Вы находитесь на странице: 1из 329

Н А Ц И Я И  К У Л Ь Т У Р А / Л И Н Г В И С Т И К А

НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ
Составители

can amore

О ·Г ·И
МОСКВА
2009

Портрет юбиляра работы Д. Иванова


УДК 81
ББК 81.2Нем
Р32

Содержание

Наследница — наставница . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 11
Аркадий Блюмбаум (Санкт-Петербург)
Маргиналия к «Петербургу»: Филадельфийская церковь 17
 
Алина Бодрова (Москва)
??? Can amore: Сб. ст. — М.: ОГИ, 2010. — 656 с. — (Нация
Что (не) нравится дамам: неизвестный
и культура: Лингвистика / Научное наследие)
читательский отзыв о «Северных цветах на 1827 год» . . . 26
ISBN 978594282
Мария Боровикова (Тарту)
Аннотация. «Стихи о Москве» Марины Цветаевой: о
УДК 81 некоторых источниках образности цикла . . . . . . . . . . . 36
ББК 81.2Нем
Инна Булкина (Киев — Тарту)
ISBN 978594282539-3 © Авторы статей, 2010
Киевские поэмы и повести . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 53
© ОГИ, 2010
Алексей Вдовин (Тарту)
Почему Митя читал Писемского? (к
интерпретации повести И. А. Бунина «Митина любовь») 65
Rein Veidemann (Tallinn)
Piibel kui eesti kirjanduskultuuri arhetekst . . . . . . . . . . . 73
Анастасия Векшина (Тарту)
«Зимние заметки о летних впечатлениях»
Достоевского как риторическое путешествие . . . . . . . . 83
Михаил Велижев (Москва)
«L’affaire du Télescope»: еще раз о датировке статей
Надеждина 1836 года . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 92
Федор Винокуров (Тарту)
Роман Е. И. Замятина «Мы»: история создания
и специфика жанра . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 100
6 Содержание Содержание 7

Роман Войтехович (Тарту) Борис Колоницкий (Санкт-Петербург)


Пересказ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 108 А. Ф. Керенский как Луи Блан: Образ
«революционного министра» в пропаганде
Лариса Вольперт (Тарту) большевиков (март-апрель 1917 года) . . . . . . . . . . . . . 231
Роман Пушкина о верной жене (К проблеме
зарождения гипотезы: «Евгений Онегин» и «Валери» Янина Курсите (Рига)
Юлианы Крюденер) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 118 Путь латышского студента в Тарту . . . . . . . . . . . . . . . 243
Алексей Востриков, Елена Грачева (Санкт-Петербург) Ольга Лебедева (Томск)
Книги Закупской библиотеки в библиотеке Неаполитанский текст в литературной истории
Бестужевских курсов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 130 царевича Алексея Петровича . . . . . . . . . . . . . . . . . . 255

Тимур Гузаиров (Тарту) Георгий Левинтон (Санкт-Петербург)


