.
Аполлон на мгновение прикрыл глаза.
— Всё верно, — удовлетворённо сказал он. — Только почему же
дикарь? Обычный грек, только очень взволнованный. Кстати, ты можешь
разобрать рисунок у него на щите?
— Нет, — ответила Кассандра и зарыдала.
— Это не страшно, — успокоил её Аполлон, — для начала ты уже
много рассмотрела. Я горжусь тобой: так быстро освоить ясновидение
мало кому удаётся.
— Так это всё правда? — сквозь слёзы спросила Кассандра.
— Да, конечно. Я ж говорю: ты молодец.
— Это же ужасно!
— Что именно? А, ты про само видение! Ну да, впечатляюще. Ты что,
расстроилась из-за этого? Не стоит: это же судьба, воля богов. Вы,
смертные, так эмоционально на всё реагируете. Не стоит переживать из-за
того, что невозможно изменить. Ты просто устала с непривычки. А я ведь
предупреждал, что удовольствия от ясновидения не много. Есть вещи куда
как более приятные. Расслабься, тебе надо отдохнуть.
Аполлон обнял Кассандру и повлёк на кушетку. Та вздрогнула,
оторвала от себя его руки и поспешно отскочила. Слёзы на её лице
мгновенно высохли.
— Ты что?! — испуганно спросила она.
— Ты что? — удивлённо спросил Аполлон.
Они с секунду помолчали, глядя друг на друга.
— Ты же сама сказала, что если я научу тебя ясновидению, ты дашь
мне всё, что я захочу.
Гневливый румянец заиграл на щеках Кассандры.
— Я так сказала, но я не могла знать, что ты захочешь этого! Как ты
мог такое обо мне подумать! Неужели ты считаешь меня…
Не договорив, она бросилась вон из храма.
Бог остался на месте. Он лежал на кушетке и думал, почему он,
предвидя судьбы целых народов на века вперёд, не может предугадать, как
поведёт себя через минуту одна девчонка. «Наверное, — думал он, — всё
дело в количестве: ведь поведение стада легко предсказуемо, а как поведёт
себя одна овца — не угадаешь».
Кассандра вбежала во дворец и бросилась к родителям.
— Отец! — кричала она. — Троя в страшной опасности! Наш город
захватят и сожгут враги, жителей убьют или угонят в рабство, мы все
погибнем!
Приам посмотрел на неё с удивлением и лаской:
— Доченька, что за глупости ты говоришь? Мы живём в мире со всеми
соседями, на нас некому и незачем нападать, а мы никому не делаем зла.
С чего ты взяла, что кто-то нас завоюет?
— Я только что сама видела горящую Трою.
Приам глубоко вздохнул:
— Ты видела страшный сон, доченька. Пойди и успокойся.
— Замуж ей надо, — сказал он своей жене Гекубе, когда Кассандра
ушла. — Пусть приложит своё пылкое воображение к чему-нибудь
дельному, а то ведь и с ума так сойдёт.
— Она слишком часто бывает в храме Аполлона, — добавила
Гекуба. — Морочит он ей голову. Ему-то всё шутки, а девочка наивная —
верит. А от всех этих пророчеств действительно недолго сойти с ума.
Гекуба помрачнела. Приам обнял её.
— Я понимаю, о чём ты, — сказал он.
Слова Кассандры о горящей Трое напомнили Гекубе её давний сон
о том, что она родит факел, от которого сгорит весь город. После этого она
родила сына. Приам тогда поверил предсказанию, и мальчика теперь уже
не было в живых.
— Скоро годовщина того дня, — сказал Приам. — Устроим
спортивные игры в память о нём. Спорт лучше всего отвлекает от разных
дурных мыслей.
Кассандра выбежала в сад, налетев на своего старшего брата Гектора.
— Гектор! — закричала она. — Я видела горящую Трою, захваченную
врагами!
Гектор обнял сестру и ласково ответил:
— Трою невозможно захватить, её стены построил сам Посейдон.
Посмотрел бы я на тех, кто попытался бы нас победить. Такое разве только
Гераклу было под силу, но это было давно — сейчас мы стали гораздо
сильнее.
Кассандра вырвалась из его объятий и снова побежала в храм
Аполлона.
Бог по-прежнему лежал на кушетке, перебирая струны кифары.
— Мне никто не верит! Я так несчастна! — плакала Кассандра.
— Ясновидение ещё никого не сделало счастливым, — сухо ответил
Аполлон. — Я тебя об этом предупреждал. Поэтому боги и не учат людей
ясновидению. Для тебя я сделал исключение и был, видимо, не прав.
Впрочем, я никогда не обещал, что твоим пророчествам кто-то поверит. Я
и не мог бы такого допустить, ведь я такой же порядочный бог как ты
порядочная девушка.
Суд Париса
Роса заблестела под первыми лучами восходящего солнца, лёгкий
шелест листвы, сливаясь со щебетом ранних пташек, создавал симфонию
просыпающегося дня. Юный пастушок вывел на поляну своих овечек
и присел на моховую кочку под деревом.
Для полноты картины не хватало только, чтобы пастушок заиграл
на свирели.
Он достал из сумки свирель и уже приложил её к губам, как вдруг его
челюсть отвисла, глаза округлились, а свирель выпала из рук.
Отовсюду вокруг полилась божественная музыка, из сгустившегося
перед пастушком блестящего разноцветными блёстками и благоухающего
ароматами всех времён года тумана появились три богини и начали,
медленно танцуя, раздеваться. На плечо до смерти растерявшегося
пастушка успокаивающе легла чья-то ладонь, и чей-то красивый
и уверенный голос сказал:
— Спокойно, Шурик!
Пастушок весь сжался, не в силах обернуться и посмотреть на того,
кто это сказал, и не в силах оторвать взгляд от божественного зрелища,
разворачивавшегося перед ним, а сказавший «Спокойно, Шурик!» присел
рядом и несколько игривым тоном продолжил:
— Тебя ведь зовут Шуриком, не так ли?
— Парисом, — с трудом шевеля языком, ответил пастушок. —
Александром тоже можно.
— Так, разговаривать ты, значит, ещё можешь — это хорошо. Так вот,
Саша, не пугайся: это ещё не белая горячка, а финал первого олимпийского
конкурса красоты. Богини, которых ты сейчас видишь, несколько лет
готовились к этому событию и предстали перед твоим судом на вершине
физической и божественной формы. Тебе доверена великая честь, которой,
поверь опытному педагогу, позавидовал бы любой подросток твоего
возраста. Ты должен выбрать из трёх предложенных кандидаток самую
красивую богиню. Критерии остаются на твоё усмотрение. Трогать можно.
Но предупреждаю, к выбору следует подойти крайне ответственно. Твоя
избранница будет очень благодарна, и ты сможешь до конца своих дней
рассчитывать на благосклонность одной из богинь. А благосклонность
богини штука серьёзная. Так что смотри не ошибись.
— А остальные две не обидятся?
— Ах, ну что ты!
Между тем богини, тела которых уже совсем ничего не прикрывало,
дефилировали перед смущённым и растерянным судьёй. Гера, проходя
мимо Париса, покровительственно погладила его по голове и как бы
невзначай спросила:
— Александр, ты хотел бы править всей Азией?
«Собачья работа, — промелькнуло в голове у Париса. — Тут иной раз
с двумя козлами не знаешь, как справиться».
Афина прошагала мимо него небрежной, но при этом напоминающей
строевой шаг поступью и, по-товарищески хлопнув его по плечу, сказала:
— Такому герою, как ты, не помешала бы удача в любых битвах,
не правда ли?
Добродушный Парис, представитель самой мирной профессии,
содрогнулся, представив себя на поле брани, с окровавленным мечом,
стоящим над грудой убитых им врагов. Иной раз кажется удивительным,
насколько всезнающие боги плохо себе представляют потребности простых
смертных. Видимо, самих богов вводит в заблуждение их кажущееся
сходство с людьми, и они судят о них по себе.
Легко, как бабочка, подпорхнула к Парису Афродита и, нежно проведя
ладонью по его щеке, прошептала:
— Познакомить тебя с самой красивой девушкой мира? Она полюбит
тебя, я обещаю.
В руке у Париса оказалось отливающее золотом яблоко с ленточкой
на черенке.
— Это приз, — сказал всё тот же игривый голос за спиной. —
Передаю на ответственное хранение. Судьба мира и твоя судьба в твоих
руках. Отдай это яблоко своей избраннице.
Богини закончили танец и встали в ряд перед Парисом. Голос у него
за спиной торжественно объявил:
— Сейчас наш самый объективный и непредвзятый судья вручит
заслуженный приз самой красивой богине!
Божественный оркестр заиграл туш.
Александр неуверенным шагом медленно подошёл к конкурсанткам
и протянул яблоко Афродите. Та запрыгала от радости, обняла Париса и,
расцеловав его в обе щеки, шепнула:
— Спасибо, красавчик! С меня причитается.
Остальные две богини вяло похлопали. Гера неприветливо взглянула
на пастушка и буркнула сквозь зубы:
— Я тебя запомню, засранец!
Афина же, неестественно широко улыбнувшись, прошипела:
— Сдохнешь как собака!
Афродита, купаясь в лучах славы и в ненавидящих взглядах
конкуренток, закрыла глаза и смачно, медленно, с громким хрустом
надкусила яблоко. Лицо её перекосило: какая кислятина!
Под бравурную божественную музыку богини исчезли в сгустившемся
сверкающем и благоухающем тумане.
Александр закрыл лицо руками и пригнулся.
— Что это с тобой, Саня? — тот же голос, что во время конкурса давал
советы, прозвучав гораздо будничнее без музыкального сопровождения,
вывел Париса из оцепенения.
Он оторвал руки от лица и наконец решился посмотреть
на собеседника. Тот ещё сидел под деревом, расправляя перья на своих
крылатых сандалиях.
— Если ты ещё не понял, я Гермес, посланник богов, — представился
он. — Так что это ты вдруг скукожился?
— Я… ничего, — промямлил Парис. — Эта брюнетка сейчас так
посмотрела… Вы же обещали, что они не обидятся.
— Разве? Помнится, я дословно сказал: «Ах, ну что ты, ещё как
обидятся!» Так ты поэтому сейчас в ладошки спрятался? Думал, Гера
превратит тебя в паука, а Афина раздавит пяткой? Глупенький! Это ты
детских сказок переслушал. Богиня, конечно, может превратить в паука
в гневе или в припадке ярости, но сейчас-то это не ярость и не гнев,
а лютая, беспощадная ненависть. Они теперь не успокоятся, пока
не уничтожат не только тебя, но и твою семью, всех твоих близких, родных,
всё, что тебе свято и дорого. Это может занять довольно долгое время. Да
ты не расстраивайся. Тебе-то, смертному, что терять? Ну, будет твоя жизнь
на пару десятков лет короче, зато насколько интереснее! Про тебя,
наверное, даже трагедию напишут… или комедию, — поспешно
поправился Гермес, заметив испуг на лице Александра.
Парис попытался улыбнуться.
— Но ведь из этого ничего не выйдет, — сказал он. — Я подкидыш.
У меня нет ни родителей, ни близких, и ничего священного или дорогого я
в жизни и в руках-то не держал.
— Ну, тогда тебе и подавно нечего терять. Только, поверь опытному
антропологу, родители есть у каждого, и даже самым отъявленным
негодяям что-нибудь да свято. Ты ещё слишком молод, чтобы знать, что
у тебя есть, а чего нет. Вот когда всё это выяснится, тогда и придёт время
жестокой мести. Кстати, извини моё любопытство, Сашок, а зачем тебе
любовь ещё какой-то девушки? Не могу представить, что такой
симпатичный юноша, как ты, страдает от недостатка женского внимания.
Александр смущённо опустил глаза и покраснел:
— Ну, я встречаюсь, конечно, с одной… Но там ничего серьёзного…
— Понятно, — с улыбкой сказал Гермес и взлетел.
Он начал было поворачивать в сторону Олимпа, но, поднявшись над
деревьями, заметил идущую по лесу нимфу Энону и спустился, чтобы её
поприветствовать.
— Привет, Гермес, — озабоченно ответила Энона. — Ты не видел
Париса?
— А зачем тебе понадобился Парис? — игриво подмигнув, спросил
посланник богов.
Энона посмотрела на него удивлённо и даже несколько обиженно:
— Как зачем? Он мой муж.
Гермес покачал головой и, подумав мгновение, серьёзно ответил:
— Нет, Энона, твоего мужа я не видел.
После этого он попрощался с нимфой и полетел к Олимпу.
Стрелы Эрота
Вечерело. Закатное солнце освещало Олимп розоватыми нежаркими
лучами. Гера с Афиной сидели на ступенях дворца Зевса и грызли орехи.
Вообще-то они никогда не были подругами, но в последнее время их часто
видели вместе.
Боги уже расходились по дворцам, готовились к отдыху после дневных
трудов. Где-то за углом нарушил вечернюю тишину звон доспехов бога
войны Ареса, возвращавшегося с какой-то междоусобной стычки.
— А Гефест-то опять на всю ночь куда-то умчался, — довольно громко
сказала Гера, как бы между прочим.
— Ах, как жаль его красавицу! — с притворным чувством
воскликнула Афина.
После суда Париса они обе называли Афродиту не иначе как
красавицей.
— Да, пропадают её прелести без мужской ласки, — согласилась
Гера. — Уж как она страдает, бедняжка, как изводится! Надо будет
попенять моему сыну, чтобы он уделял ей больше внимания.
Звон доспехов на несколько секунд умолк, а потом послышался снова,
но уже тише. Перед богинями появился Арес. Он, неуверенно ступая,
подкрался к дворцу Гефеста, приоткрыл дверь и застенчиво сказал: «Я
к кузнецу… Он мне меч должен сковать». Богини безразлично пожали
плечами.
Арес боком просочился в полуоткрытую дверь и быстро пошёл
в спальню Афродиты. Та полулежала на кровати, изящно отставив босую
ножку.
— Я к Гефесту, — краснея, повторил Арес. — Он мне меч… А его нет.
— Нету его, — подтвердила Афродита, лениво растягивая слова.
Она склонила голову набок, кокетливо взглянула на неожиданного
гостя хитрющими глазами и, накручивая локон на пальчик, спросила:
— А что?
Сразу после захода солнца уже засыпавший Олимп разбудил дикий
визг, сливающийся с грязной руганью. Ошарашенные боги выбегали
на улицу и тянулись к дворцу Гефеста, откуда и доносились вопли. Дверь
была раскрыта, у входа всех встречал хозяин дворца и с коварной улыбкой
приглашал пройти в спальню Афродиты. Зрелище, которое там увидели
боги, никого не оставило равнодушным: над кроватью висела сеть, свитая
из тончайших, почти невидимых, но очень прочных металлических нитей,
а в ней барахтались голые Афродита и Арес. Афродита в голос ревела,
а Арес только вращал глазами и скрежетал зубами от бессильной злобы.
— Вы только посмотрите, боги добрые, что моя благоверная
вытворяет, стоит мне из дома уйти! — разглагольствовал Гефест.
— Мещанин! Ревнивая скотина! — сквозь слёзы выла Афродита. —
Ничего не было! Мы только целовались!
Но её слёзы ни у кого не вызвали жалости — только смех.
— Ты хоть успел чего-нибудь? — давясь от хохота, спросил Ареса
Гермес.
— Перестань! — одёрнул его Аполлон, сам, впрочем,
не сдерживавший смех. — Что ты его изводишь? Ему и так плохо.
— Разве плохо? Я бы сейчас с удовольствием поменялся с ним
местами.
— Ты что! Стыд-то какой!
— Не понимаю, чего тут стыдиться.
В дверях показалась Афина. Она была единственной богиней,
решившейся посмотреть на непристойное зрелище. Любопытство
и желание насладиться позором Афродиты пересилили общественные
предрассудки. Впрочем, войдя, она тут же вскрикнула и закрыла лицо
руками.
— Завидуешь, стерва! — крикнула на неё Афродита.
— Чему тут завидовать? — ответила Афина.
Вечная ошибка, свойственная не только лишь богам: всякому хочется
возбуждать в других зависть, но стать объектом чьей-то зависти вряд ли
кому-то хочется. Афродита и сама понимала, что зависть других богинь
ничего не принесёт, кроме неприятностей, но и теперь бы не отказалась
от кислого яблока, вручённого ей Парисом.
Свистнула тетива, и золотая стрела со звоном отскочила от доспехов
Афины. Та рассерженно обернулась и, найдя взглядом спрятавшегося
за спиной Аполлона Эрота, показала ему кулак.
В спальню вошёл Посейдон и возмущённо потряс трезубцем.
— Что же ты вытворяешь, пена ты морская! — заругался он
на Афродиту. — Совсем срама не боишься!
— Это не я, — рыдала Афродита, — это всё Эрот — гадкий,
пакостный мальчишка! Он меня подстрелил.
— Ладно, кончай уж это дело, — обратился к Гефесту Посейдон, —
не позорься. Тут же дети, — Посейдон кивнул на Эрота, — а ты этакую
порнографию распространяешь.
— А я, может, моральную компенсацию требую.
— Арес заплатит — отпусти его.
— А ну как не заплатит? Я его отпущу, и поминай как звали.
— В этом случае я за него заплачу. Я-то от тебя убегать не стану.
Гефест было задумался, но вдруг снова свистнула тетива. Гефест
вздрогнул и с интересом посмотрел на Афину.
— А ведь знаешь что… — сказал он ей, неожиданно заулыбавшись.
— Не подходи! — пробормотала Афина, судорожно ища у себя на боку
меч. — Стой, животное! Не приближайся!
Но шаги Гефеста становились всё быстрее. Афина заверещала
и бросилась бежать. За ней опрометью кинулся Гефест. Им вслед смеялись
все, даже Афродита, только у неё это был смех сквозь слёзы.
День рождения Париса
Вечером, вернувшись со стадом на скотный двор, Парис застал там
своего хозяина Агелая, разговаривающего с царскими слугами.
— Царь забирает нашего лучшего быка, — сказал Парису Агелай.
— Завтра будут спортивные состязания в память об умершем
царевиче, — пояснил один из слуг. — Главным призом будет этот бык.
Кстати, вы все тоже приглашены.
— Жалко быка, — сказал Парис. — Но за приглашение спасибо. Это
будет мне хороший подарок на день рождения. Я ещё никогда не был
на спортивных состязаниях.
Как раз завтра Парису исполнялось восемнадцать лет.
Он сидел на траве на берегу ручья и играл на свирели. Когда он
замолкал, было слышно тихое и монотонное журчание. Тусклый лунный
свет освещал лицо Эноны, лежавшей рядом, положив ему голову на грудь.
— Не ходил бы ты завтра ни на какие состязания, — сказала Энона. —
Мы и тут славно отпраздновали бы.
— Тут? Как год назад? Всё время одно и то же?
— А какое тебе нужно разнообразие? — спросила Энона, обняв
Париса. — Хочешь, я тебе ребёночка рожу?
— У тебя всё время одно на уме. А ведь кругом столько интересного!
Мне завтра восемнадцать, а я ничего в мире не видел, кроме овец да коров,
ничего не совершил. Не то что на стадионе — в городе ни разу не был.
Неужели я всю жизнь так проживу? Неужели мне такое богами
предписано?
— Нет, — грустно ответила Энона, — тебе предписано не это. Потому
я и не хочу, чтобы ты завтра уходил. Это не просто интуиция, ты же
знаешь: все боги хоть немного способны предвидеть будущее, могу это и я.
И я предвижу, что если ты завтра уйдёшь, то уже никогда не вернёшься, я
чувствую, что с этого начнётся большая беда, которая погубит и тебя
и меня.
Парис грустно усмехнулся:
— А хотя бы и так. Если уж боги так для меня определили, мне ли их
поправлять? Пусть будет, как они хотят.
Энона посмотрела на него пристальным, удивлённым и преданным
взглядом:
— Так ведь и я тоже богиня! Сделай, как я хочу.
Парис только улыбнулся этим её словам. Конечно, она богиня —
маленькая сельская нимфа. Куда ей тягаться с тремя олимпийскими
вседержительницами, воле которых с последнего времени был подчинён её
парень. На что хватит её всемогущества? На пастушье счастье, долгую
и однообразную жизнь среди овец и коров, на смерть в глубокой старости
среди множества детей, внуков и правнуков. Вот предначертание от богини
Эноны. Но Париса ждёт другое предопределение: любовь самой красивой
в мире женщины, гибель всего святого и дорогого, короткая, но интересная
жизнь и вечная слава. Вот олимпийское предначертание. И Энона хочет,
чтобы Парис из трёх самых знаменитых богинь выбрал четвёртую,
безвестную?
И Парис не свернул с проложенного перед ним богами тракта
и благочестиво пошёл по нему.
Среди толпы зрителей, тянувшихся к стадиону, подобно скале
в бурном море стоял высокий и красивый мужчина с надменным,
но одухотворённым лицом. Не замечая толкавших его людей, он смотрел
поверх голов, что легко позволял его высокий рост, и выискивал взглядом
кого-то.
Нечаянное течение вдруг подхватило Париса, оторвало от Агелая и его
сыновей и, протащив в сторону, прибило прямо к мужчине-скале, который
перестал осматривать толпу, скользнул взглядом по Парису, крепко взял его
за плечо, вырвал из потока и спросил:
— Ты пришёл за быком?
Ошарашенный Парис пробормотал что-то невнятное, и высокий
красавец, продолжая держать его за плечо, двинулся к стадиону,
но не к главному входу, а поперёк движению толпы к какой-то боковой
двери. Он шёл привычным неспешным, но широким шагом, не семенил,
как все вокруг, не толкался, не останавливался и не пропускал никого, он
просто не замечал людей вокруг и шёл так, будто на площади перед
стадионом были только он и Парис. А людские потоки огибали его как
неодолимое препятствие. Никому и мысль не приходила оттеснить его,
встать у него на пути или хоть как-то задержать его движение.
Парис не успел понять, как это получается, когда они оказались
в тёмном и прохладном помещении под трибунами. Незнакомец осветил
комнату, и стало видно, что она небольшая и совершенно пустая. Шум
стадиона был здесь приглушён, но всё же хорошо слышен. Незнакомец
теперь уже внимательно осмотрел Париса и спросил:
— Драться умеешь?
Если бы этот вопрос задал пастуху кто-то неизвестный в лесу или
на поле, то надо было бы по обстоятельствам сразу бить в морду, или
убегать, или отдать всё, что он потребует. Но сейчас в голосе
спрашивающего Парис не услышал ни угрозы, ни издёвки, будто он
спрашивал, как Париса зовут или сколько ему лет. «Странные тут люди —
городские», — подумал Парис и гордо ответил:
— Однажды на моё стадо напали разбойники, и я их всех победил.
— Вот как? — переспросил незнакомец без удивления, без недоверия,
без зависти и даже без интереса. — И много их было?
— Двадцать, может, пятьдесят. Я не считал, знаете ли.
— Знаю, — так же спокойно и без выражения ответил незнакомец. —
И сколько их было, я знаю, просто хотел сверить наши наблюдения.
Хорошо, что у тебя есть воображение. А теперь покажи, как ты дерёшься.
Парис, не понимая, чего от него хотят, раздвинул ноги и выставил
перед собой кулаки.
— А вы кто? — решился наконец спросить он.
Незнакомец деловито осмотрел Париса, ногой подвинул его ступни,
наклонившись, поправил положение коленей, за плечи повернул его корпус.
— Твой тренер, — буркнул он. — А теперь ударь меня.
Такой просьбы Парису ещё слышать не приходилось. Он плохо
представлял себе, как можно ударить такого солидного и наверняка
благородного господина, но и отказаться он не мог — и сперва не очень
сильно стукнул тренера в плечо. Тренер не вздрогнул и, казалось, вообще
не заметил, что его ударили. Тогда Парис, замахнувшись сильнее, ударил
его в другое плечо, но тренер и на это никак не отреагировал, и тогда Парис
решился ударить его в лицо, но кулак налетел на ладонь тренера, который
подставил её так быстро, что Парис даже не понял, откуда она взялась.
— Не очень плохо, — сказал тренер, — но всё это надо делать гораздо
резче. — Тут он так дёрнул Париса за руку, показывая, как резко надо бить,
что чуть не оторвал её. — И запомни, как надо стоять, это самое главное,
остальное само получится. Противников у тебя будет, правда, не пятьдесят
и не двадцать, но это и не сельские разбойники, так что соберись как
следует.
— Да вы что! — закричал Парис и бросился к выходу, но тренер,
не сдвинувшись с места, поймал его и вернул обратно.
— Ты же пришёл за быком, — по-прежнему бесстрастно сказал он,
наматывая на кулаки Париса кожаные ремни. — Ты думаешь, его отдадут
тебе даром?
— Нет, вы не поняли, — забормотал Парис, — я только посмотреть
пришёл. Отпустите меня на трибуну.
Но было уже поздно: одна из стен комнаты вдруг раскрылась, и Парис
увидел залитую солнечным светом арену стадиона. Какая-то сила толкнула
его туда, и он, обгоняя собственные ноги, выбежал на середину арены. Над
взревевшим стадионом раскатисто прозвучало его имя. Негаданно
пастушок искупался в славе, как щенок в холодной воде. Но не успел он
этого осознать, как стадион взвыл ещё громче и над ним прогремело другое
имя: «Деифоб!»
Это был сын царя Приама, один из самых славных воинов Трои.
«Всё!» — подумал Парис, пожалев о своём последнем дне рождения
и о том, что не послушал вчера мудрую Энону.
Царевич подошёл к нему, презрительно осмотрел и насмешливо
спросил:
— Тебя сразу убить или сперва помучить?
Парис ничего не ответил и только принял стойку, которой его только
что учили.
Первый удар попал по локтю Париса, который тот неизвестно как
успел подставить на пути кулака противника, от второго удара Парис
отклонился так резко, будто его дёрнули за ухо. Время для него вдруг
замедлилось, и то, что для зрителей продолжалось пару секунд, для него
тянулось томительными минутами. Его кулак судорожно дёрнулся
и налетел на щёку Деифоба. Удивление отразилось на лице богатыря.
— Да ты ещё и дерёшься! — вскричал он и тут же получил новый удар
в челюсть.
Удивление сменилось яростью, но после третьего удара лицо
противника стало равнодушным и задумчивым, Деифоб потерял интерес
к происходящему, он посмотрел сквозь Париса и повалился на спину.
Стадион взвыл. Подбежавшие служители унесли Деифоба.
Не успела ещё отхлынуть волна славы, внезапно обдавшая безвестного
пастушка, как над стадионом прогремело ещё более страшное имя:
«Гектор!» При этом слове стадион заревел ещё громче, а Парис снова
попрощался с жизнью. Гектор был старшим сыном царя Приама и самым
могучим героем Трои, а может быть, и всего мира. Победить его
не удавалось ещё никому. Вот когда бы Парису пригодился подарок,
который ему предлагала Афина. Но теперь на помощь Афины рассчитывать
не приходилось. Он просто встал в преподанную стойку, закрыл голову
локтями и зажмурился.
Из оцепенения его вывела резкая боль в кулаках. Открыв глаза, Парис
увидел, как красивое и мужественное, будто высеченное из мрамора лицо
Гектора теряет форму и превращается под ударами его кулаков
в неэстетичное кровавое месиво. Но Гектор был настоящим богатырём:
получив столько ударов, сколько хватило бы, чтоб убить пятерых, он
не только не умер, но даже остался на ногах, правда, защищаться уже
не мог. Увидев это, царь велел прекратить бой, и поспешно подбежавшие
работники подхватили и унесли со сцены главного героя, за несколько
секунд превратившегося в реквизит.
Остальных героев Парис уже не боялся. Поняв, что в драке ему ничто
не грозит, он уже не закрывал глаза, отважно встречал всех, кто выходил
к нему на бой, и быстро укладывал их на арену, позволяя себе даже иногда
покуражиться: попрыгать вокруг противника или исполнить какой-нибудь
дурацкий танец, уворачиваясь от ударов.
Наконец, когда противников больше не осталось, он издал победный
клич, потонувший в рёве зрителей, и заплясал посреди арены, размахивая
кулаками над головой. Но радость его быстро была прервана. На арене
вдруг снова появился пришедший в себя Деифоб, на этот раз в руке его
был меч.
— Я тебе покажу, скотина ты безродная, как царских детей бить!
Без перерыва и без объявления началось соревнование по бегу.
За мчавшимся по арене Парисом бежал Деифоб, к нему присоединились
и другие избитые пастухом герои, желавшие отыграться за свой позор.
Но превзойти в беге Париса, улепётывающего от толпы озверевших героев,
никто в мире не смог бы. Им только и оставалось, что браниться, глотая
пыль, поднятую его пятками. Парис так увлёкся, что даже не услышал, как
царь Приам объявил конец гонки. Дисциплинированные герои тут же
остановились, а Парис продолжал бежать, пока не закончил круг и в силу
неумолимых законов геометрии не налетел на своих преследователей, и тут
уж от неизбежной расправы его спас только царь, велевший героям
отпустить его и на весь стадион провозгласивший: «Победил Парис!»
Шатаясь, пастух подошёл к царю и низко ему поклонился, а когда он
поднял голову, на ней лежал венок победителя.
— Сколько тебе лет? — улыбаясь, спросил его царь Приам.
— Сегодня восемнадцать стукнуло, — ответил Парис, сделав ударение
на слове «стукнуло».
— Восемнадцать, — повторил Приам уже более серьёзным тоном. —
Так у тебя сегодня день рождения? А кто твои родители?
— Я подкидыш. Агелай мне вместо отца. Это он меня нашёл.
— Агелай? — теперь уже совсем серьёзно переспросил царь и вдруг,
улыбнувшись, хлопнул Париса по плечу и сказал: — Иди со мной
во дворец — отметим твою победу и день рождения, и Агелая позовём.
— Агелая ко мне! — уже без улыбки велел он своим слугам.
Всю дорогу до дворца Деифоб шёл рядом с царским паланкином
и гундел:
— Что же это, папа! Ты простого пастуха победителем объявил. Он
детей царских бьёт, а ты его победителем! Это ж стыд какой!
— Конечно стыд, — спокойно отвечал Приам. — Царские дети
позволяют себя бить какому-то пастуху.
— Я не позволю, — ворчал Деифоб. — Зарублю его за это. Можно, а?
— Зарубишь, сынок? Это на каком же основании?
— На том основании, что я царский сын, а он пастух.
— Ошибаешься. Это вчера он был пастух, а сегодня он победитель. Он
сегодня от меня приз получил, а что ты от него сегодня получил — сам
знаешь.
— Папа! Дай мне утешительный приз: позволь его зарубить, и я сразу
утешусь.
Приам в ответ только рассмеялся, и в продолжение недолгого пути
Деифоб к нему больше не приставал.
Во дворце Приам провёл Париса к своей жене и дочерям. Как только
они вошли, Кассандра вскочила и закричала, показывая пальцем
на пастуха:
— Убейте его!
Приам осуждающе посмотрел на Деифоба, с готовностью
выхватившего меч, и строго сказал дочери:
— Ты бы хоть посторонних постеснялась!
— Но я же видела, — сквозь слёзы сказала Кассандра, — он принесёт
нам несчастье, мы все погибнем из-за него.
— Ах, ну что ты! — воскликнул Парис, цитируя Гермеса.
Этот неприятный разговор был прерван появлением Агелая. Главный
пастух, приведённый слугами, видимо, уже понял, в чём дело, и сразу
бухнулся в ноги Приаму, моля о пощаде.
— Ну давай, рассказывай, что ты сделал с ребёнком, которого тебе
восемнадцать лет назад отдали! — сурово обратился к нему царь.
И Агелай сбивчиво, постоянно причитая, ссылаясь на жену, детей,
трудное детство, природную доброту и прежние заслуги, рассказал о том,
что ровно восемнадцать лет назад ему было поручено убить
новорождённого царского сына, он отнёс мальчика в лес и бросил его там
на растерзание диким зверям, но когда через несколько дней он снова
пришёл к тому месту, то обнаружил, что мальчик жив: его вскормила
сердобольная медведица. Тогда Агелай не выдержал, забрал мальчика
к себе и вырастил Париса как собственного сына, никогда не говоря, кто его
настоящие родители.
— Вот ведь как, сынок, — сказал Приам, обращаясь к Парису, — когда
ты родился, было нам с твоей матерью пророчество, что из-за тебя
погибнет Троя. Некоторые, — тут он кивнул на Кассандру, — и сейчас так
думают, только всё это глупые суеверия, как я теперь вижу: ты уж
восемнадцать лет как жив, а Троя не погибла. И не погибнет никогда, если
будут у неё такие защитники, как ты. А тогда я пророчеству поверил. Есть
у нашего брата царя такой обычай: если надо избавиться от нежелательного
ребёнка, его отдают слугам и велят извести как-нибудь, а слуги всегда
относят ребёнка в лес, где кто-нибудь: волчица, медведица или пастухи его
находят, вскармливают, воспитывают и дают ему подобающее царскому
сыну образование. Так что ещё ни одному царю избавиться от сына таким
способом не удавалось. Но уж таков обычай. А мы, цари, вовсе не такие
изверги, как некоторые думают, и вовсе не так уж и любим казнить всех
подряд, и уж тем более убивать собственных детей. Просто положение
обязывает. А ведь знаешь, сынок, мы же эти состязания в твою память
проводили. В годовщину твоей смерти, как мы думали. И кто мог подумать,
что ты сам на них и победишь! Ты счастливчик, Парис, ты из тех, кто
гульнёт даже на собственных похоронах. Впрочем, какие теперь похороны!
Обними свою семью. Давайте праздновать!
Он обнял и поцеловал Париса, со слезами его поцеловала царица
Гекуба, брат Гектор обнял его с улыбкой на обезображенном лице — он уже
совсем не сердился, Деифоб поприветствовал его без особой симпатии,
но уже и без злобы. Только Кассандра долго не хотела к нему подходить
и всё плакала.
Вместо траурного пира во дворце устроили пир праздничный.
На радостях прощённый со строгим предупреждением Агелай напился
и весь вечер лез к Парису целоваться.
Меньше всех веселился сам виновник торжества. Он понимал, что
семья у него теперь появилась не случайно: она была нужна для страшной
мести, которую готовили ему и его родным рассерженные богини, и этот
день приблизил их месть. Но ведь всякий день приближает к смерти, а раз
так, то лучше уж пусть к ней приближают такие дни, как этот. Парис
не строил иллюзий, лёгкая победа не отбила ему разум: никакой он
не защитник Трои, и победил сегодня не он, а тот, кто управлял им во время
боя, — тот таинственный тренер. А он, Парис, Кассандра права, послан
на погибель Трое. И ему стало жаль и добродушного царя Приама,
и царицу Гекубу, и несчастную Кассандру, и мужественного Гектора, и даже
вздорного Деифоба. Они все обречены, но сделать ничего нельзя: такое уж
предопределение, такова воля богов, и изменить её не в силах ни он, ни
Кассандра, ни, наверное, сами боги.
Вечером Парис вышел из дворца в сад. Ему вдруг захотелось поиграть
на свирели, но, ощупав все складки одежды, он понял, что потерял свирель
в этой суете. «Наверное, так надо, — подумал он. — Ведь я уже больше
не пастух». Он осмотрелся. Вокруг между деревьями в ярком свете луны
стояли мраморные статуи, изображавшие богов. Среди этих статуй Парис
вдруг увидел своего тренера. Он опирался на длинный лук и надменно
глядел на своего ученика.
— Значит, выходит теперь, что я что-то вроде принца, — сказал Парис,
то ли обращаясь к тренеру, то ли к самому себе.
— Отчего же «вроде»? — отозвался тренер. — Принц и есть.
Парис вздрогнул от неожиданности. Конечно, он надеялся и очень
хотел поговорить с таинственным незнакомцем, но думал, что тот
не захочет с ним разговаривать, так высокомерно он смотрел.
— А почему вы мне сегодня помогали? — быстро спросил Парис.
— Одна знакомая богиня попросила.
— А у меня тоже есть одна знакомая богиня, — решился похвастаться
Парис, — даже три, то есть… А вы, наверное, сами бог?
— Наверное, бог, — едва заметно усмехнулся незнакомец.
Парис немного подумал, от волнения покусывая губы, а потом вдруг
ткнул себя пальцем в грудь и представился:
— Парис, можно Александр.
— Феб, можно Аполлон, — вновь усмехнувшись, передразнил его
тренер.
Парису стало стыдно, что он сам не узнал такого знаменитого бога.
Это могло бы быть простительно пастушку, но непростительно для
троянского царевича.
— Насколько это вообще возможно между богом и простым
смертным, — вдруг сказал Аполлон.
Парис вздрогнул и недоумённо на него посмотрел.
— Ты сейчас хотел предложить мне свою дружбу, но не знал, как это
сказать, — пояснил бог.
Парис оторопел:
— Да, действительно. А как вы это узнали?
Аполлон с досадой махнул рукой, вновь опёрся на лук и отвернулся.
Сизифов труд
— Так значит, ты говоришь, показатели хорошие? — переспросил
громовержец Зевс, скептически глядя на стоявшего перед ним Гермеса.
— Отличные, Кроныч, просто замечательные показатели.
— Ну да, ну да. Значит, урожайность, рождаемость,
производительность труда… Это мы всё рассмотрели, а как у нас обстоят
дела со смертностью? Ты об этом ещё не докладывал.
— Со смертностью… — Гермес немного замялся, но тут же бодро
ответил: — С ней тоже всё отлично. Низкая смертность, очень низкая.
— И насколько низкая? — продолжал выпытывать Зевс. — Конкретно,
сколько людей умерло за последний месяц?
Гермес смущённо отвернулся:
— Конкретных данных не поступало. Выходит, что последние месяцы
как бы никто и не умирает вовсе.
— И как это понимать? Смертные, которые не умирают, а только
размножаются, это нормально разве? Ты понимаешь, к чему это ведёт?
Гермес беспомощно развёл руками:
— Я-то тут при чём? Я за смертность не отвечаю. Этим Аид
занимается.
— А он что говорит? Ты его спрашивал?
— Я пытался с ним связаться и задать этот вопрос. Честно, пытался.
Но только без толку — его нигде не найти.
Зевс нетерпеливо постучал пальцами по подлокотнику трона:
— Ну так найди. Я его, что ли, искать должен!
Гермес поспешно откланялся и пустился на поиски властелина смерти.
Спускаться в подземное царство без крайней нужды Гермес не захотел
и решил для начала расспросить Персефону — жену Аида, которая в это
время как раз гостила у своей матери, богини плодородия Деметры.
Персефона проводила у неё каждое лето.
Деметра очень любила свою дочь и так тосковала, когда она
возвращалась к мужу в царстве мёртвых, что забрасывала все дела,
и многие замечали, что зимой земля почти ничего не родит.
Гермес застал богинь прогуливающимися в саду, бесцеремонно
присоединился к их разговору и как бы невзначай спросил Персефону, как
поживает её супруг.
— Так я его уже несколько месяцев не видела, — ответила богиня. —
Когда я собиралась, всё было в порядке. Он тогда тоже должен был
отправляться на землю, к какому-то царю. Кажется, к коринфскому. Я ещё
удивилась, что он лично идёт за каким-то смертным, обычно они сами
к нам являются, им только присылают повестку.
Гермес усмехнулся:
— К коринфскому царю, значит? Это к Сизифу-то? Ну, для него можно
сделать исключение. На него сам Зевс большой зуб имеет. Вы разве
не слышали эту историю? Про неё зимой весь Олимп судачил. Впрочем,
до царства мёртвых наши сплетни плохо доходят, а уважаемая Деметра
зимой вообще ничем, насколько я знаю, не интересуется. У Кроныча тогда
завязалась интрижка с одной нимфой. И вот когда они уж совсем было
поладили, врывается её папаша — божок мелкий, но темпераментный,
и отвешивает ему такого пинка по голому заду, что от вопля вся Эллада
содрогнулась. Вышел у них тогда разговор очень серьёзный. Пока Кроныч
добрался до перуна и успокоил папашу хорошей молнией, тот успел
столько всего ему растолковать, что наш громовержец после этого
несколько дней не являлся на собрания богов. Потом стали выяснять, кто
рассказал папе о приключениях его доченьки, и выяснилось, что это был
как раз коринфский царь Сизиф. Кроныч тогда сурово заметил, что
смертным не стоит лишний раз влезать в дела богов, а ябедам
и нарушителям мужской солидарности не место среди живых, и попросил
Аида взять дело под личный контроль.
Богини вежливо улыбнулись непристойной истории, но обсуждать её,
по крайней мере в присутствии Гермеса, не стали.
Выяснив то, что ему было нужно, Гермес отправился по найденному
следу Аида в Коринф. Пролетая над царским дворцом, он увидел Сизифа,
обедающего в кругу семьи, и заметил, что для покойника, которого Аид
ещё несколько месяцев назад собирался препроводить в свои владения,
царь смотрится подозрительно бодро.
Вскоре по вызову Гермеса прибыл бог войны Арес и устроил
во дворце основательный обыск. Заросшего, грязного и голодного Аида
нашли в подвале. Как только его развязали, он, забыв об олимпийских
приличиях и божественном хладнокровии, кинулся на грудь Ареса
и разрыдался. Его пытались расспросить, но он только всхлипывал
и причитал что-то невнятное. Такого страха и унижения брату Зевса ещё
никогда не доводилось испытать. Его быстро доставили на Олимп, где
местный врач Асклепий оказал ему первую помощь и сказал, что богу
ничто не угрожает, но он пережил слишком большое потрясение, и теперь
ему нужно пару месяцев отдохнуть и привести в порядок нервы.
В этом году лето закончилось необычно рано. Персефоне пришлось
срочно прервать каникулы и вернуться в царство мёртвых, чтобы замещать
там заболевшего мужа. Опыта у неё не было, поскольку Аид всегда вёл
дела сам, она только иногда наблюдала за этим, сидя рядом. Поэтому
Персефона волновалась сверх меры, путалась и делала ошибки. А работа
ей предстояла большая: сразу принять всех покойников за последние
несколько месяцев. Сидя на мужнином троне, она тщательно напускала
на себя суровость, отчего выглядела настолько комично, что даже
покойники, которым было, казалось бы, совсем не до смеха, часто
улыбались, приводя богиню в ещё большее смущение.
Кроме прочего, ей пришлось заняться делом Сизифа, который и на том
свете не давал богам покоя. Вызвав его, она старательно нахмурилась и,
пряча глаза от его прямого и нагловатого взгляда, сказала:
— Вы уже несколько месяцев как умерли, а похоронный обряд до сих
пор не проведён и положенные жертвы богам не принесены. Это
непорядок. Обычаи следует соблюдать, да и боги, не получая жертв, вас
держать тут не могут.
Сизиф взмахнул руками от возмущения:
— Ох уж моя жена! Стерва какая! Так-то, значит, она чтит мою
память! Боги по ней, значит, задаром работать должны! Мужа родного она
ни во что не ставит! Сами ведь знаете, что жёны вытворяют, только муж
за порог!
Персефона не знала, но, боясь показать некомпетентность, понимающе
кивнула.
— Ну уж я с ней разберусь! — продолжал бушевать Сизиф. — Вернусь
домой — такое ей задам!
— Из царства мёртвых нет возврата, — смущённо заметила
Персефона, повторяя с детства заученную фразу.
— Как же нету? — с недоумением спросил Сизиф. — Вы ж сами
каждый год отсюда к матушке своей, дай ей боги всяческого счастья,
на побывку ездите.
Персефона было открыла рот, чтобы что-то возразить, но никакое
возражение ей в голову не пришло. Часто затверженные с детского сада
истины на поверку оказываются полной ерундой. Может быть,
необратимость смерти тоже один из таких случаев. Ведь, действительно,
выходила же Персефона каждый год из царства мёртвых и возвращалась
потом обратно. Да и Сизиф смотрел так уверенно, что ей просто ничего
не оставалось, как только ответить:
— Ну только если совсем ненадолго. Вы там быстренько разберитесь
и возвращайтесь поскорее, пока никто не заметил.
— Да уж это понятное дело! — воскликнул Сизиф. — Никто ничего
не заметит: одна нога здесь, а другая там.
Последняя фраза, явственно напомнившая поговорку о человеке,
стоящем одной ногой в могиле, окончательно убедила наивную богиню.
Она отпустила Сизифа на землю, и он убежал действительно так быстро,
что не оставил у Персефоны никаких сомнений в своей оперативности.
Но возвращаться обратно он, естественно, не собирался. Эту аферу он
с женой задумал заранее и был рад, что в очередной раз так ловко надул
богов.
Зевс выключил ясновизор и сказал:
— Дурак он всё-таки, этот Сизиф. Пустым, бесполезным делом
занимается: богов гневит, от смерти бегает. Всё равно ведь последнее слово
будет за богами — на что рассчитывает?
Аид же до боли стиснул кулаки и, брызгая слюной, прошипел:
— Уж я позабочусь, чтоб ему на том свете сладко не было: такое
наказание придумаю, что люди вечно будут помнить про Сизифов труд!
Собрание богов
Под присмотром Асклепия Аид стал поправляться и через некоторое
время сам занялся делами подземного царства. То, что он увидел, его
совсем не обрадовало.
На следующем собрании богов он взял слово и сказал такую
пламенную речь, что многие присутствующие не смогли разобрать ни
слова. Страдания в подвале Сизифа и последовавшая болезнь отбили у него
олимпийское спокойствие и присущую богам надменную сдержанность.
Он топал, размахивал руками, срывался с крика на визг, вводя коллег
в смущение и недоумение.
— Ну что ты, братец! — попытался успокоить его Зевс, когда Аид
замолчал, то ли закончив, то ли собираясь с новыми силами. — Тебе
тяжело пришлось, мы сочувствуем и всё понимаем. Скажи только, чем мы
можем тебе помочь. Может, тебе материалы какие-то прислать? Или
хочешь, мы у тебя в подземном царстве гастроли Орфея устроим?
Аид опять заорал что-то неразборчивое.
— Спокойнее, брат! — дружелюбно сказал Зевс, дождавшись конца
речи. Кажется, громовержец был единственным, кто разобрал какие-то
слова разнервничавшегося бога. — Мы же решили эту проблему. Всё
в порядке: люди теперь снова умирают. Умирают ведь, а, Гермес?
— Как мухи мрут, Кроныч! — бодро отрапортовал посланник богов
и с готовностью протянул свиток со списком недавно умерших.
— Ну вот, — сказал Зевс, передавая его Аиду, — а ты беспокоишься.
Вот они, покойники, разве мало?
— И где они все?! — взвизгнул Аид.
— Война нужна! — закричал Арес, вскакивая со своего места. —
Будет война — будут и покойники!
— Сядь! — рявкнул Зевс. — Когда я давал тебе слово? Гермес,
объясни нам, куда деваются покойники, почему они не доходят до Аида.
Гермес неохотно поднялся со своего места и проворчал:
— А что сразу я? Что мне покойники? Рожаю я их, что ли? Успехи
медицины не по моей части.
— При чём тут медицина? — отмахнулся Зевс. — Мёртвых
воскрешать медицина ещё не научилась, это даже боги не всегда могут.
Гермес замялся, посмотрел на Аполлона, но, не получив от него
никакой поддержки, сказал, ковыряя пальцем стол:
— Ну вы же знаете Асклепия. Он парень умный и дело своё знает
и любит. Иногда только увлекается и теряет чувство меры. Кто ж его за это
осудит?
— То есть Асклепий воскрешает мёртвых? — резко спросил
громовержец, ставя Гермеса в тупик таким прямым вопросом.
Молчание Гермеса было достаточно красноречивым ответом. Зевс,
нахмурившись, включил ясновизор и быстро просмотрел, чем занимался
самый известный в Элладе врач Асклепий последнее время. Сомнений
не было: доктор вопреки всем обычаям и предписаниям вмешивался в то,
чем разрешается заниматься только богам: в вопросы жизни и смерти. Он
воскрешал мёртвых, и те, кто уже был предназначен Аиду, с его помощью
успешно уклонялись от последнего путешествия в подземное царство.
— Ишь ты, Прометей выискался! — возмутился Зевс, расчехляя
перун. — Гуманист проклятый!
Аид вскочил и снова начал было возмущённо причитать, но раскат
грома остановил его. Молния пронеслась от перуна Зевса вниз, на землю.
Громовержец сверился с ясновизором и удовлетворённо вздохнул: «Ну вот
и нет Асклепия!»
Аид сел, но теперь вскочил Аполлон.
— В чём дело? — строго спросил Зевс.
— Асклепий мой сын!
— Да что ты говоришь! — с издевательским притворством воскликнул
громовержец. — Воспитывать детей надо! Объяснять, что можно, а что
нельзя. А то ведь совсем распустились! Если люди умирать перестанут, то
чем же они от богов будут отличаться? Всё, собрание закончено. Налей! —
Зевс отвёл в сторону руку с пустым кубком. — Да не ты! — капризно
крикнул он, отдёргивая кубок, когда его дочка Геба подошла к нему
с кувшином нектара. — Пусть Ганимед нальёт!
Мальчика Ганимеда Зевс недавно притащил из Трои на Олимп,
обожествил, сделав его детство вечным, и всё никак не мог ему
нарадоваться.
Отхлебнув, громовержец встал и, опираясь на плечо Ганимеда, пошёл
к себе во дворец. До слуха богов донеслись его слова: «Ганимед, а ты уже
когда-нибудь видел голого мужчину?»
Гера с ненавистью посмотрела им вслед.
Собрание закончилось, и боги разошлись. Один лишь Аполлон
остался на месте и тупо глядел перед собой.
Удивительное дело: самый некрасивый из всех богов — Гефест,
от которого даже родная мать отвернулась, был женат на красавице
Афродите, а самый красивый бог — Аполлон не только не был женат,
но и из всех богов, пожалуй, был самым неудачливым в любви.
Отпугивало ли девушек его высокомерие, или каждая из них считала, что
у Аполлона уж таких, как она, десятки, а у него в результате обычно никого
и не было. Лишь изредка ему, казалось, улыбалось счастье, но оно было
скоротечно, как молния, лишь на одно мгновение освещающая черноту
затянутого тучами ночного неба.
Плодом такой скоротечной любви был Асклепий — единственное
воспоминание о красавице Корониде. Она любила Аполлона совсем
недолго. Даже по человеческим меркам недолго. И когда она его бросила,
он её убил. А теперь не стало и Асклепия.
На бессильно повисшую руку Аполлона легла мягкая женская ладонь.
С трудом подняв глаза, он увидел стоящую перед ним Геру. Если бы
не печальные мысли, полностью его занимавшие, он бы удивился: Гера
неприязненно относилась к внебрачным детям Зевса и обычно
с Аполлоном не разговаривала, только очень сильные переживания
могли бы её заставить преодолеть эту неприязнь.
— Это ужасно, Аполлон, — сказала она. — Лишиться сына из-за
каприза свихнувшегося извращенца, который ради смеха размахивает
перуном направо и налево, будто это какая-то игрушка.
— Я убью циклопов, которые сковали этот проклятый перун, —
с трудом шевеля губами, произнёс Аполлон.
Гера пожала плечами:
— Я понимаю твой гнев, но разве циклопы виноваты? И перун
не виноват, а виноват тот, кто им пользуется. Его и надо наказывать.
Аполлон с недоумением посмотрел на Геру, а та, ответив
многозначительным взглядом, продолжала:
— Было время, когда он был великим богом. Время перемен, войн,
катастроф, битв с титанами и гигантами. Но это великое время давно ушло.
Бывший победитель заплыл жиром, обленился и выжил из ума. Он уже
не хочет ни войн, ни перемен, он хочет только пьянствовать, издеваться над
своими ближними и развратничать с кем попало. Богинь ему мало,
смертных женщин тоже мало, он уже и скрываться перестал — прямо
на священный Олимп притащил этого троянского мальчишку.
Троянского! — При этом слове лицо Геры перекосилось от ярости, при нём
ей сразу вспомнился оскорбивший её Парис. — Ненавижу троянцев! —
вырвалось у неё.
— И что? — с безразличным недоумением спросил Аполлон.
— Что?! Ты спрашиваешь что? Ты, его лучший сын?! Твой дед Крон
не спрашивал, что ему делать с его отцом, Ураном, а Зевс не спрашивал,
что ему делать с его отцом.
— Серпом по яйцам и в Тартар4, — всё таким же безразличным тоном
ответил Аполлон. — Ты предлагаешь устроить заговор?
— Заговор! — яростно прошипела Гера. — Свяжем, оскопим,
отправим в Тартар. Ты займёшь его место. Никто не станет нам мешать!
Его все ненавидят. Но слишком многих к заговору привлекать не будем.
Хватит нас и Фетиды.
— Фетида? Она-то при чём?
— Она Зевса больше всех ненавидит. Когда она ему отказала, он
насильно выдал её замуж за смертного. Теперь она только и думает, что
о мести. Пусть отвлечёт его. Он-то о ней ничего не подозревает.
— Откуда ты всё это знаешь?
Гера мрачно усмехнулась:
— Я многое знаю, Аполлон.
Женихи Елены
Весть о совершеннолетии самой красивой девушки в мире разнеслась
по Элладе. Все неженатые цари и царевичи отправились в Спарту к царю
Тиндарею, чтобы попытать счастье в качестве жениха прекрасной Елены.
Тиндарей принимал всех, день за днём не прекращался пир у него
во дворце. Гостеприимство Тиндарея ни у кого не могло вызвать нареканий,
но сам он был мрачен и неразговорчив. Вино и кушанья на столе
не иссякали, но несчастное, извиняющееся выражение не сходило с лица
хозяина, а среди гостей росло недовольство: за всё время сватовства никто
из них ни разу не увидел красавицу Елену, а Тиндарей упорно не хотел
говорить о её замужестве, никак не давал понять, кого он хочет видеть
своим зятем. Еда и вино уже не лезли в рот женихам, и чем больше они
нервничали, тем несчастнее становилось лицо Тиндарея. Когда гости
спрашивали его о дочери, он отвечал уклончиво, но неизменно вежливо.
Лишь раз сорвался: когда один из женихов, пытаясь польстить Елене и её
отцу, стал перечислять ходившие по Элладе легенды о её красоте и среди
прочего упомянул лебединую поступь, Тиндарей вдруг стукнул кулаком
по столу, вскочил и закричал:
— Неправда! В ней нет ничего лебединого!
— Но это же только поэтический образ, — растерянно возразил жених.
Тиндарей густо покраснел, опустился на своё место и пробормотал
извиняющимся голосом:
— Конечно, я это понимаю. Поэтический образ. Просто я… не люблю
лебедей.
Короткое время все молчали, потом заговорили снова, но уже не так
громко. Тосты и речи прекратились, все только мрачно ели, пили
и тихонько между собой бранили хозяина.
Одиссей — царевич с острова Итака сидел в стороне и думал о том,
что не так уж ему нужна эта Елена, которую он ни разу не видел, что это
общество ему уже настолько опротивело, что окажись он среди женихов
ещё раз, то уж точно не сдержался бы: взял бы лук и перестрелял их всех,
и что поведение Тиндарея странно и подозрительно, и надо бы узнать,
в чём тут дело. Стоило ему это подумать, как Тиндарей вдруг сам пробежал
мимо него и, странно подмигивая, шепнул не своим голосом: «Одиссей,
зайди ко мне — надо поговорить». Сказав это, он поспешно смешался
с толпой и пропал. Удивлённый царевич поднялся и пошёл к Тиндарею.
Когда он вошёл к царю, тот посмотрел на него с таким удивлением
и испугом, будто вовсе не ожидал его увидеть. Одиссей смущённо стоял
в дверях и ждал, пока тот заговорит, но Тиндарей молчал, и Одиссею
пришлось начать самому. В конце концов, он и так хотел поговорить
со странным папашей.
— Тиндарей, объясни, наконец, почему ты прячешь от нас Елену. Если
ты не хочешь выдавать её замуж — так и скажи, и мы разъедемся по домам.
Не может же всё это вечно продолжаться. Если не знаешь, кого из нас
выбрать, — устрой испытание, как это всегда делается.
Губы Тиндарея задрожали. Казалось, он готов был расплакаться.
— Хорошо, что ты зашёл, Одиссей. Наверное, я должен кому-то всё
рассказать, а ты мне кажешься единственным разумным человеком в этой
банде. Конечно, я хочу, чтобы Елена вышла замуж, но страшные
пророчества не дают мне покоя, и я не знаю, что мне теперь делать. Ещё
когда она была девочкой, мне предсказали, что её похитят и из-за этого
случится великая война, долгая и кровопролитная.
— Ну, это-то пустяки, — улыбнувшись, ответил Одиссей. — Все ведь
знают, что её уже похищал Тезей, а её братья пошли на Тезея войной
и освободили Елену. Вот тебе и похищение, и война. Так что старое
пророчество, о котором ты говоришь, уже сбылось, и бояться больше
нечего.
— Это не то, — возразил Тиндарей. — Кастор и Полидевк
действительно отправились тогда вслед за Тезеем, но дома его не застали,
а воевать с ними никто не собирался, и Елену отдали без боя. Так что, как
видишь, никакой войны тогда не было, тем более долгой и кровопролитной.
Она нам только предстоит.
— Ну, пророчества не всегда следует понимать буквально… —
возразил было Одиссей, но Тиндарей только помотал головой, показывая,
что он всё-таки понимает пророчество буквально, и продолжил:
— А недавно, примерно за месяц до совершеннолетия Елены, мне
явилась во сне Афродита и пригрозила страшными бедами, если я без её
указания выдам Елену замуж. Но как именно она даст мне это указание,
она не сказала. Я человек богобоязненный и никогда ничего против воли
богов не делаю. Но как исполнить волю богов, если они ничего
не объясняют?
— Ну тогда давай я объясню, — сказал Одиссей. — С твоим выбором
женихи могут и не согласиться, но если Елена сама выберет себе мужа, то
против этого никто ничего сказать не посмеет. Про это и Афродита
говорила, она же богиня любви: если Елена пойдёт замуж по любви, то это
и будет знак Афродиты.
Тиндарей подумал и возразил:
— Даже если все согласятся, найдётся один, кто будет против. Он
похитит Елену у мужа, и начнётся война, в которой одни одного поддержат,
а другие другого. Этого я и боюсь.
— И на это можно найти меры, — сказал Одиссей, подумав
немного. — Пусть женихи дадут клятву, что все вместе пойдут войной
на всякого, кто воспротивится выбору Елены. Тут же царевичи со всей
Эллады — никто не решится воевать против всей Эллады.
Тиндарей задумался, ища возражения. Лицо его всё больше
прояснялось.
— А ведь верно! — сказал он наконец.
Он бросился к Одиссею, стал обнимать, жать руки, говорил, что
считает его своим лучшим другом, что умнее его нет никого во всей
Элладе, что завтра же он сделает всё, как сказал Одиссей.
Действительно, на следующий день Тиндарей принёс в жертву коня,
и все женихи поклялись на этой жертве, что согласятся с выбором Елены,
придут на помощь её мужу и будут воевать со всяким, кто воспротивится
их семейному счастью.
Сразу после этой торжественной клятвы Тиндарей объявил, что Елена
прямо сейчас выйдет к женихам, и тому, кого она назовёт, он отдаст её
в жёны.
Женихи длинной шеренгой построились перед дворцом. Одиссей
стоял где-то посередине и смотрел, как двери раскрылись и на пороге
появилась прекрасная Елена. Невольный вздох пронёсся по шеренге
женихов. Красота царевны превзошла все их ожидания. Пожалуй, каждый
из них действительно был готов прямо сейчас схватить её и увезти к себе,
но по бокам Елены стояли её братья, Кастор и Полидевк. Судя по тому, что
у каждого на поясе висел меч, Тиндарей всё-таки не совсем доверял
женихам. Елена рассеянно оглядела строй юношей. До Одиссея донеслись
её тихие слова:
— А что, похищать разве не будут?
— Тебя уже похищали, дура! — сердито прошептал один из братьев.
Кастор и Полидевк были так похожи друг на друга, что никто, кроме них
самих, не смог бы точно определить, кто из них это сказал.
— Сам ты дурак! — буркнула в ответ Елена и с мрачным видом
спустилась к женихам.
Она шла вдоль строя, останавливаясь перед каждым, и внимательно
рассматривала. «Будто товар на рынке выбирает», — подумалось Одиссею.
Наконец царевна остановилась перед ним. На мгновенье их взгляды
встретились, и Одиссей вдруг почувствовал, что исчезает, тонет в этих
зелёных, невероятных глазах. Он не видел, как один из братьев легонько
ткнул Елену локтем в бок. Та резко обернулась, со злостью толкнула брата
обеими руками и, полоснув по Одиссею злобным взглядом, как острым
мечом, ткнула пальцем в стоящего рядом царевича Менелая:
— Вот этот!
Менелай пошатнулся и не упал только благодаря поддержавшему его
Одиссею. Он завертелся то в одну, то в другую сторону, беззвучно шевеля
губами и разводя руками, как рыбак, показывающий, какую рыбу он
поймал. Строй женихов распался, и вскоре счастливый победитель остался
один. Все остальные, недовольно ворча, отправились восвояси.
Одиссей с удивлением заметил, что не чувствует к Менелаю зависти.
То, что он испытал от взгляда Елены, было невероятно, ни с чем
не сравнимо, но он не хотел бы когда-нибудь испытать это ещё раз.
Одиссей слишком гордился своим умом, которого чуть было не лишился,
постояв один миг под взглядом этих умных зелёных глаз.
Неожиданно его кто-то схватил за локоть. Обернувшись, он увидел
перед собой Тиндарея. Одиссей привык уже за последнее время к его
несчастному, извиняющемуся взгляду, но сейчас Тиндарей превзошёл
в этом сам себя.
— Прости меня, Одиссей! — взмолился он.
Одиссей спокойно пожал плечами:
— За что простить?
— Я говорил Елене, я говорил ей, чтобы она выбрала тебя, но у неё
такой характер! Не сделает уже потому, что я об этом попросил. Вся в мать!
Одиссей снова пожал плечами:
— Это не важно.
— Нет, важно! — упрямо настаивал Тиндарей. — Ты мне так помог,
просто спас, лучшего зятя я и представить себе не мог, а теперь ты уйдёшь
ни с чем. Я не допущу этого. Никто не назовёт меня неблагодарным.
Одиссей хотел что-то возразить, но Тиндарей не дал ему ничего
сказать:
— Мой брат выдаёт сейчас замуж свою дочь. Я поговорю с ним, и ты
вернёшься домой с молодой невестой. Пенелопа прекрасная девушка, ты
не пожалеешь.
— Хорошо, спасибо, — вежливо, но без энтузиазма ответил
Одиссей. — Ладно, посмотрю, что это за Пенелопа.
Гера и Афина сидели, прильнув к экрану ясновизора.
— Что показывают? — небрежным тоном спросила проходившая мимо
Афродита.
— Потрясающие новости! — воскликнула Афина. — Ты слышала,
красавица? Тиндарей выдал замуж свою дочку!
Афродита замерла.
— Какую ещё дочку? — срывающимся голосом спросила она.
— Как какую? Ты разве не знаешь? Елену Прекрасную — самую
красивую девушку в мире. После тебя, конечно.
Лицо Афродиты покраснело от гнева.
— Как это выдал?! Кто ему позволил?! Что за своевольство такое?!
Гера обернулась к ней с ироничной улыбкой:
— Да ты заговариваешься, красавица! Разве выдать замуж
собственную дочку — своевольство? С каких пор на это надо у кого-то
спрашивать разрешение? Он, правда, сперва не хотел, но Одиссей его
уговорил.
— Какой ещё Одиссей?! — в бешенстве прокричала богиня любви. —
Что он суётся не в своё дело?!
Гера смотрела на неё с торжеством и наслаждением.
— А ты разве не знала, красавица, что смертные обожают влезать
не в своё дело? И что это ты так разволновалась, милая? Аж вся пятнами
покрылась! Или у тебя были какие-то свои планы на Елену Прекрасную?
Ну тогда извини!
— Идите вы все! Ничего я не разволновалась! — рявкнула в ответ
Афродита и, сердито шмыгнув носом, под смех богинь побежала к себе
во дворец.
— Она-то, дурочка, приберегала Елену для своего любимчика Париса!
А невеста-то уже замужем! Вот незадача!
— Это я надоумила Одиссея поговорить с Тиндареем, — похвасталась
Афина.
— Да я уже поняла. Здорово ты замаскировалась: Одиссей наверняка
не догадался, что его позвал не Тиндарей.
— Одиссей мне нравится, — сказала Афина. — Очень умный. Для
смертного, конечно, — я гораздо умнее.
Филемон и Бавкида
Между серым, затянутым тучами небом и вершиной Олимпа висела
привязанная золотой цепью богиня Гера. Её муж, громовержец Зевс,
мрачно смотрел на неё, сидя на троне. У ног Зевса, облокотившись на его
колено, примостилась красавица Фетида.
Это необычное зрелище могло бы привести в недоумение всякого. Где-
то в глубине своей божественной души Гермес, возможно, отметил, что
что-то тут не так, но виду не подал и поздоровался как ни в чём не бывало,
вежливо кивая каждому, к кому обращался:
— Привет, Кроныч! Здравствуй, Кроновна! И ты, Нереевна, тоже
здравствуй! Хорошего дня! Как поживаете?
Зевс повернул к нему тяжёлый, усталый взгляд и, не отвечая
на приветствие, буркнул:
— С ним ещё поздороваться не забудь, — и показал пальцем себе
за спину.
Только сейчас Гермес обратил внимание на тень, возвышавшуюся
за спиной Зевса. Стоявший там был так огромен, что казался просто
тёмным фоном, сливающимся с таким же тёмным небом, потому Гермес
его и не заметил, когда вошёл, теперь же он медленно поднял глаза, потом
запрокинул голову, чтобы разглядеть нового собеседника, и всё таким же
спокойным, но немного дрожащим голосом сказал:
— Здравствуйте, чудовищный сторукий пятидесятиголовый великан
гекатонхейр!
Зевс поводил исподлобья сердитым взглядом, рассматривая
продолжавшего казаться невозмутимым Гермеса, и вопросил, кивнув
на Геру:
— Ну и что ты об этом думаешь?
— Дела семейные, — беспечно ответил Гермес. — Мне, холостому,
эти радости недоступны.
— Заговор они против меня затеяли, — пояснил громовержец. —
Эта… и с ней ещё пижон Феб. Связали, хотели кастрировать. Придурки!
Хорошо, что Фетида предупредила…
— Предательница! Уж и доберусь я до тебя! — отчаянно завопила
с небес Гера.
— А ну, заткнись! — рявкнул на неё Зевс, потрясая округу раскатом
грома. — Не перебивай, когда я говорю, старая перечница! Фетида,
в общем, помогла: привела гекатонхейра. Он-то этим путчистам мозги
и вправил. Что озираешься?
— Ищу Феба нашего, Аполлона Зевсыча. Ты его, надо полагать, тоже
где-то рядом подвесил.
— Нет, его не подвесил — он мне не жена пока ещё. Дружка твоего
Аполлона я продал в рабство. Что-то не так?
Гермес с удивлением развёл руками: «Скажешь тоже, Кроныч! Что тут
может быть не так!» — и Зевс мрачным голосом уточнил вопрос:
— Может, ты тоже хочешь устроить заговор?
— Конечно хочу! Ведь ты продашь меня какому-нибудь доброму
человеку, который будет со мной хорошо обращаться и не станет нещадно
эксплуатировать, как ты, — беспечно ответил Гермес.
— Паяц! — буркнул Зевс, отворачиваясь. Лучик солнца прорвал
облака. — Эй, Ганимед! Налей! И этому клоуну тоже — он поднимает мне
настроение.
Выпив залпом кубок нектара, громовержец подпёр голову ладонью
и задумчиво сказал:
— Это ведь я ещё по-доброму с ними. Мог бы и в Тартар или
приковать, как Прометея. Только ведь то Прометей был. Титан! При всех
недостатках уважения достоин, а эти… — Громовержец сплюнул. —
Вдвоём на одного смелые, а как увидели гекатонхейра, так сразу
обделались. С ними и бороться стыдно. Ещё подумают, что я их боюсь!
Кого боюсь? Аполлона?!
Говоря это, он почему-то посмотрел на Фетиду, и та улыбнулась ему
в ответ.
«Нет, — подумала она, — не Аполлона тебе следует бояться. Бойся
моего сына!»
«Ну, это мы ещё посмотрим», — подумал Зевс.
«Какая же ты дура, Фетида!» — не сдержавшись, подумал Гермес.
«Да нет, не дура. Просто наивная и в наших олимпийских делах
несведущая», — снисходительно подумал Зевс.
Фетида не поняла случившегося обмена мыслями, но почувствовала
смутное беспокойство от переглядок между богами и, взволнованно
погладив бороду Зевса, попросила:
— Зевс Кронович, за всё, что я сделала для вас, обещайте позаботиться
о моём сыне и защитить его в случае опасности.
— Конечно, Фетида, — рассеянно ответил Зевс. — Всё, что от меня
зависит. Водами Стикса клянусь.
Он расправился с очередным кубком нектара и продолжил свои
рассуждения:
— Аполлон мне не враг. Я его быстро перевоспитаю. Если я кого
и боюсь, то не богов.
— А смертных? — спросил Гермес.
Зевс подозрительно на него посмотрел:
— Чего?
— Ну, если ты боишься не богов, то, значит, боишься смертных.
— Я этого не говорил.
— Ты это подумал.
На горизонте сверкнула молния. Зевс строго погрозил Гермесу
пальцем:
— Ты это брось!
— Виноват, Кроныч. Не повторится.
Зевс велел налить ещё, слез с трона, нетвёрдой походкой подошёл
к Гермесу и, чокнувшись с ним, сказал:
— Ладно, хватит об этом.
Вскоре они лежали на вершине Олимпа и, свесившись, плевали вниз,
метясь в лысину какого-то философа. Оба никак не могли попасть, и Зевс
в раздражении уже потянулся к перуну со словами «Уж сейчас
не промахнусь», но Гермес перехватил его руку и заплетающимся языком
сказал: «Не надо привлекать к себе внимание».
Зевс перевернулся на спину, положил ногу на ногу и, глядя
на покачивающуюся сандалию, вдруг снова вернулся к старой теме:
— Богов запугать несложно. Я им на целую вечность такое могу
устроить, что они света невзвидят. А смертным? Ну, разражу его молнией.
А ему этого и надо. Они ж все только и мечтают, что о быстрой смерти.
— Ну, не только, — лениво возразил Гермес.
— О быстрой смерти и славе. А тут ему сразу и слава: «Смотрите, его
сам Зевс разразил! Небось, великий человек был». И давай ему памятники
ставить, поклоняться как богу. Цветы станут в жертву приносить. Не мне
жертву, а ему. И кто кого в результате победил?
— Зато боги всё могут.
— Могут! — запальчиво ответил Зевс. — Только не делают. Богам
торопиться некуда. И получается, что иной смертный за свою короткую
жизнь больше всего натворит, чем иной бог за целую вечность. — Зевс
немного помолчал. — Странные они. Вроде как мы, а не такие. Зря я,
наверное, доверил их создание Прометею. Надо было самому. Может,
тогда бы лучше в них разобрался. Истребить их всех разом можно, но кто
нам тогда жертвы приносить будет? Жертвы, правда, отбросы. Лучшее-то
сами съедают, а нам дрянь всякую в жертву приносят. Но ведь не будет
смертных — и таких жертв не будет. А бабы у них хорошие. С нашими
не сравнить. В наших свежести нет. Афродита, например, старше меня,
а всё девочку из себя строит. И мозги как у курицы. Богини зато
выносливее. Смертная чуть что, так сразу помрёт, вот и приходится образы
всяких зверушек принимать, чтоб их не повредить.
— Жертвы приносят, бабы хорошие, — подытожил поток сознания
своего шефа Гермес. — Что ж тебе в них не нравится?
— Всё не нравится. Не понимаю я их!
— Так ты с ними не общаешься. Как же их понимать, если ты их
и не видишь вблизи?
Зевс сел, осенённый неожиданной идеей:
— А что, Гермес, пошли к смертным! Прямо сейчас.
Ещё относительно трезвый Гермес скептически глянул
на громовержца:
— В таком виде?
— Нет, конечно. Я образ приму. Жука-носорога. Нет, лучше просто
носорога. В таком образе я ещё никому не являлся.
Гермес нахмурился:
— Какого носорога, Кроныч? Ты что, по бабам собрался? Хочешь,
чтоб на нас пальцами показывали? Прими нормальный человеческий
облик, оденься по-современному и не сияй всей своей славой как лампада,
а то смертных кондрашка хватит.
— Верно! — согласился Зевс и поспешно скрылся во дворце.
Через несколько минут он снова выбежал — в новом виде. Гермес
только всплеснул руками:
— Что это?
— А чего? Они сейчас так одеваются. Ты на Ганимеда посмотри.
— Ганимед ребёнок. Так только дети одеваются. В подростка
превратись, что ли.
— Ну вот ещё! Может, мне вообще в женщину превратиться?
— Только этого не хватало! Меня же все за твоего мужа принимать
станут.
Гермес притащил ясновизор и стал показывать Зевсу, как одеваются
люди. После некоторых препирательств костюм человека удалось
согласовать. Зевс всё-таки внёс кое-какие довольно спорные дизайнерские
новшества, но в целом он теперь мог сойти за нормального пожилого грека.
Вскоре перед небольшой компанией, пившей вино у храма Зевса,
появились двое прохожих: молодой с крылышками на сандалиях
и такими же крылышками на шляпе и пожилой — довольно странно
одетый и явно уже не совсем трезвый.
— Ух ты! Люди! — удивился старик.
«А ты кого ожидал тут увидеть?» — ехидно подумал молодой.
— А сами вы что, не люди? — спросил юноша, разливавший вино.
— Мы вроде как бродячие философы, — ответил молодой прохожий
с крылышками. — Ходим по миру, мудрость собираем. Есть у вас тут
мудрость?
— Конечно есть. Полная амфора. Пить будете?
— А то ж! — радостно воскликнул пожилой прохожий.
«Не стоило б тебе мешать нектар с вином», — подумал было Гермес,
но Зевс только мысленно отмахнулся:
«Пустое!»
«Разбавь водой!» — только и успел подумать Гермес, но Зевс выпил
поданную кружку залпом, не обратив на его мысли никакого внимания.
— Ух ты! — с уважением сказали греки. — Силён. Как скиф пьёт —
не разбавляет5.
— У него двоюродная бабушка была из скифов, — соврал Гермес. —
Ему всё нипочём.
В доказательство этих слов Зевс заковыристо и многоэтажно
выругался по-скифски, чем ещё добавил к себе уважения у собутыльников.
— А он по-гречески понимает?
— А то ж! — гордо ответил Зевс, набирая воздуху.
«Только не цитируй Гомера, — подумал Гермес, — он ещё
не родился».
«Гомер не родился, но его стихи вечны», — мысленно ответил
громовержец, но ничего не сказал.
Земля вдруг содрогнулась. Люди вскочили. Зевс растерянно посмотрел
на Гермеса. Всё вокруг опять мелко подскочило.
«Задержи дыхание», — мысленно посоветовал Гермес.
Зевс надул щёки, и толчки прекратились, но, когда он выдохнул, снова
возобновились. Гермес с силой хлопнул его по спине.
— Садитесь, — сказал он собутыльникам. — Землетрясения не будет.
Поверьте опытному философу.
Люди сели, и Зевс опять протянул свою кружку. Гермес попытался
отстранить наклонившуюся к ней амфору, но Зевс оттолкнул его руку.
— Давай, лей! — сказал он. — Полную лей, ты что, краёв не видишь?!
Он опять выпил залпом, и через несколько секунд никто уже не видел
ни краёв, ни даже собственного носа, такой густой туман окутал город.
Испуганный Гермес нащупал тело рухнувшего громовержца и, взвалив его
на плечи, поспешно попрощался с людьми. Пройдя пару кварталов, он
понял, что далеко так не уйдёт.
— Кроныч, а ведь я не дотащу тебя до Олимпа, — сказал он. —
Хорошо ещё, что ты не обернулся носорогом — в тебе и так весу как
в боевом слоне с десятком наездников. Сколько ж мрамора на тебя ушло,
мать моя богиня!
Туман между тем стал потихоньку развеиваться.
— Ничего, мои люди гостеприимны. Переночуем у кого-нибудь, —
пробурчал громовержец. Его божественное сознание оставалось ясным —
только человеческое тело подвело.
— Ну ты не очень-то обольщайся, — проворчал Гермес и постучался
в ближайшую дверь.
— Валите отсюда, алкаши! — послышалось из-за закрытой двери.
— Спутали с кем-то, — пояснил Гермес.
— К жене своей иди — тут тебе не вытрезвитель! — ответили из-за
другой двери.
— Жлобы! — проворчал Зевс. — Затоплю весь ваш город на хрен!
— Тебя что, тошнит? — озабоченно спросил Гермес.
— Нет, завтра с утра затоплю.
— Завтра с утра тебе будет не до этого, — со знанием дела предсказал
Гермес. — Ничего, сейчас получится. Бог троицу любит.
— За что?
— Да так, просто. Число хорошее, на три делится.
— И какой бог его любит?
— Не важно. Я, например.
Но и в третьем доме загулявшие боги не встретили понимания. Только
уже у самых городских ворот им открыла дверь какая-то пожилая женщина.
— О боже! — воскликнула она, взглянув на Зевса!
— Я вас слушаю, — пробурчал тот, не поднимая глаз.
— Что с ним?
— Дедушка мой, — жалобным голосом ответил Гермес, стараясь
дышать в сторону, — совсем с дороги устал, идти не может. Пустите
переночевать.
Старушка пропустила их в дом, гости упали на солому у входа
и тут же заснули.
Когда Гермес проснулся, Зевс уже сидел рядом с ним и, медленно
раскачиваясь из стороны в сторону, бормотал:
— Вино — отрава. Запретить людям пить навечно. Всё зло от вина.
— Просто некоторые пить не умеют, — заметил Гермес.
— Нечего тут уметь. Алкоголь — яд, как его ни пей.
— Дионис с тобой не согласится.
— В Тартар Диониса, чтоб людей не спаивал.
— Проснулись уже? — послышался голос хозяйки. — Сейчас я вам
завтрак приготовлю.
Хозяйка вышла во двор, и перед богами появился хозяин —
благообразный старичок.
— Доброе утро, гости дорогие, — сказал он. — Я Филемон, это жена
моя Бавкида, а вас как звать?
Знакомство прервал истошный птичий крик во дворе. В дом ворвался
перепуганный гусь. За ним вбежала Бавкида, пытаясь поймать
вырвавшуюся птицу, но возраст не позволял ей проявить необходимую
ловкость. Бешено гогоча, гусь бросился к Зевсу. Тот слабым голосом что-то
прогоготал в ответ.
— Он говорит по-гусиному? — удивился Филемон.
— С акцентом, — ответил Гермес. — Вообще-то он лебединый изучал.
— Оставьте вы этого гуся. Что в нём мяса! — устало сказал
громовержец, и стол сам собой покрылся множеством изысканных яств,
некоторые блюда даже не помещались и падали на пол. — От нашего
столика вашему, — сказал Зевс. — Спасибо за ночлег.
Хозяева со страхом и недоумением смотрели на гостей и на накрытый
стол.
«Сказать?» — подумал Гермес.
«Да что уж там!» — подумал Зевс.
— Это Зевс. Я Гермес.
Хозяева хотели опуститься на колени, но Гермес знаком показал, что
этого делать не надо, и пригласил их за стол.
Гости с аппетитом приступили к завтраку — их человеческие тела
устали после вчерашнего и сильно проголодались. Хозяева не решались
притронуться к кушаньям, какие они до этого даже никогда и не видели.
Когда-то некий царь Салмоней выдавал себя за Зевса и был за это
поражён молнией. С тех пор никто не решался на такое самозванство. Да
и доказательства, предъявленные гостем, говорившим по-гусиному
с лебединым акцентом и запросто достававшим еду, качеством
и количеством недоступную простому смертному, были так убедительны,
что старики не могли не поверить, что перед ними действительно
повелитель богов Зевс.
Некоторое время завтрак проходил в полном молчании.
«Ты хотел пообщаться с людьми», — мысленно напомнил Гермес.
— А что, Филемон, — сказал громовержец, — как мне тебя
отблагодарить за гостеприимство?
— Никак, — ответил старик. — Мы вас просто так пустили. Как
водится.
«Так водится?» — мысленно усомнился Зевс, вспоминая вчерашние
мытарства.
Гермес мысленно пожал плечами.
— Бескорыстие нынче дорогого стоит, — милостиво улыбаясь, сказал
Зевс. — Но уж царём-то я тебя сделаю.
— Не надо. Я не умею.
— Чего ж тут уметь? Сиди на троне и правь.
— Я гончар, господи, всю жизнь был гончаром, как мой отец — он
меня этому и научил. Тоже дело не сложное — сиди и лепи. А только кто
не умеет, с этим не справится. Из царя гончар не получится, а из гончара
не получится царь.
— Случаи были. Разные люди становились царями.
— Оттого и беды, что царями кто попало становился. Был хороший
гончар — и не стало, а стал вместо него плохой царь. И кувшинов
не делает, и правит плохо. Если плохой гончар царём станет — не так худо,
но от плохого царя всё-таки вреда людям больше, чем от плохого гончара.
— Ну ладно, не хочешь царём — давай я тебя богачом сделаю.
— Не надо. Ночлег на соломе того не стоит, а мне лишнего не нужно.
Никогда никому не был должен и на старости лет не собираюсь.
«Он что, не верит в моё бескорыстие?» — подумал Зевс.
«Не верит», — подумал Гермес.
«А что, смертные все такие недоверчивые?»
«Не все. Только самые старые и опытные. Они знают, чего ждать
от богов».
«Надо бы сократить продолжительность жизни. Старики слишком
много знают».
— Ну ладно, — сказал Зевс, — власть тебе не нравится, богатство ты
не любишь, а что ты любишь?
— Жену люблю.
Зевс недоверчиво посмотрел на старушку Бавкиду. Что тут любить?
Может, когда-то она и была красавицей, но так давно, что теперь уж никто
не вспомнит.
Громовержец подмигнул Филемону и сказал:
— А хочешь, я её снова семнадцатилетней сделаю.
— Не надо! — испугался Филемон. — Что я с ней семнадцатилетней
делать стану? Я сам-то уже давно не мальчик. Над нами же люди смеяться
будут. Я её такую люблю, как сейчас.
— Не делай меня молодой! — взмолилась Бавкида. — Умрёт
Филемон — как же я жить без него буду?!
— Верно, — сказал Филемон. — Нам друг без друга не жить. Так что
если хотите сделать нам хорошо — сделайте так, чтобы мы и в царство
мёртвых отправились вместе, как жили, чтоб никто никого не ждал.
— Хорошо, — несколько разочарованно ответил Зевс. — Если вы
ничего другого не хотите, то, клянусь водами Стикса, вы будете жить долго
и счастливо и умрёте в один день.
«Пошленькая формулировочка», — подумал он.
«Да уж», — подумал Гермес.
Возвращаясь на Олимп, Зевс был хмур и задумчив.
«Всё-таки не понять мне этих смертных, — рассуждал он. — Царём он
быть не хочет, богачом не хочет — жену ему подавай, причём ту же, что
и всегда. Будь я смертный — помер бы от тоски. Может, они специально
себе жизнь обедняют, чтобы умирать было не жалко? С другой стороны,
сколько он прожил со своей Бавкидой? Несколько десятков лет.
А попробовал бы он несколько веков с ней прожить. Тоже ведь, небось,
надоела бы. Или не надоела?..»
Зевсу вспомнилась Гера, какой она была, когда он только ухаживал
за ней. Она с тех пор совсем не переменилась, но он видел её другой, когда,
обернувшись кукушкой, грелся у неё на груди.
«Наверное, я мог бы прожить без неё, — подумал он. — Любви уже
нет, конечно, но без неё было бы, пожалуй, скучно».
На Олимпе Зевс отвязал золотую цепь и опустил Геру на землю.
— Слезай уж. Амнистия, — сказал он.
Часть вторая.
Похищение Елены
Во всяком случае, мудрым является тот, кто не заботится
о похищенных женщинах. Ясно ведь, что женщин
не похитили бы, если бы те сами того не хотели.

Геродот. История
Корабль Энея
Семейный завтрак царя Приама начался в тишине. Троянский царь
был задумчив и сосредоточен. Его томила какая-то забота, которой он
не хотел делиться со своими близкими.
Тишину прервал его старший сын Гектор.
— Я видел какой-то незнакомый корабль, — сказал он, больше чтоб
нарушить молчание, чем ради самой новости: незнакомые иноземные
корабли не были редкостью в Трое.
— Что за корабль? — рассеянно спросил Приам.
— Не знаю. Для торгового слишком мал, но и на военный не похож.
И очень красивый. Я таких красивых ещё не видел. Мастерская работа.
Не иначе как какой-нибудь царь решил нас навестить. Кто бы это мог быть?
— Этот корабль принесёт нам горе, — всхлипнула Кассандра.
Приам недовольно поморщился.
— Не говори с набитым ртом, — сказал он и ответил Гектору: — Если
царь, то скоро узнаем.
Вскоре действительно вошёл слуга, чтобы доложить о прибытии гостя,
но не успел он заговорить, как двери распахнулись и в зал ворвался
удивительно красивый юноша. Его сияющее радостью лицо показалось
Парису знакомым, хотя он точно никогда раньше не видел этого молодого
человека.
— Здравствуйте, дядя Приам! — закричал юноша, размахивая руками
и даже подпрыгивая от восторга. — Вы меня не узнаёте? Я Эней!
Троянский царь в первый раз за всё утро улыбнулся:
— Неужели Эней? Как же ты вырос! Тебя и не узнать. Садись,
позавтракай с нами.
Эней тут же бросился к столу и с аппетитом принялся за еду. Он так
торопился увидеть родню, что не поел на корабле. Но говорить он при этом
не переставал:
— Мама сказала, у вас в семье радость — сын нашёлся.
— Это несчастье! — сказала Кассандра — тихо, даже
и не рассчитывая, что её услышат. Её и не услышали.
А Эней быстро оглядел всех присутствующих и указал на Париса.
— Это ты! — сказал он. — Я тебя сразу узнал. Мама тебя так
и описывала. Она тебе привет передаёт, говорит, что помнит. Дружить
с тобой и помогать тебе велела.
— Я знаю твою маму? — удивился Парис.
Эней на секунду перестал жевать и недоумённо уставился на Париса.
Он считал, что его маму не знать невозможно.
— Конечно знаешь. Её все знают. Моя мама — богиня Афродита.
Теперь Парис понял, где он видел это лицо. Эней был похож
на Афродиту, насколько вообще мужчина может быть похож на женщину.
Парису стало стыдно, что он это сразу не понял, но Эней уже забыл об его
оплошности и продолжал болтать:
— Она сразу велела строить корабль. Это лучший в мире корабль,
самый красивый — его сам Ферекл строил, а проект мама нарисовала. Она
велела плыть нам на этом корабле в Спарту, к царю Тиндарею. Дядя Приам!
Ты же отпустишь Париса в Спарту?
— Конечно отпущу. Это ведь воля богов. К тому же я уже слышал, что
Тиндарей недавно выдал дочку за царевича Менелая. Пусть Парис передаст
ему мои поздравления. Моему сыну надо учиться дипломатии.
Эней вскочил из-за стола:
— Здорово! Парис! Побежали на корабль! Там уже всё готово.
— Не надо! — пискнула Кассандра, но Приам строго на неё
посмотрел, и она опустила полные слёз глаза.
Парис тоже вскочил и вместе со своим новым другом побежал
к кораблю. Афродита помнила о нём и о своём обещании! Там, на корабле
Энея и в далёкой Спарте, его ждала судьба, полная трагических
и комических приключений, диктуемая благодарностью одной богини
и местью двух других.
Корабль, задуманный богиней и построенный мастером,
действительно был очень красив. На носу его стояла сама Афродита.
Искусно вырезанная из дерева, она казалась живой. Парис помахал ей
рукой, а она улыбнулась и подмигнула ему в ответ.
На палубе путешественников встретил голый мальчик с колчаном
и луком за спиной.
— Это Эрот, мой старший братик по матери, — представил его Эней.
— Младший? — переспросил Парис.
Эней улыбнулся.
— Нет, старший, — ответил он. — Он всегда таким был. Не взрослеет
почему-то. А так он меня намного старше. Зачем-то увязался с нами. Ну,
ничего — с ним веселее.
У Энея была странная семья.
— А твой папа царь? — спросил его Парис.
— Нет, — ответил Эней, — он пастух, хоть и из царского рода.
— Понимаю. У меня такая же история вышла.
— Нет, у тебя другое дело. Папа, конечно, мог бы стать царём, если бы
скрыл, что у него было с мамой. А он не скрыл, вот Зевс его и наказал. Ну,
это ничего. Мне больше нравится быть сыном Афродиты, чем сыном царя.
Пока они это говорили, корабль отчалил, гребцы налегли на вёсла,
и герои помчались в Спарту навстречу своей судьбе.
Между тем царь Приам закончил завтрак. Лицо его снова омрачилось.
Он встал и неохотно направился в тронный зал.
— Агелая привели? — спросил он у слуги.
— Уже ждёт.
— А этот?
— Уже там.
Приам тяжело вздохнул:
— Это хорошо, что там.
Усевшись на троне, он велел позвать своего главного пастуха Агелая.
Войдя, тот поклонился царю и стоявшему возле трона богу Аполлону.
Царь ответил лёгким движением век, а бог, постояв секунду неподвижно,
вдруг сам поклонился с такой издевательской учтивостью, что пастуху
стало не по себе. Он вопросительно посмотрел на царя, не понимая, что это
Аполлону вздумалось над ним смеяться, но Приам только ещё больше
помрачнел.
— Значит, Агелай, Парис у тебя стада пас? — произнёс он. —
А теперь, значит, не пасёт. А вместо него у тебя, значит, никого нет. Людей,
то есть, тебе не хватает.
— Не хватает, — подтвердил Агелай. — Время сейчас мирное, в плен
никого не берут, потому хороших рабов не достать, а плохим царское стадо
не доверишь. Преступникам каким-нибудь осуждённым.
— Зря ты так об осуждённых, — неожиданно возразил Приам. —
Ты же их всех не знаешь. Может быть, им надо честным трудом искупить
свою вину перед обществом, чтобы вернуться на свободу незапятнанным,
с чистой совестью.
Агелай удивлённо посмотрел на царя, а тот отвёл взгляд, будто сам
устыдился своих высокопарных слов. Приам собрался с мыслями и сказал:
— Есть у меня, Агелай, для тебя работник. Хороший, умелый.
Оступился. С каждым бывает. Но это не нашего ума дело. Наше дело —
вернуть его обществу таким же непорочным, каким мы его всегда знали.
Дать ему, то есть, возможность добросовестным трудом восстановить своё
честное имя.
Агелай посмотрел на него вопросительно. Приам кивнул на Аполлона,
Агелай тоже перевёл взгляд на бога. Аполлон же продолжал стоять
неподвижно, лицо его ничего не выражало, кроме неизменной гордости
и божественного достоинства.
— Вот, — сказал Приам, помолчав. — Фебом зовут. Раб наш.
От кощунственных слов царя у Агелая всё внутри сжалось.
Не дождавшись божественного гнева, он подумал было, что это шутка,
и попытался засмеяться, но царь и бог смотрели на него совершенно
серьёзно.
— Как же это? — пробормотал он, озираясь, глядя то на одного, то
на другого. — Вы что, стада у меня пасти будете?
— Как прикажешь, хозяин, — ответил Аполлон с таким высокомерием
в голосе, что не только пастуха, но и царя передёрнуло.
— Хорошо, — сказал Приам. — Прошу проследовать к месту работы.
Аполлон низко поклонился и вышел, гордо подняв голову, а Приам
знаком приказал Агелаю остаться, подозвал его поближе и тихо сказал:
— Есть указание, — царь взглядом указал наверх, — содержать его
в таких же условиях, что и всех остальных. Жертв не приносить.
И обращаться как с рабом. Как с обычным рабом то есть. Очень строгое
указание. Понимаешь?
— Понимаю, — пролепетал Агелай. — Это я ко всем рабам на «вы»
обращаюсь. У нас в семье обычай такой.
— Ну как знаешь, — сказал Приам. — Я тебя предупредил.
Кифара и свирель
«Царь не может простить мне истории с Парисом», — каждый раз
думал главный пастух Агелай, отправляя на пастбище своего нового
раба — бога Аполлона.
И действительно, как командовать тем, кого обижать смертельно
опасно? А будешь с ним слишком ласков — прогневаешь того, кто его
наказал. Хорошо ещё, что Аполлон, хоть и был надменен как десять богов,
вёл себя тихо, указаниям не противился и поручения выполнял. Работа
давалась ему легко: животные слушались его беспрекословно, коровы
рожали двойни, волки боялись его больше смерти, а трава на пастбище
росла быстрее, чем её съедали. Божественному пастуху ничего
не приходилось делать. Он весь день сидел под тем самым деревом, где
когда-то его предшественник Парис отдал Афродите призовое яблоко,
и лениво перебирал струны кифары.
Иногда его навещали музы и танцевали на поляне, а однажды, открыв
глаза после особенно удачного музыкального пассажа, он увидел Афину,
которая, сложив ладони перед собой, умилённо его слушала.
— Я случайно проходила мимо и услышала, как ты играешь. Это так
божественно!
Аполлон слегка наклонил голову в знак благодарности. Афина
смущённо помолчала, но, увидев, что дальше говорить снова придётся
ей же, продолжила:
— Смотри, что я сейчас нашла тут, за деревом.
Она достала из-за пазухи свирель и, приложив её к губам, издала
несколько совсем не божественных звуков. Аполлон усмехнулся, а она,
не понимая, что его насмешило, попыталась было снова что-то сыграть,
но тут взгляд её упал на гладкую поверхность протекавшего рядом ручейка,
и Афина увидела отражение своего и так не очень красивого лица
с раздутыми щеками и выпученными глазами. Мысль о том, что она сейчас
предстала перед Аполлоном с такой смешной физиономией, причём
именно когда завела с ним серьёзный разговор об искусстве, привела
Афину в такой ужас, что она поспешно отдёрнула свирель от губ и сказала:
— Отвратительный инструмент!
Из ближайших кустов раздался нахальный, грубый смех. Кусты
затрещали, и из них, пошатываясь, вылезло мерзкое пьяное существо. Это
был сатир Марсий. Был он точно таким, каким положено быть сатиру:
козлоногий, рогатый, пьяный, бескультурный, наглый, грубый, вонючий.
Воспитание у него отсутствовало совсем, ему было всё равно,
разговаривал ли он со смертными или с богами — в обоих случаях он был
одинаково бестактен.
— Запомни, барышня, не бывает отвратительных инструментов! —
гнусным козлиным голосом заблеял он. — Отвратительные музыканты —
они, да, бывают.
Афина и Аполлон посмотрели на Марсия так, что даже камень
понял бы, что он здесь не уместен, и убрался бы скоро и тихо.
Но на сатиров такие взгляды не действуют.
— Вы бы слышали, как играл на этой свирели Парис! — продолжал
козлоногий хам. — Вот это виртуоз!