«Клок бороды»: исторические события Еще много-много раз о многоязычных каламбурах . . . . 265
и художественный образ в пушкинской
«Истории Пугачевского бунта» . . . . . . . . . . . . . . . . . 137 Роман Лейбов (Тарту),
Александр Осповат (Москва — Лос-Анджелес)
Павел Дмитриев (Санкт-Петербург) Вас развратило самовластье: комментарий
Город трагического империализма: Контекст к тютчевскому стиху . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 272
одного словосочетания в книге Н. П. Анциферова
Олег Лекманов (Москва)
«Душа Петербурга» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 147
«Дразнилка» Тимура Кибирова: материалы для
Александр Долинин (Мэдисон) комментария . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 284
Вран — символ казни (Из комментариев
Барбара Лёнквист (Або)
к «Путешествию в Арзрум во время похода
Путевые записки пленного француза: Россия
1829 года») . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 157
1813–1814 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 289
Борис Егоров (Санкт-Петербург — Таллинн) Anne Lill (Tartu)
Татьяна Кузовкина (Таллинн) Eetos, kхlbelisus ja ausus kreeka tragццdias:
Ю. М. Лотман — Б. Ф. Егоров. Переписка 1 Philoktetese dilemma ja filosoofide arutlused . . . . . . . . . . 298
954–1959 гг. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 169
Екатерина Лямина (Москва)
Сурен Золян (Ереван) Из истории одного мини-жанра . . . . . . . . . . . . . . . . . 311
Опыт семиотического конструирования героя:
Чаренц и Маяковский . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 198 Наталия Мазур (Москва)
«Язык любови тайной»: еще раз об адресатах
Дмитрий Иванов (Тарту) любовной лирики Баратынского . . . . . . . . . . . . . . . . 321
Два лика «романтизма»: Скотт и Байрон в России . . . . . 204
Вера Мильчина (Москва)
Сергей Исаков (Тарту) Шум в московском французском театре (1830):
Неопубликованные стихотворения Б. Вильде французская и русская интерпретации . . . . . . . . . . . . 339
и Б. Нарциссова. Из материалов альбома
Е. Роос-Базилевской . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 213 Андрей Немзер (Москва)
Последние баллады А. К. Толстого . . . . . . . . . . . . . . . 364
Борис Кац (Санкт-Петербург)
«Эх, раз, еще раз…»1: Два мелких прибавления Елена Нымм (Нарва)
к пушкинским штудиям . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 225 Из переписки З. Н. Гиппиус с И. И. Ясинским . . . . . . . 382
8 Содержание Содержание 9

Геннадий Обатнин (Хельсинки) Малле Салупере (Тарту)


Две заметки о локусе и топосе городского текста . . . . . . 393 Шиллер в русской журналистике 1820-х годов . . . . . . . 530
Наталья Осипова (Киров) Вадим Семенов (Нарва)
Толстовский стиль вегетарианских журналов: из Структура и типология русского стиха
наблюдений над литературной периферией . . . . . . . . . 404 в представлении Иосифа Бродского: опыт
реконструкции . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 541
Кирилл Осповат (Москва–Лондон)
Тема и стиль в оде: о нескольких строфах из Людмила Спроге (Рига)
Ломоносова . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 415 Вокруг Блока (Иван Коноплин; Ирина Сабурова) . . . . . 550
Владимир Паперный (Хайфа) Татьяна Степанищева (Тарту)
Гоголь — женоненавистник и женолюб . . . . . . . . . . . . 430 «Ты песен и сатир писать не запрещаешь…»:
Жуковский — организатор литературной жизни . . . . . . 562
Вадим Парсамов (Саратов)
Маргиналии А. С. Шишкова на полях книги Роман Тименчик (Иерусалим)
Жозефа де Местра . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 441 Жуковский у Ахматовой. Фрагмент темы . . . . . . . . . . 573
Лариса Петина (Таллинн) Мариэтта Турьян (Санкт-Петербург)
О книгах кирилловской печати XVI–XVII веков Сцена «Ночь в поле» из «Фауста» Гете
в эстонских собраниях . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 449 в трактовках В. Ф. Одоевского и В. А. Жуковского . . . . 579
Леа Пильд (Тарту) Дарья Хитрова (Чикаго — Санкт-Петербург),
Художник в культурном пространстве Италии: Юрий Цивьян (Чикаго — Рига)
«Итальянские стихи» Блока в контексте поэзии Иллюстрация в роли комментария: «Пиковая
Фета и русских символистов . . . . . . . . . . . . . . . . . . 463 дама» Александра Бенуа . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 587
Мария Плюханова () Татьяна Цивьян (Москва)
Переписка Б. В. Плюханова с Б. Л. Пастернаком Еще раз об окне в «Лизином» тексте
и О. В. Ивинской . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 472 («Беспредметная юность» Андрея Егунова) . . . . . . . . . 607
Елена Погосян (Эдмонтон), Александр Янушкевич (Томск)
Мария Сморжевских-Смирнова (Таллинн) Письма В. А. Жуковского к Р. Р. Родионову:
«Книга любви знак в честен брак»: воспитание опыт предварительного описания . . . . . . . . . . . . . . . 618
чувств молодого царя Петра Алексеевича . . . . . . . . . . 487
Материалы к библиографии профессора
Константин Поливанов (Москва) Л. Н. Киселевой . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 641
«Светлана» Жуковского в «Докторе Живаго»
Пастернака и «Поэме без героя» Ахматовой . . . . . . . . . 497
Павел Рейфман (Тарту)
«Таков прямой поэт…». (О стихотворении
Пушкина «С Гомером долго ты беседовал один….») . . . . 505