— На этом играл Парис?! Это свирель Париса?! — закричала Афина.
— Да, это его свирель. Обронил, видимо.
— Какая гадость!
Афина с ненавистью отбросила свирель и принялась мыть губы водой
из ручья.
— Гадость — это когда музыкальными инструментами так вот
швыряются, — заметил Марсий, аккуратно поднимая свирель с земли. —
А Парис играл прекрасно, когда был пастухом. Свирель и флейта — вот
музыка природы. Пастух с кифарой — это как осёл, запряжённый в боевую
колесницу. Вы бы ещё арфу сюда притащили! Кифара — концертный
инструмент, его место на сцене. Она на природе и не звучит вовсе.
— Кифара звучит везде! — категорично заявил Аполлон, в первый раз
нарушая молчание. — Это лучший из всех инструментов, и сравнивать её
со свирелью может только дурак, ничего не понимающий в музыке.
— Ай, какой горячий! — ухмыльнулся Марсий. — Готов спорить
на что угодно, что я здесь сыграю на свирели лучше, чем ты на кифаре.
— Ну попытайся! — угрюмо ответил Аполлон. — Но учти, если
проиграешь, я с тебя шкуру спущу.
Сатир заржал в ответ:
— Не бойся, не проиграю. Вот, пусть барышня нас рассудит.
Он с нежностью поднёс свирель к губам и заиграл. Играл он
виртуозно. Музыка — это, пожалуй, единственный достойный предмет,
в котором сатиры знают толк. Во всём остальном это грубые, наглые,
вонючие козлы, но мало кто из людей разбирается в музыке лучше
новорождённого сатира.
Афина заслушалась бы этими чудными звуками, если бы не презрение,
которое она сейчас испытывала к исполнителю, и не ненависть к Парису
и ко всему, что с ним связано. Сейчас этот Марсий и эта свирель только
ранили её нежную и чувствительную душу.
То, что у Афины нежная и чувствительная душа, никто не смог бы
заподозрить. У неё издревле была репутация суровой, не сентиментальной
и практичной девушки. У неё не было матери — её родил Зевс. У неё
не было детства — она родилась сразу взрослой. Отец взглянул на её лицо,
скользнул взглядом по фигуре и, тяжело вздохнув, сказал: «Ну, ничего. Зато
она, наверное, очень умная. Пусть будет богиней мудрости».
Афина привыкла к тому, что все комплименты в её адрес касаются
только ума, она не считала, что если девушку хвалят за разум, значит,
больше её не за что похвалить, она привыкла к тому, что её называют
совоокой, убедила себя в том, что сравнение с мудрой совой делает ей
честь, привыкла считаться среди мужчин своим парнем, всегда носила
доспехи и утверждала, что ей самой ничего от мужчин не нужно, кроме
взаимопонимания безо всяких там непристойностей и дурацких нежностей.
И она верила, что настоящих мужчин не заботит ничто, кроме воинской
доблести, а в девушках они ценят только их ум и богатый внутренний мир.
Кокетство Афродиты она глубоко презирала, ей казалось, что ни один
мужчина не может воспринимать эту глупую куклу всерьёз. Потому она
и решилась предстать перед судом Париса, сулила ему славные подвиги,
от которых — она это точно знала — не откажется ни один мужчина,
надеялась, что Парис оценит красоту ума и духовное богатство, которые
невозможно в ней не разглядеть.
Но Парис оценил не ум Афины, не её целомудрие и не мужественное
благородство её посулов, а прелести этой вертихвостки Афродиты
и перспективы скотских утех с какой-то смертной красоткой. Как ужасен
мир, в котором не ценятся ни героизм отважных мужчин, ни целомудрие
мудрых девушек!
Эти грустные мысли прервались вместе с музыкой свирели, и Марсий
ехидно сказал:
— Ну, пастушок, теперь ты покажи, на что способна твоя кифара!
Аполлон запел, медленно перебирая струны. У него был воистину
божественный голос, который прекрасно звучал бы и без аккомпанемента,
но музыка кифары доводила его пение до абсолютного совершенства.
Когда он закончил, Марсий заметил:
— Вообще-то мы соревнуемся в музыке, а не в пении. Из-за твоего
голоса кифару и не слышно вовсе.
— В музыке без слов нет смысла, — возразил Аполлон. — Тебе петь
тоже не запрещалось.
Сатир громко заржал:
— Играть на свирели и петь? Как ты это себе представляешь?
— Действительно невозможно. А ты, кажется, сейчас утверждал, что
свирель лучше кифары, — ехидно напомнил Аполлон.
Он перевернул кифару вверх ногами и снова заиграл. Получилось
не хуже, чем когда он держал инструмент правильно.
— Можешь так? — спросил он Марсия.
Марсий опять заржал:
— Ну ты и циркач! Играть на перевёрнутой свирели? Что за чушь!
Аполлон пожал плечами.
— Я показываю возможности моего инструмента, а ты своего, —
ответил он. — Пусть теперь Афина скажет, какой из них лучше.
Афина быстро посмотрела на Марсия, на Аполлона и решительно
заявила:
— Кифара лучше!
— Вот ты и проиграл, Марсий, — сказал Аполлон и спустил с сатира
шкуру.
Похищение Елены
Троянский корабль дошёл до Спарты быстро, при ясной погоде
и попутном ветре.
Настроение путешественников было отличное. Парис мечтал
о приключениях, которые, несомненно, ждали его впереди. Эней, которого
всегда влекли дальние путешествия, до этого никогда не покидал родной
земли, и сейчас, когда его мечты сбывались, мысли неслись впереди
корабля в далёкую Элладу, о которой он уже слышал много рассказов.
Статуя Афродиты таинственно и многообещающе улыбалась.
Эрот носился по всему кораблю, лазал по мачте, целился из лука
в пролетающих птиц и проплывающих рыб — вёл себя как все дети.
Однако Парис скоро убедился, что это совсем не обычный ребёнок. При
всей резвости играть в детские игры он отказывался, а в его лепете было
столько знания всех сторон жизни, что Парис мог бы многому у него
поучиться. Париса несколько беспокоило, что Эрот и в Спарте за ними
увяжется и его придётся как-то представлять хозяевам, но эти опасения
не оправдались: сразу по прибытии Эрот исчез, и, хотя Парис его время
от времени видел то тут, то там, мальчишка совершенно не привлекал
к себе внимания, так что, кажется, никто, кроме Париса, его и не замечал.
Троянцев встретили со всем подобающим гостеприимством. Пир
продолжался несколько дней. Эней сразу подружился с братьями Елены
близнецами Кастором и Полидевком. Несмотря на их молодость, слава
братьев дошла уже до Трои. В основном они славились как укротители
коней, но рассказывали про них и многое другое.
— А правду говорят, что вы вылупились из яйца?
— Представь себе, не помним. Ты разве сам помнишь, как родился?
— Так ведь я ж родился обычно, как все люди рождаются. Если б
из яйца вылупился — запомнил бы! А ваши шапки из того самого яйца
сделаны?
— Шапки обычные — вот, пощупай. Это форма у них такая.
Братья много рассказали Энею про свои подвиги: про бои
и состязания, о золотом руне и о калидонском вепре, о героях и их
подвигах. Юноше всё было интересно. Он завидовал Кастору и Полидевку,
которые столько всего уже повидали и про которых столько всего уже
рассказывали, и жалел о своей скучной судьбе, в которой нет ни войн, ни
подвигов, ни путешествий, ни приключений — о судьбе, которая не дала
пока ещё материала не то что для эпической поэмы, но даже и для
театральной пьесы.
Парис в это время общался в основном с Менелаем. Он, пожалуй,
предпочёл бы разговаривать с его молодой женой, но, хотя она сидела
рядом, Парис за всё время не решился ей ничего сказать. Как только
Менелай представил ему Елену, у Париса так забилось сердце, что он
испугался, что окружающие это услышат. Краем глаза он заметил какую-то
промелькнувшую тень. Возможно, это был Эрот.
Смотреть на Елену было и страшно, и приятно. Если Парис встречался
с ней взглядом, он быстро отводил глаза, успев всё же заметить, что и она
смотрит на него с каким-то особенным интересом и, возможно,
с нежностью. Было очень обидно, что Елена уже замужем. Париса
начинало пугать обещание Афродиты, ведь ни с какой другой девушкой,
как бы красива она ни была, он больше не хотел знакомиться.
Но его ни с кем и не знакомили, по крайней мере, ни с какими
девушками, достойными считаться самыми красивыми в мире.
Прошло девять дней. Парис недоумевал, зачем Афродита направила
его сюда. Ведь она-то ему не враг, и ей не за что разбивать ему сердце.
Единственное, что оставалось Парису, — положиться на милость богини
и не пытаться постичь её замысел.
На десятый день Менелаю с Крита прибыл вестник, который сообщил
о смерти его дедушки, и царь спешно собрался на похороны. Он извинился
за внезапный отъезд и поручил Елене развлекать гостей в его отсутствие.
Парис с болью смотрел, как Елена трогательно прощалась с мужем:
обнимала его, шептала на ухо какие-то ласковые слова, долго махала
платком ему вслед, пока Менелай не скрылся из виду. Парис и Елена
остались в комнате одни.
И тут царевна бодро вскочила на колени затосковавшему в углу
Парису, нежно обхватила его, потрепала волосы и ласково прощебетала:
— А теперь, когда этот зануда уехал, чем мы будем с тобой
заниматься?
В первый раз глаза их встретились и взгляды задержались. Парис
почувствовал, как этот взгляд вынимает из него душу и вкладывает новую.
Неизвестно, лучше или хуже была эта душа, но, во всяком случае, она была
совсем другой. Все ощущения, все чувства, сама жизнь остановились
в Парисе. Всё его существо подчинилось власти этого волшебного взгляда.
— Среди твоих предков не было горгоны Медузы? — выдавил из себя
Парис, не в силах отвести взгляд от Елены.
Елена хихикнула:
— Горгона Медуза? У тебя что-то окаменело?
Только к утру Парису вернулось сознание. Он проснулся от поцелуев
Елены и пытался понять, что произошло, под её шёпот: «Увези меня
отсюда! Судьба свела нас навеки, и мы не можем больше разлучаться».
«Похищение! — Мысль камнем из пращи стукнула в голову
царевича. — Похитить чужую жену, жену человека, который принял меня
как друга, который принимал меня за друга. Поступок, который не может
оправдать даже воля богов. Но она сама просит меня об этом — женщина,
которую я люблю, женщина, обещанная и данная мне самой Афродитой».
Что он мог поделать? Он уже не принадлежал себе — он был
игрушкой в руках богов, которой они перебрасывались как дети мячиком.
Может ли мячик действовать по своей воле? Кто его знает — если и есть
мячик, который сам решает, куда ему лететь, то это был не Парис.
Он смотрел, как слуги переносили на корабль сундук за сундуком,
пытался возражать, что незачем брать с собой столько — в Трое всё это
и так есть, а забрать у Менелая его добро — это не просто похищение
жены, а ограбление. «Это всё моё! — заявляла в ответ Елена. — Тут ничто
Менелаю не принадлежит. Неужели тебе мало, что я оставляю здесь свою
дочь?! Уж вещи-то я могу с собой взять!»
Энея происходящее забавляло. Он находил затею Париса романтичной,
ему нравилось быть втянутым в такое захватывающее приключение, тем
более что его мама это предприятие явно одобряла.
Похитители спешили отплыть раньше, чем проснутся братья Елены,
по понятным причинам они не хотели с ними прощаться. Уже когда корабль
отчалил, путешественники заметили, что Эрот остался в Спарте. Впрочем,
это их не обеспокоило: то был очень самостоятельный ребёнок, вполне
способный сам решать, с кем ему идти и где оставаться. Если его нет
на корабле, значит, он сам так захотел, и так тому и быть.
Троянский корабль уносил с собой Елену. Люди, оказавшиеся
на берегу этим ранним утром, смотрели ему вслед не потому, что
догадывались, какую роль происходящее на их глазах событие сыграет
в мировой истории и культуре. Великие исторические события редко
бывают эффектными и обычно не привлекают к себе внимания
современников. Люди просто смотрели на отплывающий красивый корабль
с Афродитой на носу.
А в Трое в это время плакала Кассандра, вновь мучимая ужасными
предчувствиями.
Недобрые предчувствия беспокоили и Фетиду. У неё не было такого
дара предвидения, как у олимпийских богов, но женская интуиция
и чувства матери подсказывали ей, что над её сыном нависла какая-то
опасность. Обернувшись дельфином, она несколько раз проплыла мимо
идущего из Спарты корабля, пытаясь понять, что в нём так её беспокоит,
но, так и не поняв, уплыла.
Афродита смотрела с носа корабля вперёд взглядом полным радости
и злорадства. Афина у себя во дворце, что-то напевая, надраивала доспехи.
Гера ехидно глядела с Олимпа на корабль, и коварная улыбка блуждала
по её лицу. Все три богини были довольны и радовались — каждая чему-то
своему.
Гермес выключил ясновизор и сказал, усмехаясь:
— Я только одно не понимаю. Скажи мне, Афродита, в чём
провинился твой протеже, что ты ему подсунула эту… Елену.
Афродита обиженно надула губы:
— А что такое? Разве она не красивая?
— Красивая. Как горящий город. Она могла бы составить счастье
десятку диких циклопов. Но не будет ли этого счастья слишком много для
одного скромного юноши? Может, Парису стоило бы дать награду, скажем
так, попроще?
— Богини не мелочатся, когда награждают тех, кто им нравится, —
сердито нахмурившись, ответила Афродита. — И вообще ты ничего в этом
не понимаешь: всякие грубияны вроде тебя любят скромниц, а застенчивым
юношам, как Парис, только такие, как Елена, и нужны.
Гермес рассмеялся, подсел к Афродите и бесцеремонно прижал её
к себе:
— А ведь ты не права: я в этом понимаю не меньше, чем этот мужлан
Арес. И вовсе не только скромницы мне нравятся. Такие, как ты, для меня
самое то.
— Но-но! — возмутилась Афродита, не очень настойчиво отстраняя
локтем нахального бога. — Насмотрелся тут постельных сцен!
— Это всё пустяки. Что эти двое понимают в истинных чувствах!
Самая главная постельная сцена только впереди.
— Какие ещё истинные чувства?! Ты беспринципное чудовище,
Гермес!
— Разве это плохо? Все войны от принципиальности. Только
беспринципные люди могут договориться о мире.
— Ты отвратителен! Представляю, каких уродов я от тебя нарожаю!
— Фросенька, я тебя умоляю! Ну почему же обязательно уродов?
Родится очаровательный мальчик, назовём его в честь нас Гермафродитом.
Богиня не нашла что возразить. Да она и не искала.
Диоскуры
Кастор и Полидевк проснулись поздно и обнаружили, что дворец
опустел: троянские гости уплыли, прихватив с собой Елену. Подробности
братьям рассказал Эрот — единственный из гостей, оставшийся в Спарте.
Новость была воспринята на удивление спокойно:
— Всё-таки Ленка добилась своего. Уж как она ждала, что её
похитят, — вот и дождалась.
— А Парис-то этот парень не промах. Ведь не скажешь по виду. Вот
уж в тихом омуте черти водятся.
Они порадовались, что после того, как Елена вышла замуж
за Менелая, следить за ней они больше не должны — теперь это забота её
мужа. Если понадобится, они, конечно, готовы поучаствовать в поисках или
в освобождении сестры — им это не впервой, но сами они ничего
предпринимать не собирались. А в тот день им было и не до этого: они
были приглашены на свадьбу своих двоюродных братьев Идаса и Линкея
и не намеревались менять планы.
Быстро собравшись, они отправились в путь вместе с Эротом, который
заявил, что обожает гулять на свадьбах, и по пути развлекал их
непристойными анекдотами, причём рассказывал он так мастерски, что
братья просмеялись всю дорогу, удивляясь, откуда у этого мальчишки, вся
одежда которого состояла из игрушечного лука и колчана со стрелами,
такие познания и способности.
Идас и Линкей, хоть и не были так знамениты, как Кастор и Полидевк,
по справедливости заслуживали не меньшей славы. Почти все подвиги те
и другие братья совершали вместе, соперничая в доблести: вместе плавали
в Колхиду за золотым руном, вместе охотились на калидонского вепря,
вместе воровали коров. И поскольку ни те, ни другие никогда
не признавали других лучше, сильнее и доблестнее себя, почти каждый
совместный подвиг завершался дракой.
На свадьбе Эрот попрощался с братьями коварнейшей улыбкой
и быстро исчез в толпе гостей, а Кастор и Полидевк принялись пить
за здоровье молодых и вскоре, как и все остальные гости, уже не могли
с первого раза выговорить имена невест — сестёр Гилаиры и Фебы,
дочерей Левкиппа. Но, даже не говоря имён, они понимали, что на этот раз
братья Идас и Линкей всё-таки утёрли им нос. Пока Кастор и Полидевк
стерегли свою сестру, их героические соперники обзавелись чужими
сёстрами, отчего становилось и завидно, и досадно.
— А ведь у нас таких невест нет, — печально сказал Кастор,
не отрываясь глядя на Гилаиру.
— И не будет, — подтвердил Полидевк, преследуя взглядом Фебу, —
потому что это уже не наши невесты.
Братья разом вздохнули. В этом вздохе была не только зависть к более
удачливым богатырям. На самом деле братья думали не столько о женихах,
сколько о невестах. Они оба влюбились с первого взгляда.
— Знаешь что, — задумчиво сказал Полидевк, — я вот сейчас
вспомнил этого троянца Париса. Ведь никчёмнейший человечек, смотреть
не на что, но он бы на нашем месте знал, что делать. А мы, герои из героев,
сидим тут и сопли жуём вместо того, чтоб действовать.
— Это кто сопли жуёт? — обиженно спросил Кастор и, поднявшись
на ноги, нетвёрдой походкой, расталкивая гостей, двинулся к Гилаире.
Полидевк одновременно с ним встал и направился к Фебе.
Они подхватили девушек на руки, под ошалелыми взглядами гостей
и женихов выбежали на улицу и, вскочив на колесницы, поскакали прочь.
Женихи не сразу сообразили, что произошло, а затем, быстро сбегав
за оружием, поскакали в погоню.
Свежий ветер и топот копыт позади несколько отрезвили Кастора
и Полидевка. По мере протрезвления они вспоминали, что связались
с очень серьёзными противниками. Линкей видел всё на любом расстоянии
и сквозь любые преграды, за что на «Арго» был назначен
вперёдсмотрящим. Идас мог за один присест съесть половину быка,
а однажды он отбил девушку у самого Аполлона — тогда дело дошло
до драки, и неизвестно, кто бы победил, если бы соперников не разнял
Зевс. И теперь вряд ли можно было избежать боя: ускакать
от преследователей братья не могли, поскольку их колесницы несли
двойную ношу.
Встреча с женихами увезённых девушек по иронии судьбы состоялась
у могилы отца женихов. Если бы Полидевк знал, какую роль это
обстоятельство сыграет в дальнейшем, он наверняка предпочёл бы
проскакать подальше, но никто из смертных не знает своего будущего.
Разговор между молодыми людьми впоследствии был беспощадно
искажён поэтами — на самом деле он был гораздо короче и состоял
в основном из нецензурных слов. Когда запас древнегреческих ругательств
был исчерпан, обе пары братьев перешли к общечеловеческим аргументам,
которыми эти славные богатыри оперировали гораздо лучше, чем словами.
Засверкали наконечники копий, зазвенели щиты под могучими ударами
мечей. Это была долгая битва, достойная эпического описания.
Несовершенное бронзовое оружие изнашивалось быстрее, чем
совершенные воины бронзового века, и, несмотря на всю ярость сражения,
долгое время никто не брал верх.
Первым счёт размочил Идас, но Полидевк, лишившись брата, тут же
сравнял счёт, пронзив отвлёкшегося на мгновение Линкея копьём,
и остался один на один с Идасом. Тот отскочил к могиле отца, вырвал
из земли надгробный камень и метнул его в голову противника. Бросок был
удачный, и Идас радостно вскинул руки, издав победный клич. Крик его
заглушил удар грома, и молния, вырвавшись из облаков, оставила
от победителя кучку пепла. Девушки, лишившиеся в одночасье и женихов,
и своих мужественных похитителей, заголосили и убежали.
Печальная картина гибели четырёх богатырей вскоре была нарушена
появлением Гермеса. Громко хлопая крыльями сандалий, тот спикировал
на поле битвы. Вид у него был вовсе не траурный.
— Ну Тиндареичи! Ну затейники! — весело пропел он. — Давненько
не доводилось богам видеть такого эффектного зрелища. Спасибо,
порадовали! Сам Зевс, глядя на вас, сказал, цитирую дословно: «И откуда
только такие берутся!» Боги такими словами, уж поверьте опытному
богослову, не разбрасываются. Мы на Олимпе все дела побросали
и собрались смотреть на ваше последнее приключение. Не скрою, я
с самого начала считал, что убьют вас, и выиграл кругленькую сумму. Я бы
с вами поделился, да только вы умерли. Зевс — он, конечно, за вас болел.
Уж как он осерчал, когда Идас камень бросил! Аж не сдержался — ну да
вы же сами видели. Сам-то он, конечно, объяснял, что Идас поступил
не по правилам, но я думаю, что дело не в этом: просто эмоциональный
всплеск — не умеет старик проигрывать. Ой, вы знаете, у нас такие страсти
кипели! Все боги с мест повскакивали, некоторые даже чуть
не передрались. А как успокоились, сразу же, не остыв, приняли
постановление, которое я сейчас вам зачитаю. Думаю, вам это сейчас будет
особенно интересно. Вступительные слова пропускаю. Вот:
«…постановили:
1. Учитывая выдающиеся заслуги Кастора и Полидевка, их
божественное происхождение, славные подвиги и геройскую смерть,
прославить их как образец для грядущих поколений и именовать впредь
Диоскурами.
2. В целях увековечения памяти Диоскуров посвятить им созвездие
Близнецов.
3. Обожествить вышеназванного героя, поручить покровительство над
коневодами и терпящими кораблекрушение, предоставить ему место среди
богов на Олимпе с предоставлением всех подобающих почестей
и привилегий».
Что, Диоскуры? Как вам это постановление?
— Там ошибка, — ответил Полидевк. — надо не «предоставить ему
место», а «предоставить им места». Нас же двое, а не один.
— Вообще четверо, — встрял Идас. — Мы с братом такие же герои,
те же подвиги совершали, так же погибли — если уж обожествлять, то всех
вместе!
— Не надейся! — возразил Линкей. — Они же дети Зевса. Олимпийцы
только своих детей обожествляют.
— Ну, это ещё неизвестно. Я, может быть, сын Посейдона. Кто
проверит?
Замечание Идаса Гермес проигнорировал. Время перепалки он
использовал для того, чтобы внимательно перечитать постановление. «Вот
так всегда бывает, когда делают что-то второпях», — подумал он.
Действительно, выходило, что братьям предоставлялось только одно место
на Олимпе. Особенно досадно было то, что этот документ Гермес сам
написал, взяв за образец одно готовое постановление, забыв при этом
о количестве обожествляемых. «Братья Диоскуры оба на одно лицо, —
думал он, — вот я на одно лицо и написал документ». Ситуация получалась
скверная: теперь Гермес рисковал не только прогневать Зевса, но и стать
посмешищем среди богов, да и смертные, пожалуй, не упустят
возможности позубоскалить над ним, да и над всей олимпийской
бюрократией: приятно же думать, что на Олимпе такой же бардак, как
и везде. Поэтому он решил отстаивать правильность явно нелепого текста:
— Так ведь в постановлении речь идёт о сыне Зевса, то есть о…
Полидевке. А который сын Тиндарея — тот, значит, не обожествляется.
Гермес назвал Полидевка потому, что Кастор до сих пор молчал,
и надеялся, что он и сейчас промолчит, но Кастор молчать не стал:
— Там о нас обоих речь идёт! И вообще не могут у однояйцовых
близнецов быть разные отцы.
— Разве вы однояйцовые? — попытался было возразить Гермес, но,
взглянув на шапки Диоскуров в форме половинок яйца, сам сообразил, что
сказал глупость.
— Да, действительно не могут, — неохотно признал он. —
Постановление переделать — это потребует времени, а мы, пожалуй, так
можем пока поступить: один из вас пойдёт на Олимп, а другой в царство
мёртвых, а на следующий день поменяетесь. С Аидом я договорюсь,
а на Олимпе ничего не заметят, поскольку различить вас никто не может.
Такое временное решение Диоскуров устроило, и довольный Гермес
вернулся на Олимп, уверенный в том, что ошибку удалось замять.
Посланник богов как никто другой знал, что нет ничего более постоянного,
чем временное.
Диоскуры остались с одним обожествлением на двоих и менялись
каждый день местами, а боги так ничего и не заметили.
Египетские боги
Парис с Еленой не далеко отплыли от Спарты. Медовый месяц они
провели на острове Краная. Поставив корабль так, что его было не видно
со стороны моря, они были уверены, что здесь их искать не будут.
Избавившись таким образом от возможных преследователей, они
в безопасности приятно проводили время, пока на корабле не стало
заканчиваться продовольствие. Тут Елена вспомнила о полных сундуках
золота, которые она с собой прихватила, и ей захотелось его потратить. Она
предложила Парису поехать в Египет, чтобы там закупить провиант,
а заодно поприцениваться на знаменитых египетских рынках.
Парис не стал возражать: ему и самому не очень хотелось
возвращаться в Трою. Он не без основания полагал, что семья не одобрит
его поступок, ему хотелось как можно дальше оттянуть момент объяснения
с родными и хорошенько обдумать, как им обо всём случившемся
рассказать. Так что Парис сразу согласился с предложением Елены, а Эней,
так тот просто пришёл в восторг от идеи посмотреть дальние страны. Он
сразу побежал рассказывать об этом своей маме, а поскольку деревянная
Афродита никак на новость не отреагировала, все посчитали это знаком
согласия. Приняв единодушное решение, путешественники отправились
в Египет.
Из порта молодожёны, взяв с собой кое-кого из команды для
переноски покупок, сразу отправились на рынок, а Эней остался следить
за порядком на корабле.
Рынок нисколько не разочаровал путешественников обилием
и разнообразием товаров. Глаза разбегались не только у Елены,
но и у Париса.
Сразу выяснилось, что среди торговцев почти никто не говорил по-
древнегречески, а Парис ни слова не говорил по-древнеегипетски. Елена
со школы знала несколько фраз типа «Как зовут вашу кошку?», «Я
приехала из Спарты», «Сколько боевых колесниц в царском войске?»,
но на рынке от всего этого словарного запаса было мало толку. Вопрос
«Сколько стоит?» Елена вскоре вспомнила, послушав разговоры продавцов
и покупателей, но и он не очень помогал, поскольку ответ был непонятен.
Объясняться приходилось в основном жестами, и каждое такое объяснение
занимало довольно много времени.
Увлечённые всем этим, Парис и Елена не заметили, как потеряли
одного из сопровождавших их моряков. А тот, увидев, что за ним не следят,
смешался с толпой, выбрался с рынка и побежал к ближайшему храму. Там
он бросился к алтарю, стал просить убежища и требовать, чтобы его
выслушали. Его знаками попросили успокоиться, вскоре вышел один
из жрецов и на ломаном древнегреческом спросил, что случилось.
Через некоторое время жрец велел позаботиться о беженце и,
нахмурившись, пошёл в царский дворец.
Сопровождающие Париса и Елены уже с трудом волочили покупки,
когда на рынке появился потерявшийся матрос в сопровождении
нескольких стражников. Заметив своих хозяев, он замахал в их сторону
руками. Стражники развернулись, окружили путешественников, их
начальник набрал полную грудь воздуха и выпалил фразу по-
древнегречески, которую мысленно повторял всю дорогу:
— По приказу фараона вы арестованы!
— Мы иностранцы! — возмущённо закричала Елена, будто это и так
было не понятно. — Не имеете права! Совсем фараоны распоясались! Я
приехала из Спарты! Знаете, сколько боевых колесниц в царском войске?!
Но стражников её разглагольствования не убедили. Даже последние
слова, сказанные, как думала Елена, по-древнеегипетски, они, кажется,
не поняли. Парис не стал возражать и покорно подчинился властям.
Не прошло и часа, как он предстал перед египетским царём Протеем.
— Мне всё известно о твоих преступлениях, — дрожащим
от возмущения голосом говорил царь. — Ты обманул друга, оказавшего
тебе гостеприимство, похитил его жену и ограбил его дом. Мир ещё не знал
подобного вероломства! Нет таким злодеяниям ни прощения, ни
оправдания!
— Я исполнял волю богов, — попытался возразить Парис, но его слова
только ещё больше разозлили Протея.
— Не кощунствуй, чужеземец! Никакой бог не одобрит эти злодеяния!
Твоё счастье, что ты не египтянин: иностранцев мы не казним, иначе я,
не задумываясь, поступил бы так, как ты заслуживаешь. Похищенная
женщина и украденное добро останутся в Египте и будут здесь дожидаться
приезда своего законного хозяина. Ты же до захода солнца покинешь мою
страну и никогда не посмеешь осквернять её землю своими ногами.
Парис шмыгнул носом и опустил голову. Ему нечего было ответить, да
никто и не спрашивал. Его вывели из зала.
Примерно в то же время на борт корабля Париса поднялся отряд
стражников. Эней попытался их остановить, но его грубо оттолкнули,
сказав что-то на непонятном ему языке.
— Вы не имеете права! — закричал Эней. — Мы иностранцы, вам
нельзя без разрешения заходить на наш корабль! Мамочка! Скажи им это!
Услышав вопль Энея, Афродита обернулась к стражникам и грозно
гаркнула:
— А ну, вон отсюда!
Стражники остановились. Они не знали Афродиту, но понимали, что
деревянная статуя просто так орать на них не станет, да и голос её
прозвучал так авторитетно, что хотелось с ней согласиться.
— У нас приказ фараона, — неуверенно возразил их начальник.
— Какого ещё фараона? Где он?
— Во дворце…
Афродита сошла со своего места и, оттесняя стражников на берег,
двинулась к сходням.
— Сейчас разберусь, — сказала она. — До моего возвращения ничего
не делать!
Стражники не решились возражать, а богиня изящной и одновременно
величественной походкой, слегка поскрипывая, направилась к царскому
дворцу.
Фараон между тем сидел, откинувшись на спинку трона, и никого
не вызывал, стараясь прийти в себя и собраться с мыслями. Преступление
Париса так возмутило его, что теперь, даже досчитав мысленно до ста, он
не мог успокоиться.
— Как отвратительны бывают поступки людей, — простонал он. —
О Исида! Приходилось ли тебе слышать такое?
Он медленно прошёлся взглядом по фрескам на стенах тронного зала
и остановил свой взор на изображении богини Исиды, к которой сейчас
обращался. Но та не ответила на его вопрос. У неё был озабоченный вид,
она как раз разговаривала с какой-то неизвестной женщиной
с человеческой головой. Фараон хотел было спросить, кто эта женщина
и как она оказалась на фреске, как вдруг незнакомка сама заговорила с ним.
Беспардонно повернувшись в анфас, она упёрла кулаки в бока и грозным
голосом прошипела:
— А теперь ты отпустишь Париса со всем его добром и никогда
больше не будешь соваться не в свои дела!
Она говорила правильно, но с очень сильным акцентом. Кажется, она
и не пыталась выговаривать слова по-древнеегипетски.
— Исида! Кто это? — воскликнул Протей.
— Это Афродита. Греческая богиня, — грустно ответила Исида.
— Если греческая, то почему она тут командует?
— Слушай, умник, — перебила его Афродита, — ты философствовать
будешь или делать, что боги велят?
— Вообще-то я сам бог, — возразил фараон.
— Чего?! Исидочка, дорогая, ты слышала, что сейчас сказал этот
смертный? Бедненькие египтяне! Их царь одержим манией величия!
— Он действительно бог, — тихо сказала Исида. — Живое
воплощение бога Ра, как и всякий египетский царь.
— Ну и порядочки! Если бы в Элладе всех царей обожествляли, то
храмы строить было бы негде. Но это неважно. Бог ты там или кто ещё —
изволь исполнять, что тебе сказали, иначе я тебя так отделаю, что
археологи мумию не опознают!
— Ну, знаете ли! — возмутился Протей. — Хамства я ни от кого
терпеть не намерен. Не знаю, кто она там, в Элладе, а здесь я царь и бог!
Эй, стража! Арестуйте эту нахальную бабёнку!
— Только не ругайтесь! — взмолилась Исида. — Протей, сынок,
не спорь ты с ней! Эти чужеземцы ведь поклоняются другим богам —
пусть уж их боги с ними и разбираются.
Фараон оглядел фрески с изображениями богов. Те смущённо
молчали, оставляя выбор на его усмотрение. Он не был обязан и не хотел
соглашаться с Исидой, но она так его просила! Кроме того, её
божественный опыт был намного больше, чем его. Мрачно помолчав
с минуту, он велел отпустить Елену и разрешил Парису до захода солнца
со всем своим добром покинуть Египет.
— Вот и молодец, красавчик, — приятным голоском безо всякого
акцента сказала Афродита. — Сразу бы так! Пойду прослежу.
И она, изящно покачивая бёдрами, удалилась с фрески.
Протей молча смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, а потом
сурово спросил у Исиды:
— Что это значит?
Исида тяжело вздохнула.
— Это значит, — ответила она, — что в Элладе сейчас намечается
какая-то очень серьёзная заварушка, и лучше нам в неё не влезать.
— Но греческие боги, надо думать, совсем с ума посходили, если такое
допускают и даже поддерживают!
— Именно поэтому нам лучше не связываться.
— Но что я должен делать, если на моих глазах происходит безбожное
беззаконие?
Исида вновь тяжело вздохнула и ответила:
— Радоваться, что нас это совершенно не касается.
Вскоре после того, как на корабль вернулась Афродита, пришёл Парис
с Еленой и со всеми слугами, кроме моряка, оказавшегося предателем.
Взволнованный Эней бросился расспрашивать о том, что с ними
произошло. Парис отвечал неохотно и кратко:
— Ничего особенного. Протей хотел отнять у меня Елену. Потом
почему-то передумал.
— Протей?
— Да, фараон какой-то. Царь местный.
— Правда? А почему его имя звучит совсем не по-египетски?
— Не знаю. Мне его так называли, возможно, на своём языке они его
зовут иначе.
— А я думал, что Протей это такой мудрый и прозорливый
морской бог.
— Это точно не он. Тёзка, возможно. Очень умным и прозорливым он
мне не показался. Нервный какой-то. Боги не такие — уж я-то их видал.
— Говорят, у египтян боги совсем другие, не как у нас.
— Всё может быть. Хорошо, что я не египтянин. Наши боги
определённо более правильные.
Корабль вышел в море сразу, как только на него погрузили все
закупленные Еленой товары. Путешественники спешили отплыть, пока
фараон не передумал, и, только когда берег скрылся из виду, стали
обсуждать, куда плыть дальше. Провианта теперь было достаточно, и Елене
захотелось в Сидон. «Финикийцы продают там такие платья!» — говорила
она. Никто не стал возражать, и корабль повернул на восток. Свадебное
путешествие Париса и Елены продолжалось, и скорое его окончание
не предвиделось.
Тем временем вершины Олимпа скрылись за густыми чёрными
тучами. Зевс сидел на троне и сверлил взглядом стоящих перед ним Афину
и Афродиту. Афродита вела себя со свойственным ей нахальством: глядела
уверенно и всем своим видом показывала — что бы сейчас ей ни сказали,
у неё найдётся ответ. Афина, напротив, выглядела как школьница
в кабинете директора: глаз не поднимала и с видимым усердием
отковыривала какое-то пятнышко на своей эгиде.
— Ну? — сурово вопросил Зевс. — Рассказывайте уже, что вы
натворили!
Афина невинно пожала плечами, не понимая вопрос, Афродита
удивлённо вскинула брови. Раскат грома прогремел в облаках.
— Вот этого только не надо! — повысил голос громовержец. — Они,
видите ли, ничего не знают! До меня уже из Египта новости доходят: боги
жалуются.
Афродита непринуждённо, как ей самой бы хотелось, но на самом деле
нервно расхохоталась:
— Боги! Видели бы вы того бога!
Новый раскат грома заставил её замолчать.
— Ржать в конюшне будешь! — прикрикнул Зевс. —
До международного скандала дело дошло, а ей всё хахоньки! Быстро
говори, что там за история с Еленой Прекрасной?
— Никакой истории нет, — спокойно ответила Афродита. — Я её
обещала в жёны Парису и обещание сдержала. Вот и вся история. Я богиня
любви, если кто забыл. Разве я не могу обещать одному смертному любовь
другой смертной?
— Можешь. Только почему для этого надо чужих жён-то похищать?
Афродита поджала губы и таким же суровым, как у Зевса, тоном
ответила:
— Потому, что я богиня, а слово богини — закон! Или это уже не так?
— Так, — спокойно ответил Зевс. — Только что ж Елена за Менелая
вышла, если ты её Парису обещала?
— Я запретила Тиндарею выдавать её замуж, но он ослушался. — Тут
Афродита слегка усмехнулась. — Ну, Тиндарей своё за это уже получил.
Зевс сердито побарабанил пальцами по подлокотнику трона:
— Тиндарей человек благочестивый и богобоязненный. Сам бы он
никогда против воли богов не пошёл. Кто-то тут сбил его с толку. Афина!
Не отворачивайся — я с тобой говорю! Твоя работа?
— Ну моя.
— Ты знала, что Афродита обещала Елену Прекрасную Парису?
— Ну знала.
Очередной раскат грома.
— Так что же ты, дурёха, устроила?!
— Папа! — взвизгнула Афина и расплакалась — таким обидным
словом её ещё никогда не обзывали.
— Цыц! Только сцен мне тут не хватало! Я тебя богиней мудрости
назначил — я же тебе быстро фронт работ поменяю. Будешь у меня
средиземноморских креветок грамоте учить, раз такая умная! Быстро
отвечай, зачем Тиндарея подбила Елену замуж выдать!
— А что ж ей теперь из-за Фроськи век в девках оставаться?!
Афродита расхохоталась в лицо Афине. Это выглядело очень грубо,
но заявление вечной девы прозвучало действительно так смешно, что
улыбнулась даже Гера, которая сейчас была на стороне Афины. Да и сам
Зевс, несмотря на всю свою сдержанность, слегка скривил губы. Афина же
покраснела так, что от её ушей можно было бы зажечь лучину.
— Ну, какое-то время можно посидеть в девках, — заметил Зевс. —
Большой беды в этом нет, это же не навсегда. Все ждут, и Елена бы
подождала. Разве она какая-то особенная?
— Она особенная, — неожиданно вступила в разговор Гера, которая
до сих пор молчала и делала вид, что происходящее не имеет к ней
отношения. — Она вся в родителей.
Зевс вопросительно посмотрел на жену:
— Ты это к чему?
— Я это к тому, — медленно, с расстановкой ответила Гера, — что
мать её шалава подзаборная, отец кобель бесстыжий, а она вся в них пошла.
Не смотри так — я знаю, что говорю. И ты знаешь.
Зевс отвёл взгляд.
— Что, это обязательно надо сейчас при всех обсуждать? —
пробормотал он.
Гера не ответила и величественно села, гордая тем, что ей удалось
смутить мужа.
— Издержки политеизма, — мрачно подытожил громовержец, —
сколько богов, столько и мнений.
К нему опять вернулось то неприятное чувство, какое он испытал
на свадьбе Фетиды: ситуация снова вышла из-под контроля, но теперь дело
складывалось посерьёзнее, чем простая драка трёх подвыпивших богинь.
Беды было не миновать.
Предстояли великие события, никто даже и не обратил внимания
на замечание Афродиты о наказании Тиндарея, поскольку судьба одного
человека или одной семьи теперь значила слишком мало. Возможно,
Тиндарею самому стоило бы понять, что его проблемы — сущий пустяк
в масштабах мировой истории, и ему бы полегчало, но он, к сожалению,
не умел глобально мыслить и воображал себя очень несчастным.
Очаровательный мальчик Эрот по своему характеру мог бы работать
наёмным убийцей. Впрочем, когда надо, он им и был. За это Афродита
прощала ему мелкие пакости. Вот и сейчас он успешно расправился
с семьёй Тиндарея, выполняя заказ матери и на радость ненавидевшей эту
семью ревнивой Гере.
— В чём я провинился? Чем я разгневал богов? — стонал Тиндарей. —
Сколько горя и позора в один день: Елена, Кастор, Полидевк!
Рядом плакала его жена Леда. Годы и горе лишили её былой красоты.
Сейчас никто бы не поверил, что когда-то, не так уж давно, ей восхищались
боги, и даже сам громовержец Зевс готов был пуститься с ней в любовную
интрижку.
— А ты-то! — вдруг закричал на неё муж. — Как ты смогла… Почему
ты тогда не свернула шею этому дрянному лебедю?!
Он вскочил и с воем закусил кулак, испугавшись своих
кощунственных слов.
Безумный Одиссей
— Неужели Леда повесилась?! — поразился Одиссей.
Некоторое время он и его гость помолчали, мысленно помянув мать
Елены Прекрасной.
В гостях у царя Итаки Одиссея был царь Аргоса Диомед. Они
познакомились, когда сватались к Елене. За прошедший с того времени год
они оба поженились, а у Одиссея уже родился сын Телемах.
— Леду жалко, — задумчиво сказал Одиссей. — Кастор и Полидевк —
они погибли как герои. К тому же они сами виноваты. А Леда-то за что?
— Столько несчастий сразу, — согласился Диомед. — Никакая
женщина не выдержит. Видать, сильно они чем-то богов прогневали.
А Менелай-то как переживает!
— А он-то чего? Ему как раз повезло. Не тогда повезло, когда он
на Елене женился, а сейчас, когда он от неё избавился. Она, конечно,
красавица, но он её прелестями уже насладился, Тиндарей после смерти
своих наследников сделал его царём Спарты, и теперь Менелай может
жениться на нормальной девушке. Парис этот гадёныш, конечно, но он себя
сам наказал. А я вот рад, что эта история меня миновала. С женой мне
повезло, вот уже и сын родился. И, хвала богам, меня всё это больше
не касается.
— Думаешь, не касается? А как же клятва, что все женихи пойдут
войной на любого, кто помешает семейному счастью Менелая и Елены?
— Но ведь речь шла только о женихах Елены. Париса там не было,
значит, клятва к нему не относится.
— Ничего подобного. В клятве не говорилось, что воевать надо
обязательно с женихом. Со всяким, а значит, и с Парисом. Забыл, что ли?
Ты ведь сам эту клятву придумал.
Одиссей усмехнулся:
— Ну да, придумал на свою голову. Тогда мне казалось, что это очень
умно. А вот такого оборота и не предусмотрел. Обидно. Я думал, что эта
клятва сможет предотвратить войну, а теперь выходит, что из-за неё война
и начнётся. А что, Менелай действительно хочет собрать всю Элладу
против Трои?
— Менелай, может, и не стал бы. У него бы, пожалуй, не хватило
упорства. А вот его старший брат Агамемнон — он это дело так не оставит.
Семейная честь, понимаешь ли.
— Агамемнон? Этот действительно не оставит. Он ради чести ни
перед чем не остановится. Настоящий благородный герой. Таких, как он,
надо убивать при рождении или обожествлять при жизни.
Диомед рассмеялся:
— Это ты верно сказал. Постоянно с кем-нибудь воюет. Соседям житья
от него нет. Я и сам был на него в обиде: когда меня не было дома, он
захватил Аргос. Если бы я там был, никто бы напасть не решился, а он
выждал момент, когда я уехал, и захватил. Но сейчас, когда понадобилась
моя помощь, вернул мне мой город и даже извинился. Видишь, как его
припёрло? Ну, мне после этого ему никак нельзя отказать, тем более что
клятва. Я согласился, но, прежде чем ехать на сборный пункт, решил
предупредить тебя.
— За это спасибо. Мне сейчас на войну идти совсем не время. Сына
растить надо. Думаешь, они меня не забудут? Зачем я им? Мало ли
в Элладе героев — молодых, отважных, жадных до славы? Эти ведь,
пожалуй, и сами сбегутся, только позови.
— Не забудут. Точно говорю. Я слышал, как Паламед говорил
Агамемнону, что тебя обязательно надо позвать. Ты ведь самый умный —
без тебя как воевать? Копьём махать действительно много умельцев
и любителей, а головой работать могут немногие.
При имени Паламеда Одиссей поморщился. Паламед славился своим
умом, а Одиссей хотел во всём быть первым, потому его недолюбливал.
Паламед к Одиссею относился примерно так же и хвалил его Агамемнону,
очевидно, с недобрым умыслом.
— Вот ведь как, — печально произнёс Одиссей, — стараешься всю
жизнь, зарабатываешь репутацию умного человека, а потом вдруг
оказывается, что лучше считаться дураком.
Несколько секунд он помолчал, задумавшись, а потом вдруг улыбнулся
и сказал:
— Трудно заработать хорошую репутацию, но, к счастью, очень легко
потерять. Раз уж во время войны быть дураком умнее всего — буду
дураком. Спасибо, что предупредил, Диомед, не забуду. Желаю тебе
военных успехов!
— А я тебе желаю мирной жизни, — сказал Диомед, вставая. —
Пойду, пожалуй.
— Уже пойдёшь? Скоро стемнеет. Не переночуешь у нас?
— Агамемнон может тут появиться в любой момент. Нехорошо, если
он меня встретит или мой корабль в море увидит. Сразу догадается, зачем я
сюда приезжал.
— Верно. Я что-то не подумал об этом. Видишь, я уже начал
вживаться в роль дурака.
На следующее утро на Итаку действительно прибыли Агамемнон
и Паламед. Их встретила жена Одиссея Пенелопа — несчастная,
заплаканная, с растрёпанными волосами.
— В недобрый час вы приехали, гости дорогие! — воскликнула она,
вскинув руки, и зарыдала.
— Что случилось? — озабоченно спросил Агамемнон. — Надеюсь,
не беда какая-нибудь с Одиссеем.
— Беда! Беда случилась с Одиссеем, кормильцем нашим! Горе
великое!
— Да в чём дело-то?
Пенелопа снова вскинула руки к небу и громко проревела:
— Умом тронулся муж мой возлюбленный!
Агамемнон огорчённо посмотрел на Паламеда.
— Действительно, беда, — сказал он. — Если Одиссей ума лишился,
то толку от него будет мало.
— Ничего, — ответил Паламед, — я доктор — авось вылечу.
А можно ли нам посмотреть на больного?
— Можно! Смотрите! Сейчас к завтраку сойдёт! — провыла Пенелопа
и пошла к дворцу, на каждом шагу взмахивая руками и скорбно причитая.
— Переигрывает, — тихо сказал Паламед.
— В каком смысле?
— Смотри, как руками машет — будто на сцене в театре. И слова
какие говорит — того и гляди на стихи перейдёт. Видно, что
в самодеятельности выступала.
— Думаешь, врёт?
— Люди на что только не идут, чтобы от войны отмазаться.
Агамемнон призадумался.
— Нет, — сказал он, — от Одиссея можно, конечно, чего угодно
ожидать, но не от Пенелопы. Ты заметил, какие у неё красные глаза?
— Да. А ты заметил, как от неё луком разит?
Пенелопа проводила гостей к столу, и вскоре появился Одиссей. Одет
он был крайне небрежно, сутулился, смотрел исподлобья тупым,
рассеянным взглядом, из полуоткрытого рта текли слюни. Жена поставила
перед ним миску, и Одиссей стал из неё по-собачьи лакать, громко чавкая
и похрюкивая. На гостей он не обращал внимания и не узнавал их.
Доев, Одиссей встал и вышел на улицу.
— Куда это он? — спросил Агамемнон.
— Сейчас безумствовать будет! — воскликнула Пенелопа и зарыдала.
Выйдя во двор, Одиссей подошёл к стоявшим там ослу и быку и стал
запрягать их в плуг.
— Какое планомерное безумие, — заметил Паламед, — всё уже
заранее подготовлено.
Одиссей вышел в поле и стал пахать его своей странной упряжкой.
Время от времени он доставал из сумы на поясе крупные зёрна соли
и разбрасывал их как сеятель семена.
Пенелопа с маленьким Телемахом на руках стояла поодаль и, время
от времени громко всхлипывая, смотрела на безумства мужа.
Лицо Паламеда между тем выражало всё больше уверенности. Он
подошёл к Пенелопе, со словами «Дай малыша подержать» забрал у неё
Телемаха и бросил ребёнка под лезвие плуга.
Одиссей резко остановился, могучим усилием затормозив упряжку. Он
поднял с земли Телемаха и посмотрел на Паламеда полным бешенства
взглядом. Тот не отвёл глаз и спокойно спросил:
— В чём дело, Одиссей? Просветление в голове наступило?
— Наступило, — сухо ответил Одиссей.
Он отдал Телемаха подбежавшей жене, распрямился, оправил одежду,
вытер локтём губы и сказал:
— Молодец, Паламед, — самого Одиссея перехитрил. Самое большое
достижение в твоей короткой жизни. Надеюсь, у тебя хватит ума понять,
что жить тебе осталось недолго! Понимаешь, что такими вещами
не шутят?!
Агамемнон быстро подошёл к Одиссею и положил ему руку на плечо:
— Не сердись. Ты пошутил — он пошутил. Все мы любим пошутить,
не всякие шутки удачные, но всё равно никто ни на кого не обижается.
Одиссей повернулся к нему и усталым голосом спросил:
— Хорошо, Агамемнон. Что ты хочешь мне сказать? Зачем приехал?
— Ну, судя по тому, как ты нас встретил, ты уже и так знаешь, зачем
мы приехали. Сколько времени тебе нужно на сборы?
— Только с женой попрощаться.
Агамемнон кивнул.
Одиссей подошёл к Пенелопе. Теперь уже она плакала по-настоящему.
— Не знаю, даст ли Зевс вернуться, — сказал он, беря её за руку. —
Троянцы очень хорошо умеют воевать, так что обратно из наших далеко
не все приплывут. А пока меня нет, всё тебе остаётся. Заботься о моих
родителях. О них теперь придётся больше заботиться, ведь меня здесь
не будет. А когда Телемах вырастет, если я всё ещё не вернусь, выйди,
пожалуй, замуж за другого.
Сказав это, он вернулся к Агамемнону.
— Уже? — спросил тот.
Одиссей кивнул. Он был готов в путь и уже не думал ни о жене, ни
о родном доме, ни о сыне. Все его мысли были об одном: как отомстить
Паламеду. И он был даже рад, что идёт на войну: война — это самое
лучшее время для мести.
Дочери Ликомеда
Путь от Итаки до сборного пункта греческого войска в Авлиде был
скучным и неприятным. Агамемнон всю дорогу ворчал на своих
современников, осуждая их за изнеженность, отсутствие доблести,
национальной гордости и нежелание постоять за честь родины:
— Кинир — царь Кипра обещал прислать пятьдесят кораблей,
а прислал один корабль и сорок девять игрушечных. Война ему —
шуточки! Каждого уговаривать приходится, чуть не в ногах валяться, будто
я их не на войну, не на подвиги, а в свинарник на работу отправляю. Или
мне одному честь родины дорога? Или мне больше всех надо? Раньше
любой мужчина за счастье почитал на войну пойти, а в наше время
закосить, отмазаться — чуть ли не подвигом стало. Это, говорят, не наше
дело. А когда понаедут троянцы и увезут всех их жён, тогда это сразу их
дело станет, вот тогда побегут ко мне, станут плакать и жаловаться. А что?
Правильно: раз у одного грека можно жену увезти, то и у всех других
можно и даже нужно. Вот чего добьются!
Одиссей, который пару дней назад сам пытался откосить, слушал эти
речи всё с большим раздражением. Разглагольствования Агамемнона его
злили, нарастала ненависть к Паламеду, который как раз оставался спокоен
и всё время стоял на носу корабля, глядя вперёд. Как назло, ветра почти
не было, и корабль двигался только благодаря гребцам, а они оказались
не очень работящие.
Медленное озверение постепенно охватывало путешественников,
и они бы, пожалуй, передрались, если бы случайно им не встретился
иностранный торговый корабль. Тут они и выпустили накопившуюся
злость. Торговцы, правда, оказались не троянцами, а финикийцами,
но Агамемнона это только ещё больше разозлило:
— Тут вся страна в едином порыве готовится в бою отстоять свою
честь и отдать все силы на защиту отечества, а эти сволочи только
и думают, как бы мошну себе набить — везут к нам свои шмотки бабские!
Корабль с купцами потопили «по закону военного времени», как
сказал Агамемнон, Одиссею только удалось его уговорить, чтобы часть
товара перегрузили на их корабль — чего добру-то пропадать!
Успокоив нервы этим небольшим приключением, они продолжили
путь, но, когда Авлида была уже совсем рядом, налетела буря. Корабль весь
день носило по морю, а к вечеру, когда ветер утих, он оказался у острова
Скирос. Путешественники, решив, что это произошло не без воли богов,
решили тут заночевать.
Для Агамемнона Скирос интереса не представлял, ведь у престарелого
местного царя Ликомеда не было сыновей — только дочери, а значит,
призвать на войну тут было некого. Когда он заикнулся царю о цели своего
путешествия, тот довольно резко ответил:
— Нет у меня тут воинов. Можете поискать: кого найдёте — ваши.
За ужином Агамемнон снова вернулся к своей любимой теме, но царь
оборвал его словами:
— Видишь гору за окном? Пару лет назад приезжал ко мне Тезей, мы
с ним там гуляли, и он тоже всякие речи произносил про честь и про долг.
— Тезей? — заинтересовался Агамемнон. — Он ещё жив?
— Нет, — ответил царь. — Как раз когда он выступать начал,
поскользнулся на апельсиновой корке и полетел с горы головой вниз. Так
что сейчас он Аида с Персефоной агитирует. А если бы тогда поменьше
болтал и получше под ноги себе смотрел, то до сих пор бы жил.
Агамемнон не понял, была это угроза или просто история к случаю,
взгляд царя Ликомеда, по крайней мере, был очень серьёзным, так что
разговор о предстоящей войне и обо всём, что с ней было связано, на этом
прекратился. Да и не был этот разговор уместен в присутствии девушек —
царских дочерей. Паламед затеял беседу о свойствах целебных трав, и этот
разговор Ликомед охотно поддержал.
Перед сном Агамемнон решил прогуляться по дворцовому саду и,
забредя в укромный тёмный уголок, вдруг увидел там двух девушек.
В темноте он не разобрал их лиц, но по одежде узнал дочек Ликомеда,
которых видел сегодня за ужином. Некоторое время девушки страстно
обнимались, а потом донёсся шёпот: «Ты знаешь, я тебе со вчерашнего дня
хотела это сказать, только… знаешь, у нас, мне кажется, ребёночек будет».
Та девушка, которой это было сказано, вырвалась из объятий и оторопело
уставилась на другую.
На секунду оторопел и Агамемнон. Придя в себя, он с отвращением
сплюнул и удалился во дворец, где его спутники уже готовились ко сну.
— До чего же люди докатились! — возмущался он, рассказав о том,
что только что видел в саду. — Конечно, бабы — они и раньше друг
с дружкой всяким срамом, бывало, занимались, но чтоб детей от этого
заводить — до такого разврата ещё никогда не доходило!
— Не нравится мне этот Ликомед, — задумчиво ответил Паламед. —
Как он сразу полыхнул: некого у меня, дескать, призывать — ищите! Хотя
мы ж его ни в чём и не подозревали. Кажется, ему есть что скрывать.
— Меня другое удивило, — подал голос Одиссей. — Дочек
у Ликомеда пять, а девушек за столом шесть сидело. Считать-то я умею.
Откуда шестая?
Агамемнон недоуменно оглядел своих спутников:
— Вы что хотите сказать?
— Идея одна есть, — отозвался Одиссей. — Как раз и финикийские
шмотки пригодятся.
Следующим утром во дворец Ликомеда постучались длиннобородые
купцы в разноцветных восточных одеждах.
— Открывай, красавица! — бодро сказал один из них выглянувшей
на стук служанке. — Издалёка идём, товар везём, задёшево отдаём!
С этими словами он ловко накинул ей на плечи расписной платок.
Разомлев от такой щедрости, служанка тут же впустила гостей
во дворец. Они разложили перед собой привезённые товары, и тут же к ним
как пчёлы на цветы слетелись все жившие во дворце женщины. Они
толкались, гомонили, перебирали, рассматривали, щупали и примеряли
платья, ткани, украшения, нюхали благовония и приценивались, а купцы
называли такие низкие цены, что приценившиеся почти всегда покупали.
Только одна из дочерей Ликомеда явно не проявляла интереса
к разложенным перед ней женским радостям, а внимательно рассматривала
меч, непонятно как оказавшийся среди тканей и бижутерии.
Вдруг на улице затрубили тревогу. Девушки с визгом разбежались,
кроме одной — той, что рассматривала меч. Схватив оружие, она резво
бросилась из дворца навстречу опасности.
У дверей стоял Агамемнон. Это он трубил.
Купцы сняли накладные бороды и тоже вышли из дворца.
— Что же ты, парень, — строго сказал Агамемнон, — среди девиц
прячешься, когда вся Эллада собирается на войну?
— Мне мама велела, — ответила девушка, опуская меч. — Она
сказала, что меня кто-то ищет, чтобы убить. А про войну я ничего не знал.
— Стыдно тебе от смерти прятаться. Настоящий мужчина сам должен
смерть искать и другим её нести. Зовут-то тебя как?
— Я Ахилл, сын мирмидонского царя Пелея. А вы возьмёте меня
на войну?
— Конечно возьмём, — ласково ответил Агамемнон, и они пошли
к кораблю, оставив во дворце все финикийские товары.
Деидамия — старшая дочка Ликомеда, увидев из окна, как они уходят,
бросилась было им вслед, окликнула Ахилла, но тот только махнул ей
рукой и, как был в женском платье, поднялся на корабль, а она
остановилась у дверей дворца, глядела вслед уходящему кораблю, и слёзы
текли по её щекам.
Не только она плакала, глядя на мелькавший над волнами парус. Мать
Ахилла стояла на берегу и беспомощно протягивала руки вслед кораблю,
будто пытаясь до него дотянуться. Она не успела предотвратить
случившееся, опоздав всего на несколько минут.
— Не лезла бы ты в олимпийские дела, морская нимфа Фетида, —
послышалось у неё за спиной.
Обернувшись, Фетида увидела сидящего на камне Гермеса.
— Это ты всё подстроил? — всхлипнув, спросила она.
— Вообрази себе, нет. Я тут по личному делу. Присматриваю за моим
внучком Одиссеем. Он, вроде, решил торговлей заняться, а это ведь
по моей части, я думал, что помогу чем, посоветую, но он, как вижу, и без
моих советов прекрасно обошёлся. А тебе, Фетида, я не враг. Ты сама себе
враг отменный и врагов наживать славно умеешь. И что ты на Олимп
ходить повадилась? Там ведь даже бывалые боги, как я, и подумать о своих
мыслях не решаются, а ты думаешь так явно, что все на тебя
оборачиваются. Твои мысли даже читать не надо: они у тебя и на лице,
и на языке. Про твои планы и помыслы на Олимпе, небось, даже Ганимед
знает. Только и говорят, как твой Ахилл Зевса свергнет. И ты хочешь, чтоб
тебе не пакостили? Конечно, сейчас без вмешательства какого-нибудь
олимпийца не обошлось. Не случайно же этот корабль сюда приплыл.
Думаешь, никто не знает, где ты сына спрятала? И надо ж было додуматься
так спрятать — парня среди девок! Хорошо ещё, если он только с одной
из них тебя бабушкой сделал.
— Я знаю, — смиренно ответила Фетида, — на Олимпе меня и моего
Ахилла ненавидят. Они и войну эту затеяли специально, чтобы убить его.
— Вряд ли. Кто и из-за чего эту войну затеял — я сам уже запутался.
А убьют там Ахилла или нет — это не ко мне, а к Аполлону. Он у нас
большой специалист по предсказаниям.
— Мне не нужен для этого Аполлон. Я чувствую. Я мать.
Она закрыла лицо руками и зарыдала. Гермес подошёл к ней, положил
руку на плечо и как сумел ласково сказал:
— Не хнычь, Нереевна. Мне и самому эта война не нравится. Она
торговле повредит, а значит, мне меньше жертв от купцов приходить будет,
так что я постараюсь этому делу помешать. Но если кто посильнее меня
вмешается, то, боюсь, ничего сделать не смогу. А ты пока вспомни, кого
из олимпийцев ты ещё не обидела, кто тебе помочь не откажется, иди
к нему и проси. Только следи за своими мыслями и словами. Нет умных
мыслей — лучше не думай вообще, нет умных слов — говори
комплименты. Олимпийцы падки на лесть — по себе знаю. А вообще,
лучше не трать время и силы — что боги решили, то уж и сами боги
не изменят, а добудь для сына хорошие доспехи, на войне это самое
важное.
Фетида стряхнула его руку и медленно пошла в волны прибоя. Гермес
смотрел ей вслед, пока море не скрыло её совсем, а потом взмахнул
крыльями на сандалиях и полетел в сторону Олимпа.
Телеф
Гонимый попутным ветром, греческий флот вышел на войну с Троей.
Полные веры в победу, воодушевлённые пламенными речами Агамемнона
греки рвались в бой и мечтали поскорей проявить доблесть и отвагу.
Агамемнон был счастлив. Всё сложилось даже лучше, чем он
предполагал: он собрал самый большой флот всех времён, вся Эллада
прислала ему корабли и отважных воинов, в его войске были герои,
не уступавшие ни в чём самым славным витязям древности.
Особенно он был доволен своим последним приобретением —
Ахиллом. Этот юноша, который совсем недавно прятался от войны среди
девушек, оказался отважным и честолюбивым бойцом. Агамемнон сперва
не поверил, что его мать богиня, но, когда перед отплытием Фетида
принесла Ахиллу оружие и доспехи, которым позавидовал даже сам
Агамемнон, — шедевры олимпийских оружейников, подаренные богами
Пелею на его свадьбе, всякие сомнения пропали: Ахилл был полубог.
Впрочем, он и без доспехов был великолепен: хвастался, что мать в детстве
купала его в водах священной реки Стикс и он после этого стал неуязвим.
На спор он давал рубить себя мечом и метать в себя дротики, и ничто
не могло нанести ему даже царапины.
Пелей прислал сыну не только доспехи. Из его царства пришли
пятьдесят кораблей, на которых под командование Ахилла прибыл целый
полк отборных бойцов.
В давние времена в народе, которым правил дед Ахилла Эак,
случилась эпидемия, и подданные Эака умерли. Пожалев его, Зевс
превратил в людей муравьёв, назвал их мирмидонцами и населил ими
страну Эака. Этих многочисленных и дисциплинированных воинов Ахилл
вёл с собой на троянскую землю.
Каждый день пути добавлял нетерпения, и наконец, когда кто-то
закричал: «Троя!» — этот крик подхватили тысячи голосов, воины
бросились к оружию, гребцы вдвое быстрее заработали вёслами. Корабли
один за другим подплывали к незнакомому берегу. Воины, не дожидаясь
сходней, выскакивали кто на берег, кто в воду. С кораблей, которым
не хватило места у берега, бойцы бежали, перескакивая с борта на борт.
Крики и давка ещё больше бодрили истосковавшихся по делу воинов, и они
мчались на берег с такой страстью, будто рассчитывали сегодня же
разгромить троянцев и захватить их город.
Агамемнон смотрел на крестьянские домики, поля, виноградники,
город на высоком берегу и думал, что надо бы, пожалуй, отправить туда
послов и объявить войну по всем правилам, но он всё равно не смог бы
сдержать своих людей, которые в благородном порыве уже бросились
грабить местное население, и, радуясь их боевому духу, рассуждал, что
незачем разводить этикет с варварами, не знающими законов
гостеприимства и похищающими чужих жён.
Наконец к боевым кличам греков, женскому визгу и лязгу мечей
присоединился вой боевого рога. Ворота города открылись, и оттуда
навстречу наступающим вышло войско, возглавляемое богатырём
огромного роста, поражающим мощью мышц, страшным в своём гневе.
Осыпая греков ужаснейшими проклятиями, он размахивал над головами
огромной дубиной, разя каждым взмахом множество врагов. Всякий, кто
не знал, что великий Геракл умер несколько лет назад, подумал бы, что
это он.
«Гектор», — сразу понял Агамемнон.
Терсандр — фиванский царь, один из самых славных греческих
героев, бросился навстречу опасности и не успел замахнуться копьём, как
вражеская дубина оставила от него мокрое место. Но смерть его не должна
была остаться неотомщённой — на смену Терсандру уже спешил Ахилл.
Он ловко увернулся от удара, и дубина только скользнула по его панцирю,
не нанеся герою никакого урона и даже не поцарапав божественные
доспехи. Сын Фетиды рванулся вперёд, замахиваясь копьём, но враг
отскочил, не дав себя поразить, и снова ударил дубиной. Этот удар был
более удачным — доспехи Ахилла зазвенели, но выдержали, выдержал
удар и сам Ахилл. Он устоял на ногах и снова замахнулся копьём. Его
противник опять увернулся, отбежал на несколько шагов, но запутался
в побегах виноградной лозы и не успел ни снова нанести удар, ни
уклониться от копья Ахилла. Оно вонзилось ему в бедро, и богатырь
повалился на землю с таким грохотом, что все вокруг прекратили бой
и обернулись. Ахилл оставил копьё в теле врага, вскочил ему на грудь и,
занеся над его головой меч, закричал:
— Проси пощады, проклятый троянец!
— Какой я тебе троянец!!! — заорал в ответ поверженный богатырь.
Страшная догадка поразила Агамемнона. Расталкивая людей, он
бросился к Ахиллу, удержал его руку и спросил вражеского вождя:
— Так вы не троянец? Это не Троя?
Нескончаемый поток ругательств послужил ему ответом. Если бы
можно было кратко выразить общий смысл этих слов, то он был бы таким:
«Нет, я не троянец. Нет, это не Троя».
Агамемнон покраснел, закусил губы, дождался, когда богатырь
замолчал, чтобы перевести дыхание, и сказал:
— Я Агамемнон Атреевич, царь Микен. С кем, простите, имею честь?
— Телеф Гераклович, царь Мизии.
— Вы сын Геракла?! — воскликнул Агамемнон.
В ответ ему снова понёсся поток брани. Телеф ругался мастерски:
лихо, заковыристо, изобретательно, изящно, беззастенчиво, многоэтажно,
художественно, обоснованно.
Так волны бушующего моря, сливаясь с потоками грозового дождя,
разбиваются об утёсы прибрежных скал, не оставляя на них следа, так
могучие скалы несокрушимо стоят под грозными потоками, не сдвигаясь,
не устрашаясь и не поддаваясь ни ветрам, ни волнам, ни ударам молний, —
так стоял несокрушимый Агамемнон, обтекая под потоками оскорблений,
не содрогаясь и не меняясь в лице, и только всё повторял: «Извините»,
«Нелепейшее недоразумение», «Простите», «Ни в коем случае
не повторится».
Паламед извлёк из раны Телефа копьё и перевязал её. Телеф стонал,
время от времени кратко поругиваясь. Когда первая помощь была оказана,
ни на шаг не отходивший Агамемнон осторожно спросил:
— Вы, как сын Геракла, не хотели бы присоединиться к нашему
походу против Трои? Честь Эллады…
Телеф опять разразился ругательствами, общий смысл которых был
такой: «Нет, не хочу: я ранен, и вы мне не нравитесь». Агамемнон не стал
ни возражать, ни выяснять, чем именно греческое войско не понравилось
мизийскому царю.
Когда мизийцы ушли в крепость, унося с собой раненых, Агамемнон
построил греков на берегу и спросил:
— Кто первый закричал «Троя!»?
Все смущённо молчали. Конечно, все кричали «Троя!», сам Агамемнон
так кричал. Но кто же был первым?
Одиссей покосился на кучку металлолома, перепачканного ошмётками
человеческого организма, оставшегося от фиванского царя, и предположил:
— Кажется, это был Терсандр.
Войско одобрительно загомонило:
— Конечно, Терсандр!
— Точно, он!
— Я тоже слышал!
Причина ошибки разъяснилась.
Оказав первую помощь раненым и отдав последние почести
погибшим, греки вернулись на корабли и снова отправились в путь.
Одиссей пытался уговорить Агамемнона остаться в Мизии ещё немного,
поскольку по законам гостеприимства Телеф должен был дать гостям
подарки, но Агамемнон предпочёл от этого воздержаться. Не то чтобы ему
было очень стыдно, что из-за его бойцов пострадали ни в чём не повинные
люди, — на войне невозможно обойтись без невинных жертв, но мысль
о том, что он обидел сына самого Геракла — великого героя и гордости
Эллады, не давала ему покоя.
Настрой войска был уже не такой боевой, как в начале пути, и когда
на горизонте снова показался берег, никто ничего не кричал. Только когда
очертания домов стали ясными и всякие сомнения исчезли, Агамемнон
первым тихо сказал:
— Авлида.
Флот пришёл туда же, откуда начал свой путь.
В полном порядке, спокойно, без шума и криков воины сошли на берег
и построились. Агамемнон несколько раз молча прошёлся вдоль строя,
собираясь с мыслями, и, остановившись посередине, громко спросил:
— У кого была карта?
Никто не ответил. Тогда Агамемнон, ещё немного подумав, сказал:
— Спрошу по-другому: кто знает путь в Трою?
Молчание стало ужасным ответом.
В греческом флоте было больше тысячи кораблей. Каждый думал, что
кто-нибудь да знает, куда плыть…
Так оно всегда бывает, когда начинаешь большое дело: всякую мелочь
учтёшь, а что-нибудь важное обязательно забудешь. Греки отправились
в путь, не узнав перед этим дороги.
Агамемнон помолчал, осмотрел своё войско и, вздохнув, скомандовал:
— Разойдись!
Путь в Трою
Фетида пришла во дворец Посейдона. Изо всех сил стараясь ни о чём
не думать, как советовал Гермес, она весело улыбалась, но забота,
лежавшая на её сердце, делала эту улыбку приторной и неискренней.
Посейдон же, напротив, улыбался ей совершенно естественно и радостно.
— Здравствуй, красавица! Здравствуй, дорогая! Что же ты меня,
старика, совсем забыла — не зайдёшь, не навестишь? Прости, угостить
тебя сегодня нечем.
— Я ненадолго совсем, — мялась в дверях Фетида. — Простите, что
беспокою вас, Посейдон Кронович. Я тоже рада вас видеть.
— Да что ж случилось, крошка? Говори уж. Никак с сынком беда
какая?
Фетида вздрогнула. Она не могла понять, как Посейдон прочитал её
мысли, если она ни о чём не думала. Поняв, что скрывать что-то
бесполезно, она как есть рассказала всё старому богу морей. Тот слушал
внимательно, склонив голову набок и глядя на Фетиду туманным, нежным
взором.
— А что, — сказал он, — сынок твой уже призывного возраста
достиг? Как время-то бежит! Ведь совсем же недавно на твоей с Пелеем
свадьбе гуляли.
— Ребёнок он ещё! — воскликнула Фетида, утирая слёзы. — Ему
пятнадцать лет всего!
— Ну, пятнадцать лет это не ребёнок, — возразил Посейдон. — Самый
тот возраст. Мальчики в это время ещё в войну играют и мечтают
о подвигах. Героями в этом возрасте обычно и становятся. А пару лет
спустя у них появляются совсем другие интересы, так что если воевать, так
в пятнадцать лет.
Фетида в ответ разразилась такими рыданиями, что Посейдон сам
испугался своих слов, обнял её и, нежно гладя по спине, сказал:
— Ну ты, это, не переживай. Может, всё и обойдётся.
— Не обойдётся, — всхлипнула Фетида. — Я знаю, я чувствую: убьют
его там.
— Но ты представь себе, Фетидонька, что будет, если все пойдут
на войну, а он нет. Это ж какой стыд ему будет! Знаешь, как для смертных
важно славы добиться. Им ведь смерть не страшна — её всё равно никто
из них не избежит, для них главное, чтоб люди потом об их подвигах
вспоминали. А ты хочешь, чтоб он на войну не ходил.
— Тогда сделайте так, чтобы никто на войну не пошёл, чтобы её
совсем не было, чтобы не поплыли греки в эту проклятую Трою. Отсрочьте
их отъезд хотя бы на пару лет. А там Ахилл повзрослеет. Может быть,
у него действительно появятся другие интересы и он сам на войну уже
не захочет. Они же не могут его заставить: он ведь к Елене не сватался
и клятв никаких не давал. Сделайте что-нибудь, Посейдон Кронович, вы же
самый могущественный, самый справедливый, самый сильный.
Лесть, как и обещал Гермес, действовала. Посейдон размякал. Фетида
сжала его жилистую руку и приложила её к своему материнскому сердцу.
Старый бог сдался.
— Хорошо, деточка, — сказал он. — Сделаю, как ты сказала. Не будет
им пути в Трою. Я уж об этом позабочусь. Война — дело не благочестивое.
Не смертные, а боги должны решать, кто когда умрёт.
То, что ветры переменились и плыть в Трою стало невозможно,
Агамемнон поначалу и не заметил. Не до того было. Пытаясь выяснить
путь в Трою, он допросил всех местных купцов, кого смог найти. Но они
божились и клялись Гермесом6, что никогда в Трое не были, и даже
не собирались туда, и дороги не знают, и знать не хотят, и не нужно им это
вовсе. Весть о том, как Агамемнон поступает с купцами, которые торгуют
в военное время, распространилась быстро, и теперь не только местные
купцы стали его избегать, но и иноземные корабли стали обходить Авлиду
далеко стороной, так что расспросить иностранцев тоже было невозможно.
Бесясь от собственного бессилия, Агамемнон бродил по берегу,
всматривался в горизонт, то ли пытаясь разглядеть там ненавистную Трою,
то ли надеясь увидеть проходящий корабль с мореходами, знающими путь
к ней.
Наконец боги услышали его молитвы, и в порт Авлиды, впервые
за много месяцев, вошёл иностранный корабль.
Навстречу Агамемнону, тяжело ступая, подпираясь костылём, сошёл
Телеф. На приветствие он ответил нецензурной бранью, из которой можно
было заключить, что гость вовсе не рад встрече с Агамемноном.
На вопрос о причине приезда Телеф ответил длинным потоком ругани,
который в кратком изложении содержал следующее: «Как вы, возможно,
ещё помните, уважаемый Агамемнон Атреевич, в памятном бою, в котором
я имел честь познакомиться с вами и вашим непобедимым войском, одним
из ваших доблестных воинов мне была нанесена рана, и она до сих пор
приносит мне несказанные страдания. Перепробовав множество различных
лекарств, я обратился за советом к оракулу Аполлона, и он заверил меня,
что рана будет излечена только нанёсшим её. Поэтому я взял на себя
смелость явиться к вам с дружеским визитом в надежде на то, что тот
славный юноша, который нанёс мне рану, не сочтёт за труд исцелить её».
Агамемнон терпел оскорбления только потому, что всё ещё чувствовал
свою вину в случившемся и надеялся, что Телеф, живущий, видимо, где-то
недалеко от Трои, знает туда дорогу. Как только Телеф закончил рассказ
и остановился, чтобы перевести дух, Агамемнон спросил его об этом,
и из множества слов, услышанных им в ответ, приличным было только
одно: «Знаю».
— Так вы знаете путь в Трою! — в восторге воскликнул
Агамемнон. — Расскажите нам, как туда добраться! Нам это совершенно
необходимо для той священной войны, которую мы сейчас начинаем ради
спасения чести Эллады!
Ответ Телефа вкратце был таким: «То, что вы отправились на войну,
не узнав предварительно дороги, лишний раз подтверждает моё
предположение, возникшее ещё при нашем первом знакомстве, о крайней
нестандартности вашего мышления, унаследованной, по всей видимости,
от родителей, которые определённо были не простыми смертными,
а самыми яркими представителями животного и растительного мира вашей
прекрасной страны».
Агамемнон покраснел, подумав, что теперь его, наверное, всю жизнь
будут попрекать из-за этой нелепой оплошности, и, дождавшись конца
нецензурного словоизвержения, смиренно повторил свой вопрос. Телеф
во многих грубых и непристойных словах ответил, что расскажет, как
добраться до Трои, не раньше, чем будет исцелена его рана.
Хирон, учитель Ахилла, кроме прочего, был довольно известным
врачом. Кое-что Ахилл у него перенял, но вообще он учился не на медика,
а на воина, так что уроки траволечения слушал невнимательно и знал разве
что на троечку. Но когда он попытался растолковать это Агамемнону, тот
вспыхнул и чуть было не заговорил как Телеф.
— Как царей копьём тыкать, так это ты мастер, а как исправлять, что
натворил, так этому тебя не учили! Сам Аполлон сказал, что ты рану
излечишь! Аполлон, по-твоему, ерунду говорить станет? Знаешь, какие ему
жертвы за эти предсказания приносят?
Паламед между тем осматривал наконечник копья Ахилла.
— Рана будет исцелена нанёсшим её, — сказал он, — но нанёс рану
не Ахилл, а его копьё. Им её и надо лечить.
Он соскрёб окисел с наконечника копья, приготовил из него какое-то
снадобье и намазал им ногу Телефа.
Уже на следующий день рана почти зажила. Телеф, хоть ещё хромал,
мог уже ходить без костыля, и в его речи стало появляться всё больше
приличных слов. А когда через пару дней рана вовсе исчезла, он рассказал
грекам, как плыть в Трою, и даже набросал по памяти карту.
Обрадованный Агамемнон снова предложил ему поучаствовать
в войне, но Телеф в немногих почти цензурных словах ответил ему
твёрдым отказом.
Тут-то все и заметили, что ветер уже который день дует
в противоположную Трое сторону. Стало ясно, что кто-то из богов хочет
помешать затеянному предприятию.
Когда жрецы, проведя своё расследование, доложили Агамемнону, что
этот недовольный бог — Посейдон, тот был немало удивлён, поскольку
до сих пор Посейдон никаких претензий к нему не предъявлял. Впрочем,
он уже свыкся с мыслью, что легко не будет, и, готовый любой ценой
преодолеть все препятствия на пути к победе, отдал приказ готовить богу
морей гекатомбу.
Основным источником существования богов считались жертвы,
приносимые благочестивыми смертным. Но в счастливые времена, когда
людям не о чем просить богов, одними лишь жертвами могли прожить
разве что Зевс с Герой.
Мелкие земные божки вели простую деревенскую жизнь и кормились
в основном собственным хозяйством, не рассчитывая на подачки смертных,
а олимпийцев положение обязывало жить на широкую ногу: содержать
богатые дворцы, давать званые обеды и разъезжать на шикарных
колесницах. Чтобы обеспечить такой образ жизни, им волей-неволей
приходилось как-то подрабатывать.
Гефест приторговывал медными изделиями своего производства
и порой подряжался построить дворец какому-нибудь царю.
Посейдон иногда реализовывал через подставных лиц товары
с потонувших кораблей, что было не так просто, как могло показаться:
товары обычно оказывались подпорченными морской водой, а уникальные
изделия из золота и серебра могли быть кем-то опознаны, и бог попал бы
в неловкое положение, потому приходилось быть очень осторожным.
Гермес помогал торговцам в не очень честных предприятиях и, имея
связи среди преступников, оказывал услуги в их тёмных делах — многие
об этом знали, но за руку его поймать ещё никогда не удавалось.
Арес имел какой-то доход от междоусобиц и криминальных разборок.
Самым выгодным был частный бизнес Аполлона, предсказывавшего
в своём дельфийском святилище будущее за порой довольно нескромную
плату. Раньше это популярное прорицалище принадлежало богине Гее, но,
когда та попала в немилость к Зевсу, Феб сумел отжать у неё эту доходную
точку — не помог Гее и посаженный сторожить прорицалище дракон.
Афина давала уроки рукоделия.
Дионис контролировал торговлю алкоголем.
Говорят, Афродита тоже как-то подрабатывала, но это только сплетни.
Редкий бог отказывался от хорошей жертвы, и мечтой каждого из них
была гекатомба. Так называлась жертва сотни быков — фантастическая
щедрость. Рассчитывать на такой подвиг благочестия не приходилось —
редко кто и в самом деле жертвовал сто быков, так что иной раз и десяток
баранов вполне мог сойти за гекатомбу.
Но Агамемнон, начиная святое дело, мелочиться не желал — он
принёс настоящую гекатомбу, без обмана: согнал со всей округи лучших
быков, велел вызолотить им рога, разжёг столько жертвенников, что богам
на Олимпе стало жарко, и устроил такое торжественное
жертвоприношение, что уже к вечеру подул тот ветер, какой был нужен.
Если бы боги не были бессмертными, они бы умерли в этот день
от зависти Посейдону.
Фетида застала бога морей за накрытым столом.
— Заходи, красавица! — закричал он ей. — Угощайся, не чинись —
у меня сегодня праздник!
— Греческий флот завтра выходит в поход на Трою, — дрожащими
губами сказала мать Ахилла.
— Правда? — смущённо ответил Посейдон, отводя взгляд.
— Но вы же мне обещали, что им не будет туда пути.
— Конечно, — пробормотал Посейдон. — Что ж ты ничего не берёшь?
Угощайся, всё очень свежее. Ну, ты понимаешь, ветер не может всегда дуть
в одну и ту же сторону, это противоречит законам природы — ветру тоже
надо отдыхать.
Фетида, сражённая ужасной мыслью, мутным взглядом осмотрела
стол, ломящийся от яств.
— Откуда всё это? — спросила она.
— Добрые люди гекатомбу принесли. Хорошие люди,
благочестивые — они хотят делать своё дело и не забывают при этом богов.
Никакой бог от гекатомбы не откажется. И ты, крошка, не отказывайся —
угощайся.
Всё вспыхнуло в душе Фетиды.
— Я тебе не крошка! — закричала она. — Мерзкий, продажный
старик! Жизнь моего сына, свои обещания, мир на земле ты обменял
на гекатомбу!
И она, наплевав на предостережения Гермеса, вопреки собственному
здравому смыслу, забыв, что перед ней брат самого Зевса, выложила
Посейдону всё, что о нём думала в этот несчастный момент, и, заливаясь
слезами, бросилась бежать прочь из дворца, не замечая сбивчивых
извинений и объяснений смущённого старого бога.
Она бежала в Авлиду через священную рощу богини Артемиды,
в отчаянии пытаясь придумать, как отвратить от сына неизбежную беду.
Затрубил рог. Это Агамемнон со своими товарищами вышел на охоту.
Он решил таким образом отметить последний вечер перед отплытием
на войну.
Фетида пробежала мимо них, не останавливаясь, и через пару минут
вдруг оказалась на лужайке, где собирались девушки в одежде охотниц.
Они были вооружены луками и вели рвущихся в бой собак. Все они были
молодые красавицы, но и среди них выделялась одна — самая высокая,
самая стройная и подтянутая. Такой могла быть только богиня, только дочь
Зевса.
Новая идея появилась в голове у Фетиды, и нимфа кинулась
к прекрасной охотнице как к своей последней надежде.
Гнев Артемиды
Агамемнону повезло. Первой же стрелой он наповал убил лань. Тут
было чем погордиться, и Агамемнон этим немедленно занялся. Картинно
поставив ногу на убитое животное, он гордо показал на торчащую стрелу
и произнёс:
— Видали, как попал! Она даже удивиться не успела. Вот это я
называю настоящим мастерством. Лучше бы и сама Артемида
не выстрелила.
Он смотрел на стоящих перед ним охотников, ожидая восторг
и поздравления. Но товарищи напряжённо глядели мимо него и признаков
радости не проявляли.
Агамемнон обернулся. За его спиной стояла высокая, стройная
охотница. Её божественную красоту нарушали только цвет лица, пожалуй,
слишком красный, тонкие губы, пожалуй, слишком плотно сжатые,
и взгляд, пожалуй, слишком злобный. Но, несмотря на эти незначительные
изъяны внешности, всякий, даже если он никогда не видел богиню охоты
Артемиду, сейчас узнал бы её.
Узнал Артемиду и Агамемнон. Он сразу понял, что раздражение
богини как-то связано с ним, и попытался разрядить обстановку.
— Вы меня не так поняли, — сказал он. — Я говорил, что Артемида
выстрелила бы лучше. Вы просто не расслышали. Может быть, это вы
и стреляли? Да? Можете забрать. Я просто мимо проходил, вижу — кто-то
выстрелил хорошо. Я не знал, что это вы были!
Артемида ничего не ответила, только гневно фыркнула, отвернулась
и ушла в чащу, оставив охотникам мёртвую лань и отвратительное
настроение.
Между тем на Олимпе начиналось собрание богов. На этот раз оно
напоминало военный совет. Боги были при оружии, богини нарядились
в военном стиле. С докладом выступал Арес. В первый раз за многие годы
ему дали слово, и все внимательно слушали бога войны, который просто
раздувался от самодовольства и осознания собственной значимости. Но его
счастье было недолгим. Звёздный час Ареса закончился через несколько
минут после начала. Послышался шум, и всем знакомый звонкий голос
неожиданно прервал его выступление.
В собрание ворвалась Артемида. На Олимпе её видели редко,
поскольку большую часть времени она проводила в лесах за охотой —
единственно любимым занятием, приносившим, кстати, достаточно
пропитания не только ей самой, но и паре десятков нимф, составлявших её
постоянную свиту. Каждое её появление среди олимпийских богов
становилось долго вспоминаемым событием, ведь кто столкнулся с ней раз,
запоминал эту встречу навсегда и, как правило, не хотел повторения.
Богиня охоты красотой соперничала с Афродитой, умом — с Афиной,
а характером — со всеми сказочными чудовищами вместе взятыми. Она
любила животных, потому что их можно было убивать на охоте, она
любила своих подруг, поскольку они помогали ей убивать животных
на охоте, она ненавидела всё остальное, потому что оно мешало ей
с подругами убивать животных на охоте.
— Сидите тут! — заорала она на собравшихся богов. — А рядом
с моей священной рощей в Авлиде собрался целый военный лагерь. Тысячи
мерзких, вонючих, волосатых человеческих самцов шляются по моим
заповедным угодьям, убивают моих животных, отнимают сыновей
у матерей, пристают к моим нимфам и говорят такие слова, что мне
и повторять тошно. И кто только додумался размещать это гнусное стадо
на моих землях? Кто тут затеял эту отвратительную войну? Это ты, Арес?
Признавайся, твоя работа?!
— Ты что, сестрица, побойся бога! — пробормотал Арес, прикрывая
локтем правой руки лицо, а ладонью левой — детородный орган.
Этими словами он только ещё больше обозлил богиню.
— Что?! — взвизгнула она. — Это какого ещё бога я тут должна
бояться? Уж не тебя ли?! Думаешь, жестянками обвешался, так на тебя уже
и управы нет? Я птице в небе в глаз попадаю — и тебе попаду, не промажу.
Отстрелю сейчас самую твою гордость…
— Ну, ты, полегче! — встрепенулась Афродита.
— Что, испугалась?! Или это ты вместе с ним войну затеяла? Учтите, я
выясню, кто это устроил, и тогда никому мало не покажется. Война им,
видите ли! Не будет никакой войны! Я вам это говорю!
— А теперь послушай, что я тебе скажу, — неожиданно вмешалась
Гера. — Зевсу, я вижу, воспитание не позволяет тебя осадить, а мне-то
хватит духу отстегать тебя при всех по тощей заднице, как ты того
заслуживаешь. Войны, она говорит, не будет! Будто она единственный бог
на Олимпе! Раз война начинается, значит, она нужна. Это уж не тебе
решать.
Раскат грома прервал речь Геры и не дал Артемиде возразить.
— А ну, замолчали обе! — вмешался Зевс. — Кому эта война нужна
и зачем — сейчас выяснять не будем. Но если Артемида решила её
предотвратить, то почему бы ей не попробовать? Даже интересно, как она
собирается это делать. По своему опыту знаю, что если смертные решили
передраться, то никакой бог им в этом помешать не сможет. Но если тебе,
Артемида, моего опыта недостаточно, то попробуй. Даю тебе одну
попытку. Мне сейчас главное — чтоб боги не передрались. Вот этого я
точно не допущу. Потому мешать Артемиде запрещаю. Собрание
закончено. Все свободны.
Арес с досады тихо ругнулся. Артемида удалилась с высоко поднятой
головой. Трудно сказать, что больше её разозлило: поведение бойцов
в авлидском лагере, жалобы Фетиды, смерть любимой лани, хвастовство
Агамемнона или всё вместе, но Артемида твёрдо решила сорвать войну,
разогнать лагерь и унизить Агамемнона, а заодно и противного выскочку
Ареса, который ей никогда не нравился.
Утром греческий флот никуда не отправился. На этот раз ветер вообще
перестал дуть. А добраться до Трои на вёслах было нереально.
Агамемнон даже не стал спрашивать жрецов, какой бог ему на этот раз
мешает, а собрал всех участников вчерашней охоты и с богатыми дарами
отправился в храм Артемиды.
Охотники встали на колени перед статуей богини, и Агамемнон
обратился к ней с такой речью:
— Высокопочтеннейшая Артемида Зевсовна, произошло чудовищное
недоразумение. Мы случайно забрели в вашу священную рощу. Мы
не знали — там было не обозначено. Мы признаём свою ошибку. Ведь
признаём же? — Все спутники Агамемнона с готовностью закивали. —
Примите наши извинения и эти дары и позвольте дуть попутному ветру. Я
не для себя прошу — мы в Трою со святой целью идём, хотим сложить
головы, защищая честь нашей родины.
Последние слова он сказал с таким трогательным вздохом, какой
не мог не вызвать тошноты или умиления. Но только не у мраморной
богини. Она не изменилась в лице и очень холодно ответила:
— Не будет тебе ни войны, ни чести, гнусный браконьер! Ты хоть
понимаешь, что натворил? Я эту лань сама вырастила, она у меня с рук ела.
Потому ты и подстрелил её так легко, что она не убегала — она людей
не боялась, доверяла им. А ты расхвастался, будто льва голыми руками
задушил. Какая тебе война — ты только с беззащитными детьми воевать
можешь и по чужим рощам шакалить! Убирайся вон и подачки свои
забирай — я не нищая и собой не торгую! Проваливай из Авлиды со всей
своей шпаной и не мечтай ни о какой Трое! Не будет тебе попутного ветра.
Никогда!
Агамемнон перешёл на хриплый шёпот:
— Я об этой лани тоже очень сожалею. Но тут был не умысел,
а несчастный случай. Я понимаю, конечно, что эти дары недостаточны, но,
может, всё-таки договоримся, а? Как насчёт гекатомбы? Хорошей
гекатомбы, настоящей, от какой и батюшка ваш, Зевс Кронович,
не отказался бы? Воскурим, помолимся, тризну по безвременно погибшей
зверушке справим? А?
Богиня возмущённо фыркнула:
— Ты ещё торговаться будешь?! Ты понимаешь, что эта лань как дочь
мне была?!
— Я вас понимаю, Артемида Зевсовна! — с пафосом воскликнул
Агамемнон, всплеснув руками. — Я ведь сам отец!
— Ничего ты не понимаешь! Свою дочь убей — тогда и разговор
будет!
— Простите, Артемида Зевсовна, я, видимо, не вполне уловил смысл
ваших последних слов…
— С ушами плохо? Я, кажется, древнегреческим языком сказала:
жизнь твоей дочери в обмен на жизнь моей лани!
Агамемнон беспомощно обернулся, ища поддержки товарищей, но те
тоже ничего не могли поделать и только мысленно радовались, что
требование богини распространяется на дочь одного лишь Агамемнона.
— Вы просите невозможного! — взмолился он. — Мне для вас ничего
не жалко, но что вам толку от смерти моей дочери? Вот гекатомба —
другое дело. Давайте рассмотрим альтернативные варианты.
— Альтернатива одна, — каменным голосом ответила богиня, — ты
убираешься отсюда и никогда не будешь пытаться идти войной на Трою.
Разговор был окончен, жертвы не приняты.
Когда Агамемнон вышел из храма, на нём лица не было от потрясения.
— Как я объясню жене?! — пробормотал он, обращаясь к Одиссею.
— Жена-то как раз поймёт — войску объяснить будет труднее, —
ответил тот.
— Нет, ты её не знаешь. Она так любит детей, что даже ради чести
семьи и всей Эллады не позволит их убивать.
Одиссей опешил:
— Ты что, действительно собрался принести дочь в жертву
Артемиде?!
— Ну ты же слышал, что она сказала. Иначе никак — это ж понятно.
Конечно, Одиссей это понимал, насколько человек, который пошёл
на войну, чтобы сохранить жизнь своему ребёнку, может понять того, кто
жертвует жизнью своего ребёнка, чтобы пойти на войну.
Ифигения
Агамемнон оказался в сложном положении, ведь его дочери остались
в Микенах под присмотром матери, а она ни за что не согласилась бы
прислать дочь для того, чтобы её принесли в жертву Артемиде.
Выход из положения подсказал Одиссей. Ифигении, старшей дочери
Агамемнона, уже исполнилось шестнадцать, и Одиссей предложил вызвать
её в Авлиду якобы для того, чтобы выдать замуж. Такой повод никак не мог
вызвать подозрения, ведь в Авлиде собралось множество завидных
женихов. Агамемнон написал жене письмо, в котором сватал Ифигении
Ахилла. Холостой полубог действительно был идеальным женихом,
от которого не смогла бы отказаться ни одна царевна.
Чтобы слух о готовящемся обмане не опередил гонца, Агамемнон
и Одиссей решили держать план в тайне даже от Ахилла. Всех только
предупредили, что готовится большое жертвоприношение, которое
позволит флоту наконец отплыть в Трою.
Одиссей взялся отвезти письмо и своим общеизвестным красноречием
развеять у жены Агамемнона все сомнения, если они вдруг возникнут.
Но никаких сомнений не возникло. Слухи об Ахилле уже дошли
до Микен, Клитемнестра, жена Агамемнона, несказанно обрадовалась
такой партии для дочки и сразу же стала собирать её в дорогу.
Когда Клитемнестра с Ифигенией, полные радужных надежд,
появились в Авлиде, Агамемнон устроил им самый пышный приём, какой
только возможно. Войско радовалось их приезду совершенно искренне,
ведь все уже знали, что их вынужденное бездействие закончится, как
только дочку командира принесут в жертву. Клитемнестра причины общей
радости не знала и радовалась вместе со всеми.
Поприветствовав жену и дочь, сказав пару комплиментов обеим,
Агамемнон пошёл организовывать жертвоприношение и оповещать войско
о готовящемся зрелище, а Клитемнестра, горя от нетерпения, велела
позвать ничего не подозревавшего Ахилла.
Агамемнон понимал, что его жена, узнав правду, непременно устроит
сцену, попытается сорвать его благочестивые планы и испортит ему
настроение. А это было бы совсем некстати, ведь зарезать собственную
дочку даже для такого опытного воина, как он, задача необычная
и психологически непростая, тут надо подойти к делу спокойно
и хладнокровно, ведь он вовсе не хотел причинять любимой дочери
ненужные мучения.
Но Ахилл по незнанию всё испортил. Он явился в палатку Агамемнона
и, когда Клитемнестра сказала, что хочет познакомить его с Ифигенией, так
прямо и ляпнул:
— Это с той, которую сегодня в жертву Артемиде принесут?
В результате, когда Агамемнон вернулся в палатку, он застал там дочку
в слезах, жену в истерике и Ахилла в недоумении. Пришлось взять на себя
совсем нелёгкое и непривычное дело: объяснить матери, почему её дочь
вместо свадьбы должна пойти под нож, — задача, которая и Одиссею
не показалась бы простой.
— Ну извини, дорогая, — сказал Агамемнон — Тебе действительно
сказали неправду. У нас тут случился небольшой инцидент с Артемидой,
так что Ифигению придётся принести ей в жертву. Прости, что не написал
об этом — не хотел огорчать, но я собирался сказать сразу, как вы приедете.
Просто не успел — столько суеты, столько дел в лагере!
— При чём тут неправда?! — закричала Клитемнестра. — Ты
собираешься убить нашу дочь! Дочь, которую мы вместе растили, которую
ты любил, которую хвалил только что!
— Что ж в этом такого? Ты видела, как крестьяне заботятся о своих
козах, овцах, коровах? Как они их любят, растят, кормят, защищают
от волков? А потом, когда приходит надобность, режут и едят. Я ж
не просто так её зарежу, не для себя, а для общего дела — ради чести
Эллады. Не скрою, мне это будет нелегко. Это действительно моя дочь, и я
её действительно люблю. Мне нужно было сделать трудный выбор, и я его
сделал, а ты вместо того, чтобы поддержать мужа, посочувствовать в моём
трудном положении, устраиваешь эти нелепые сцены при моих
подчинённых. Ты думаешь только о себе, даже не понимая, как это глупо
смотрится со стороны. Чего ты боишься? Что Ифигения умрёт? А ты
считала её бессмертной? Тебя пугает, что ты её больше никогда
не увидишь, но ты ведь не думаешь о том, что если бы она сейчас вышла
замуж, как ты хотела, то уехала бы с мужем на какой-нибудь отдалённый
остров и ты её точно так же никогда не увидела бы. Жила бы она на том
острове, постарела и после долгих и мучительных болезней всё равно бы
умерла, и никто бы о ней даже и не вспомнил, потому что эта смерть самая
обычная, ничем не выдающаяся и бессмысленная. Пусть уж лучше
Ифигения умрёт быстро, легко, красиво и достойно — она падёт за родину
как герой, и о ней веками будут вспоминать благодарные потомки.
Посмотри на этот лагерь. В нём тысячи молодых бойцов. Между прочим,
у них тоже есть матери. Все они готовы умереть за правое дело. И я, если
будет необходимость, без колебания пошлю на смерть любого из них, даже
если бы он был моим сыном. Так почему же для дочери я должен делать
исключение?
Это была вершина красноречия не очень-то разговорчивого
Агамемнона. Он готовился всё время, пока ждал приезда дочери, и сейчас
выступил совсем не плохо. Но Клитемнестра была вовсе не расположена
оценивать мужнины ораторские способности и внимать его разумным
доводам. Предстоящая смерть дочери затмила для неё величие
уготовленного Ифигении подвига. Не надеясь уже переубедить мужа, она
бросилась в ноги Ахиллу и стала умолять его защитить дочь
от обезумевшего отца. Ахилл растерянно крутил головой, глядя то
на ненастоящую невесту, то на несостоявшуюся тёщу, то на командира,
который явно не хотел быть его тестем. Он уже совсем собрался
заступиться за Ифигению, как вдруг она сама заговорила.
Она уже пришла в себя после первого потрясения и осознала, что это
не сон. Отец, которого она любила, хотел её смерти, мать, которую она
любила, валялась в ногах у малознакомого воина и размазывала слёзы
по его коленям, а этот воин, которого она могла бы полюбить, хлопал как
дурак глазами и не знал, что сказать и что сделать. Зачем жить в таком
мире? По пути в Авлиду она мечтала, что этот день станет самым
счастливым в её жизни, но ему было суждено стать самым несчастным. Так
пусть он будет последним.
От волнения она не смогла всё это сказать так же хорошо, как только
что говорил Агамемнон, но смысл её сбивчивых слов был понятен.
Клитемнестра перестала рыдать, Ахилл удивился ещё больше,
а Агамемнон поцеловал её и радостно сказал:
— Вот и молодчина, доча! Я же знал, что ты всё правильно поймёшь.
Это твоя мама из всего устраивает спектакль, а ты у меня настоящая дочь
полководца. И дело-то пустяковое. Я же воин опытный — столько народу
убил, что уж лучше меня никто это не сделает. Ты ничего
и не почувствуешь.
Он чмокнул в щёку жену и сказал ей:
— Ну ладно тебе на меня дуться. Вот вернусь с победой, и будут у нас
ещё дети: и девочки, и мальчики.
Клитемнестра отпрянула от него. Видимо, она не разделяла оптимизм
супруга.
Ифигения пошла к алтарю как была, в наряде невесты. Тысячи воинов
приветствовали её, восхищаясь её мужеством и красотой. Пришли все —
никто не хотел пропустить такое захватывающее зрелище. Авторитет
Агамемнона, ничего не жалеющего ради общего дела, подскочил до небес.
Все уже забыли его прежние оплошности: отплытие без карты, ссору
с Артемидой, бесконечное торчание без дела в Авлиде. Агамемнон вновь
стал всеобщим героем, отцом и любимым предводителем войска. Как
не любить вождя, который у всех на глазах не щадит собственной семьи
ради чего-нибудь важного?!
Жрецы провели необходимые обряды, подготовив жертву так, как это
было прилично для дара богине, девушку положили на алтарь,
благочестивый отец занёс нож, прицеливаясь так, чтобы убить её быстро,
одним ударом и резко опустил его. Нож вонзился в тело лежащей на алтаре
связанной лани — такой, какую Агамемнон подстрелил в Артемидиной
роще.
Когда Ифигения открыла глаза, она увидела, что летит по небу
на быстром облаке. Перед ней сидела Артемида. Если бы не собственное
волнение, Ифигения заметила бы, что и богиня очень взволнована,
смущена и даже испугана.
— Я уже умерла? — спросила девушка.
— Не говори глупости! — буркнула Артемида.
Некоторое время обе молчали. Ветер высушил слёзы на щеках
Ифигении, она почти успокоилась, и в ней снова стал появляться интерес
к жизни и ко всему, что вокруг происходит.
— Это вам меня в жертву приносили? — спросила она.
Лицо богини вспыхнуло от возмущения.
— Какая чушь! — Она на секунду перевела дыхание и продолжила
уже спокойнее: — Я, правда, сказала твоему отцу, что прощу ему смерть
моей лани, только если он убьёт свою дочь. То есть никогда. Это же такая
фигура речи! Мне и в голову не могло прийти, что он действительно решит
тебя зарезать! Я думала, что он только солдафон, браконьер, дурак, грубиян
и хвастун, а он, оказывается, ещё и опаснейший маньяк! Таких надо как
минимум лишать родительских прав! Подумать только, он вообразил, что я
принимаю человеческие жертвы, будто я какой-нибудь людоедский идол,
а не цивилизованная богиня! Что обо мне теперь думать будут?!7 Я только
хотела предотвратить войну, но уже сама вижу, что это бесполезно. Прав
был мой отец, когда говорил, что если мужчинам приспичило друг друга
убивать, то никакой бог им в этом не помешает. Всё, больше
не вмешиваюсь. Пусть только убираются подальше от моей священной
рощи. А ты, по крайней мере, теперь будешь знать, как тебя любит твой
папашка. Но сама-то ты какова! Пошла как овца на заклание, будто так
и надо! Я едва успела выдернуть тебя с жертвенника. Куда это годится?!
— Речь шла о чести родины и нашей семьи, — ответила Ифигения.
— Это он тебе сказал?! Что ты об этом знаешь? Ни о семье, ни
о родине речь не идёт. Хочешь, скажу, о чём идёт речь на самом деле?
А идёт она о том, что одной дамочке постоянно изменяет муж, она
комплексует, бесится и злится на весь мир, ещё одна девица никак не может
обзавестись парнем и тоже страшно из-за этого комплексует. И они обе
завидуют третьей дамочке, у которой как раз нет никаких комплексов,
которая сама с кем попало изменяет мужу. В эту свою свару они готовы
втянуть весь мир, а люди вроде твоего чокнутого папаши охотно
втягиваются, произносят пламенные речи и толкают людей на смерть.
— Я не понимаю, при чём тут моя семья, — пробормотала Ифигения.
— Совершенно ни при чём. Я об этом и говорю. Но твоему дяде
привалило счастье взять себе в жёны одну помешанную на сексе
мазохистку…
— Кого?
— Мазохистку. Ты не знаешь этого слова? Конечно, откуда тебе его
знать! Не важно. Так вот, эта зараза от него сбежала. Ему бы порадоваться,
что такое добро с рук сбыл, а он, дурак, нажаловался твоему папе, а уж тот
вцепился в это дело, как клещ в собаку, и теперь его ничто не остановит.
Ифигения из этого рассказа почти ничего не поняла, но уточнять
не стала, только спросила:
— Куда мы сейчас летим?
— Подальше отсюда, — ответила богиня. — К этому изуверу я тебя
больше не отпущу. Неизвестно, что в следующий раз взбредёт в его
безумную башку. Есть на Чёрном море один полуостров, где никто искать
не догадается. Там я тебя и спрячу.
Дальше они летели молча, предаваясь своим невесёлым мыслям.
О чём думала Ифигения — понятно, а Артемида задумалась, что бы сделал
на месте Агамемнона её собственный отец, и пришла к печальному выводу,
что Зевс при подобных обстоятельствах, ни мгновения не сомневаясь,
поступил бы с ней точно так же. От этого ей стало совсем грустно, и она
в очередной раз решила, что нет в мире ничего стоящего, кроме зверей
и охоты.
Филоктет
Наконец, после долгих сборов, умилостивив всех богов, греческое
войско отправилось в поход. Море было к ним благосклонно, путь
известен, корабли сами неслись к заветной цели. Паламед научил воинов
новой, только что им придуманной игре в шашки, и за этим занятием
путешествие им показалось не долгим.
Фетида, обернувшись дельфином, всю дорогу следовала за кораблём,
на котором плыл её сын, выскакивала из воды всякий раз, как он появлялся
на палубе, и, приняв человеческий образ, начинала изводить Ахилла
бесценными советами и указаниями: не стоять на сквозняке, проверять
доспехи перед боем, не забывать прикрываться щитом, не лезть вперёд,
а лучше стрелять из лука, стоя позади, а главное — никогда не гневить
богов (совет, которым Фетида сама никогда не умела пользоваться). Ахилл
не знал, куда от неё деться, его и так уже дразнили маменькиным сынком.
Он был единственным во всём греческом войске, кого сопровождала
в дороге мать.
Карта, нарисованная Телефом, оказалась на удивление точной,
и согласно этой карте меньше чем в дне пути до Трои лежал островок,
на котором Агамемнон велел устроить привал и в последний раз мирно
переночевать.
Высадившись на остров, часть бойцов собралась, чтобы соорудить
походный алтарь для торжественного жертвоприношения накануне войны,
а остальные пошли разведывать местность, искать воду и собирать дрова
для костров. Фетида по-прежнему ни на шаг не отходила от Ахилла.
— Сынок, — говорила она, — ты, главное, на острове веди себя тихо,
не заходи один в незнакомые места, ни с кем не ссорься.
— Мама! — взвыл Ахилл. — Ну с кем я могу поссориться
на необитаемом острове?! Одиссей! Погоди, я с тобой!
Он догнал царя Итаки, и они быстро пошли через кусты и овраги.
Фетида, которая ходила по пересечённой местности не так хорошо, как
плавала или летала, вскоре поотстала от них.
Они шли через лес, время от времени перебрасываясь короткими
фразами. Одиссей говорил и ступал тихо и постоянно оглядывался,
не доверяя спокойствию необитаемого острова. Он первый заметил пещеру,
у входа в которую над костровищем ещё поднимался дымок.
Одиссей резко остановился, схватив за локоть своего спутника,
трещавшего ногами как слон, чтобы дать ему знак быть потише, но было
уже поздно — их заметили. Одиссей едва успел увернуться от летевшего
в него камня, и в следующий миг из кустов выскочил обросший волосами
человек в звериной шкуре. Замахнувшись камнем, он накинулся на Ахилла
и с размаху накололся на выставленное навстречу ему копьё. Взмахнув
руками, он выронил своё оружие и рухнул к ногам победителя, даже
не успев вскрикнуть.
Вместо него завопила Фетида. Подпрыгивая и на ходу потирая
ушибленное колено, она бросилась к дёргавшемуся в последних судорогах
дикарю.
— Мама! — закричал Ахилл. — Ну теперь-то я что не так сделал?! Я
с ним не ссорился — он первый полез!
— Сынок, — простонала Фетида, — я же просила вести себя тихо
и не гневить богов.
— Это что, бог, что ли?
— Хуже! Это был Тенес, сын Аполлона. Ты знаешь, как Аполлон
мстит за своих детей? Он на Зевса, на родного отца, руку поднял из-за
Асклепия. Он тебе не простит Тенеса.
— Да что ж он мне сделает? Ты сама всегда говорила, что я
неуязвимый.
— Не знаю, сынок. Но у меня предчувствие.
— О боги! Предчувствие! — простонал Ахилл. — Что же мне теперь,
у каждого свидетельство о рождении спрашивать, прежде чем убить?
Откуда я знаю, кто чей сын? Да, может, это и не сын Аполлона вовсе?
Откуда ты знаешь? Чего бы это сын Аполлона оказался тут, в таком виде?
— Его отец в ящике в море бросил, вот его сюда и прибило.
— Какой отец? Аполлон?
— Да нет, другой. Это долгая история.
— Мама! Ну ты сама думай, что говоришь! Откуда у одного человека
может быть два отца?!
Фетида в ответ только расплакалась. Ахилл же подумал, что если
когда-нибудь его спросят, что бы он прежде всего посоветовал новобранцу,
то он ответит: «Не брать маму с собой на войну».
Между тем на берегу всё было подготовлено к жертвоприношению,
и военно-полевой жрец Калхант отслужил торжественный молебен.
Во время этого, в сущности, довольно скучного дела внимание всех
присутствовавших привлекла небольшая природная сценка, разыгравшаяся
на дереве у алтаря. Змея забралась в птичье гнездо и, несмотря на протесты
его хозяйки, хладнокровно сожрала восемь птенцов, а потом и их мать.
Насытившись, она, довольная, разлеглась на ветке и так и застыла, будто
превратившись в камень.
После молебна Калханта, конечно, спросили, как понимать это
знамение, на что тот, важно насупившись, тут же ответил:
— Это означает, что мы победим.
Греки радостными возгласами приветствовали это пророчество,
а довольный Агамемнон, выплатив премию предсказателю, заметил:
— Вот что значит настоящий специалист! Другой бы голову ломал,
камни какие-нибудь раскидывал. А наш Калхант с ходу всё объяснил.
Кстати, то, что птенцов было восемь, тоже что-то значит?
— Конечно, — ответил Калхант. — Это значит, что мы победим
за восемь дней.
Новое пророчество произвело такой же эффект, как и первое: греки
были в восторге.
Установив палатки, бойцы собрались у костров. Они пили вино
и слушали рассказы бывалых воинов. Больше всего народу собралось там,
где бывший оруженосец Геракла рассказывал о подвигах своего командира
и друга. Рассказчика звали Филоктет. Его истории были настолько
удивительны даже для тех насыщенных чудесами времён, что не все
слушатели верили. Но Филоктет клялся, что всё это правда, и в качестве
доказательства предъявлял лук, унаследованный, по его словам, у самого
Геракла.
— Лук значения не имеет, — скептически заметил Одиссей. —
Главное — кто из него стреляет. Я, например, оставил свой лучший лук
дома, но и с самым обычным луком дам фору любому из вас.
— Разве что в хвастовстве, — возразил Филоктет. — Со мной
в стрельбе из лука даже сам Геракл не тягался. Попробуй ты, если хочешь
осрамиться.
Одиссей принёс двенадцать небольших колец, повесил их на ветке
дерева, убедился, что все они висят в один ряд, отошёл на порядочное
расстояние, натянул тетиву, и через мгновение все кольца оказались
насаженными на воткнувшуюся в ствол дерева стрелу.
Под восторженные крики зрителей Филоктет отвязал кольца,
подбросил их высоко в воздух и выстрелил. На упавшей стреле зрители
насчитали все двенадцать колец. Одиссей был посрамлён, а Филоктет
тут же оказался в списке его врагов на втором месте, сразу после Паламеда.
В двух делах Одиссей не хотел знать себе равных: в хитрости
и в стрельбе из лука, так что всякий, кто его в этом превзошёл, становился
на очень опасный путь. Впрочем, царь Итаки не подал виду, что взбешён.
Он радушно поздравил Филоктета с победой, а вечером, когда все стали
расходиться ко сну, зашёл к нему в палатку, протянул кубок вина, наговорил
комплиментов и стал расспрашивать про чудесный лук. Филоктет охотно
разговорился, рассказал, что не только лук, но и стрелы перешли к нему
по наследству от великого героя, показал он и колчан с этими стрелами.
Наконечник каждой был аккуратно завёрнут в тряпочку. Одиссей
продолжал разговор, рассеянно разматывая один из них.
— Осторожно! — сказал Филоктет. — Стрелы отравлены ядом
лернейской гидры. Он, хоть и поослаб от времени, какую-то часть своей
силы ещё сохраняет. К нему даже прикоснуться смертельно опасно.
— Яд лернейской гидры, — задумчиво пробормотал Одиссей. — Да,
яд лернейской гидры это, конечно, очень серьёзно.
Он посмотрел на тряпочку в руке. Там, где она соприкасалась
с отравленным наконечником стрелы, были видны следы тёмной
маслянистой жидкости. Если эту тряпочку незаметно обмокнуть в бокал
Филоктета, то у Одиссея, пожалуй, стало бы одним врагом меньше.
Но все бы сразу поняли, кто это сделал. Да и неизвестно, как яд лернейской
гидры действует при приёме вовнутрь. Геракл, кажется, охотился этими
стрелами и не отравился подстреленной дичью.
Взгляд Одиссея упал на стоящие у входа в палатку сандалии
Филоктета. Выждав момент, он незаметно потёр отравленной тряпкой
внутри одной из них.
Побеседовав ещё немного, допив вино и пожелав собеседнику
спокойной ночи, царь Итаки удалился.
Ночью весь лагерь разбудил вопль Филоктета. Оруженосец Геракла
лежал у входа в свою палатку, дико выл и дрыгал ногами, одна из которых
распухала на глазах. Среди ночи он задумал выйти на улицу — стал
надевать сандалии, и вдруг такое вот случилось.
— Странная болезнь, — сказал Паламед, пытаясь при свете факела
разглядеть мелькавшую в воздухе ногу.
— Дело ясное, — ответил Одиссей. — Змея укусила. Здесь,
на острове, водятся змеи, мы все сами видели. Ночью в темноте на такую
наступить — плёвое дело.
— Не похоже на укус змеи, — возразил Паламед.
— Это особенная водяная змея. Я знаю: у нас на Итаке тоже такие
водятся.
— Имеешь в виду себя?
Одиссей не отреагировал на ехидное замечание Паламеда. Сейчас его
больше беспокоил Филоктет. Убить его не удалось, и он наверняка
догадался, кто ему нагадил. Сейчас, пока он от боли всё равно не может
говорить, это не страшно, но если боль пройдёт, то Одиссею придётся
ответить за бесчеловечную пакость.
Он отвёл Агамемнона в сторону и сказал:
— На Итаке мы стараемся избавиться от тех, кого покусала водяная
змея. Мало того, что они орут так, что ничего делать невозможно, так ведь
на укушенном месте образуется язва такая вонючая, что на сто шагов
не подойти. Если взять его на корабль, то мы до Трои не доплывём — он
нам весь флот завоняет.
Агамемнону было жаль расставаться с легендарным помощником
великого Геракла, но перспектива завонять весь флот ему была совсем
не по нраву.
Неизвестно, как долго мучился Филоктет. Но через какое-то время
боль спала или он просто привык к ней. Придя в себя, он огляделся
и увидел, что лежит на пустом берегу. Греки уплыли, оставив его одного
на необитаемом острове.
Возвращение Париса
Если бы это зависело только от Париса, его свадебное путешествие
никогда бы не закончилось. Он вовсе не хотел показываться на глаза
родным и не знал, как объяснит им свой, как ни крути, неблаговидный
поступок. Он уж подумывал о том, чтобы не говорить, что Елена была
женой Менелая, сказать, что она только тёзка спартанской царевны,
но понимал, что в это никто не поверит. Все знали, что Менелай женат
на самой красивой женщине в мире, а женщины красивее Елены в мире
быть не могло.
Они объехали все известные Елене порты юго-восточного
Средиземноморья, вдоль и поперёк обошли все крупные рынки и накупили
столько экзотического добра, что на корабле его уже негде было
складывать.
Но счастье незадачливого принца не могло продолжаться вечно. Весть
о похищении Елены через купцов дошла до Трои, когда Приам и без того
уже начал беспокоиться, что его сын так долго не возвращается из своей
дипломатической миссии.
Троянские вестники были посланы по всему миру с заданием отыскать
и доставить домой беглого похитителя чужих жён. А найти Париса было
не так уж сложно: он хоть и менял постоянно место пребывания, везде его
сразу замечали, поскольку он вёл широкий образ жизни, а его красавица
жена регулярно появлялась с толпой слуг на рынке и скупала там всё, что
могло заинтересовать богатую путешествующую дамочку.
Посланцы Приама наконец настигли беглецов, и вот настал день, когда
красивый корабль с Афродитой на носу вернулся в Трою.
Сразу было видно, что приехал не простой принц,
а проштрафившийся. Никто из царской семьи не вышел его встречать.
Только советник Приама знатный горожанин Антимах поднялся на борт,
чтобы поприветствовать заблудшего царевича и предупредить о том, что
его ждёт в ближайшее время.
— Что же ты натворил, Приамович! — возмущался он. — Весь мир
уже о твоих «подвигах» знает. Пришёл в гости, хозяина обидел, жену увёл,
золото украл. Ну, любовь, понимаю, дело молодое, но золото зачем
воровать? Это уж вообще никуда не годится. Приам осерчал, Гектор тоже,
Гекуба плачет, Кассандра в истерике. А ты ещё и пропал. Так что жди
завтра суда. Будет царь со всем своим советом решать, как с тобой быть.
Готовься к тому, что придётся вернуть Менелаю и жену, и золото.
— Золото, — грустно повторил Парис. — Не так уж много у меня того
золота.
Он показал Антимаху последний нетронутый сундук из тех, что взяла
с собой из Спарты Елена. Всё остальное она уже потратила на всякие
экзотические заморские товары.
— Золото мне вовсе не жалко, — сказал Парис, открывая сундук. —
Не веришь? Можешь себе забрать.
Антимах посмотрел на него с недоумением:
— Как это себе забрать? Ты что, Приамыч, взятку мне предлагаешь?
— Ах, ну что ты! — отмахнулся Парис. — Я же за это ничего
не прошу. Поступай как совесть велит, а я тебе это золото в любом случае
подарю, если только мне не придётся вернуть его Менелаю.
Антимах на мгновение задумался.
— Тогда, пожалуй, это действительно не взятка, — сказал он. —
Батюшка твой, правда, очень сердится, но он же не зверь — поругается да
и простит сынка-то родного. Постараюсь его убедить, может, и добьюсь
чего. Только вот, — тут Антимах помолчал, задумчиво глядя на Париса, —
золота-то немного совсем.
— Я ещё заморскими товарами добавлю, — ответил Парис.
Семейный совет собрался в тронном зале. Парис предстал перед своим
отцом — царём Приамом, его сыновьями и советниками.
— Ну что, явился, потаскун! — с ходу начал рассерженный Приам. —
Мало того что на весь мир нас опозорил, так ещё и сбежать пытался!
— Я волю богов исполнял, — промямлил было Парис.
— Во нахал! — перебил его Деифоб. — Папа, ты слышал, он ещё
и богов припутывает! Убить его надо, как Кассандра предлагала!
— Это всегда успеется, — возразил Гектор. — Сейчас нужно решить,
что делать с тем, что Парис украл.
— Верно, — согласился Приам. — Я думаю, Елену надо вернуть мужу,
всё золото, что они с Парисом увезли, тоже вернуть, да ещё и от себя
добавить и извиниться. Но, прежде чем принять решение, послушаем жену
Менелая, которую Парис с собой привёз. Пусть она тоже расскажет, как
было дело.
Когда в тронный зал вошла Елена, невольный вздох восхищения
вырвался у всех присутствовавших. Даже старый Приам привстал
от волнения с трона.
— Как ни возмутителен поступок Париса, — произнёс царь, — понять
его можно. Скажи нам, Елена, как же вы до такого докатились.
Понимаешь ли, какое преступление вы совершили?
Елена опустилась на колени перед троном Приама и ответила:
— Если любовь — это преступление, то мы его действительно
совершили и достойны твоего гнева. Если ты считаешь, что мы заслужили
наказание, то накажи нас как непослушных детей. Я приму любое
наказание от своего отца — ведь ты позволишь мне так тебя называть?
Она подняла глаза, её взгляд встретился с взглядом Приама, и тот
понял, что не может отказать этим прекрасным, умным зелёным глазам.
Но и согласиться принять краденую спартанскую царевну в свой дом он
тоже не мог. Приам не знал, что ему делать. Он искал глазами Антенора —
самого разумного из своих советников, но его не было в зале. Пауза
затянулась.
Антенор опоздал к началу совета. Он быстро вошёл в зал и, подойдя
к трону, что-то прошептал на ухо царю.
Лицо Приама, и без того не весёлое, стало совсем мрачным. Он
помолчал, пару раз стукнул кулаком по подлокотнику трона от раздражения
и проговорил:
— Дождались! Греческий флот встал на якорь у наших берегов.
Антенор привёл послов от греков. Думаю, все уже понимают, о чём они
будут говорить. Уведите Елену. Пусть послы войдут.
В тронный зал вошли Менелай и Одиссей. На этот раз Агамемнон,
памятуя об истории, приключившейся у Телефа в Мизии, решил
не бросаться опрометью в бой, а сперва послать кого-нибудь разобраться
в ситуации и как минимум выяснить, туда ли они на этот раз приплыли.
Послами он, естественно, назначил своего брата Менелая, из-за которого
вся эта история, собственно, и началась, и Одиссея — самого хитроумного
из своих подчинённых.
Приам дружелюбно поприветствовал греков и сказал:
— Нам уже известно, с чем вы к нам прибыли. Уверяю вас, что нам это
происшествие так же крайне неприятно, и мы готовы сделать всё, чтобы
разрешить это отвратительное недоразумение.
— Если так, то верните мне мою жену, выдайте этого подонка Париса,
отдайте украденное золото и компенсируйте наши расходы. Поход в Трою
обошёлся нам недёшево, — ответил Менелай.
Приам вопросительно посмотрел на собравшихся в зале троянцев.
— Я думаю, что требования Менелая справедливы, — сказал Антенор.
— Дело ясное, — сказал Гектор. — Вернуть в Спарту Елену и золото.
Любовь никому не даёт права забывать о долге, чести и порядочности.
Париса мы сами судить будем — он троянец, и выдавать мы его никому
не должны. А расходы греков мы оплачивать не будем — никто их
не заставлял слать сюда целую армию. Не надо нам угрожать. Прислали бы
послов — мы бы и так договорились.
— Я тоже думаю, что золото надо вернуть, — сказал Деифоб. —
Воровство покрывать мы не будем. А Елена пусть здесь останется, раз
у них с Парисом такая любовь. Сердцу не прикажешь. Менелаю заплатим,
сколько он скажет, — не обеднеем. Согласись, Менелай, лучше иметь
золото, чем жену, которая не любит. Золото само ни с кем не сбежит.
— А я считаю, что золото возвращать не надо, — возразил
Антимах. — Парис, конечно, нехорошо поступил, когда забрал его
у Менелая, но ведь и мы поступим не лучше, если заберём его у Париса.
Ведь это теперь его собственность, а собственность отнимать ни у кого
нельзя.
— Да вы, я вижу, не понимаете, с кем говорите! — заявил Одиссей. —
Мы не об одолжении просить сюда пришли, а требовать того, что нам
принадлежит по праву. И если вас не убеждают наши слова, то войско,
прибывшее из Эллады на тысяче кораблей, уж поверьте, сможет очень
быстро вас убедить.
Троянцы возмущённо зашептались. Менелай тоже подумал, что
Одиссей выразился слишком резко, и хотел было что-то сказать, чтобы
сгладить впечатление от речи коллеги, но его перебил бодрый девичий
голосок:
— И мы потерпим наглость этих греков?!
— Кто привёл сюда женщину? — сердито спросил Приам.
Все посмотрели туда, откуда донёсся голос, и увидели солидного
мужчину с длинной окладистой бородой. Тот прокашлялся в кулак и басом
продолжил:
— Наглость греческих послов переходит всякие границы. Они
не только выдвигают непомерные, ни с чем не сравнимые требования,
но ещё и смеют угрожать нам, троянцам, которые никогда ни перед кем
не склоняли головы. Вспомните, как мы отказали самому Посейдону, когда
тот решился требовать оплату за построенную им стену города, мы
не побоялись чудовища, которое наслал на нас в наказание надменный бог,
мы отказали самому Гераклу, который убил это чудовище и набрался
наглости требовать вознаграждение. Неужели те, кто не боялся брата
Зевса — властелина морей и сына Зевса — величайшего героя, испугаются
угроз этих жалких смертных? Нет, никогда! Согласись мы сейчас на их
требования — кто знает, чего они захотят в следующий раз, почувствовав
нашу слабость! Сегодня они требуют одну женщину, а завтра потребуют
себе всех троянских женщин. Сегодня они хотят золото Менелая, а завтра
захотят наше золото. Но этого никогда не будет! Не видать им ни золота, ни
Елены! Мы отрубим их безмозглые головы и отправим грекам как
назидание и предупреждение о том, что будет с теми, кто говорит
с троянцами на языке силы.
Патриотическое возбуждение охватило троянцев.
— Правильно! — закричал Деифоб. — Убить их, и точка! Фига
с хреном им будет, а не Елена!
— Обязательно убить! И золото не отдавать, — поддержал его
Антимах. — Своё добро беречь надо. Они не уберегли, а нам оно ещё
пригодится.
— Да вы совсем разум потеряли! — воскликнул Антенор, с трудом
пытаясь перекричать обезумевших троянцев. — Как можно убивать
послов! Мы же не дикари какие-нибудь. Приам! Гектор! Успокойте же их!
Но даже благоразумного Гектора охватил воинственный пыл.
— Не запугают! — кричал он. — Пусть только попытаются победить
Трою — будут иметь дело со мной!
К счастью, ни у троянцев, собравшихся на совет, ни у греческих
послов не было при себе оружия, а то не обошлось бы без кровопролития.
Шум утих, только когда все посрывали голоса и устали орать.
Когда, наконец, Приам смог говорить, не пытаясь никого перекричать,
он сказал:
— Мы хотели договориться, но ваша наглость лишила нас этой
возможности. Нам ничего не жаль для друзей, но те, кто пришёл угрожать
нам, ничего не получат. Мы не хотим войны, но мы её и не боимся. Так
и передайте пославшим вас. Теперь благодарите Антенора за то, что
уходите отсюда живыми. Совет окончен.
— Спасибо, Антенор, — сказал Одиссей.
— С нас причитается, — грустным голосом добавил Менелай.
Когда послы вышли из города, Менелай спросил у Одиссея:
— Зачем ты стал им угрожать? Мы же почти договорились.
Одиссей сочувственно посмотрел на него:
— Неужели ты и правда думаешь, что Агамемнон послал нас сюда,
чтобы мы о чём-то договорились? После того, как он собрал всех греческих
героев, снарядил флот в тысячу кораблей, принёс в жертву Артемиде
собственную дочь, после того, как мы потеряли Терсандра и Филоктета, ты
хочешь сказать нашему войску: «Идите-ка вы по домам, я уже обо всём
договорился»? Да над нами же в лучшем случае смеяться станут. Мы своё
дело сделали: теперь все скажут, что мы хотели мира, а троянцы не только
отказались вернуть Елену, но даже хотели убить послов, а значит, война
наша справедливая. Тысячи воинов пришли сюда сражаться — они бы
на нас как на предателей посмотрели, если бы мы договорились с врагами.
Думаешь, они здесь ради твоей жены и твоего золота? Про это все уже
давно забыли. Перед ними целый город, полный золота и жён, — здесь
каждый получит то, что захочет, причём скоро — ты слышал, что обещал
Калхант: Троя падёт за восемь дней, а ты думаешь только о себе.
— Считаешь, мы действительно справимся за восемь дней? —
с сомнением спросил Менелай.
Одиссей оглянулся на городскую стену и ответил:
— Вряд ли. Но другие-то в это поверили. Война их разубедит,
а мы нет.
Между тем Приам и Антенор остались одни в опустевшем тронном
зале.
— Не могу понять, что случилось, — сказал Приам. — Ведь вроде бы
собирались договориться. И кто этот бородатый выскочка, который всех так
завёл?
— Я его в первый раз сегодня вижу. Я думал, что это ваш новый
советник.
Когда Одиссей вернулся на корабль, из светящегося
и переливающегося всеми цветами облака, видимая только Одиссею,
выскочила Афина и с радостным визгом бросилась ему на шею.
— У нас всё получилось! — кричала она. — Я знала! Я знала! Теперь
будет война! Мы покажем этим троянцам, где раки зимуют! Этот Парис
у меня землю жрать будет! А как тебе мой образ? Скажи, никто
не догадался, что это была я!
— Конечно получилось, — с улыбкой ответил богине войны
Одиссей. — Не могло не получиться, ведь тем, кто хочет войны, всегда
проще между собой договориться, чем тем, кто хочет мира. Тем, кто хочет
мира, нужно юлить, лицемерить, уступать, согласовывать разные мнения,
а тем, кто хочет войны, нужно только лишь проявить непреклонность. Кто
хочет мира — выглядит трусом, кто хочет войны — выглядит героем.
Протесилай и Лаодамия
Новость о том, что троянцы отказались вернуть Менелаю жену
и похищенное добро, хотели убить послов и сорвали переговоры,
воодушевила греков. Гнев охватил даже самых робких. Даже у самых
здравомыслящих вспыхнула святая ненависть к троянцам, не сделавшим
им ничего плохого. Греческий флот двинулся к берегу. Полные нетерпения
бойцы готовились высадиться, каждый рвался вперёд — к славе и к победе.
Ахилл, конечно же, был в первых рядах. Сжимая в руке копьё, он стоял
на носу своего корабля и с напряжением смотрел на приближающийся
берег, готовясь спрыгнуть на него, как только это станет возможно.
— Погоди, мама, не до тебя сейчас, — сказал он Фетиде, которая, как
обычно, в самый неподходящий момент появилась рядом с ним. — Сейчас
война начнётся. Я должен быть первым.
— Не вздумай! — закричала на него Фетида. — Первый, кто ступит
на троянскую землю, погибнет в первом же бою.
Она сказала это достаточно громко, чтобы её услышали все вокруг.
Пророчество, произнесённое богиней, быстро разнеслось по кораблям
и самым негативным образом сказалось на боевом духе греков. Конечно,
каждый из них понимал, что может погибнуть в этом бою, но каждый
надеялся на лучшее, конечно, каждый хотел заслужить славу первого, кто
ступил на троянскую землю, но сделать возможную смерть верной смертью
ради этого сомнительного достижения никто не рвался. Всё равно ведь
никто не разберёт, кто из тысяч бойцов, одновременно спрыгнувших
на берег, коснётся его первым. Никто, кроме смерти. А получить награду
из её рук никто не жаждал.
Когда весть о словах Фетиды дошла до Агамемнона, он на своём
корабле проводил совещание со штабом. Агамемнон стукнул кулаком
по столу, нецензурно высказался об Ахилле и крайне богохульственно —
о его матери.
— Дура неугомонная! — добавил он. — Трепуха бессмертная! Во всё
ей соваться надо. И где ж такое видано, чтобы мать воина в бой
сопровождала! Вон у Тлеполема Зевс-громовержец дедушка. Ну давайте
теперь он дедушку с собой притащит! Превратила армию в детский сад,
и слова ей не скажешь — обернётся рыбой, и поминай как звали. А только
отвернёшься — она снова тут как тут. Гадит за спиной, пораженческие
настроения распускает, сынку своему на мозги капает. И уж непонятно, я
тут командир или эта вертихвостка. Поймаю когда-нибудь — уху из неё
сварю!
Послышался кашель. Это взял слово Нестор — царь Пилоса,
старейший из всех греческих командиров. Ни один грек не знал, сколько
ему лет: тому числу, какое он сам называл, никто не верил, а когда он
родился, никто не помнил. По его же словам, он всех нынешних царей
в колыбели качал и даже помнил, как его собственный отец учился ходить.
В бою от него вряд ли мог быть толк, но он утверждал, что не пропустил ни
одной войны за всю историю Эллады, и вовсю храбрился, говоря, что
старый конь борозды не испортит, а молодые нынче всё равно воевать как
в старые времена не умеют, так что и он — в старину богатырь знатный —
на что-нибудь ещё сгодится. Польза от него, впрочем, была: на любой
случай у него была в запасе интересная история из жизни, рассказывать их
он умел хорошо, и с ним было не скучно долгими походными вечерами.
— Ты, Агамемнон Атреевич, командир, конечно, выдающийся
и в разных предметах толк знаешь, но в гневе иной раз забыться можешь
и слова такие говоришь, какие знаменитому полководцу говорить
не следует. Можно иной раз крепкое слово сказать о подчинённом, а то
и о начальнике — я сам в своё время этим часто грешил. Был, например,
случай, о котором я сейчас рассказывать не буду, поскольку время
неподходящее и к пустой болтовне не располагающее. В такое время надо
кратко свои мысли выражать, что я сейчас и сделаю. Так вот, негоже,
Агамемнон Атреевич, о богах такие слова говорить, как если бы они нам,
смертным, подобны были. Они, боги, не нам чета. Они нас во всех
отношениях превосходят: они мир сотворили и всем в нём правят, от них
всякий порядок на земле пошёл, а если какие их поступки нам непонятны,
так это только по скудоумию нашему. Значит, нам это понимать
и не положено. Вот взять, к примеру…
— Да что ты такое говоришь, Нестор Нелеевич! — перебил его
Агамемнон. — Это Фетида-то мир сотворила?! Не смеши меня — она
и кашу варить не умеет! Какая она, к аидовой матери, богиня?! Обычная
нимфа, каких на любом болоте пара дюжин. А гонору и впрямь будто
только что с Олимпа спустилась!
— Это ты, конечно, Агамемнон Атреевич, верно говоришь. Нимфа
она — с этим не поспоришь, но нимфа необычная. На её свадьбе сам
громовержец Зевс Кронович со всеми богами гулять изволили. И что
за свадьба была, скажу я вам! Сейчас таких не то что на земле —
на Олимпе не празднуют. Перемен блюд было десятка два, и что ни
кушанье — язык проглотишь. Кто там только тосты не говорил! А подарки
какие дарили! Те доспехи, что сынок Фетидин, Ахилл Пелеевич, сейчас
носит, батюшка его, Пелей Эакович, в подарок от богов на той свадьбе
получил. Вот какая это была свадьба! А доспехи-то знатные. Такие сейчас
нигде больше не найдёшь. Сам Гефест Зевсович, бог искуснейший, в своей
кузне на Лемносе ковал. Вы видели, какая тонкая работа! Какой материал,
какая чеканка! Разве людям по силам такие создать?! Нет, на такое только
бессмертные боги способны. А копьё его вы видели?! А коней?!
Божественные кони, бессмертные. Только хозяина слушаются — любого
другого на месте разорвут…
Одиссей решительно подхватил копьё и щит и бодрым шагом двинулся
на нос корабля.
— Ладно, — бросил он на ходу. — Пойду сам десантироваться, раз
никто не хочет.
От неожиданности даже Нестор замолчал, прервавшись на полуслове.
— Я тебя никогда не забуду! — крикнул вслед Одиссею Агамемнон. —
Жену, сына озолочу, как с войны вернусь! — И, обращаясь к оставшимся,
с восхищением сказал: — Вот это я называю истинным героизмом! Жизни
не пожалел, на верную гибель пошёл ради общего дела!
— На гибель пошёл? Как же! — скептически усмехнулся Паламед. —
Или ты не знаешь Одиссея! Чтоб этот жизнью пожертвовал! Разве что
чужой. Сейчас наверняка спихнёт кого-нибудь на берег.
Между тем корабли подошли к самому берегу. Троянцы уже
подготовились к высадке греков и ждали их во всеоружии. Тучи стрел
и камней обрушились на бойцов, собравшихся на носах кораблей,
но не решавшихся вступить в схватку с врагами. Подрывная деятельность
Фетиды дала результаты: многие греки уже были ранены, были и такие, кто
погиб, так и не ступив на троянский берег. Так что, как ни интересен был
рассказ старика Нестора о свадьбе Фетиды, слушать его было некогда —
надо было срочно принимать меры, чтобы первый день троянской войны
не стал последним.
Одиссей протолкался на нос корабля, осмотрелся, лихо сбросил
на берег свой щит, громко на весь флот закричал:
— Эх, была не была, двум смертям не бывать, а одной не миновать!
За мной, ребята! Ура! — И соскочил с корабля.
«Ура!» — закричали греки и ринулись в бой.
Когда царь Филаки Иолай сразу после свадьбы ушёл на войну, его
молодая жена Лаодамия вылепила из воска статую мужа и с тех пор
каждый день молилась ей, поимённо обращаясь ко всем олимпийским
богам с одной и той же просьбой:
— Сделайте так, чтоб мой муж вернулся из Трои, сделайте так, чтобы
я снова увидела его, хотя бы на час.
Её молитвы были услышаны, жертвы приняты, и как-то раз
к Лаодамии заявился Гермес.
— А вот и мы! — сказал он. — Боги, как видишь, никогда не обойдут
вниманием того, кто приносит им жертвы, а если богов о чём-то как
следует попросить, то они это обязательно исполнят. Так что смотри, кого я
к тебе привёл!
— Иолай! — воскликнула Лаодамия.
— А вот и нет! — подражая её интонации, ответил Гермес. — Это
не просто Иолай, царь какой-нибудь там Филаки, это национальный герой
всей Эллады Протесилай. Впрочем, он сам тебе сейчас обо всём расскажет.
Гермес изящным движением достал из-за пазухи песочные часы,
поставил их на стол, присел в углу на чудесным образом появившееся там
кресло и растворился в воздухе так, что его стало почти не видно.
Лаодамия бросилась бы на шею долгожданному мужу, но её смущала едва
различимая тень бестактного бога.
Некоторое время молодожёны молчали, смотрели друг на друга
и не могли наглядеться, будто виделись в первый раз. Много времени
прошло с тех пор, как Иолай покинул родной город и уплыл в Авлиду,
чтобы оттуда отправиться в далёкую Трою возвращать Менелаю
сбежавшую непутёвую жену.
— Прости, что так долго, — начал наконец Протесилай. — Нас ветер
задержал в Авлиде. Мы всё никак не могли отправиться.
— Где был тот ветер, когда ты уплывал в Авлиду? — грустно сказала
Лаодамия. — Тогда он не задержал тебя ни на день. Я и сказать тебе
на прощание ничего не успела. Я тогда стояла на берегу пока могла
различить тебя, а потом пока могла различить парус твоего корабля.
— Я знаю, — ответил, смущённо опустив глаза, Протесилай.
— Зачем ты так спешил в эту Трою? Вас ведь не случай задержал,
а воля богов. Разве Троя твоя родина, чтобы так рваться туда даже вопреки
богам?
— Этого требовал мой долг, моя честь. Ты ведь и сама не захотела бы
стать женой труса, чтобы обо мне говорили, что я испугался Гектора.
— С чего ты это взял? Я хотела бы, чтоб ты боялся Гектора и чтоб
каждый троянец казался тебе Гектором, чтобы ты пережил всех храбрецов,
какие падут на этой проклятой войне. К чему тебе она? Менелай пусть
воюет — его дело жену возвращать, а твоё дело к жене вернуться
невредимым и навечно посвятить доспехи Зевсу. Ты должен меня любить,
пусть воюют другие.
— Ну вот, я вернулся и больше уже не уйду на войну, как ты и хотела.
Тут Лаодамия не удержалась и всё-таки бросилась на шею мужу. Она
обнимала и целовала его, пока её не прервало покашливание из угла, где
сидел Гермес.
— Час прошёл, — сказал посланник богов, многозначительно кивая
на песочные часы.
Лаодамия поглядела на него с недоумением, а в глазах Протесилая
было столько мольбы, что Гермес не выдержал, перевернул часы и снова
растаял в воздухе.
Они стали рассказывать друг другу, что произошло, пока они
не виделись. Лаодамия рассказала о долгой и тоскливой одинокой жизни
в Филаке: как она завидовала троянкам, которые каждый день могут видеть
своих мужей, как она обнимала восковую статую и разговаривала с ней, как
было холодно по ночам. Протесилай говорил о скучной жизни в Авлиде,
о пути в Трою, о предсказании Фетиды, что первый, кто ступит
на троянскую землю, погибнет в первом же бою.
— Так ты бы и сходил последним! — воскликнула Лаодамия. —
К чему твоя решительность? Лучше бы ты домой спешил, чем в бой.
— Ну, последним в бой идти как-то стыдно было бы, — смущённо
возразил Протесилай. — Но я помнил, что ты просила беречь себя, и ждал,
пока на берег ступит кто-то другой.
Из угла снова послышалось покашливание. Гермес показал на часы.
— Но я ведь ещё ничего не успел сказать! — взмолился Протесилай.
Гермес сделал грустное лицо.
— Что ж вы со мной делаете! — тяжело вздохнул он. — Чувствую,
будут у меня сегодня неприятности, но не могу отказать. Никак.
Он вновь перевернул часы.
— Почему он тебя торопит? — спросила Лаодамия — Ты же сказал,
что больше не уйдёшь на войну.
— На войну уже больше никогда не уйду, — подтвердил Протесилай.
Ужасная догадка осенила Лаодамию.
— Но ты же не пошёл в бой первым? — дрожащим голосом
спросила она.
— Нет-нет! — поспешно ответил Протесилай. — Первым с корабля
соскочил Одиссей. Но он ступил не на троянскую землю, а на свой щит.
Никто тогда не обратил на это внимания. Все бросились вперёд, не я один.
Но так уж получилось, что земли первым коснулся именно я. Ты б видела,
как меня чествовали после боя! Называли великим героем, переименовали
в Протесилая.
— Подтверждаю, — вмешался Гермес. — Твой муж, Лаодамия, всё
изображает скромность и чего-то недоговаривает, но я могу прямо сказать:
он дрался как лев. Ты можешь им гордиться. Такого отважного героя я уже
давно не видел. Сам Геракл постеснялся бы встать рядом с ним.
— Чего ты недоговариваешь?! — закричала Лаодамия. —
Предсказание не сбылось?!
— Что сказано богами, всегда сбывается, — ответил Протесилай. — Я
погиб в этом бою. Боги услышали твои молитвы и разрешили нам
встретиться на час, прежде чем я уйду в царство мёртвых, а теперь мне
пора.
— Ну вот мы и достигли ясности, — бодро сказал Гермес. — А то
долгие проводы — лишние слёзы. На меня и так теперь Аид ругаться будет.
Он и сам пунктуальный, и от других непунктуальности не терпит. Так что
теперь быстренько прощайся с мужем и ступай получать заслуженные
почести от благодарного народонаселения Филаки.
Лаодамия набросилась на Гермеса с кулаками.
— На кой мне твои почести! — кричала она. — Ты мне мужа живого
верни!
— Да вы, смертные, совсем озверели! — взорвался Гермес. — Я тебе
не бюро по возвращению живых мужей! И мужа твоего не я на войну
посылал! Одна ты, что ли, сегодня вдовой стала? И никто богам истерики
не закатывает. Бери пример со своего мужа, он человек военный, порядок
понимает: сказано к Аиду — значит к Аиду. И так уже всё для вас делаешь.
Идёшь вам навстречу, и только ругань в благодарность. Просила, чтоб муж
из Трои вернулся, — пожалуйста, просила на час его увидеть — уже третий
час с ним разговариваешь. А что он при этом ещё и живой должен быть —
ты разве об этом просила? Думаешь, у богов других дел нет, как только
угадывать, кто что в своих молитвах имеет в виду?
— Действительно, Лаодамия, — согласился Протесилай, — не гневи
бога. Прощай, береги себя.
— И это ты мне говоришь? Беречь себя? А ты сам себя сберёг? Я
только об этом тебя и просила ради нашей любви, но ты даже этого
не сделал! Пал как дурак в первом же бою! Ты обо мне тогда думал? Нет,
ты о славе думал, о чести, о Менелае с его паскудной женой — чтоб ей
с Парисом ни в чём согласия не было! А теперь ты вдруг обо мне
вспомнил! Чтобы я себя берегла!
Гермесу надоело слушать эти капризы. Он подхватил Протесилая
и помчался с ним в царство Аида.
А вслед за ними помчалась догонять душа Лаодамии: расставшись
с мужем при жизни, она не захотела разлучиться с ним и в смерти.
Неуязвимые герои
Хоть и с трудом и с потерями, но греки всё-таки высадились
на троянскую землю. Враг отступил за крепостные стены, оставив берег,
заваленный трупами.
Воины Агамемнона совершили торжественный молебен, принеся
жертвы богам, почтили память погибших, на траурном митинге воздали
отдельные почести Протесилаю. Трупы врагов продали родственникам
довольно выгодно. Впрочем, тех, за кого много не давали, продавали
задёшево — всё равно ведь их куда-то надо девать (мнение, что трупы
врагов приятно пахнут, распускают те, кто никогда их не нюхал). Свои
корабли греки вытащили на берег и стали рядом с ними обустраивать
лагерь, готовясь к долгой осаде.
При первом же взгляде на городские стены стало ясно, что за восемь
дней тут не управиться, и Калхант заявил, что не надо цепляться к словам:
он-де говорил, что осада продлится восемь месяцев, а про восемь дней он
оговорился.
За всеми этими трудами и заботами прошёл день. Ещё не остывшие
от пыла битвы воины не шли спать, хотя все очень устали. Герои собрались
в палатке Ахилла и коротали вечер за беседой. Множество вкусно
приготовленного жертвенного мяса и привезённого из Эллады вина
отлично способствовало приятному разговору. Говорили, конечно,
о прошедшем сражении, в котором Ахилл особенно отличился.
— Поначалу, как сошли на берег, мне всё ерундовые враги
попадались, — рассказывал он. — Махнул раз — одного нет, махнул два —
другого нет. Скучно. Я всё ждал, когда нормальные враги начнутся.
Особенно, конечно, хотелось Гектора встретить. Вот уж, думаю, его бы
побарахтать. А то уж всю руку отмахал, а удовольствия никакого — жаль
потраченного времени. И вдруг вижу: троянец, вокруг него уже куча трупов
навалена, а он всё новых и новых валит. Наши уж подходить к нему боятся,
а враги наглеют: тех, кто от него бежит, догоняют и добивают. Ну, тут я
и понял, куда мне надо. Вот кому, думаю, честь надо оказать, а то обо
всякую мелочь и копьё олимпийского производства пачкать жалко. Я свою
колесницу прямо на него направил и с ходу в него копьё втыкаю. Хрен там!
Не втыкается. Доспех с размаху пробил, а оно только что застряло. Он
на меня посмотрел, засмеялся, копьё выдернул и обратно в меня им
засандалил. Хорошо так вдарил, чувствительно. Дырку в нагруднике
проломил чуть не насквозь. Другим копьём мои доспехи ни за что
не пробить, но моим можно. Зря я этому хмырю его оставил — теперь
будет дыра на самом видном месте. И это в первый же день. Я копьё
перехватил и снова его ткнул. Результат — ноль. Опять замахиваюсь, а он
ржёт мне в лицо и вообще нагрудник скидывает. Я ему прямо в грудь
втыкаю, а копьё отскакивает. Даже царапины нет. Думаю, с копьём что-то
не так. Смотрю — нет, вроде всё на месте. Раз мой доспех пробило, значит,
оно в порядке. Неужели, думаю, меня так эти ушлёпки утомили, которых я
перед этим мочил, что мне уж сил не хватает толком ударить! Как-то
с Телефом же нормально получалось, а он всё-таки покрупнее этого жлоба
был. Ну, я на всякий случай проткнул кого-то поблизости — нормально
получается: окочурился мгновенно, даже не пикнул. А в этого опять тычу,
и без всякого эффекта. Вижу, кровь у него на груди, обрадовался было,
но сразу понял — это с копья натекло. То есть тычь его не тычь — без
толку. То-то его никто из наших победить не мог. Надо, думаю, сменить
оружие. Соскакиваю с колесницы, выхватываю меч, рублю его, а он даже
не заслоняется, не уворачивается — стоит, будто так и надо, и ржёт. Ну,
меня совсем злость разобрала: ни копьё его не берёт, ни меч. Я уж на него
с чем попало набросился. Начал щитом по голове дубасить. Тут уж и он
растерялся — такого оборота не ждал, попятился, наступил на камень
и повалился. Я ему тогда на грудь вскочил, щитом к земле прижал, а что
дальше делать, не знаю. Оружие ведь его не берёт, а до вечера я его держать
не смогу. И враги сзади наседают — лупят по мне кто мечами, кто копьями,
сосредоточиться не дают. Смотрю на него и вижу завязки на его шлеме. Я
в них вцепился, стянул со всей дури и так и держал, пока он рыпаться
не перестал. Я поднялся, обернулся на врагов, а они, как поняли, что им
больше ничего не светит, так сразу во все стороны и ломанулись.
Герои одобрительно загомонили.
— Да, после этого враги и побежали, — подтвердил Аякс
Теламонович — царевич с острова Саламин. — Опасный это был
противник. Хорошо, что Ахилл нас в первый же день от него избавил, а то
натерпелись бы мы от него бед.
— Вот именно, — согласился Ахилл. — Я только одного не понимаю:
как обычный человек может быть таким неуязвимым. Я — другое дело.
У меня мама богиня, а у Гектора-то родители просто царь с царицей.
Старый Нестор, прокашлявшись, взял слово:
— Ты, Ахилл Пелеевич, важную вещь из вида упускаешь. Матушка
твоя, Фетида Нереевна, конечно, богиня известная и всеми уважаемая,
но и ведь и выше неё боги бывают. Батюшка её, Нерей Понтович, старец
морской, всеми на море и на суше почитаемый — он ведь над ней старший.
Но и выше него боги есть: Посейдон Кронович, что над всеми морями
властвует. Ему-то ничего не стоит человека неуязвимым сделать. Что ж
удивляться, что он Кикна, сынка своего родного, неуязвимостью
облагодетельствовал.
— Погоди, Нестор, — перебил его Ахилл, — так это не Гектор был?
— Нет, не Гектор. Это, Ахилл Пелеевич, был Кикн, великого бога
Посейдона Кроновича, начальника над всеми морями и над твоей
матушкой тоже, сын.
— Сын Посейдона… — задумчиво повторил Ахилл, с тоской
представляя себе, какой разговор с матерью ему теперь предстоит.
— Вот он и сделал сынка неуязвимым, — продолжал между тем
Нестор. — Ему ж не впервой. Он ведь в своё время уже Кенея так
осчастливил.
— Какого ещё Кенея? — спросил Ахилл.
Его удивило, что он, оказывается, не первый и вовсе не единственный
неуязвимый герой в подлунном мире.
— Проходит время, — печально ответил Нестор. — Уходит
безвозвратно. Нынешняя молодёжь уже тех героев не знает, а ведь когда-то
гремели имена на всю Элладу. Я-то уже третью сотню лет на земле живу.
Старый стал, многое из памяти ускользает, но Кенея никогда не забуду.
Знатный был богатырь, не нам чета. Сейчас уж таких нет. И ведь что
удивительно: не всегда богатырём был — родился-то он девушкой, это
потом уж парнем стал, но зато каким парнем!
Нестор замолчал, глубоко задумавшись.
— Как же это? Расскажи! — взволнованно попросил Ахилл.
Остальные герои поддержали его.
— В давние времена это случилось, — неторопливо заговорил
Нестор. — Вас тогда никого ещё не было, да и я ещё молодой был. Жила
в тех местах, откуда, собственно, и ты, Ахилл Пелеевич, родом, девушка,
и звали её Кенидой. Красавица была, многие парни тогда по ней вздыхали,
были и такие, кто сватался, но она ни за кого замуж не шла. Может,
пошла бы за батюшку твоего, да он тогда уже на твоей матушке
женат был…
«Ага! — подумал Паламед. — Раз родители Ахилла уже были женаты,
значит, прошло с тех пор не больше пары десятков лет. Если Нестору
сейчас и впрямь за двести, то тогда он молодым быть уже никак не мог».
Но вслух Паламед ничего не сказал, чтобы не портить рассказ.
— …Гуляла Кенида однажды по берегу моря, — продолжал старик, —
а в это время Посейдон Кронович как раз из гостей домой возвращался.
Увидел он красавицу, страсть в нём разгорелась, а он, значит, не очень
трезвый был, чувств не сдержал — набросился и прямо там, на берегу, над
ней и надругался. А потом, как от горячих чувств оправился, стыдно ему
сделалось, стал извиняться, просить, чтоб никуда не сообщала, и любое
желание исполнить обещал. А она говорит: «Хочу, чтобы мне такого срама
никогда больше не терпеть». И не успела это сказать, как превратилась
в парня. Оно и правильно: как такой красавице обид мужских совсем
избежать — разве что из дома вовсе не выходить. А тут сделалась таким
богатырём, что сам кого хочешь обидит. И стали его называть Кенеем.
А напоследок сделал бог так, что никакой меч, никакое копьё Кенея
повредить не могли.
Кеней сразу мышцы качать начал, силы набираться, ходить стал
по таким местам, куда в бытность девушкой и подойти не решился бы.
Разные люди его сперва задирать пытались, дразнили, что он-де парень
не настоящий, но как он пару таких шутников калеками на всю жизнь
сделал, так сразу шутки закончились.
Стали тогда Кенея все уважать, звать везде. Как война какая, или,
скажем, за золотым руном надо плыть, или на калидонского вепря
охотиться — везде первым делом зовут Кенея. А он во всяком деле
отличался.
Славную жизнь прожил. Жаль, что недолгую. Сгинул бедняга Кеней
во цвете лет…
Нестор опять замолчал, погрузившись в глубокую печаль. Это был
у него известный приём: замолчать на самом интересном месте
и подождать, пока его станут уговаривать продолжить рассказ. А героям
и действительно хотелось узнать продолжение, особенно Ахиллу. Спать он
не хотел и думал, как бы оттянуть тот момент, когда все разойдутся
и к нему обязательно явится его красавица мама и станет выговаривать
за очередного загубленного полубога. Да и хотелось побольше узнать
о судьбе неуязвимых героев. Когда Ахилл шёл на войну, он думал, что
ничем не рискует, и мысленно смеялся над страхами Фетиды. Но сегодня
он собственными руками угробил такого же, как он, неуязвимого героя,
а теперь оказывается, что и Кеней прожил недолгую жизнь. Что ж, выходит,
неуязвимость не спасает от смерти. Конечно, Ахиллу хотелось узнать
подробности, и он вместе со всеми стал просить Нестора рассказать
дальше.
Старик некоторое время молчал, подбирая нужные слова, а потом
медленно и печально заговорил:
— Беда, она без приглашения является. Бывает, кажется, вот она,
смерть неминучая, а потом оказывается, что зря боялся. А то, случается,
и не ждёшь, а беда раз — и «Вот она, я!». Иной герой через все лиха
невредимый пройдёт, а потом косточкой подавится, когда не ждал вовсе,
и нет его — только вдова да сиротки плачут. Так вот и с Кенеем
приключилось. Пришла беда, когда не ждал.
Справлял, значит, Пирифой, царь лапифов, свадьбу…
— Это какой Пирифой? — перебил Нестора Ахилл. — Который друг
Тезея?
— Тот самый. И Тезей Эгеевич там, на свадьбе, конечно, почётным
гостем был. Всё тосты говорил за жениха с невестой.
Хорошая эта свадьба была, весёлая. Кушанья хорошие подавали,
только закончились они быстро. А вина там много было. Оно всё никак
не кончалось. День пьём, второй, третий, а виночерпии всё новые амфоры
выносят.
Когда кентавры пришли, я не заметил. Сверху-то, до этого вот места,
они люди как люди, а потом вдруг глядь, а у половины гостей по четыре
ноги. Я-то сперва подумал, что их Пирифой пригласил, но он потом
говорил, что не звал. Сами, то есть, пришли, без приглашения. Кентавры —
они тихо являются, шума не производят, поскольку на колесницах не ездят:
у каждого своя конная тяга имеется.
Нынче они, почитай, по всей Элладе перевелись. Разучилась молодёжь
пить — кентавров и не стало. А в наше время их часто видеть доводилось.
У них ведь, у кентавров, обычай такой: они выпивку издаля чуют, а до вина
и халявы они ох как падки! Вот, значит, как прознают, что где пьют, так
сразу туда и шасть. Наливай им, дескать. А пьют они как кони, быстро
человеческий облик теряют — у них его и так не очень много —
и начинают ржать, рожи строить, издеваться, буянить, дебоширить, драться
с гостями, мебель ломать и нарушать порядок.
Сперва они вели себя прилично, а как напились, в их предводителе
наглость проснулась, и стал он к невесте приставать. Пока он ей только
подмигивал и комплименты всякие на ушко говорил, никто и не замечал,
а невеста вида не показывала. Кто её знает, может, она и сама ему какие
поводы дала. С бабами это не поймёшь, а тут ещё и пьяные все были.
Но уж как он ей за пазуху полез, тут первым Тезей не сдержался и вежливо
так ему намекает: «Что ж ты, сучий потрох, вытворяешь?! Или не знаешь,
что Пирифой мой лучший друг, а кто на него хвост поднимет, тот со мной
дело будет иметь! Кобылу у себя в конюшне лапай, а на наших девок слюни
не пущай. Смотреть смотри, а руки свои волосатые при себе держи, пока я
их тебе не открутил на хрен!»
А этот, наглый такой, и отвечает: «Ты, — говорит, — мне не указывай,
я тебе не минотавр какой-нибудь, чтоб меня манерам учить. Мы, кентавры,
народ свободный — кого хотим, того и лапаем, а руки мои не тебе на хрен
откручивать, чай не ты мне их навесил». Сказал и со всего маха хрясь
Тезею кулачищем в лицо.
Тезей такого не стерпел. Он ведь парень горячий был, не нам чета.
Выговаривать кентавру не стал — просто схватил со стола кувшин да так
его по башке треснул, что мозги в желудок провалились. Тот даже
взбрыкнуться не успел, хоть и пытался.
Что тут началось! Все повскакивали, кому что под руку попало
похватали, «Измена!» — кричат, «Наших бьют!» И полетело вокруг всё, что
летать могло: посуда, светильники, мебель, жертвенники, дрова пылающие.
Сил-то у всех не то что сейчас, а дури ещё больше. И уж кто орёт, кто с кем
сцепился, кто зубами плюётся. Уж никто и не разбирает, кого бьёт и за что.
Которые пьяные лежали и начало всей драки пропустили, сами не поймут,
за что их дубасят, а никто и не смотрит, кто раненый, кто пьяный, кто
убитый лежит.
Кентавры своей лошадиной силой цельные деревья с корнем рвут
и в наших мечут. Тут и Тезею путёвку на побережье Стикса чуть было
не выписали, да Афина уберегла. Они ж, кентавры, как известно,
подтираться не умеют — руки туда не достают, вот они и кладут из-под
хвоста прямо где стоят. Тезей, значит, на такой куче и поскользнулся,
а дубина мимо него пролетела и в Крантора попала, батюшки твоего,
Ахилл, Пелея Эаковича, оруженосца. Тут Крантор разом дух и испустил.
А Пелей-то как сразу и осерчает! Схватил копьё и кентавру тому туловище
к заду пригвоздил.
Пирифой в это время тоже кентавров одного за другим крушил. И я
не отставать от него старался, но мне кентавры попадались хилые,
невзрачные, а у Пирифоя все один к одному: у каждого косая сажень
в плечах и крупы такие, что хоть в плуг запрягай. Особенно мне один
вороной запомнился, с белым хвостом. Красавец такой был, что хоть сейчас
на скачки. Пижон: копыта начищены, цветочки в гриве. Это, видать,
подружка его постаралась. Она там тоже была. Как увидела, что парень её
Аиду душу отдал, так завыла, заплакала, совсем как человек, и сама себя
смерти с горя предала. Такая вот, оказывается, у кентавров любовь бывает.
Славная была битва! Эх, меня бы тогдашнего сюда — вот уж Гектору
не поздоровилось бы.
И тут вижу я Кенея. Он уж пятерых кентавров вокруг себя уложил — я
точно сосчитал, а шестой в это время вокруг него галопом носится и орёт:
«Что ж это делается, кентавры! Баба нас бьёт, трансвеститка, мужские
признаки сексуальным трудом добывшая! Навалимся все разом — избавим
мир от такого зла!» И уж со всех сторон кентавры к нему мчатся — кто
с дубиной, кто с колом, кто с ножкой стола.
Я-то понимаю, что ничего они Кенею сделать не смогут, но всё равно
обидно, когда полулошадь великого героя бесчестит. Я не стерпел
и на этого крикуна сзади набросился. Это моя большая ошибка была. И вы
на будущее запомните: никогда не нападайте на кентавра сзади. Вон у меня
до сих пор след остался, и скажу я вам: кого кентавр ни разу в жизни
не брыкнул, тот, почитай, жизни не знает.
С этого места больше ничего не помню.
После, как в себя приходить стали, смотрим — нету больше кентавров,
как и не приходили. Видать, они раньше очухались и ушли, и своих унесли.
А наших много бездыханных лежит с тяжкими травмами.
Только вот Кенея нигде сыскать не можем — ни среди живых, ни среди
мёртвых. Искали мы его, искали, аукали, соседей, родственников
расспрашивали, не видал ли кто. Никто не видал.
И вдруг видим: леса, что вокруг рос, нету больше, а на том месте, где
Кеней в последний раз стоял, деревья в груду сваленные лежат. Ну, тут-то
мы всё и поняли, стали этот завал разгребать, Кенея искать. До вечера
растаскивали.
Нестор нахмурился и замолчал. На глазах у него выступили слёзы.
— И как, нашли? — взволнованно спросил Ахилл.
— Не нашли, — разом выдохнул Нестор. — Сгинул, значит, Кеней.
Исчез безвозвратно. Кто говорит, что он, как кентавры его дубьём завалили,
неведомой жёлтой птичкой обернулся. Ну, ему не привыкать: из бабы
в мужика превратился, так что б ему и птичкой потом не стать. Но я в это
не верю. Я так думаю, что вколотили его кентавры живьём сквозь землю
до самого преисподнего царства. Но что б там ни было, пропал Кеней,
будто и не было его. Горе Элладе, и нам, героям, позор несмываемый:
какого богатыря потеряли, не уберегли! Во цвете лет сгинул, а сколько ещё
совершить бы мог!
Так что помните эту историю. А если когда-нибудь в разгаре веселья
среди гостей вдруг увидите кентавров, то вы им ни за что не наливайте.
И сами больше не пейте, чтоб их в искушение не вводить. Так и запомните:
увидел кентавра — больше не пей!
Нестор замолчал. Молчали и герои, задумавшись над этой грустной
и поучительной историей.
Приключения разведчиков
Получив от Париса сундук с золотом, Антимах решил отвезти его
в свой загородный дом.
Выехав утром из города, он уже преодолел половину пути, когда его
вдруг окликнули по-гречески. В военное время уже одно это было
неприятно, но когда, обернувшись, Антимах узнал приближающегося
на колеснице Одиссея, ему сделалось совсем скверно. У троянцев в то
время уже распространилось суеверие, что встретить грека с утра, имея при
себе сундук золота, — к большим неприятностям. А Антимаху, совсем
недавно призывавшему убить Одиссея, встреча с царём Итаки сулила
не только неприятности, но и угрозу жизни.
Исходя из этих соображений, троянец пренебрёг обычаями
вежливости и вместо того, чтобы подъехать к Одиссею, поздороваться
и узнать, что ему нужно, стегнул коней и помчался прочь.
Одиссей тоже узнал Антимаха и, совершенно забыв цель своей
поездки, погнался за троянцем, за которым, как считал царь Итаки,
числился кое-какой должок.
Шансы участников погони были примерно равны: Одиссей лучше
умел управлять колесницей и не вёз никакого груза, но троянские кони
были лучше греческих, к тому же Антимах лучше знал местность.
Несколько раз ему удалось довольно ловко ускользнуть, резко сворачивая
на незаметные тропинки, так что Одиссею приходилось возвращаться
и искать его. Но эти хитрости позволяли только затянуть погоню,
но не уйти от неё. Расстояние между колесницами сокращалось, и Антимах
всё лучше осознавал, что его жизни вот-вот придёт бесславный конец.
Оставалось только одно: сбросить с колесницы лишний груз, и Антимах
спихнул на дорогу сундук.
Это помогло: ставшая легче колесница быстро рванулась вперёд,
а Одиссей остановил коней и, соскочив к сундуку, занялся его
исследованием. Антимах был спасён. Уже через несколько секунд он
скрылся за поворотом и больше не слышал стук копыт за спиной.
Убедившись, что опасность миновала, он дал коням замедлить ход
и призадумался.
Антимах был человек нежадный и склонный к философии. Он
не жалел потерянное золото, понимая, что это была не такая уж высокая
плата за жизнь, он даже был доволен собой и своим мудрым решением
избавиться от сундука. Выходит, что золото спасло его от опасности, но,
с другой стороны, если бы не это золото, то и опасности не было бы.
Если бы он не взял его у Париса, то не стал бы так выступать перед
Приамом и не разозлил бы Одиссея, да и не пришлось бы ему сейчас
кататься одному по ныне ставшей опасной местности и спасаться бы тоже
не пришлось.
Так за рассуждениями о том, было это золото для него злом или
благом, стоило его брать или нет, Антимах добрался до дома.
К однозначному ответу на свои вопросы он так и не пришёл.
Одиссей же в это время вовсе не философствовал, однозначно
посчитав найденный на дороге сундук добрым подарком судьбы. Царь
Итаки сразу забыл и свою обиду на Антимаха, и изначальную цель
поездки. Вообще-то Агамемнон послал его на разведку: Одиссей должен
был найти в окрестностях лагеря зерно для снабжения войска.
Теперь было не до этого. О добытом трофее следовало сообщить
товарищам и поделиться с ними, но Одиссей не хотел хвастаться. Он
вернулся к лагерю, остановился, немного не доехав, и, выкопав мечом ямку,
зарыл сундук.
Было уже поздно, чтобы вновь отправляться на разведку, да и дождь
начинался, поэтому Одиссей пошёл в свою палатку, так и не выполнив
задание Агамемнона.
В этот же день пошёл на разведку и Ахилл. Чтобы добыть мяса для
войска, он направился к горе Ида, где паслись окрестные стада, и, засев
у дороги, стал подстерегать проходивших мимо пастухов.
Первый встреченный им пастух категорически отказался уступать
Ахиллу своё стадо и даже попытался сопротивляться — время было
военное, так что у пастуха на всякий случай был при себе меч, но это ему
не помогло. Хотя он и дрался со всей возможной страстью и даже пару раз
рубанул по противнику, никакого ущерба неуязвимому герою он не нанёс.
Ахилл же был расположен благодушно и убивать отважного пастуха
не стал — просто схватил за уши, раскачал и кубарем спустил вниз
по склону.
Возвращаться смельчак не стал. Поняв, что с Ахиллом ему всё равно
не справиться, пастух поднялся на ноги и во все лопатки побежал прочь.
Ахилл проводил его смехом, свистом и обидными выкриками.
Вскоре на дороге показалась следующая жертва. Стадо, шедшее
навстречу Ахиллу, выглядело на удивление дисциплинированным.
Животные шли не толпой, а ровными рядами, многие даже попадали
в ногу. Пастух, шествовавший впереди, выглядел как предводитель войска.
Когда выскочивший навстречу Ахилл велел отдать стадо, пастух-
предводитель смерил его презрительным взглядом и буркнул сквозь зубы:
— Ваше требование я рассматриваю как неуместную шутку.
Этот надменный тон и презрительный взгляд бесстрашного пастуха
сразу вывел Ахилла из себя.
— Шутка! — заорал он. — Я, по-твоему, похож на клоуна?!
Ахилл со всего размаха всадил в наглеца своё чудесное олимпийское
копьё, от которого не было спасения. Однако щит, неизвестно откуда
появившийся в руке пастуха, был тоже явно не на базаре с рук куплен.
Копьё соскользнуло по нему, даже не оставив царапины. И тут же в Ахилла
полетело ответное копьё. Вреда неуязвимому герою оно, конечно,
не нанесло, но удар был настолько силён, что сбил Ахилла с ног.
— Ах вот ты как! — закричал взбешённый герой, встал на ноги и,
схватив копьё обеими руками, отскочил назад, чтобы поразить противника
с разбегу.
Он уже сделал первый шаг, как вдруг его остановил знакомый голос:
— Ахилл! Нет!
Между Ахиллом и пастухом, расставив руки в стороны, неизвестно
откуда появилась Фетида. Лицо её было гневно и перепугано.
— Не смей! Немедленно извинись! — приказала она и, обернувшись
к пастуху, заискивающе залепетала: — Ах, не сердитесь на него, Аполлон
Зевсович. Это он по молодости, по незнанию. Он вас обидеть не хотел, это
случайно вышло.
— Сын твой? — сверху вниз глядя на Фетиду, спросил Аполлон.
— Да, Аполлон Зевсович, — глупо улыбаясь, ответила та. — Сыночек
мой Ахилл. Правда славный мальчик?
— Сыночек! — передразнил её бог. — Детей пороть надо. Хоть
иногда.
Сказав это, он отвернулся от застывшей в поклоне Фетиды, задрал нос
и прошествовал мимо Ахилла, небрежно зацепив его плечом.
Фетида подняла голову и уже без всякой улыбки злобно посмотрела
на сына.
— Что же это ты, оболтус, вытворяешь?! — сквозь зубы прошипела
она. — Мало тебе было, что ты детям богов проходу не давал, так теперь
уже и за самих богов взялся!
Раздосадованный Ахилл с размаху бросил копьё на землю.
— Да что ж они мне всё время попадаются! — закричал он. — Может,
мне и того пастуха, которому я только что тут уши надрал, тоже с миром
отпустить надо было?
— Надо было! — рявкнула в ответ Фетида. — Хорошо хоть, что ты
ему никакого вреда не причинил. Это был Эней, сын Афродиты.
— О боги! — воскликнул Ахилл. — Что ж, мне теперь вообще никого
не трогать?
— Да, никого не трогать! Для чего ты вообще сюда припёрся? Какое
твоё дело до этой войны? У тебя жену увели? Или, может быть, Менелай
с Агамемноном твои лучшие друзья? Своей женой не обзавёлся,
а за чужую в драку лезешь! Тебя всё это каким боком касается?
— Мама! Да что ж ты такое говоришь! — возмутился Ахилл. —
Представь, что будет, если все станут так рассуждать: «Это меня
не касается, это не моё дело»!
— Что будет? Мир на земле будет! Вот что будет!
Фетида сказала это сгоряча, не сообразив, насколько аморально её
суждение. Всякий ведь знает, что зло в мире от равнодушия. Дерутся
двое — равнодушные люди проходят, посторонившись, мимо, а тот, кому
до всего есть дело, для кого правда и справедливость превыше всего,
непременно бросится на защиту слабого. А другой, такой же справедливый
и благородный, бросится помочь тому, кого бьют уже двое. Другие
правдолюбцы набегут, и вот уже пошла улица на улицу, уже люди за ножи
похватались, уже первая кровь потекла. А те двое, с кого драка началась,
помирившись, стоят в стороне и не понимают, чего это все дерутся.
Если бы все были равнодушными, то не было бы и истории. Читали бы
мы в учебниках, как один царь хотел пойти на другого войной, но всё
сорвалось из-за того, что никто не захотел встревать в чужую ссору.
А не было бы истории — не было бы и прогресса. Не изобрели бы люди ни
щита, ни меча, ни танка, ни пулемёта, а значит, не открыли бы ни стали, ни
пороха, ни реактивного двигателя, ни атомного распада. Были бы мы до сих
пор дикарями и жили бы в пещерах, охотились бы на мамонтов каменными
топорами: мамонта-то и каменным топором завалить можно, а вот на людей
надо ходить с более совершенным оружием.
А то иной раз сунут два вора одновременно руки в чужой карман,
схватят друг друга, сцепятся — и уже со всех сторон неравнодушные люди
бегут, чтобы одного вора защитить от другого. Один кричит: «Держи
вора!», другой: «Доколе!», третий: «Не потерпим!». И вот уже все люди
поднялись на святую войну. Ведут одни воры людей на других воров,
а люди за них друг друга убивают. Брат на брата идёт за то, что брат воров
поддерживает. И все вместе бьют равнодушных, которые хотят спокойно
жить, в то время как все честные люди убивают друг друга.
Так делается политика, так пишется история. Если бы люди были
равнодушны, если бы не было благородных героев, готовых постоять
за справедливость, не мудрствуя и не рассуждая, то не было бы ни войн, ни
политики, ни прогресса, ни истории, ни героического эпоса.
Пока Фетида морочила голову Ахиллу, другой герой, Эней, звал своих
друзей на борьбу с греками. Он был обычным пастухом, но его мать была
богиня, а по отцу он происходил из царского рода, и терпеть издевательства
какого-то грека, пусть и неуязвимого, он не собирался. Так-то он был
человек мирный и ни в какую войну мешаться не хотел, но после
негаданной встречи с Ахиллом он собрал небольшое войско
и добровольцем встал на защиту Трои. Парень он был лихой, воин, каких
мало, так что оборона Трои с этого дня укрепилась достойным героем.
Одиссея на следующее утро ждал неприятный сюрприз. На месте, где
был зарыт сундук с золотом, стояла чья-то палатка. Одиссей ходил вокруг
неё, распираемый гневом и недоумением, пока полог не открылся
и из палатки не показался Паламед.
Одиссей еле сдержал себя, чтобы не задушить его на месте.
Паламед же, не заметив настроения собеседника, спокойно пожелал ему
доброго утра.
— Ты как здесь оказался? — с трудом выдавил из себя Одиссей.
— Где? А! Я палатку на низком месте поставил. Ночью дождём
подтопило, вот я её и перенёс. А что?
Одиссей пристально посмотрел на Паламеда. Судя по тону
и по выражению лица (Паламед совершенно не умел скрывать свои
чувства), он говорил правду: действительно он переставил палатку потому,
что она плохо стояла, а про золото Паламед ничего не знает. Одиссей
несколько успокоился, но Паламеда не простил.
— Ничего, — буркнул он в ответ и собрался было уйти, как вдруг
на его плечо легла рука и голос Агамемнона сказал:
— Доброе утро, Одиссей! Ну как, нашёл зерно?
Одиссей вынужден был признаваться в своей неудаче. Причём
на глазах у Паламеда, что особенно досадно. И угораздило же Агамемнона
встретить его именно сейчас!
— Нет, не нашёл.
— Ну как же ты так! От тебя не ожидал!
— Хитроумие подвело, — съязвил Паламед.
— Легко так говорить, в палатке сидя! — взорвался Одиссей. — Раз
такой умный, сам бы пошёл!
— Пожалуй, схожу, — ответил Паламед.
Вечером он вернулся с несколькими мешками зерна и сведениями, где
можно добыть ещё продовольствия, обеспечив греческий лагерь на всё
долгое время предстоящей осады.
Агамемнон при всех объявил Паламеду благодарность и поставил его
в пример Одиссею. Царь Итаки не без труда сделал вид, что рад успехам
товарища, а в душе пожелал ему такого, что сам Аид ужаснулся бы.
Осада Трои
Штурмовать неприступные стены Трои, построенные самим
Посейдоном, греки не стали и начали осаду. Численное преимущество
было на их стороне, и троянцы не решались нападать на огромное
вражеское войско, но в городе они чувствовали себя вполне безопасно.
Никто ни на кого не нападал, и греки скучали.
Не столько для того, чтобы пополнить запасы, сколько от скуки
и желания хоть как-то проявить себя и отличиться в этой бесславной войне
Ахилл устраивал рейды по всё более отдалённым окрестностям, разоряя
города, не имевшие к Трое никакого отношения. После каждого такого
набега в лагере греков прибавлялось трофейного добра, а у троянцев
прибавлялось союзников. Соседние цари, обозлённые на греческих героев,
являлись со своими дружинами на помощь осаждённому городу. Через
какое-то время союзников у троянцев стало так много, что было уже
не ясно, кто кого осаждает.
Первое время Ахиллу на войне нравилось. Ничем не рискуя, он
вступал в бой с целыми армиями и возвращался из побеждённых городов
с богатой добычей и без единой царапины. Враги уважали его и боялись,
а свои почитали как бога, хоть и посмеивались за глаза над тем, как его
опекает мамочка — красавица Фетида. Ахилл был доволен собой, гордился
подвигами, которые так легко ему давались, и всё чаще проявлял признаки
звёздной болезни: смотрел на всех свысока, нарушал установленные
начальством порядки, любил, когда им восхищались, и воспринимал любые
почести как должное.
Прошёл год, и Калхант на вопрос, где же обещанная через восемь
месяцев победа, с раздражением отвечал, что он ни про какие восемь
месяцев никогда не говорил — речь с самого начала шла о восьми годах,
и надо было внимательнее слушать.
К концу следующего года греков уже было меньше, чем их
противников. Положение осаждавших стало безнадёжным, и враги
скинули бы их в море, но никто не хотел связываться с неуязвимым
Ахиллом. Старейшины упорно запрещали рвавшемуся в бой Гектору,
которого престарелый Приам назначил главнокомандующим, нападать
на врагов. Троянцы и их союзники предпочитали ждать, когда греки сами
поймут, что зря сюда пришли, и уберутся восвояси.
Но греки не уходили, хотя уже и Агамемнон понимал, что
рассчитывать тут не на что, но гордость не позволяла ему признаться, что
он сам влез в авантюру и втянул в неё столько народу. Уже нисколько
не веря Калханту, он всё ещё надеялся на помощь богов.
А боги часто проявляли внимание к делам греческих героев,
безнадёжно увязших на троянской земле. Гера, хоть сама в лагере
и не появлялась, регулярно посылала к Агамемнону вестников
с обещаниями помочь, уговорить Зевса поддержать греков. Каждый раз,
по её словам, выходило, что громовержец уже почти согласился и ждать
осталось всего несколько дней. Но дни шли за днями, а Зевс продолжал
лениво отмахиваться от просьб жены, отвечая, что ему нет никакого дела
до этой дурацкой войны. «Вы, богини, это дело затеяли — вы теперь с ним
и разбирайтесь», — говорил он.
Афина, наоборот, вестников не слала, а являлась сама. Для неё война
была настоящим праздником. Она проводила в лагере всё свободное время,
то приняв какой-нибудь образ, то в своём нормальном обличии, каждый раз
в начищенных до блеска доспехах и в белоснежной эгиде.
Она вела мудрые философские и теологические беседы с греческими
старейшинами, при этом трещала без умолку, счастливая, что нашла таких
просвещённых и опытных собеседников, а старейшины слушали богиню
мудрости и кивали.
А то, бывало, её видели за разговором с Агамемноном — у входа в его
палатку она увлечённо рисовала крестики и стрелочки, с уморительной
серьёзностью рассуждая о тактике и стратегии. И каждое своё выступление
она заканчивала призывом атаковать троянцев и с её помощью одержать
славную победу. Агамемнон всякий раз соглашался, но, ссылаясь
на объективные трудности, предлагал обождать ещё немного. Афина
уходила страшно довольная тем, что она сумела убедить великого
полководца, а Агамемнон после её ухода с облегчением вздыхал и вытирал
пот со лба.
Часто она приходила на собрания героев, сурово насупившись,
слушала рассказы о боях и подвигах и громче всех смеялась, когда кто-
нибудь рассказывал анекдот. А иной раз часами увлечённо показывала
бывалым воинам, как правильно пользоваться щитом и копьём. При этом,
нанося удар, она так громко визжала, что у всех вокруг закладывало уши.
Изредка в лагерь заходил Арес. Афродита запретила ему помогать
грекам, но бог войны считал своим долгом следить, чтобы на войне всё шло
как положено. Он ни с кем не беседовал и никому не помогал, но если
видел у кого-нибудь оружие или доспехи в ненадлежащем состоянии, то
делал замечание, а если, например, заставал часового, уснувшего на посту,
то будил и очень строго качал головой.
Афродита, заботясь о своём сыне Энее и любимчике Парисе, была
на стороне троянцев и среди греков никогда не появлялась, но зато
с первых же дней осады в лагере появились её жрицы. Без них
не обходится ни одна война, ни один военный лагерь. Отважные
и самоотверженные воины, оставившие на далёкой родине жён и подруг,
целыми днями думали только о долге и чести, и лишь по ночам со жрицами
Афродиты они могли забыть и о чести, и о долге. В их священных ритуалах
участвовали даже те, кто не приносил жертв никаким другим богам,
посылал куда подальше Калханта с его благочестивыми проповедями,
не ходил на молебны и ни во что не верил. В Афродиту же верили все. Те,
которые ни перед кем ни склонялись, смирялись перед могуществом
богини любви, грубые и суровые становились нежными и ласковыми с её
служительницами. Агамемнон ворчал, считая, что эти женщины
подрывают дисциплину, но ничего не мог поделать, как и все прошлые
и будущие военачальники. В конце концов, Агамемнон тоже был
человеком, жрицы Афродиты окормляли и его. Никто не решался их
обидеть, нагрубить или отказаться платить — все знали, как страшна
бывает в гневе их олимпийская покровительница. Она может наслать
на нечестивца такую кару, о какой любому мужчине страшно даже
подумать.
Всё приедается. За восемь лет осада надоела всем. Даже Ахилл
наигрался в войну. Случилось то, о чём давно уже предупреждал Фетиду
Посейдон: у Ахилла появились другие интересы, и его мать это
одновременно радовало и беспокоило. Однажды, застав Ахилла с одной
из жриц Афродиты, Фетида устроила ему такую выволочку, что и сам герой
понял, что пора отнестись к своим мужским потребностям серьёзней
и обзавестись постоянной партнёршей. В своём очередном рейде на ничем
не примечательный киликийский городок с гордым названием Фивы он
добыл мало боевых трофеев — их и так уже негде было складывать. Даже
оружие и доспехи убитого там царя Этиона Ахилл забирать не стал. Зато он
привёз двух очаровательных девиц, которые должны были скрасить его
тоскливую холостяцкую жизнь.
Боевые товарищи собрались на центральной площади лагеря, чтобы
поздравить Ахилла с очередной победой и поучаствовать в разделе добычи.
Пришёл и мрачный Агамемнон. Недовольно осмотревшись, он спросил:
— Что за сборище?
— Это я Фивы захватил, — беззаботно ответил Ахилл. — Добычу
делим — присоединяйся!
— Кто приказал?
— Никто. Я и без приказа варваров бить умею.
Агамемнон поморщился.
— Бардак! — буркнул он. — Скоро из-за тебя вся Азия против нас
поднимется.
— Ну и пусть поднимется. Веселее воевать будет.
Агамемнон сердито посмотрел на Ахилла, но спорить с сопляком
посчитал ниже своего достоинства.
— Кто такие? — спросил он, указав пальцем на двух стоявших
в стороне девиц.
— Моя добыча. Это я из Фив для себя привёл.
— Для себя? Хозяином себя здесь считаешь? Я их забираю.
— Поимей совесть, Атреич! Я уж и так всё добро раздаю. Всякий что
хочет берёт, но и я тоже право выбора имею.
Агамемнон собрался было вспылить, что он здесь командир и все
права тут только у него, но, почувствовав на себе чей-то взгляд, обернулся
и увидел печальные глаза Феникса — старого воспитателя Ахилла,
которого Пелей послал вместе со своим сыном на войну. Феникс
сочувственно, слегка наклонив голову, смотрел на Агамемнона, и тот вдруг
устыдился своей несдержанности, почувствовал, что сейчас он на почве
усталости и военной безнадёги раскапризничался как ребёнок. Но совсем
пойти на попятную он тоже не мог и сказал:
— Хватит тебе и одной. Я эту забираю.
Теперь уже Ахилл почувствовал на себе печальный взгляд Феникса.
— Ладно, — неохотно сказал он, — но уж тогда возьми другую. Эта
мне самому нравится.
Агамемнон хотел было возмутиться, но взгляд Феникса заставил его
подумать о том, что ему на самом деле всё равно, какую забирать, — он их
видит в первый раз, и они обе красивые. Он знаком приказал указанной
Ахиллом девице следовать за собой и увёл её в свою палатку.
Появление в греческом лагере двух захваченных в Фивах девушек
на девятом году осады неприступной троянской столицы никак не должно
было сказаться на ходе боевых действий, но в этой войне всё так или иначе
было связано с женщинами, и именно с появлением в греческом лагере
двух пленниц начались самые драматичные события Троянской войны,
которые несколько веков спустя описал в своей бессмертной поэме Гомер.
Собственно, Троянская война именно тогда по-настоящему и началась.
Часть третья.
Битва за Трою
Гей, музо, панночко цнотлива,
Ходи до мене погостить!
Будь ласкава, будь не спесива,
Дай поміч мні стишок зложить!
Дай поміч битву описати
І про війну так розказати.
Мов твій язик би говорив.
Ти, кажуть, дівка не бриклива.
Але од старості сварлива;
Прости! Я, може, досадив.

І в самій речі проступився —


Старою дівчину назвав,
Ніхто з якою не любився,
Не женихавсь, не жартовав.
Ох, скільки муз таких на світі!
Во всякім городі, в повіті!
Укрили б зверху вниз Парнас.
Я музу кличу не такую:
Веселу, гарну, молодую;
Старих нехай брика Пегас.

Іван Котляревський.

Енеїда
Гнев
— Ну и где же, Калхант, твои восемь лет? — спросил Агамемнон,
в упор глядя на военно-полевого жреца.
— Какие восемь лет? — Калхант изобразил такой невинный вид, будто
действительно не понял вопроса.
— Те самые, через которые ты нам обещал победу.
— Это какое-то недоразумение. Я вовсе не обещал победу через
восемь лет. Откуда такие цифры?
— Оттуда, что змея сожрала восемь птенцов, и ты сказал, что это
означает победу через восемь лет. Сначала было восемь дней, потом восемь
месяцев, потом восемь лет. Теперь уже девятый год пошёл, а победы
не видно. Что, теперь скажешь, что она переносится на восемь веков?
— Вот только не надо ловить меня на слове. Змея сожрала восемь
птенцов и птичку — их мать. Итого девять. Что-что, а считать-то я умею. Я
скорее умру, чем собьюсь со счёта и скажу «восемь» вместо девяти.
Агамемнон молчал. Вся злость, скопившаяся в нём за восемь лет
вынужденного бездействия, готова была вырваться наружу. Бешенство
затмило его разум, он не мог выдавить из себя ни слова.
Калхант истолковал молчание командира неправильно. Он решил, что
тому нечего возразить, что тот замолчал, побеждённый силой приведённых
аргументов, и решил закрепить успех словами:
— Сначала воевать научитесь, а потом претензии предъявляйте, а то
сами с троянцами справиться не можете, а виноват, как всегда, жрец.
Этого ему говорить не стоило. Чтобы бешенство Агамемнона
вырвалось наружу, хватило бы и куда меньшего повода.
— Что ты сказал?! Кто тут воевать не умеет?! А ну, повтори! —
взревел он.
Почувствовав непосредственно грозящую опасность, Калхант
поспешно попятился к выходу.
— Не надо рукоприкладства, — бормотал он. — Я лицо духовное
и неприкосновенное. Ты, Атреич, богов в моём лице оскорбляешь. Всех
сразу. Это очень серьёзно.
— Вон!!! — заорал Агамемнон и запустил в духовное лицо первым
попавшимся под руку предметом. Жрец взвизгнул и стрелой вылетел
из палатки.
Агамемнон остался наедине со своим бешенством. Его так трясло, что
он даже не мог позвать свою новую пленницу, чтобы она его успокоила. Он
стал придумывать страшные казни, которым подвергнет ненавистного
Калханта, но это не помогало: расправиться со жрецом не позволило бы
войско, так что оставалось только молить богов, чтобы они сами сделали
со своим нерадивым служителем то, что с ним хотел сделать Агамемнон.
Он уж начал было молиться, как вдруг полог палатки приподнялся,
и в неё зашёл незнакомый человек неопределённого возраста и очень
благообразного вида: лысый, сутулый от поклонов, с приторно-слащавой
заискивающей улыбкой на чисто выбритом лоснящемся лице.
— Кто такой? — неприветливо спросил Агамемнон.
— Меня зовут Хрис, — вкрадчивым голосом ответил посетитель.
— Очень приятно, — соврал Агамемнон. — Чего надо?
— Свою жизнь я посвятил службе Аполлону, дальноразящему сыну
Зевса, да поможет он и все олимпийские боги вашему славному войску
победить врагов и разрушить Трою.
— Аминь. И вам того же желаю, — мрачно буркнул Агамемнон.
Даже если бы Хрис не держал в руке золотой жезл с надетым на него
венцом Аполлона, его профессию без труда можно было бы определить
по слащавой улыбке, по неизменно благочестивому выражению лица
и по этому лицемерному обращению. Ещё не остывший от предыдущего
разговора Агамемнон уже испытывал к Хрису сильную неприязнь
и сомневался, выдержит ли он разговор с двумя попами в течение одного
часа. А священнослужитель, ни о чём не догадываясь, продолжал тем же
медоточивым тоном:
— Да сопровождают вас счастье и удача во всех ваших делах, да
пошлют боги процветание, здоровье и долголетие и вам, и деткам вашим,
и супруге! — На «супруге» Хрис сделал заметное ударение и, снова набрав
воздуху, продолжил: — Ахилл, слава о котором гремит по всей округе, —
этот неустрашимый воин, да помогут ему боги во всех его ратных
подвигах, оказал нашему городу великую честь, захватив его и разграбив.
Среди прочего он забрал и мою дочь, по достоинству оценив её молодость,
красоту и знатность рода. Я сегодня имел честь говорить с ним и выяснил,
что этот благочестивый и почтительный юноша уступил мою дочь своему
доблестному командиру, то есть вам, почтеннейший Агамемнон Атреевич.
И вот я пришёл, чтобы согласовать размер выкупа, который я должен
заплатить за неё.
Агамемнону пришлось совершить немалое усилие, чтобы выслушать
до конца речь этого лицемерного подхалима. Всё ещё стараясь
сдерживаться, он ответил:
— Ты что-то путаешь, папаша. Выкуп платится за военнопленных,
а женщин мы в плен не берём. Твоя дочь мне самому нужна, и продавать её
я никому не собираюсь.
— Как же это? — пробормотал Хрис, всё ещё удерживая на лице
вежливую, хоть уже и не такую сладкую улыбку. — Я не постою за ценой, я
заплачу, сколько вы пожелаете, чтобы избавить дочь от позора.
Агамемнон больше уже не мог сдерживать злость.
— Так значит, стать наложницей микенского царя для твоей дочери
позор?! — заорал он. — Кем ты себя вообразил?! Кем ты меня считаешь?!
Хрен тебе будет, а не дочка! Никогда ты её не увидишь! Я её в рабстве
сгною! Пошёл вон, поповская морда, если жить хочешь! Ещё раз тебя
увижу — никакой жезл, никакой венок тебе не помогут! Я тебе этот жезл…
— Вы что! — забормотал Хрис, наконец переставая улыбаться. — Вы
не посмеете! Я буду жаловаться Аполлону.
— Ты у меня сейчас Аиду будешь жаловаться! — взревел Агамемнон,
хватаясь за копьё.
— Боги, вразумите этого несчастного безумца! — закричал Хрис
и бросился вон.
Вслед за служителем культа из палатки выбежал Агамемнон. Он
грозно размахивал копьём и, брызгая слюной, изрыгал в адрес
обезумевшего от страха жреца бессвязные ругательства и угрозы:
— Попы проклятые! Чтоб вы все сдохли! Чтоб вас на том свете Цербер
покусал! Шарлатаны! Подхалимы! Лицемеры! Мошенники! Воевать я,
видите ли, не умею! Сами бы попробовали, бездельники! Проходимцы!
Дочь его я опозорил! Царевна, понимаете ли, поповская! Чтоб вам в Стиксе
захлебнуться, сволочи! Птичку ещё посчитать извольте! Моё копьё в своей
заднице посчитай!
Понабежавшие со всех сторон герои схватили своего командира,
повалили на землю и не дали совершить над Хрисом ничего
святотатственного. Обезумевшего Агамемнона поили вином, обмотали
голову мокрой тряпкой, пытались успокоить.
— Ты чего? — спрашивал Одиссей. — Он тебе мало предложил? Так
надо было поторговаться — старик бы на всё согласился, по нему же видно.
До полусмерти перепуганный Хрис бежал по берегу, не разбирая
дороги, пока хватало сил. Он не сомневался, что его дочь попала в лапы
кровожадного психопата и жизнь её в опасности. На самом же деле
Агамемнон вовсе не собирался делать ей ничего плохого — напротив, он
даже подумывал о том, чтобы развестись ради неё с Клитемнестрой. Хрис
просто попал под горячую руку.
Удалившись на безопасное расстояние от лагеря, жрец опустился
на колени и, вытерев слёзы, взмолился:
— О, сребролукий Аполлон, хранитель и покровитель наших земель!
За годы моей беспорочной службы, за все те жертвы, которые я приносил
в украшенном мной же храме, об одном сейчас прошу: отомсти проклятым
интервентам за мои слёзы и за то зло, что они всем причинили!
Аполлон услышал просьбу Хриса и немедленно на неё прореагировал.
Войско Агамемнона его уже давно раздражало, и теперь он получил вполне
уважительный повод наказать греков, ведь он заступался за своего жреца.
Взяв лук и стрелы, он зловещей тенью спустился к Геллеспонту и,
расположившись неподалёку от стоявших на берегу кораблей, принялся
стрелять. Он делал это неторопливо, будто играл на арфе, но его
божественные стрелы били без промаха и разили наповал. Для начала он,
разминаясь, перебил в лагере собак и мулов, а затем принялся за людей.
Вечером Аполлон сделал перерыв, позволив провести похоронные обряды,
а после снова продолжил. Звон его тетивы приводил воинов в ужас.
С каждым днём росло количество жертв. В лагере начиналась паника, боги,
покровительствовавшие в этой войне грекам, метались по Олимпу, не зная,
что предпринять, а впавший в глубокую тоску Агамемнон сидел в палатке
и ни на что не обращал внимания.
Лишь на девятый день в лагере прозвучал сигнал к общему сбору.
Герои, пригибаясь и прячась за любыми укрытиями, короткими
перебежками собрались перед палаткой командира. Агамемнон, выйдя
на белый свет, увидел перед собой залёгших и попрятавшихся героев,
среди которых беззаботно прохаживался Ахилл. Он не обращал
на сыпавшиеся на лагерь стрелы никакого внимания, даже нарочно под них
подставлялся, и те со звоном отскакивали от его неуязвимого тела.
— Кто подал сигнал к сбору? — мрачно спросил Агамемнон.
— Я, — ответил Ахилл.
— Кто приказал?
— Мне Гера велела, — небрежно сказал герой.
«Кажется, боги уже считают, что командую здесь не я, а этот
сопляк, — подумал Агамемнон. — Наверняка Калхант подсуетился. Или
интриганка Фетида своего сыночка продвигает. Ну и ладно. Не очень-то я
за это место и держусь. Пусть попробует кто справиться лучше».
А самозваный председатель между тем открыл собрание:
— Короче, Атреич, тема такая, что пора собирать манатки и сливаться
отсюда по домам, пока Аполлон нас всех тут не завалил. Но я так думаю,
что для начала надо узнать, что это он на нас так окрысился. Пусть
специалист скажет, какие там на этот счёт приметы были, там знамения или
сны вещие, я в этом не разбираюсь. Может, мы ему жертву какую-нибудь
задолжали или обещание не выполнили. Может, ему просто на лапу дать
надо, чтоб отвязался.
Сказав это, Ахилл протянул ораторский жезл Калханту.
— Сказать-то я, конечно, могу, — неохотно заговорил тот, — но только
если мне гарантируют безопасность. А то некоторым тут может сильно
не понравиться то, что я скажу, а люди они, как я знаю, весьма
несдержанные и мстительные.
— Говори смело, — заверил его Ахилл. — Я за тебя любому морду
набью, будь то хоть сам Атреич.
Агамемнон при этих словах насупился ещё больше, но пока
промолчал.
А осмелевший Калхант сказал:
— Аполлон за Хриса сердится. Обидел его Агамемнон. Так что
придётся извиниться, и дочку вернуть без выкупа, и ещё самому Аполлону
гекатомбу поставить. Тогда он нас простит.
Опасения прозорливого жреца оправдались. Агамемнон вспыхнул,
и прежде всего его гнев обрушился именно на Калханта:
— Ничего хорошего я от тебя и не ожидал. Тебе, видимо, удовольствие
доставляет говорить мне всякие гадости. Не знаю уж, почему тебя люди
слушают — пользы ты пока ещё никому не принёс. Я-то для общей пользы
на жертвы пойти готов. Ладно, если дело требует, я отдам эту девушку, хоть
и успел её уже полюбить. Но пусть и другие тогда чем-нибудь пожертвуют.
Пусть дадут мне равноценную замену, а то ведь получится, что всем
досталась какая-то часть добычи, а мне нет, хоть я и командир.
— Ну ты и жмот, Атреич! — возмутился Ахилл. — Где ж мы сейчас
замену возьмём? Всё уже поделено. Не отнимать же у людей! Вот возьмём
Трою — тогда своё и получишь.
— Ты тут не умничай, герой хренов! — вспылил в ответ
Агамемнон. — Я, значит, без добычи сидеть должен и молчать в тряпочку,
а ты при своём останешься? За дурачка меня держишь? Не отдадите, так
сам заберу, и попробуйте только не отдать! Пока ещё я тут командир.
Но к этому мы ещё вернёмся. А пока выберем того, кто отвезёт к Хрису его
дочку.
— Сволочь ты скаредная, а не командир! — закричал Ахилл, грозно
взглянув на Агамемнона. Он, по молодости своей, вспыхивал легко,
а вспыхнув, за словами не следил. — Да кто ж после этого за тебя воевать
будет?! За себя мы тут, что ли, кровь проливаем?! Мне троянцы ничего
плохого не сделали. Жил я у себя во Фтии счастливо и ни про какую Трою
вообще не слышал. Нет, мы сюда пришли, чтоб тебя, сука, развлекать
и братца твоего. Ты ж нас грязью считаешь, грозишься добычу отнять,
будто сам нам её дал. Из того, что я в бою беру, ты себе лучшее отнимаешь,
а мне отдаёшь, что тебе не нужно, а теперь и это забрать хочешь. Всё,
хватит с меня! Возвращаюсь домой. Я тебе больше не прислуга.
— Ну и проваливай! — ответил Агамемнон, заводясь всё больше. —
Никто уговаривать остаться не будет. Тут и без тебя есть кому воевать. Вот
с ними, если Зевс поможет, и победим. А от тебя и твоей мамочки всё равно
вред один. Ты против нас всю Азию настроил. Повоевать ему, видите ли,
хотелось! Герой, понимаешь! Герои жизнью рискуют, а ты чем когда
рисковал? Кровь, говоришь, за меня проливал? И много пролил? Да любой
сопляк, любой маменькин сынок, как ты, станет храбрецом, если его ни
копьё, ни меч не берут. Уедет он! Напугать меня захотел! Я сам кого хочешь
напугаю! Теперь я, так и быть, дочку Хриса к папаше отправлю, но твою
девку я заберу — я её с самого начала забрать хотел, только по доброте
уступил. Зря уступил. Ты без моего приказа на Фивы пошёл. Хватит мне
уже это своевольство терпеть. Всё у тебя забрать надо было и ещё под
арест посадить, чтоб не лез куда не просят, чтоб помнил, кто здесь
главный!
На эти слова Агамемнона у Ахилла оставалось только два возможных
ответа: пробившись к наглецу, убить его на месте или… второй вариант
герой рассматривать не стал. Схватившись за рукоятку меча, он рванулся
вперёд, но чья-то рука вцепилась ему в волосы и удержала на месте. Ахилл
обернулся, и его взгляд встретился с пылающим гневом взором Афины.
Богиня явилась незримой, видеть её мог только он.
— Агамемнон, — начал было Ахилл, но Афина его перебила:
— Совсем очумел?! — прошипела она. — Бранись сколько хочешь,
но руки распускать не смей!
Спорить с богиней герой не стал и неохотно вложил в ножны уже
наполовину вынутый меч.
— Вот и молодец, — примирительным тоном сказала Афина. — Здесь
потеряешь — в другом месте найдёшь. Будешь богов слушаться —
воздастся тебе всё в троекратном размере.
Сказав это, она исчезла.
Её слова несколько приободрили Ахилла. Он подсчитал, что три
девушки лучше, чем одна, но гнева своего не смирил и продолжил разговор
с Агамемноном в прежнем тоне:
— Алкаш! Собака! Трус! В атаку людей повести или хотя бы засаду
на врагов устроить — этого ты как смерти боишься. Конечно! У своих
добычу отнимать, которые тебе возражать решаются, куда как проще. Тут
ты смелый. Но посмотрим, как ты заговоришь, когда Гектор тебе задницу
надерёт. Вот тогда ты меня вспомнишь. Увидишь ещё.
Сказав это, он швырнул на землю ораторский жезл, который тут же
подобрал старый Нестор и, как обычно прокашлявшись, заговорил:
— Нехорошее дело вы, сынки, затеяли. То-то обрадовались бы
троянцы, если бы увидели, что славнейшие в нашем войске как собаки
между собой лаются. Лучше уж вы меня, старика, послушайте. Моего
совета великие герои спрашивали, не нам чета. Славные были времена,
и люди были славные. Сейчас таких нет. И никто из них моего совета
не гнушался — сами звали и слушали. И вы послушайте, оно вам только
на пользу пойдёт. Не дело отбирать чужую добычу, не дело
с вышестоящими спорить. Ты, Ахилл Пелеевич, воин славный, и матушка
твоя богиня всеми уважаемая, но супротив начальства говорить — оно же
как против ветра плеваться: ветру не убудет, а сам потом весь оплёванный
ходить станешь. А начальник у тебя знаменитый, таким гордиться надо.
Таким большим войском ведь ещё никто не командовал. И ты, Агамемнон
Атреевич, на Ахилла не сердись. Он ведь герой славный, только характер
у него ершистый, но разве ж у героев другой характер бывает? Взять,
к примеру, Тезея. Он как выпьет, сам не свой становился. А трезвым я его
и не видал ни разу. А уж о Геракле и говорить не хочется. Хуже его я
человека вообще не встречал. Не в обиду тебе будет сказано, Тлеполем
Гераклович, — обратился он к родосскому царю. — Ты мой друг, тебя я
уважаю, а отца твоего не люблю. Он ведь всех моих братьев убил, а их
двенадцать человек было. Оно и понятно: с таким, как он, никто бы
и не справился, только вот удивительно, как он Периклимена одолел. Он
ведь один из всех моих братьев в кого угодно превратиться мог. А потом
и обратно, что тоже очень важно. Он уж кем только не становился, чтоб
Геракла победить, но всё напрасно. Под конец обернулся орлом, хотел
на врага с неба броситься, да натянул Геракл лук свой тугой да прямо
в крыло стрелу и всадил. А с раненым крылом попробуй полетай. Вот он
с высоты и грохнулся. И насмерть. Вот какие характеры у героев бывают.
Ахилл ещё не худший в этом плане. А польза от него большая. На нём ведь
вся наша военная сила держится. Он ведь…
— Да правильно ты всё говоришь, Нестор, — перебил его
Агамемнон. — Но ты ж видишь, кем он тут себя вообразил. Я это терпеть
не собираюсь. Если боги его неуязвимым сделали, это ещё не значит, что я
его хамство должен терпеть.
— А я тебя терпеть должен?! — закричал на него Ахилл. — Пусть
твои выходки другие терпят, а с меня хватит! Запомни, девушку можешь
забрать, но попробуй только другую мою добычу тронуть! Кишки выпущу!
Он дал своим людям знак следовать за собой и удалился.
Оставшиеся постановили отправить к Хрису делегацию во главе
с Одиссеем и разошлись.
Агамемнон, сдав Одиссею дочку Хриса, немедленно послал к Ахиллу
за его девушкой. Вестники пошли с неохотой, предполагая, что Ахилл её
просто так не отдаст. Однако тот встретил их спокойно и, сказав лишь
несколько нелестных слов о пославшем их, велел привести пленницу. Та
ушла вся в слезах. Она уже успела привязаться к своему похитителю
и даже начала строить какие-то планы на будущее, как вдруг её снова увели
к другому хозяину.
Расплакался и Ахилл. Отойдя на берег и оставшись один, он дал волю
своим чувствам.
— Мамочка! Где ты? Почему всякий раз, когда ты мне нужна, тебя
нет? — говорил он, рыдая.
Фетида в это время была у своего отца Нерея в его дворце в глубине
моря. Как положено любящей матери, услышав плач своего сына, она всё
бросила и помчалась к нему. Выскочив на берег, она села рядом с Ахиллом,
прижала его голову к своей груди и, нежно гладя его русые кудри, стала
расспрашивать о приключившейся беде.
— А то ты сама не знаешь! — хныкал Ахилл. — Какая ты богиня, если
тебе всё говорить надо?!
Он, всхлипывая и давясь слезами, рассказал матери всё и поделился
с ней своим планом мести:
— Мамочка, ты мне ещё когда хвасталась, что Зевс у тебя в должниках
ходит. Попроси его, чтобы он помог троянцам победить греков. Вот тогда
они узнают, каково им без меня!
— Но, сынок… — начала было Фетида, но тут Ахилл завыл так, что
она не решилась продолжить своё возражение. Она вовсе не собиралась
заметить ему, что обречь на смерть своих боевых товарищей — странный
способ отомстить грубому командиру. Как женщина и как богиня, она
не слишком разбиралась в военных обычаях и в этике, принятой среди
смертных. Она хотела было объяснить, что Зевс, как многие сильные мира
сего, помнит сделанное ему добро, но не любит, когда ему об этом
напоминают. Конечно, Зевс не забыл, как Фетида спасла его от мятежных
богов, и сделает то, о чём она попросит, но после этого уже никаких её
просьб выполнять не будет, считая свой долг оплаченным. Да и просьба
будет ему явно не по душе, ведь он с самого начала объявил о своём
нейтралитете и в войну ни разу не вмешался. Если же он поможет теперь
троянцам, то наверняка навлечёт гнев своей могущественной жены Геры
на себя, на Фетиду, а может быть, и на Ахилла. После такой просьбы
положение Фетиды на Олимпе станет ещё хуже, чем сейчас, а на помощь
олимпийцев, если она вдруг всерьёз понадобится, рассчитывать уже
не придётся. Но сын так плакал, что ей ничего другого не оставалось, как
только по-матерински пожалеть его и заверить в том, что она передаст его
просьбу Зевсу.
Однако исполнение обещания пришлось отложить на несколько дней.
Зевс со всеми олимпийскими богами в это время гостил у эфиопов, которые
жили где-то на самом краю земли, в местах настолько далёких, что Фетида
даже не знала, где это. Пришлось ждать его возвращения.
Между тем Одиссей вернул Хрису его дочку и принёс щедрые жертвы
Аполлону. Бог сменил гнев на милость и оставил греков в покое.
Зевс вернулся на Олимп поздно ночью. Время он провёл отлично,
эфиопы так всех угостили, что боги с трудом нашли дорогу домой. Едва
способные передвигаться, они тут же разошлись по своим дворцам
и завалились спать, договорившись поутру собраться для совместной
опохмелки.
Утром Зевс в одиночестве сидел на троне, ожидая гостей. Голова его
склонилась на грудь, глаза были закрыты, казалось, что он дремал.
Фетида проскользнула к нему, уселась у подножья трона, левой рукой
обхватила колени громовержца, а правой ласково пощекотала у него под
бородой. Зевс замурлыкал и приоткрыл один глаз.
— А, это ты, Фетидочка! Какими судьбами? Что-то давно тебя
на Олимпе не видать.
— Зевс Кронович, — прощебетала Фетида, стараясь ни о чём
не думать, — вы помните, как обещали помочь в беде Ахиллу?
— Если я что-то обещал, то я это помню, — ответил громовержец.
— Его обижает командир, этот наглый, бескультурный,
невоспитанный солдафон.
— Агамемнон? Ах, негодяй! — возмутился Зевс, расчехляя перун. —
Ну он у меня сейчас получит!
— Зевс Кронович! — взмолилась Фетида, удерживая его руку. —
Сделайте так, чтобы троянцы победили, а Агамемнон пожалел, что совсем
не любил моего сыночка!
Облака, гулявшие по небу, стянулись в одну большую тучу.
— Помочь троянцам?! — переспросил Зевс. — Понимаешь ли, о чём
просишь? Гера…
— Понимаю, — вздохнула Фетида. — Кто я, чтобы просить вас
о вещах, недоступных даже всемогущим богам!
В глубине тучи прогремел гром.
— Богам недоступных, но не мне! — возразил Зевс. — Ладно, сделаю,
что просишь.
— Сделаете, Зевс Кронович? Обещаете?
— Это другие пусть обещают, — тяжело вздохнув, пробурчал Зевс. —
А мне достаточно головой кивнуть. Это посильнее любой клятвы. Раз
кивнул, значит, сделаю.
Однако кивнуть головой у него не получилось. Он так устал
от эфиопского гостеприимства, что смог только пошевелить бровями.
Впрочем, это вышло достаточно убедительно.
— Гермес! — позвал громовержец.
— Чего, Кроныч?
— Выведи Фетиду незаметно, чтоб ей с Герой не встретиться.
Гермес проводил Фетиду чёрным ходом, а между тем начали
собираться боги.
Первой вошла Гера и, принюхавшись, спросила:
— Чьими духами тут пахнет? Что здесь делала эта поганка Фетида?!
О чём она тебя просила?!
— Дорогая, — мрачно ответил Зевс, — что тебе знать положено, ты
всегда первая узнаёшь, а остальное не твоего бабьего ума дело. Незачем
тебе выведывать мои заботы — мозги сломаешь.
— Боги праведные! — воскликнула Гера. — Вы слышали, как мой муж
со мной разговаривает?! Да когда я твои заботы выведывала?! Подумаешь,
военные тайны! И так же всё понятно: она тебя просила троянцам помочь,
чтобы за сынка своего обидчивого отомстить.
— Ты голос-то на меня не повышай. Что будет, если я на тебя голос
повышу?! Всё-то ты замечаешь, дивная моя! Только в дела мои, повторяю,
не суйся — целее будешь!
Наступила тягостная пауза. Боги, невольно ставшие свидетелями этой
семейной сцены, неловко молчали, стараясь не привлекать к себе
внимание.
Обстановку разрядил кузнец Гефест. Могучий великан, прихрамывая,
подбежал к Гере и, наклонившись к ней, прошептал:
— Не спорь ты с ним, мама, видишь же — не уступит. Так только
неприятности наживёшь и праздник испортишь. — И, обращаясь ко всем,
закричал: — Хватит спорить — давайте кутить!
Он оттеснил Ганимеда и, выхватив у него из рук чашу, протянул её
матери. Гера с улыбкой приняла кубок и уселась на трон рядом с мужем.
А Гефест, потешно пританцовывая хромой ногой, сыпя прибаутками,
принялся обносить богов нектаром.
Боги развеселились, глядя на его чудачества, смеясь, принимали кубки.
Оркестр муз заиграл. Перепалка божественных супругов сразу же была
забыта, праздник, начатый у далёких эфиопов, продолжался до самой ночи.
Зевс выглядел спокойным и беззаботным, Гера тоже дарила всех
милостивой улыбкой, будто ничего не случилось. О чём они при этом
думали, никто не узнал.
Поединок
Тёмная безлунная ночь принесла отдых от дневных трудов и крепкий
здоровый сон. Спали герои в своих палатках, спали злодеи в своих
темницах, спали богачи на мягких перинах, спали бедняки на жёстких
подстилках, спали чудища в мрачных пещерах, спали боги на вершинах
Олимпа. К одному лишь Зевсу не шёл благодатный сон. Он ворочался
в постели, вставал, ходил по дворцу из угла в угол, зажигал свет. Иной
полуночник, замечая этот огонёк на самой высокой вершине Олимпа,
говорил себе: «Это повелитель мира Зевс Кронович ночей не спит, печётся
о нашем благе». Так оно и было, только пёкся Зевс Кронович совсем
по другому поводу.
Он размышлял, как исполнить обещание, данное Фетиде, так, чтобы
его вмешательство не выглядело слишком явным. Надо было, чтобы греки
сами первыми напали на троянцев. Но как это сделать, ведь Агамемнон
такой осторожный? С чего бы он вдруг решил нападать на явно
превосходящего противника именно сейчас, лишившись лучшего бойца?
Зевс не находил ответа. Он смотрел с вершины Олимпа на Агамемнона. Тот
на своей походной койке ворочался с боку на бок и бормотал:
— Не получишь свою дочку, поповская морда! Сопляк! Маменькин
сынок! Птичку сожрал!
— Спи уже спокойно! — с досадой проворчал громовержец. — Думать
мешаешь! — И тут вдруг его поразила неожиданная мысль: — Сон.
Хороший, спокойный вещий сон. Вот что нужно!
Зевс, довольный собой, погасил свет и пошёл спать. Решение было
найдено. Луна вышла из-за туч и осветила палатку полководца. Агамемнон
улыбнулся во сне и до утра больше не ворочался.
Поутру он созвал штаб. Пришедшие герои не могли его узнать. Таким
они не видели командира уже много лет, с того самого дня, когда они
единодушно избрали его своим предводителем. Он был чисто выбрит,
аккуратно причёсан, одет как на парад: на нём был новый мягкий хитон
и широкая риза, на ногах были роскошные сандалии, за плечами блестела
серебряными гвоздями рукоять меча, в руках он держал царский скипетр,
полученный его предками от самого Зевса.
— Други мои! — начал он свою речь. — Произошло то, чего мы все
так долго ждали! Сегодня в тиши амброзической ночи я увидел сон!
От волнения его голос сорвался. Несколько секунд он не мог говорить,
стараясь отдышаться.
— Всё хорошо, Атреич, — попытался поддержать командира
Одиссей, — ночь была амброзическая, ты увидел сон. Это очень интересно.
Расскажи нам его — мы все тебя внимательно слушаем.
В ответ Агамемнон только помахал рукой, показывая, что сейчас он
придёт в себя и продолжит. Паламед встал и принёс ему вина. Полководец
выпил и, успокоившись, заговорил дальше:
— Сегодня ночью ко мне явился Нестор.
Все посмотрели на Нестора.
— То есть это был, конечно, не сам Нестор, — быстро поправился
Агамемнон, — я сразу понял, что это Зевс принял образ Нестора, зная, как
я его уважаю, и обратился ко мне с такими словами: «Спишь, Агамемнон
Атреевич? И не стыдно тебе дрыхнуть, когда сам Зевс о тебе, дураке,
печётся, глаз не смыкая? А Гера, между прочим, уже всех убедила помочь
тебе в бою. Боги на совете единогласно постановили, чтобы в сегодняшней
битве ты разгромил троянцев и захватил их неприступный город. Так что
действуй!»
Герои взволнованно переглянулись. Смысл вещего сна был настолько
очевиден, что даже не было нужды обращаться к гадателю.
— Други! — продолжал Агамемнон. — Готовьтесь к сражению. Я же
испытаю боевой дух нашего войска. Я предложу им бежать из Трои. А вы
смотрите, кто на это поведётся. Так мы выявим трусов.
По приказу главнокомандующего всё греческое войско собралось
на митинг. Гудя как пчелиный рой, стекались на площадь перед
командирской палаткой толпы воинов. Глашатаи со всех сторон призывали
народ к тишине. На трибуну поднялся Агамемнон. В парадной одежде
и с золотым скипетром в руке, он был величественен как никогда прежде.
Он уже окончательно пришёл в себя, и волнение больше не мешало ему
говорить.
— Друзья мои! Герои! Храбрые слуги Ареса! — торжественно
заговорил он, будто забыв о том, к чему он, собственно, собирается
призвать этих героев. — Нас предали! Этот старый мошенник Зевс,
наобещав мне с три короба, бросил нас на произвол судьбы без всяких
шансов на победу. Ему, конечно, виднее, он сам решает, какие города
разрушить, а какие оставить. Но нам-то позор какой! Ведь на десять
человек наших одного троянца не наберётся! Правда, союзников у них
много, они-то нас к Трое и не подпускают. Уже девятый год наши корабли
гниют на берегу. Ещё немного, и нам не на чем будет плыть обратно.
А дома нас ждут жёны и дети. Слушайте же меня, друзья! Надо
возвращаться по домам. Нам никогда не взять Трою!
Эффект от речи Агамемнона превзошёл все ожидания. Он полагал, что
сейчас войско возмущённо загудит, раздадутся возгласы «Позор! Никогда!
Смерть троянцам!», он уступит воле народа и поведёт его в бой. Толпа
действительно всколыхнулась. По морю, состоявшему из тысяч голов,
прокатилась грозная штормовая волна.
— Ура! Домой! — заревела толпа, и волна понеслась к берегу.
С радостными криками, потрясая округу топотом ног, счастливые, как
школьники, у которых заболела учительница, бойцы бежали к кораблям.
Они уже начали спускать их на воду, наскоро складывать палатки
и собирать вещи. В одно мгновение на площади остались только
Агамемнон и его штаб. Дело пошло совсем не по тому сценарию, какой
готовили боги и герои. Так иной раз рушатся самые великие замыслы.
В это время Афина в своём олимпийском дворце, одетая в простое
домашнее платье, что-то напевая, ткала красивый расписной плащ. Она
с удивлением обернулась на влетевшую бурей Геру.
— Сидишь тут?! — закричала царица богов.
— А чего?
— Чего?! — передразнила Гера. — Ты что, ясновизор не смотришь?!
Она сунула под нос Афине ясновизор, там как раз показывали бегство
греков. Лицо Афины вытянулось.
— Ой! — прошептала она. — Ой! — добавила она уже громко,
закусив от волнения кулак, и заметалась по дворцу, хватая и на ходу
напяливая попадавшиеся под руку доспехи, путалась в ремнях, пытаясь их
затянуть, Гера бегала за ней, стараясь помочь, но в результате только
мешала.
Наконец, кое-как нарядившись, Афина помчалась к Трое. Увидев там
стоявшего в растерянности Одиссея, она бросилась к нему и быстро
затараторила:
— Что ты стоишь как пень! Всё дело гибнет! Сделай же что-нибудь, ты
ведь такой умный!
Одиссей посмотрел на перепуганную богиню, стоявшую перед ним
в небрежно надетых доспехах, в сдвинутом набок шлеме, из-под которого
выбивался нерасчёсанный локон. Просьба Афины вывела его
из оцепенения и несколько воодушевила.
— Эх, была не была! — воскликнул он, скинул на землю верхнюю
ризу, которую, впрочем, тут же подхватил его глашатай, и побежал вслед
за войском.
В толпе он отыскивал командиров.
— Да ты ж ничего не понял, — говорил он одним. — Думаешь, Атреич
это всерьёз сказал? Ты слышал, как он выразился о Зевсе? Можно сказать
такое, не схлопотав тут же молнией по лысине? Ты просто не знаешь, что
Агамемнон сегодня говорил на совете. У них всё согласовано. Проверка
на вшивость: кто побежит, того под трибунал, удар грома и билет через
Стикс в один конец. А ты повёлся на провокацию и людей своих
подставляешь. Ты ж знаешь Зевса с Агамемноном — они шутить не будут.
Быстро возвращайся, пока они ничего не заметили.
— Трусливая сволочь! — кричал он на других. — Стоять и слушать,
когда с тобой говорит царь Итаки! Дерьмом ты всегда был — дерьмом
и останешься. Командир здесь один, и это не ты! Развели тут бардак,
каждый воображает, что он царь и бог, — не будет такого никогда!
Усилия Одиссея не прошли даром. Бойцы неохотно потянулись
обратно на площадь, где их ждал помрачневший Агамемнон, который уже
успел пожалеть о задуманном им испытании. Вообще-то идея была
хорошая — хотел выявить трусов и выявил. Но правда оказалась слишком
нелицеприятной: за восемь лет от боевого духа войска мало что осталось.
Тут бы задуматься, можно ли воевать с такими бойцами, но вещий сон так
вскружил голову Агамемнона, что, уверовав в помощь высших сил, он
начисто потерял чувство реальности.
Площадь снова заполнилась народом. Напряжённую тишину нарушали
только вопли Терсита — всем известного крикуна и провокатора.
Непонятно, как он вообще оказался в войске, какой идиот призвал его
на военную службу: он был хромым, косым, горбатым и плешивым,
отличался своеволием и непокорностью, но бойцы охотно слушали его
речи, в которых он поносил начальство в самых непристойных словах.
Люди не всегда решаются сказать, что они думают, но им приятно
послушать, как кто-то делает это за них. Обычно мишенями его насмешек
и оскорблений становились Ахилл и Одиссей, но сейчас, когда люди
злились прежде всего на Агамемнона, внимательный к настроению толпы
Терсит направил поток ругательств на него:
— Чем ты ещё недоволен, Агамемнон? Мало добра на этой войне себе
заработал? Не заработал, а наворовал! У нас наворовал — мы воюем
и с добычей возвращаемся, а ты себе всё забираешь. Мы же и слова тебе
сказать не решаемся! В кого ты нас превратил? Греки мы или гречанки?!
Народ одобрительно шумел.
Терсит говорил неправду: если бы против Агамемнона нельзя было
ничего сказать, то и он сам этого не посмел бы — он вовсе не был
безрассудным храбрецом. Он говорил так потому, что был уверен в своей
безнаказанности, и все знали, что Агамемнон и другие благородные герои
никогда не посчитают для себя достойным обижаться на никчёмного
горлопана, но людям нравится слышать, что их права попираются,
и нравится быть смелыми, когда это ничем не грозит.
— Даже Ахилл стал с тобой трусом, — продолжал разглагольствовать
Терсит, — иначе не жить бы тебе после того, как ты его при всех оскорбил.
Ты вообразил, что один тут воюешь, а мы просто так поумирать сюда
пришли. Мы тебе не мешаем? Вот и оставайся тут один — посмотрим, как
ты без нас Трою возьмёшь!
Выхватив скипетр из рук Агамемнона, Одиссей пробился сквозь толпу
к Терситу и одним ударом повалил крикуна на землю. Символ царской
власти оказался к тому же неплохой дубинкой.
— Ещё раз услышу такое про царей, — рявкнул Одиссей, — будешь
с голым задом от меня по всему лагерю бегать!
При других обстоятельствах царь Итаки не опустился бы до этого,
но сейчас надо было угомонить народ любыми средствами, и он своего
добился: толпа рассмеялась. Люди любят слушать демагогов, так же они
любят смотреть, как их бьют. Вот и сейчас они радостными возгласами
и рукоплесканиями приветствовали победу царя над калекой. Терсит
заплакал и отполз за спины людей. Вид у него был недовольный, хотя
Одиссей всего лишь подтвердил его слова: ругать начальство бывает
опасно.
Порядок был восстановлен. Народ, хоть и не с первого раза,
единодушно жаждал битвы, а командиры готовы были его в эту битву
повести. Хорошие вожди всегда исполняют волю народа, это совсем
не сложно, нужно только объяснить народу, чего он хочет.
Волнения, вызванные неудачной хитростью Агамемнона,
завершились, и прерванный митинг продолжился. Слово взял Одиссей. Он
призвал воинов идти в бой и сегодня же захватить, наконец, непокорную
Трою, после чего передал слово Нестору. Тот, как обычно, долго
и многословно витийствовал, призывая сплотиться вокруг предводителя,
отомстить за тайные слёзы Елены, и угрожал трусам смертью и позором.
Своим выступлением старик до слёз растрогал Агамемнона, и тот
в заключительном слове сказал:
— Мне бы десяток таких советников, как ты, Нестор, и от Трои уже бы
камня на камне не осталось. Но не даёт мне Зевс хороших советников. Пока
я от него только пакости вижу: позволил мне выйти из себя, поссорил
с Ахиллом в самый неподходящий момент. Но я думаю, мы с ним ещё
помиримся.
Зевс, услышав на Олимпе эти слова, только пожал плечами: для чего
ему было ссорить Агамемнона с Ахиллом? Они и так с этим справились.
Незачем богам устраивать неприятности Агамемнону — он и сам их себе
прекрасно организует.
— А пока, — продолжал между тем греческий вождь, — приводите
в порядок оружие, накормите коней и поешьте как следует сами. Работа
нам сегодня предстоит трудная: воевать будем до самого вечера, перерывов
делать не будем. А если увижу, что кто-то отлынивает от битвы, — собакам
скормлю.
Митинг закончился. Человеческое море вновь зашумело и растеклось
ручейками по лагерю. Каждый пошёл готовиться к битве. Кто точил меч,
кто надраивал доспехи, кто придирчиво осматривал колесницу. Над
лагерем потекли к небу струйки дыма — это бойцы приносили жертвы
каждый своему богу и готовили обед, который для многих должен был
стать последним.
Принесли жертву и вожди. Они заклали пятилетнего тельца
и помолились Зевсу, чтобы он даровал им победу. Жертву Зевс принял,
а насчёт остального у него были другие планы, и менять их повелитель
богов и смертных не собирался.
Земля задрожала под копытами коней. Огромные толпы, придя
в движение, приобретали чёткие формы, строились в фаланги, и командиры
вели их к стенам города. Впереди скакал на колеснице Агамемнон,
в одночасье по воле Зевса превратившийся из сварливого скандалиста
в славного полководца и могучего героя. Рядом с ним сверкала новыми
доспехами Афина. Она уже успела привести себя в порядок, на ней была
золотая эгида, которую она давно уже приготовила для долгожданного
сражения, лицо её сияло от восторга, она громче всех кричала «Ура!»
и воодушевляла как могла бойцов и командиров.
Между тем часовые донесли Гектору о наступлении греческого войска.
По его приказу все войска поднялись по тревоге и приготовились к битве.
Из раскрывшихся ворот вышли троянские рати, из лагерей вокруг города
шли на соединение с ними союзники.
Троянцы шли шумно, переговариваясь и громко крича. Навстречу им,
поднимая тучи пыли, молча шли греческие воины.
Один из троянских отрядов вёл Парис. Гордый доверием Гектора, он
ехал на колеснице впереди бойцов, держа в каждой руке по копью,
воинственно потрясал ими, выкрикивая угрозы в адрес врагов. Это было
первое сражение в его жизни, он был готов к подвигам и сам себе казался
очень страшным и воинственным. Чтобы совсем походить на Геракла, он
накинул на плечи звериную шкуру, вооружился луком и мечом и очень
жалел, что не видит себя со стороны. Ему казалось, что враги должны
прийти в ужас от одного его вида.
— Попался, мелкий ублюдок! — услышал он совсем рядом.
Навстречу Парису скакал в колеснице Менелай. Так вышло, что их
отряды оказались друг перед другом, и теперь Менелаю наконец
представилась возможность разделаться с похитителем жены. Он соскочил
на землю и с львиным рычанием бросился на врага. Парис тоже побежал,
но не навстречу Менелаю. Нырнув в промежуток между двумя троянскими
отрядами, он помчался в сторону города, будто забыл там что-то важное.
Греки расхохотались. Вслед за ними расхохотались и видевшие это
троянцы. В Трое Париса не любили, так что его позор никого не огорчил.
Гектор, услышав смех, развернул колесницу и поскакал туда, откуда он
доносился. Он увидел едва державшихся на ногах от гомерического хохота
бойцов обеих армий и две пустые колесницы, между которыми, размахивая
копьём и осыпая проклятиями Париса, метался Менелай. Сообразив, в чём
дело, Гектор быстро спешился и, узнав, куда побежал его братец, бросился
в указанном направлении.
В тылу троянского войска перед городом была равнина с несколькими
одинокими кустиками. Гектор огляделся и, заметив движение в одном
из них, решительно направился туда.
— Парис, выходи! Я знаю, что ты здесь! — сказал он, поднимая
зажатое в руке копьё.
Он был так зол, что и действительно мог бы всадить копьё в куст,
если бы Парис не отозвался:
— Сейчас, подожди!
— Чего ждать?!
— Плохо мне. Утром съел что-то несвежее.
Гектор с отвращением поморщился:
— А строил из себя головореза! Трус! Бабник! Слышишь смех? Это
не над тобой смеются — это над троянцами, надо мной смеются! Ты нас
перед всем миром опозорил, засранец!
— Ты прав, я испугался, — ответил Парис, вылезая из кустов. — Ну
не всем же быть героями, как ты.
Вид у него был такой пристыженный и несчастный, что Гектор
невольно его пожалел. Как это свойственно героям, он был человек
вспыльчивый, но отходчивый. Всё-таки он почему-то любил непутёвого
братца. Да и что его ругать — первый раз человек в бою. Многие в первый
раз пугаются.
Гектор вздохнул.
— Если ты сам не герой, то зачем было у героя жену воровать? —
спросил он. — Менелай не в пример тебе смелый.
— Я выполнял волю богов, — хмуро ответил Парис. — Я же говорил:
две богини меня ненавидят, а одна помогает. Она мне подарок предложила.
Ну отказался бы я, и что? Ещё бы и третья богиня на меня разозлилась.
Нельзя отказываться от подарков богов. Кто богов не слушает, тому они
не помогают.
— И сильно тебе помог сейчас в бою этот подарочек? Эх, лучше бы
Менелай тебя догнал! Узнал бы ты тогда, у кого жену увёл! Сколько же бед
ты всем принёс со своими божественными дарами и сколько ещё
принесёшь! Если тебя теперь будут судить за трусость и к смерти
приговорят, я ни слова в твою защиту не скажу.
— Не говори так о божественных дарах. Боги не виноваты. Что б мы
ни делали, правы всегда оказываются они. А жизнь мне и самому уже
не мила. Если ты думаешь, что моя смерть всех от бед избавит, то я готов
биться с Менелаем, и если он меня убьёт, то пусть забирает себе и Елену,
и всё остальное.
Парис глубоко вздохнул и опустил голову, осознавая, что слово «если»
тут неуместно.
— Это правда? — переспросил Гектор. — Ты вступишь в бой
с Менелаем и не обделаешься, не сбежишь, как только что?
— Куда мне бежать? — прошептал Парис и, не выдержав,
расплакался. — Пусть я умру, если я всем мешаю. Будет вам мир,
спокойствие, процветание, а Менелаю семейное счастье.
Растроганный Гектор похлопал брата по плечу и сказал:
— Ладно тебе. Может, ещё и обойдётся. Ты же любимец богов.
Афродита тебе поможет.
От этих слов Парис расплакался ещё больше. Пожелание помощи
Афродиты в бою прозвучало как злая шутка.
Гектор вернулся к войску, взошёл на колесницу и поднял вверх руку,
призывая всех к вниманию.
Множество луков и копий нацелилось на него, но Агамемнон, который
уже прискакал на место событий, крикнул:
— Не стрелять! Слушайте, что он скажет!
— Друзья и враги! — обратился к войскам Гектор. — Слушайте, что
предлагает мой брат Парис, которого считают виновником нашей распри!
Чтобы положить конец войне, он вызывает на суд богов царя Менелая,
с которым при всех сразится в смертельном поединке. Победитель получит
Елену и всё, что Парис забрал в Спарте, мы же заключим мир
и расстанемся друзьями.
— Я принимаю вызов, — ответил Менелай. — Да решат судьба и боги,
кому из нас победить, а кому погибнуть.
Бойцы обеих армий сложили на землю оружие, радуясь, что война
наконец завершится. Греки в любом случае хотели домой, а троянцам было
всё равно, победит Парис или умрёт: после его сегодняшней выходки
к нему уже никто не испытывал симпатии.
Царь Приам вышел на городскую стену, чтобы наблюдать за
подготовкой к поединку. С ним пришла и Елена. Старик опирался на её
руку. Когда они вышли, все обернулись на жену Париса и каждый, как бы
он ни относился к её мужу, подумал, что его можно понять. За прошедшие
годы Елена только похорошела, если такое вообще возможно.
— Садись рядом со мной, дочка, — сказал ей царь. — Ты ни в чём
не виновата. Все мы стали жертвами божественной склоки. Ты, наверное,
со всеми греческими командирами знакома? Расскажи, кого мы сейчас
видим.
— Конечно, я их всех знаю, — охотно ответила Елена. — Все тут были
моими женишками или к мужу в гости заезжали. Вон там мой бывший.
А это его брат Агамемнон. Его все особенно уважали. Его Микены вроде
как столица Эллады.
— Да, это заметно, — согласился Приам. — Видал я армии, но такого
большого войска мне ещё встречать не доводилось. Редкий военачальник
соберёт столько народу.
— А этот, что пониже Агамемнона, но шире в плечах, Одиссей, —
продолжала Елена. — Этому палец в рот не клади.
— Он приходил к нам с Менелаем на переговоры в самом начале, —
вмешался Антенор. — Менелай из них двоих явно покрепче, посолиднее,
это особенно хорошо видно, когда оба рядом стоят. Но как сядут, так сразу
Одиссей становится более представительным, а как заговорит —
заслушаешься.
— А вон тот высокий и широкоплечий — Аякс с Саламина, —
продолжала Елена. — Среди всех он считался самым лучшим воином.
А рядом с ним, ростом пониже, его друг, тоже Аякс, он из Локриды. Их все,
чтоб не путать, называли Аякс Большой и Аякс Малый. Вон там Диомед
из Аргоса. Друг Одиссея. Много знакомых лиц, только вот что-то братьев
моих Кастора и Полидевка не видно. Странно. Они всегда приходили
воевать, если меня похищали.
Между тем всё было подготовлено для поединка. Гектор и Одиссей
осмотрели и оградили место предстоящего боя, жребием определили, кто
будет бить первым. Жребий выпал Парису, что его, впрочем, не очень
обрадовало. Он наблюдал за происходящим отрешённо и равнодушно.
В победу он не верил и чувствовал себя приговорённым к смертной казни.
Он прощался с жизнью, которая была короткой и интересной, как и обещал
когда-то Гермес. Ему было жаль, что он принёс людям столько зла, но он ни
в чём не раскаивался, считая, что только исполнял волю богов. Он думал,
что во всяком случае больше зла уже никому не причинит, и это делало его
смерть немного героической, что-то вроде самопожертвования. Первый
удар давал ему шанс немного побороться и умереть красиво.
Пока противники надевали доспехи, троянцы и греки, перемешавшись,
расселись вокруг, предвкушая интересное зрелище, пир по поводу
заключения мира и счастливое окончание надоевшей всем войны.
Поговаривали, что этот поединок надо было устроить с самого начала
и не валять дурака столько лет.
Наконец Парис и Менелай встали на обозначенные места. По сигналу
Парис первый метнул копьё и сломал его о щит Менелая.
— Зевс! Помоги мне покарать этого неблагодарного подонка! —
взмолился Менелай и мощным ударом насквозь пробил щит и доспехи
противника. Если бы Парис не отскочил, Елена стала бы вдовой.
А Менелай, не теряя времени, выхватил меч и с размаху сломал его о шлем
Париса. — Сволочь ты, Зевс! — в сердцах закричал Менелай и,
набросившись на упавшего врага, схватил его за гребень шлема и потащил,
пытаясь открутить ему голову. Но и тут Менелая постигла неудача: ремень
на шее Париса лопнул, шлем остался в руках Менелая, а Парис
растворился в воздухе, оставив похищение Елены неотомщённым.
Не дождавшись смерти, Парис открыл глаза и приподнялся. Он лежал
на своей кровати, перед ним стояла растерянная и перепуганная Афродита.
— Тебе очень больно? — дрожащим голосом спросила она.
— Что случилось? — глухо сказал Парис. — Что ты сделала?
— Я спасла тебе жизнь.
Теперь Парис осознал, что произошло. Выходит, что он снова сбежал
от Менелая. Такой позор был хуже, чем смерть.
— Что ты натворила! — закричал он, забывая о всяком почтении
к богам. — Почему ты не оставишь меня в покое? Почему ты всё время
делаешь мне гадости и позоришь перед людьми? Навязались вы все,
богини, на мою голову!
Он зарылся головой в подушку и разрыдался.
Афродита смотрела на него, часто моргая и не зная, куда деться
от смущения. Она чувствовала, что что-то сделала не так, но никак
не могла понять, что именно. Как женщина и как богиня, она не знала
и не признавала дуэльные кодексы, воинские присяги, уставы и прочие
мужские изобретения и постановления, придуманные смертными для
смертных, и сейчас искренне недоумевала, почему спасённый ею Парис так
разозлился. Она объясняла себе его поведение нервным срывом на почве
пережитого стресса. Немного постояв в нерешительности, она вышла
из спальни, огляделась, нашла Елену и стремительно перенеслась к ней.
Жена Париса всё ещё стояла на стене, тупо глядя на Менелая,
носившегося кругами по опустевшему полю боя и громко поносившего
трусость её мужа. Прикосновение к плечу заставило Елену обернуться.
Перед ней с озабоченным видом стояла Афродита.
— Иди к мужу, — сказала она. — Его сейчас надо поддержать.
— К мужу? К которому? — растерянно спросила Елена.
Ответом послужило вспыхнувшее гневом лицо богини.
— К этому неудачнику? Никогда! — капризно заявила Елена — Он же
меня на всю Трою опозорил. Иди сама его развлекай, если он тебе так
нравится.
Афродита явилась ей незримо, никто, кроме Елены, её видеть не мог,
поэтому, когда царевна тихо заскулила, её лицо склонилось набок
и перекосилось от боли, а из глаз потекли слёзы, все вокруг подумали, что
она так переживает из-за Париса. На самом же деле тонкие пальчики
Афродиты стиснули ухо Елены и резко повернули его, потянув вниз.
— Слушай ты, принцесса троянская! — прошипела богиня. — Ещё раз
такое скажешь — пойдёшь у меня всё греческое войско обслуживать.
Бесплатно! То-то они обрадуются! Я ведь не только по-хорошему умею!
Это понятно?!
— Понятно! — пискнула Елена.
— А раз понятно, то быстро пошла работать! Тебя дома клиент…
Тьфу! Я с тобой уже заговариваться начала! Муж дожидается!
Елена больше не посмела спорить и, всхлипывая, одной рукой вытирая
слёзы, а другой прикрывая распухшее ухо, поспешно удалилась.
Между тем Агамемнон громко объявил победу Менелая. Несмотря
на исчезновение Париса, эта победа была настолько очевидна, что никто
не стал её оспаривать.
Измена!
— Вот и всё, — сказал Зевс и выключил ясновизор.
Собравшиеся перед экраном боги подавленно молчали. Они были
одеты празднично и пестро. Многие пришли с разноцветными флагами
и повязали яркие ленты поверх одежды. В руках у всех были полные кубки
нектара, которые никто даже не пригубил. Наряды богов совершенно
не соответствовали их мрачному виду.
Настроение у всех было отвратительное, насколько может быть
отвратительным настроение богов, которые собрались посмотреть битву
двух величайших армий в истории человечества, а вместо неё им показали
секундную драку, один из участников которой исчез после первого же
удара. Вместо величественного, эпического по своим масштабам
и драматизму зрелища они увидели убогую комедию с обделавшимся
героем.
В собрание богов бесшумно, низко опустив голову, вошла Афина. Судя
по виду, она собиралась разрыдаться, и было отчего: восемь лет она
подбирала доспехи и заказала эгиду, с какой не стыдно появиться
на величайшем сражении древности, она соткала лучший в своей жизни
плащ, который собиралась подарить самому могучему герою, и теперь всё
это шло псу под хвост.
Громовержец не без иронии оглядел богов. Ход событий не устраивал
и его, но он уже придумал, как вписать этот оборот в свой сложный
многоходовый план. Пожалуй, это недоразумение могло даже сыграть ему
на руку.
— Что ты опечалилась, дорогая? — ехидно спросил он у Геры. — Или
ты всё ещё думаешь, что я помогаю троянцам? Тебе не угодить. Ты же сама
хотела, чтобы победили греки. Вот они и победили, а ты, кажется, опять
недовольна.
— А чему радоваться? Этот мерзавец Парис остался безнаказанным
и может дальше похищать чужих жён, Троя, этот рассадник разврата, стоит
как ни в чём не бывало. Сколько лет потрачено впустую! Делай что
хочешь — твоя воля, но учти, не все тут с тобой согласны.
— Какая ты, оказывается, кровожадная! Была б твоя воля, ты, я вижу,
троянцев живьём бы съела. Что же в них плохого? Они мне регулярно
приносят хорошие жертвы.
— Приносят! Мальчиками для забав!
Гера резко указала пальцем на Ганимеда. Громовержец вздохнул:
— Ах, вот оно что! Так ты из-за этого просишь меня уничтожить
целый город?
— Конечно, кто я такая, чтобы тебя о чём-то просить! Я не Фетида,
не царевна какая-нибудь длинноногая. Я всего лишь твоя жена! Я ведь
не прошу Балканы передвинуть или море осушить. Я прошу уничтожить
один-единственный город. Ты можешь это сделать просто потому, что я
об этом прошу?
Гера не догадывалась, что разговор развивался в точности так, как
хотел Зевс. Всем, кто наблюдал за их беседой, казалось, что Гера вот-вот
заставит Зевса переменить решение, но на самом деле Зевс уже всё решил
и уверенно вёл жену к заранее подготовленным ловушкам.
— Ты всего лишь просишь, чтобы я позволил разрушить мой
любимый город. А если бы я захотел разрушить твой любимый город,
что бы ты сказала?
Гера нервно рассмеялась:
— Можно подумать, тебе на это нужно моё разрешение! Какой город
ты имеешь в виду? Микены? Спарту? Аргос? Да пожалуйста! Разрушай,
если охота!
— Как насчёт Карфагена?
Гера бросила на Зевса быстрый злобный взгляд. Зевс усмехнулся:
— Это я так спросил, для примера. Не будем опять ссориться — дело
того не стоит.
Он оглядел собрание и добавил:
— Афродиты, я вижу, тут нет, так что скажу, пока она не слышит: она
молодец. Хотела спасти Париса и спасла. Вы бы на её месте стали меня
просить и канючить, будто я тут единственный бог. А она просто взяла
и сделала.
— И ты ей разрешил? — быстро спросила Афина.
— Не припомню, чтобы она спрашивала разрешения, — рассеянно
ответил Зевс и, хлопнув ладонями по коленям, встал. — Пойду отдохну.
Больше меня попрошу сегодня не беспокоить.
Он повернулся к собранию спиной и вышел, опираясь на плечо
Ганимеда.
Гера бросила стремительный взгляд на Афину. «Афина! Быстро!» —
прошипела она, но та и сама уже всё сообразила, вскочила и опрометью
бросилась к Трое.
А там вовсю праздновали заключение мира. Греки и троянцы
братались, пили на брудершафт, обменивались оружием и адресами.
Приносились жертвы, готовился праздничный обед.
Грохот металла на мгновение заглушил шум пира. Это Афина так
спешила, что зацепилась с разгону за брошенный кем-то щит и, загремев
доспехами, растянулась у всех на глазах так, что искры полетели. Но она
быстро вскочила и смешалась с толпой веселящихся, и воины
в большинстве своём её не заметили, продолжая праздновать, так
и не поняв, что это был за шум.
— Прибежала папенькина дочка, — проворчал какой-то грек. —
Явилась не запылилась. Сейчас опять начнёт всех за войну агитировать.
— Да нет, — возразил ему какой-то троянец. — Это её, наверное, отец
послал, чтобы мир между нами утвердить.
— Ну, дай-то Зевс!
Афина между тем присоединилась к группе ликийцев — троянских
союзников и, усевшись в их кругу, небрежно бросила:
— А что, парни, Парис-то каков!
Ликийцы громко расхохотались, приняв слова богини за остроумную
шутку. Люди они были простые и любую небрежно сказанную фразу,
смысл и назначение которой не понимали, считали шуткой.
— Я думаю, он много дал бы за то, чтобы увидеть сегодня похороны
Менелая, — продолжила Афина тем же тоном.
Ликийцы снова расхохотались.
Афина поморщилась, что, впрочем, под шлемом было незаметно,
и уже серьёзным тоном повторила свои слова, обращаясь к Пандару —
лучшему стрелку среди ликийцев:
— Я думаю, Парис много дал бы тому, кто убьёт Менелая.
Знаменитый стрелок был человек жадный и умом недалёкий.
— Много? — переспросил он. — Сколько много?
— Я думаю, он отдал бы за это всё: золото, серебро, изделия из меди.
— Изделия из меди? Кубки и треножники?
«На что мне приходится идти!» — с тоской подумала Афина. Больше
всего на свете она терпеть не могла тупых мужчин, и общение с Пандаром
было ей невыносимо, но ради святого дела она готова была стерпеть и это.
— Кубки и треножники, — медленно, стараясь не раздражаться,
ответила она. — А ещё подставку для сандалий, инкрустированную
слоновой костью.
— Совершенно бесполезная вещь, — задумчиво сказал Пандар. —
Хотя… слоновой костью, говоришь, инкрустированная?
— Слоновой костью с золотом! И ножки точёные! — закричала Афина
и, не в силах больше выдерживать этот разговор, вскочила и покинула
ликийцев.
Посеянные ей семена упали в основательно унавоженную, хоть
и не очень плодородную почву. Немного поразмыслив, Пандар еле слышно
проговорил: «Ножки точёные!» — и вслух сказал:
— Мужики, прикройте меня.
Ликийцы встали, закрыв его щитами, чтобы греки не могли увидеть,
что он делает. А Пандар достал лук, натянул тетиву, вложил стрелу,
прицелился в Менелая, беседовавшего неподалёку с Агамемноном, и,
коротко попросив помощи у Аполлона, выстрелил.
Афина наблюдала за этим, довольная, что её слова не пропали даром.
Но, готовя покушение на Менелая, она вовсе не хотела его смерти.
— Менелай, берегись! — закричала она.
Менелай обернулся, стрела, летевшая в него, скользнула по поясу и,
пробив доспехи, воткнулась неглубоко, но вызвала сильное кровотечение.
— Измена! — закричали греки.
— Врача! — закричал Агамемнон, бросаясь к брату.
— Менелай! Только не умирай! — кричал он, хватая его за плечи. —
Как я домой вернусь?! Надо мной же все смеяться будут!
Но прибежавший врач осмотрел рану, без труда извлёк стрелу,
наконечник которой не ушёл под кожу, сообщил, что рана не опасна,
и перевязал Менелая.
Ни о каком мире теперь не могло быть и речи. Только полный разгром
и разорение Трои могли искупить вероломство её защитников. Войска
противников вновь разделились и стали готовиться к бою. Командиры
строили бойцов, Агамемнон шёл вдоль войска, хвалил одних, а других
ругал. Он объявил благодарность критянам и обоим Аяксам, велев
принести им вина для поддержания боевого духа. Остановился рядом
с Нестором, который со стариковской педантичностью занимался
построением отряда. Колесницы он поставил перед фалангой пехоты,
расставил наиболее смелых и надёжных воинов сзади, а тех, кому он
меньше доверял, в первых рядах, чтобы в случае чего им было некуда
бежать.
— Главное — держите строй, — говорил он конникам. — Чтоб никто
вперёд других не лез! Строй в бою — первое дело. И не забывайте
выставлять вперёд пику, когда на вас вражеские колесницы пойдут. Это ещё
великие герои древности знали, не нам чета. Много побед так одержано
было. И мы победим, если всё правильно делать будем. Храбрость — она
в драке нужна, а в бою нужна дисциплина.
— Славный старик! — с восхищением сказал Агамемнон. — Если бы
можно было сделать так, чтобы старели другие, а ты оставался молодым,
ничего другого мне бы для победы не понадобилось.
— Это точно, Агамемнон Атреевич, — отвечал ему Нестор. — Я и сам
хочу сейчас быть таким, как в те времена, когда я победил Эревфалиона.
Вот это был богатырь! Что там Гектор! Сейчас таких нет. Доспехи у него
были те, что сам Арейфоой носил, который всё время палицей воевал.
Не признавал, то есть, другого оружия. И палица у него была не простая —
железная. Такую ничем не перебьёшь. Железное оружие даже боги
всемогущие себе не все могут позволить. Так Ликург, значит, его в узком
проходе подстерёг, где тот палицей размахнуться не мог, и пику ему в пузо
всадил. А доспехи потом Эревфалиону подарил. Так вот, с ним никто
на бой выйти не решался, а я…
— Молодец, старик! — сказал Агамемнон, хлопнув Нестора
по плечу. — Велите виночерпиям поднести по кубку его отважным бойцам.
Теперь уже он беседовал с Одиссеем.
— Что, Лаэртович, трепещешь, небось? Это тебе не козни строить. Тут
по-честному воевать придётся.
— Знаешь что, Атреевич!..
— Знаю, Одиссей. Шучу я. На войне без хорошей шутки далеко
не уйдёшь! Шутка, она и трусов храбрецами делает, а смелый после
хорошей шутки любого врага одолеет.
Теперь Агамемнон добрался и до Диомеда.
— Что, Тидеич, стоишь как сверчок сушёный?! — весело сказал он. —
Я твоего отца не знал, но слыхал, что он героем был отменнейшим. Мне
рассказывали, как он ходил войной на семивратные Фивы. Там его в засаде
пятьдесят воинов подстерегли, так он их всех до одного перебил. Куда уж
тебе до него! Ты только языком болтать умеешь.
Эти слова возмутили Сфенела — боевого друга Диомеда.
— Ерунды не говори, Атреевич! Будто сам не знаешь, как оно
на самом деле было. Наши отцы хотели нахрапом Фивы взять и пролетели
со свистом. А мы потом Фивы с меньшим войском взяли. Так что это мы
настоящие герои, а не наши отцы!
— Не обращай внимания, — остановил своего горячего друга
Диомед. — Командир проводит среди нас воспитательную работу в целях
повышения и углубления. Так, Агамемнон?
— Так. А то что вы стоите тут как на поминках? В бой надо весело
идти, как на праздник. Эй, виночерпии!
«На праздник так на праздник», — проворчал Диомед.
Подвиги Диомеда
Пока войска строились, Афина успела сбегать на Олимп и вернулась
с каким-то свёртком под мышкой.
Пролетая над рядами троянцев, она заметила Ареса, который в полном
вооружении обходил строй войск и, кажется, отдавал указания. «Будет
троянцам помогать, — подумала Афина. — Ну, это мы ему не позволим».
Она приземлилась рядом с богом войны и, отведя его в сторону,
сказала:
— Папа велел передать, чтобы ты в войну не вмешивался. Он хочет,
чтобы всё было по-честному: только смертные, никаких богов.
— Ну здрасте! — возмутился Арес. — Сам меня богом войны
назначил, а теперь, значит, в войну не суйся! И для чего я тогда,
спрашивается, нужен? Кстати, почему он тебя послал, а не Гермеса?
— Гермес у него только для гражданских надобностей. В военных
условиях он меня посылает с поручениями, — быстро нашлась Афина.
— Безобразие! Бардак! Я жаловаться буду! — проворчал Арес.
— Обязательно пожалуйся! — поддакнула Афина и, довольная своей
хитростью, помчалась к греческим фалангам.
Отыскав Диомеда, Афина подбежала к нему.
— Закрой глаза! — скомандовала она.
Диомед был занят построением своего отряда, и ему было совсем
не до игр, но он не стал спорить с богиней и закрыл глаза. Афина быстро
развернула свёрток и накинула на плечи Диомеду расписной плащ.
— Посмотри, какой красавец! — закричала она. — Это я сама соткала
для тебя. Скажи, здорово!
Диомед кивнул.
— У меня всегда здорово получается, — тараторила Афина, — ведь я
лучшая в мире ткачиха. Только эта дура Арахна так не считала.
Воображаешь, она говорила, что ткёт лучше меня. Смертная, а такая
наглая! Так я её, представляешь, в паука за это превратила. Пусть теперь
паутину ткёт, раз такая мастерица!
Афина весело расхохоталась. Диомед тоже вежливо улыбнулся. Афина
дружески толкнула его плечом, усадила на край колесницы и отсыпала
горсть орехов.
— А ещё я вышиваю хорошо и еду готовить умею. Ты не думай, что я
какая-нибудь белоручка, — продолжала тараторить она. — Кстати, ты
читал Пифагора?
— Кто это?
— Как! Ты не читал Пифагора? Обязательно почитай, тебе понравится,
я уверена. Я тебе принесу.
Подошли присланные Агамемноном виночерпии.
— Что это? — спросила Афина.
— Перед боем вина наливают для храбрости. Будешь?
Диомед спросил только из вежливости, зная, что богиня откажется,
ведь она не пила ничего, кроме нектара, да и вино было совсем
не божественное — разве что крепкое. Но Афине показалось неудобным
отказываться, и она протянула золотой кубок со словами: «А как же!»
— Разбавь ей побольше, — шепнул Диомед виночерпию, но Афина,
услышав его слова, возмущённо возразила:
— Ну вот ещё! Что я, маленькая? Наливай как всем!
Она залпом выпила свой кубок и лихо вытерла локтем губы.
— А ты похож на своего отца, — сказала она Диомеду. — Когда-то я
помогала Тидею. Он тоже был отважный, но плохо воспитан… не хочу
об этом говорить. Ты не такой. С тобой мы горы свернём и всех победим.
Дали сигнал к началу боя, и Диомед поднялся на колесницу.
— Ну мы им сейчас вдарим! — сказала довольная Афина,
пристраиваясь у него за спиной.
— Ты что, со мной поскачешь? — спросил удивлённый Диомед.
— А как же! Я тебе в бою буду помогать. Вот увидишь, какие подвиги
ты с божьей помощью совершишь. Мы их всех порвём. Только, чур, богов
не трогать. Ну, разве что Афродиту. Если эта дура в бой сунется, мы ей
разом мозги вправим.
Богобоязненный Диомед не стал объяснять Афине, в чём разница
между войной и покатушками с девушками, и только сказал:
— Ладно. Только держись покрепче.
— Кому ты это говоришь! Я же богиня войны!
Начался бой. Греки, как обычно, шли молча, слушая приказы
командиров. Троянцы и их союзники встречали наступавших противников
громким шумом и криками.
Два великих войска наконец сошлись в грозной битве. Зазвенели копья
о щиты, полилась первая кровь. Война перемалывала людей: героев
и простых воинов, делая жён вдовами, а детей сиротами, оставляя невест
без женихов, а стариков без наследников. И среди этого величественного,
достойного богов зрелища планомерного убийства как обезумевшая белка
среди лесного пожара носилась колесница Диомеда.
Сразу же оторвавшись от своего отряда, неукротимый, как разлив
реки, Диомед мчался, не разбирая дороги, разя всех подряд — своих
и чужих — под постоянное повизгивание над ухом: «Быстрее! Так их! И-и-
и!» Видеть Афину за спиной Диомеда никто не мог, так что для
окружающих его поведение, противоречившее всем уложениям и уставам,
было необъяснимо.
Герой вскрикнул, когда стрела пронзила его плечо, но Афина быстро
отломала оперение, вытащила стрелу за вышедший из спины наконечник
и залечила рану.
— Какая сволочь это сделала! — возмутился Диомед. — Найду —
убью!
— Обязательно найдём и обязательно убьём, — заверила его богиня.
Эней, разя греков с колесницы, краем глаза заметил стрелка, который,
бросив на землю лук, яростно прыгал на нём. Лук же был явно
не из дешёвых: сочленённый из двух рогов горного козла, с золотыми
крючками для крепления тетивы, тщательно отполированный — видно, что
работа настоящего мастера. И хозяин лука был знаменитый — лучший
ликийский стрелок Пандар.
— Ты чего? — спросил Эней.
— Да боги сегодня надо мной весь день издеваются! — ответил
Пандар. — Хотел я подстрелить Менелая — мне за него Парис кучу всего
обещал с точёными ножками. Так я его только поцарапал и разозлил.
Сейчас стрелял в того придурка, что по полю как сумасшедший носится,
думал уж, что к Аиду его спровадил. Не спровадил. Ему хоть бы что —
только ещё больше носиться стал.
— Этот грек или умом тронулся, или пьяный, или ему какой-то бог
помогает, — заметил Эней. — Последнее скорее всего, так что
неудивительно, что твоя стрела его не убила.
— Никогда больше в руки лук не возьму! — ныл Пандар. —
Говорил же мне папа, чтобы я на колеснице воевать шёл — у нас дома их
одиннадцать штук стоит, одна другой лучше, а я не послушал — коней
пожалел, они у меня избалованные, я боялся, что не найду им здесь
хорошего корму.
— Ничего, — сказал Эней. — Забирайся на мою колесницу и правь
конями. Поедем разбираться, что за боги помогают этому психу.
— Лучше ты правь конями, — ответил Пандар, вскочив позади
Энея. — Они к тебе привыкли и лучше слушаться будут. А я этого
проходимца пикой поприветствую.
Они помчались навстречу Диомеду.
— Ага! Фроськин сынок! — радостно закричала Афина, увидев
Энея. — Вдарь ему!
Пандар ударом копья, усиленным несущимися навстречу друг другу
колесницами, насквозь пробил щит Диомеда и весело закричал, уверенный,
что пробил и доспехи, но он рано радовался. Копьё Диомеда, направленное
рукой Афины, воткнулось прямо в нос ликийскому стрелку. «Ножки
точёные!» — мелькнуло в голове нарушителя мира между греками
и троянцами. Свидетель Афининого коварства был устранён.
Эней соскочил с колесницы и, вооружённый щитом и копьём,
бросился защищать тело Пандара. Спешился и Диомед. Подняв с земли
камень, он ударил им Энея по ноге, и тот упал. Диомед замахнулся копьём,
чтобы добить врага, но в этот момент перед ним с криком «Не трожь Энея,
хулиган!» появилась Афродита. Она подхватила сына на руки и хотела
вынести его с поля боя.
— Бей Фроську! — взвизгнула Афина.
— Проваливай, шлюха! — в исступлении заорал Диомед.
— Мальчик, ты с кем разговариваешь? — удивлённо спросила
Афродита.
— С тобой! — ответил Диомед, замахиваясь копьём.
Афродита инстинктивно заслонилась рукой, и наконечник копья
царапнул её, окрасив ладонь голубой божественной кровью.
Дикий вопль заглушил шум сражения, заставив всех прервать бой
и обернуться.
— Уберите женщину с поля брани! — не разобравшись, закричал
Агамемнон.
— Сам убирайся, рогоносец! — взвизгнула в ответ Афродита.
Примчавшийся на крик Арес подхватил раненую богиню на свою
колесницу. Афродита передала Энея подбежавшему к ней Аполлону, и Арес
поскакал к Олимпу.
Афина некоторое время колебалась, не зная, что интереснее:
посмотреть на раненую Афродиту или добить её сына. Она решила, что
смертный всё равно никуда не денется, и, вспорхнув, помчалась вслед
за колесницей Ареса.
— Что это я рогоносец? — обиженно ворчал Агамемнон. —
Оскорблять-то зачем?!
Арес выгрузил Афродиту на Олимпе, где на её вопли сразу сбежались
все боги. Ей предлагали амброзию и нектар, пытались перевязать, но она
вырывалась, оглашая Олимп неимоверным визгом.
— О, как я страдаю, какая невыносимая боль! — вопила она. —
Позовите Асклепия, пусть он меня спасёт! Ах, вы нарочно упрятали его
в преисподнюю! Вы все хотите моей смерти! Какие же вы злые! Жестокие!
Бесчеловечные! Безбожные! А ведь я желала только добра и любви! Я
хотела спасти сына, разве это преступление?! И за это я теперь умираю!
Ах, какая ужасная, нелепая смерть!
— Ничего ты не умрёшь, — не без сожаления проворчала Афина. —
Боги бессмертные.
— Нет, я умру! Что это за чёрные круги перед глазами?!
— Это у тебя тени потекли, — ехидно отвечала Афина. — А нечего
было влезать.
— И правда, — согласился Арес. — Кто же ходит на войну без
доспехов?! Доспехи для того и придуманы, чтобы таких вот ситуаций
не случалось.
— Вот именно! — поддакнула Афина. — Воевать — это тебе
не с мужиком в постели кувыркаться.
Целомудренная богиня сказала это с таким знанием дела, что вокруг
невольно рассмеялись. Афина же, наслаждаясь своим торжеством, даже
не поняла, что смеются над ней, и засмеялась вместе со всеми.
Зевс, отсмеявшись, сказал Афродите:
— Действительно, Урановна, зачем не за своё дело берёшься? Пусть
вон Афина с Аресом воюют — они это умеют. А из тебя какой воин? Это ж
как если бы Афина вместо тебя…
Он не договорил, снова разразившись смехом. Захохотали и другие
боги, представив себе, как Афина делает что-то вместо Афродиты.
Между тем Диомед упорно пытался захватить тело Энея, чтобы добить
его и забрать, как это было принято, доспехи в качестве трофея. Щит
Аполлона раз за разом принимал на себя атаки обезумевшего героя. Лишь
после четвёртого удара бог очень серьёзно посмотрел на Диомеда и сказал:
— Ну, может, хватит уже?
Эта фраза привела зарвавшегося героя в чувства. Он сам понял, что
в горячке боя зашёл слишком далеко, и отступил.
Аполлон подхватил Энея и перенёс его в своё святилище, где ему
оказали необходимую помощь, и вскоре он пришёл в себя.
Увидев с Олимпа, что Эней в безопасности, Афродита перестала
вопить и спокойно дала себя перевязать, а Афина, которой тут сразу стало
неинтересно, спешно вернулась к Трое.
Зевс направился было к своему дворцу, но его догнал Арес.
— Папа, разреши обратиться!
— Чего тебе? — недовольно спросил громовержец.
— Почему ты Афине разрешаешь грекам помогать, а мне помогать
троянцам запретил? Разве это справедливо? Я такой же бог, как и она!
Зевс сердито поглядел на Ареса. «Как же он похож на свою мать! —
подумал он. — Смотрю на него, а вижу Геру».
— Что ты скулишь?! Тебе бы только повоевать! Не будь ты мой сын —
давно бы в Тартаре сидел. Ничего я тебе не запрещал.
Сказав это, Зевс отвернулся от Ареса и ушёл, оставив бога войны
в недоумении.
«Как это не запрещал?» — спрашивал себя Арес, сопоставляя факты.
Вдруг неожиданная мысль молнией осветила его божественный разум.
«Вот ведь стерва!» — подумал он и, вскочив на колесницу, поскакал к Трое.
— Что приуныли, сыны Приама?! — кричал он, проносясь над
фалангами союзных троянцам фракийцев. — Ряды сомкните! Строй
держать! Нам ли бояться греков?! Чай не с богами воюем! Боги с нами!
Не посрамим Трои и святого Олимпа! Вперёд! За Гектора! За Энея!
За Приама!
Сарпедон, командовавший ликийцами, подбежал к Гектору.
— Командир! — сказал он. — Если ты сейчас нас в наступление
не поведёшь, то я сам своих ликийцев в бой брошу. Уже и боги нас в атаку
зовут, а ты всё стоишь. Как бы ты без нас воевал с одними своими
братьями?
Но Гектор и сам слышал призыв Ареса. Соскочив с колесницы, он
поднял над головой копья, которые держал в руках, и скомандовал
наступление.
Приземлившись в греческом лагере, Афина застала там только
скучающих виночерпиев. Сказав: «Наливай!» — богиня быстро протянула
золотой кубок и, проглотив вино, осмотрела поле битвы. Пока её не было,
Гектор начал контратаку. В ответ Агамемнон ввёл в бой резервы. Увидев
большего Аякса, который вёл свой отряд в битву, Афина появилась рядом
с ним, взмахнула копьём и закричала:
— Ура! Бей троянцев!
Аякс дал воинам знак остановиться и сухо сказал ей:
— Шла бы ты, девочка, в куклы играть.
Афина опешила:
— Ты что, не узнал меня? Я Афина — богиня войны.
— Вижу, что богиня. Только тут не богослужение, а война. Здесь
опасно находиться. Одну такую только что на колеснице увезли. Случись
с тобой что-нибудь — мне перед твоим папашей отвечать.
— Ты что, собираешься воевать без помощи богов? — удивилась
Афина.
— До сих пор как-то обходился. Ну всё уже — гуляй!
Афина, стараясь не показывать обиды, пошла обратно к греческому
лагерю. Слёзы душили её. Такого оскорбления ей ещё никто не наносил.
Смыть его можно было только кровью. Она в мыслях пыталась подобрать
уместный эпитет к поведению Аякса, но в голову лезли только такие слова,
которым не место в голове у воспитанной девушки.
Подойдя к виночерпиям, она снова протянула кубок и, только выпив,
немного успокоилась.
Передовые отряды греков, сомкнув щиты и ощетинившись копьями,
встречали наступавших троянцев.
— Держитесь, ребята! — кричал Агамемнон. — Кто позора больше
смерти боится — тот побеждает и жив остаётся! А трусам ни позора, ни
смерти не избежать!
Арес, взяв на себя командование одним из троянских отрядов, повёл
его прямиком на Диомеда, который, избавившись от назойливой
покровительницы, перестал метаться по полю и уже нашёл своих бойцов.
Увидев бога, скачущего впереди противников, он приказал своему отряду
отступать, и те, сохраняя строй, попятились.
Диомед чувствовал усталость после бурной скачки в начале боя. Рана,
на которую он до сих пор не обращал внимания, вдруг стала давать о себе
знать, рука цепенела, тело под доспехами заливалось потом. Неожиданно
его колесница покачнулась, будто мраморная глыба упала на неё позади
возничего, и знакомый голос, дыша перегаром, прошептал из-за спины:
«Ну, чего встал, будто ты не сын Тидея? Всё только начинается! Бей врагов,
круши троянцев!»
«О боги!» — мысленно воскликнул Диомед.
— Точно! — отозвалась из-за спины Афина.
— Я говорю, Арес наступает. Ты же сама не велела с богами биться,
кроме Афродиты.
— Чушь собачья! Не дрейфь, Тидеич! Мы ему сейчас быстро мозги
вправим. Будет знать, как меня не слушаться!
И Диомед послушно поскакал навстречу Аресу. Тот в это время
наклонился, чтобы снять доспехи с убитого им грека, но, услышав шум
приближающейся колесницы, вскочил и успел метнуть в Диомеда пику.
Афина на лету перехватила её и отбросила в сторону. Другой рукой она
подтолкнула копьё, которое Диомед направлял в живот бога войны. Пробив
доспехи, копьё ранило Ареса.
Вопль бога потряс поле брани. Рыча как девять или десять тысяч
львов, которым разом прищемило дверью хвосты, Арес ринулся вперёд.
Перед глазами Диомеда пронеслась вся его жизнь, пока мрачный, как
грозовая туча, бог, гремя доспехами, мчался к нему.
Но Арес не тронул ранившего его врага. Хотя Афина хорошо
замаскировалась от взоров смертных, бог войны сумел её разглядеть.
Одним прыжком он оказался позади Диомеда, подхватил дочку Зевса
за талию, не обращая внимания на её визг и протесты, взвалил на плечо и,
вскочив на свою колесницу, поскакал прочь.
Зевс уже заканчивал ужин, когда под окнами дворца послышался
барабанный бой, заглушаемый отчаянными криками: «Поставь меня!
Убери руки! Не смей ко мне прикасаться, скотина!»
Выйдя на крыльцо, громовержец увидел Ареса, державшего на плече
яростно визжавшую и лупившую изо всех сил коленками и кулачками
по его кирасе Афину. Доспехи бога были покорёжены, по ногам голубыми
струйками стекала кровь.
— В чём дело, Арес? — спросил Зевс.
— Папа, поговори с этой барышней, — ответил тот, поставив Афину
на землю.
Снова почувствовав почву под ногами, богиня войны закачалась
и замахала руками, чтобы удержать равновесие. Ей это сравнительно
быстро удалось.
— В чём дело, Афина? — спросил Зевс.
— А чего ты меня спрашиваешь?! Его спроси! Я участвовала в битве.
Я помогала самому отважному, самому мужественному, самому могучему
из всех земново… Земнородных.
Близкий удар грома заставил Афину втянуть голову в плечи.
— А ну, дыхни! — потребовал Зевс.
— Это ещё зачем? — пробормотала Афина.
— Сама знаешь зачем!
— Папа! — взвизгнула Афина. — Это тиранство! Я богиня мудрости!
Могу я раз в жизни…
— Можешь, — буркнул Зевс. — Арес, отведи богиню мудрости
домой — пусть проспится.
— Не имеете права! Я совершеннолетняя!
— Совершеннолетняя она! — проворчал Зевс. — Совершеннолетняя
будешь, когда замуж выйдешь, а пока я за тебя отвечаю.
Гектор и Андромаха
Итак, боги покинули поле битвы, но бой продолжался и без них.
Греки вошли в раж, и сражение всё больше оборачивалось в их пользу.
Опьянённый успехом Агамемнон приказал не брать пленных
и не прекращать бой до тех пор, пока троянцы не будут убиты все
до последнего. Он сам добивал раненых врагов, подавая пример
остальным. Нестор распорядился не брать и трофеи, поскольку раздевание
трупов замедляло продвижение вперёд и всё больше бойцов, оставляя поле
боя, убегали в лагерь, чтобы унести собранные доспехи.
Без помощи Ареса троянцы отступали по всему фронту, хотя Афина
грекам уже не помогала, а оставленный ей Диомед больше
не свирепствовал.
Свирепства и бессистемная рубка вообще были не в характере
Диомеда. Он любил воевать спокойно, без спешки, как это делали не только
герои древности, но и их далёкие потомки. Изящные поединки,
проводимые за приятной беседой по всем правилам фехтовального
искусства, известны нам не только из старинного эпоса, но и из более
поздних романов.
Вот и сейчас Диомед не торопясь катался по полю брани в поисках
достойных соперников и интересных собеседников. Первые встретившиеся
ему троянцы показали себя неудачными партнёрами, после нескольких
ударов предпочтя общение с Аидом беседе с благородным Диомедом.
Наконец, он встретил противника, который не только мастерски отбил
его удары, но даже и сам произвёл несколько опасных выпадов. Бой с ним
обещал быть долгим и интересным, и Диомед приступил к беседе:
— Не будет ли нескромным с моей стороны, сударь, спросить, с кем я
имею честь скрестить копья? — начал он. — Кажется, нам ещё
не доводилось встречаться, но, судя по вашему умению владеть оружием,
вы положительно выделяетесь из общей массы невежд и дилетантов,
которые воображают, что, взяв в руки копьё, они уже становятся героями.
К сожалению, вынужден вас предупредить, что, вступив в бой со мною, вы
сделали неудачный выбор. Я приношу несчастье. Многие благородные
воины, с которыми мне сегодня довелось встретиться, получили травмы,
несовместимые с жизнью.
Сказав это, Диомед вспомнил события сегодняшнего дня, и внутри
у него похолодело. Он действительно доставил Аиду немало клиентов,
но ведь дело этим не ограничилось. Чтобы как-то оправдаться, хотя бы
перед самим собой, он поспешно добавил:
— Впрочем, сударь, если вы бог, то лучше сразу это скажите — я
уважительно отношусь к богам и надеюсь, что те из них, кто
по недоразумению пострадал от меня, быстро поправят своё здоровье
и не станут обижаться. Право же, сердить богов вовсе не в моих правилах,
я не одобряю нечестивцев, считающих допустимым поднимать на них руку,
и думаю, что небесные кары, которые за это назначаются, абсолютно
оправданны и справедливы.
— Простите, уважаемый Диомед Тидеевич, что сам первый
не представился, — галантно ответил его противник, ловко уклоняясь
от удара. — Нынешний бой порождает такую суету, что невольно
забываешь о приличиях и хороших манерах. К тому же мне показалось, что
мои имя и происхождение не должны вас заинтересовать, ибо все мы суть
несчётные листья, коие ветер, срывая с ветвей деревьев, несёт
по необъятной земле и которые неизменно с каждой весной сменяются
новой зеленью, не ведающей о том, что произрастало на этих ветвях
прежде. Впрочем, если вы это действительно хотите знать, то я охотно
расскажу вам о себе.
Мой род происходит от небезызвестного царя Сизифа Эоловича,
оставившего своей хитростью глубокий след в памяти как смертных, так
и богов. Сына его звали Главком, красоту, доблесть и изысканные манеры
которого унаследовал его сын Беллерофонт.
На его долю выпало немало трудных испытаний, но началось всё
с незатейливой интрижки, какие, увы, часто случаются в наше время. Жена
его покровителя стала склонять его к предосудительной связи, надеюсь, вы
понимаете, о чём я. Он же, будучи порядочным человеком, прямо сказал ей,
что отношения такого рода между ним и женой его друга невозможны, чем
вызвал её гнев, и она оклеветала его перед мужем, утверждая, что он
своими грубыми действиями понуждал её к супружеской неверности.
Разгневанный муж, однако, не решился сам причинить вред Беллерофонту
и отослал его к своему родственнику — ликийскому царю, поручив
передать письмо, содержащее просьбу предать смерти того, кто это письмо
доставит.
Когда он прибыл на место, ликийский царь, в соответствии с обычаем
того времени, девять дней угощал его, прежде чем приступить к разговору
о делах. Когда же на десятый день он прочёл привезённое Беллерофонтом
письмо, то немедленно послал своего гостя сражаться с Химерой —
чудовищем, порождённым самими богами. Рассказывают, что у неё была
голова льва, тело козы и змеиный хвост. Победить её представлялось
невозможным, но Афина, благосклонно относившаяся к Беллерофонту,
дала ему Пегаса — крылатого коня, который обычно катает поэтов в парке
на горе Парнас, но также вполне пригоден и для боевого использования.
После победы над Химерой царь послал его воевать с солимами,
но и из этой ужасной битвы он вышел победителем. Впоследствии он
победил амазонок, и царь послал своих храбрейших подданных, чтобы они
из засады убили Беллерофонта, но никто из них не вернулся живым.
Поражённый силой, доблестью и благородными манерами моего предка,
царь тогда отдал ему в жёны свою дочь и полцарства в придачу.
Сам же Беллерофонт под старость, к сожалению, совершенно выжил
из ума и умер в безвестности, оставленный богами и родными.
Мой же отец Гипполох — один из сыновей Беллерофонта, отправляя
меня сюда, велел не посрамить наш знаменитый род и в боях прославить
моё имя.
Диомед воткнул копьё в землю и обнял своего противника.
— Главк! — закричал он. — Что ж ты сразу, подлец, не сказал, что ты
сын Гипполоха?! Ведь наши родители домами дружили! Твой дед
Беллерофонт как-то двадцать дней у моего деда гостил. Он нам тогда
подарил замечательный золотой кубок, который у меня сейчас,
к сожалению, не с собой. Вот так и стоит иной раз сходить на войну, чтобы
встретить друзей семьи. Жаль, что обстоятельства сейчас не позволяют,
а то б сели, поговорили, пропустили б по чарочке-другой.
Они обменялись адресами и, поскольку других сувениров у них при
себе не оказалось, Диомед предложил обменяться доспехами. Приятели
договорились в бою обходить друг друга стороной и непременно
встретиться после войны, если, конечно, останутся живы.
Только расставшись с Диомедом, Главк сообразил, что обменял
уникальные золотые доспехи на обычный медный ширпотреб, по цене
уступавший раз в десять. «Ох уж эти греки! — подумал он. — Не могут
не облапошить!»
В это время Гектор пришёл в город. Его окружили женщины,
спрашивая о мужьях, сыновьях, отцах и братьях. Он шёл, не поднимая
на них взгляд, и на все вопросы отвечал: «Молитесь за нас».
Войдя во дворец, он сразу встретил там свою мать. Престарелая
Гекуба бросилась ему навстречу и крепко сжала его руки.
— Что там? — сбивчиво заговорила она. — Пойди помолись. Нет,
подожди, я тебе сейчас вина принесу. Подкрепи силы.
— Нет, мама, — ответил Гектор. — Нельзя мне в таком виде богам
показываться. — Он действительно был с ног до головы в грязи
и в крови. — И вина не надо. Это пусть греки пьяные в бой идут. Нам и без
этого есть за что воевать. И сил хватает, и мужества. А ты вот пойди
и собери скорее те шмотки, которые Парис с Еленой привезли из Финикии.
Лучшие, ненадёванные. И отнеси их Афине в храм. Много нервов эта сучка
нам сегодня потрепала. Отдай ей — от хороших шмоток никакая баба
не откажется. Пусть оставит нас в покое.
Отправив мать с поручением, Гектор пошёл к Парису. В комнате брата
он застал идиллическую бытовую сценку: Парис на краю кровати
надраивал щит, а Елена что-то вышивала. Одно ухо у неё всё ещё было
явно краснее другого.
«Лучше б я тебя мёртвым увидел, засранец!» — подумал Гектор,
крепче сжимая в руке копьё.
— Не помешал? — мрачно спросил он. — Там за тебя люди погибают,
если тебе это интересно. Не желаешь сходить поучаствовать?
Парис смущённо отвёл взгляд.
— Я понимаю, Гектор, твои чувства, — пробормотал он. — Но мне
надо было прийти в себя. Теперь я уже успокоился. И Елена говорит, что
надо идти. Ты подожди, я сейчас доспехи надену. Или иди — я тебя
догоню.
— Присядь, — сказала Елена, поднимая на Гектора свои умные
зелёные глаза. — Ты не представляешь, как мне стыдно и за себя, и за этого
недостойного труса!
— Некогда мне рассиживаться, — резко ответил Гектор. — А насчёт
стыда — ты это мужу своему расскажи. Я попрощаюсь с Андромахой.
Неизвестно, увидит ли она меня ещё живым. А потом я пойду к Скейским
воротам. Если я тебя, Парис, там не встречу… Честное слово, будет лучше,
если я тебя там встречу.
Свою жену Андромаху он дома не застал, и служанки не знали точно,
куда она пошла. Гектору ничего не оставалось, как только вернуться
к войску.
Андромаха нагнала его на полпути к воротам. С ней была кормилица,
державшая на руках сына Гектора, Астинакса, совсем недавно
родившегося. Отец улыбнулся, молча глядя на него.
— Я смотрела на бой с башни, — сказала Андромаха. — Не увидела
тебя и думала, что тебя уже нет в живых. Если ты себя не жалеешь, то хоть
обо мне подумай. Ты же один у меня остался. Нет у меня больше ни отца,
ни братьев — все убиты Ахиллом. И мама этого не пережила. Куда ты
теперь идёшь? Останься. Разве там некому больше воевать?
— Я должен туда идти, — ответил Гектор. — Как бы я людям потом
в глаза смотрел, если бы сейчас остался в городе? Конечно, я думаю о тебе.
Я думаю о том, что будет с тобой после нашего поражения. Когда ты
станешь невольницей какого-нибудь грека и люди скажут: «Это жена того
самого Гектора». К счастью, я этого никогда не увижу.
Гектор потянулся к сыну, чтобы взять его на руки, но ребёнок заплакал,
испугавшись конской гривы, свисавшей с гребня отцовского шлема. Гектор
улыбнулся, снял шлем, положил его на землю и взял сына на руки.
— Не волнуйся за меня, — сказал он Андромахе. — Если не судьба
мне погибнуть, то никто меня к Аиду не сможет спровадить. А если судьба,
то против неё всё равно ничего не сделать. Не об этом я сейчас думаю.
Сегодня я умру, завтра или лет через тридцать — что от меня останется?
Только он — Астинакс. Он превзойдёт меня во всём — будет сильнее,
умнее, станет великим царём. Люди забудут всё, что я сделал, но будут
помнить как об отце Астинакса. Пройдут века, и люди забудут и Гектора,
и Астинакса, но будут жить наши потомки, которые, возможно, совершат
подвиги, какие мы сейчас и представить себе не можем. Эти герои появятся
на свет благодаря мне, а значит, я прожил жизнь не напрасно. Ради этого
стоит жить, и за это стоит умирать. Пусть я погибну, но через тысячу лет
великий герой будущего, перечисляя своих предков, назовёт в их числе
и меня. Сейчас я иду в бой для того, чтобы жил Астинакс, и если для этого
надо, чтобы я погиб, это не такая уж высокая цена.
Он отдал сына жене, надел шлем и, не оборачиваясь, пошёл к воротам.
Гектор не рассчитывал встретить брата, но тот уже его ждал. Отдых
помог или увещевания Елены подействовали, но Парис снова выглядел
так же браво и воинственно, как утром.
— Надеюсь, я не заставил тебя долго ждать! — весело крикнул он. —
Не такой уж я трус, как видишь.
Глядя на своего легкомысленного брата, Гектор невольно улыбнулся.
— Ну что ты! — сказал он. — Конечно, ты не трус. Я никому
не позволю так о тебе говорить. Ты просто раздолбай.
Парис засиял, радуясь похвале Гектора.
В это время Гекуба собрала лучшие платья из запасов Елены
и возложила их на алтарь Афины. Богиня сморщила мраморный носик
и презрительно бросила:
— Не нуждаюсь!
Гектор и Аякс
Приблизившись к полю боя, Гектор и Парис увидели бегущих
троянцев. Оставшись без предводителя, они совсем утратили боевой дух.
— Стойте! — закричал Гектор. — Что испугались? Смотрите: даже
Парис в бой идёт, а вы труса празднуете!
«Гектор!» — пронеслось по рядам защитников города. Их ряды снова
сомкнулись и двинулись вперёд. Конечно, не появление Париса,
а возвращение Гектора их воодушевило. Но радость, охватившая войско,
была такова, что даже Аполлон, всё это время равнодушно наблюдавший
за происходящим с крыши своего храма, не выдержал и сиганул на помощь
троянцам.
Воинственные крики слышала на Олимпе и Афина. Она сидела в своей
комнате и дулась на отца. Спать она совсем не хотела. Увидев, как
поворачивается ход боя, она не выдержала. Полагая, что за дверью следят,
она вылезла в окно и ринулась туда, где с новой силой разгоралось
сражение.
Главный бой шёл на поляне у одиноко стоящего дуба.
Страшный удар раздался над сражающимися, воюющие бросились
в стороны, и с неба на землю посыпались люди. Один из них тут же
вскочил на ноги и оказался Аполлоном. Прижимая ладонь ко лбу, он заорал
громоподобным голосом:
— Глаза дома забыл?! Смотри, куда летишь, придурок! — И, тут же
успокоившись, сказал своим обычным равнодушным тоном: — А, это ты,
Афина. Повоевать прилетела?
Афина тоже поднялась с земли. Шлем и доспехи спасли её
от серьёзных травм, но лёгкую контузию она всё же, видимо, получила.
С секунду богиня стояла, слегка покачиваясь, и бестолково хлопала своими
большими, круглыми совиными глазами, а потом рассеяно ответила:
— Да, повоевать. — И, вдруг собравшись, запальчиво добавила: —
А что, скажешь, только мужчинам можно, а девушкам нельзя?!
— Отчего же? — всё так же равнодушно ответил Аполлон. —
Девушкам тоже можно.
Афина, уже приготовив множество аргументов и примеров, собралась
возражать, но неожиданный ответ Аполлона обескуражил её, и она так
и застыла с полуоткрытым ртом, покрасневшая от смущения. Афина всегда
краснела и смущалась, когда видела Аполлона.
Бой прекратился. Троянцы и греки разошлись по обе стороны поляны,
оставив на ней лежать нескольких убитых и раненых, и наблюдали
за потерпевшими аварию богами. Те огляделись и, сообразив, что мешают,
вспорхнули на ветку дуба, откуда, болтая ногами, стали наблюдать
за развитием событий.
А события не развивались. Отдышавшись и придя в себя, воины
почувствовали накопившуюся за весь день усталость. Никто снова воевать
не рвался.
— Надо бы как-то закончить сегодня, — рассеянно произнёс Аполлон.
— Ага, — устало подтвердила Афина. — А как?
Гектор, словно услышав их разговор, вышел на середину поляны
и закричал:
— Греки! Кто хочет выйти со мной на поединок?!
Молчание было ему ответом.
Прошло несколько секунд, когда из греческой фаланги вышел Менелай
и, обернувшись, крикнул:
— Бабы трусливые! Гречанки вы, а не греки!
От волнения он даже не заметил, что цитирует Терсита — демагога,
которого сегодня утром Одиссей побил за такие разговоры.
Менелай пошёл навстречу Гектору, но успел сделать всего два шага,
как его догнал Агамемнон, схватил за локоть и грубо затащил обратно
в строй.
— Совсем обезумел?! — закричал он на брата. — Это тебе не Парис,
это Гектор — с ним даже Ахилл биться опасался. Жить тебе надоело?!
Он вышел перед строем и грозно спросил, обращаясь ко всем, но глядя
на стоявших рядом и о чём-то переговаривавшихся Одиссея и Большого
Аякса:
— Что, Гектора испугались?!
— Не испугались, — ответил Одиссей. — Сразиться-то можно, только
не хотелось бы стрелу в спину словить, как это уже сегодня было
с Менелаем. Не очень-то я верю в порядочность троянцев с некоторых пор.
— Ну что ты, Одиссей! — донеслось с ветки дуба. — Тут же мы
с Аполлоном. Мы проследим, чтобы всё было честно.
На поляну вышел Большой Аякс и заявил:
— Кому тут точно нельзя верить, так это вот этой вот дамочке! — Он
показал пальцем на Афину. — Я сам сегодня видел, как она разговаривала
с ликийцами, а сразу после этого один из них выстрелил в Менелая.
— Ну, ты! — гневно