Яан Росс (Таллинн — Тарту)


Дерпт глазами Бедекера в 1883 году . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 521
11

Наследница — наставница

Любовь Николаевна Киселева родилась в Тарту.


В XIX столетии, когда Тарту назывался Дерптом, он был едва
ли не самым университетским локусом Российской империи.
То есть городом, чьи облик и дух, повседневная жизнь и истори
ческая судьба более всего определены тем, что здесь учатся, учат
и делают науку.
Подлинно университетскую осанку Тарту гордо держал, и ког
да Эстония впервые стала независимой, и когда была поглощена
Советским Союзом. Держит ее и по сей день, хотя столица Эсто
нии теперь обзавелась своим университетом.
Изрядную и, как правило, весьма значимую часть населения
городов, осмысленно именуемых университетскими, составля
ют пришельцы, которые либо сознательно выбрали универси
тет, либо оказались в  нем, подчинившись силе вещей или воле
слепого случая. Выбрали/оказались, дабы здесь к высокому зна
нию приобщаться (студенты) или к нему приобщать (профессо
ра). И хотя советская система предполагала нивелировку любых
различий, свести на нет особенную, а потому — притягательную,
стать Тартуского университета ей оказалось не по силам. В Тар
ту сохранялись (пусть с неизбежными потерями) старинные тра
диции, под сенью казенного учреждения существовали подлинно
научные школы. В первую очередь — школа Юрия Михайловича
Лотмана, кафедра русской литературы, тогда входившая в состав
филологического факультета. Когда в 1960–80-х годах будущие
филологи-русисты отправлялись в  Тарту (неважно, на много
летнее учение или на трехдневную студенческую конференцию),
в абсолютном своем большинстве они хотели приобщиться к шко
ле Лотмана и его коллег. Это был выбор.
Любовь Николаевна выбирала специальность, но не Alma
mater. Тартуский университет был для нее такой же данностью,
как родной город с его рекой и холмами, смешением архитектур
ных стилей, полуразрушенными храмами, ратушной площадью,
12 Андрей Немзер Наследница — наставница 13

рынком, парковыми мостиками, узкими улочками, почти деревен Л.  Н.  Киселева была (и остается) ученицей Ю.  М.  Лотмана
скими домиками, железнодорожным и автобусным вокзалами… в самом точном смысле слова. Под его руководством она писала
Это был ее университет, хотя, поступая на русскую филологию и диплом («Образ М. М. Сперанского в литературе и публицис
в 1967 году, Л. Н. едва ли предполагала, что четверть века спус тике первой половины XIX века»), и диссертацию («Идея наци
тя будет заведовать этим отделением и возглавлять кафедру Лот ональной самобытности в русской литературе между Тильзитом
мана. Не думала она об этом и в 1970 году, когда, еще не окончив и Отечественной войной (1807—1812)». Обе темы — очень «лот
курса, заняла должность кафедрального лаборанта. мановские», размещающиеся на перекрестье собственно исто
Не только практикующим преподавателям, но и всякому быв рии литературы, политической истории и  истории идей. Заме
шему студенту (если, конечно, он в университете учился, а не толь тим, однако, что сам Лотман разрабатывал подобные сюжеты
ко предавался предписанным доброму буршу утехам) ясно, какую несколько раньше и  несколько позже, а  в 70-е годы занимался
обузу взвалила на себя старшекурсница, вовсе не собиравшаяся преимущественно теоретическими проблемами и  комментиро
сходить с научной стези. Почему она так поступила? Да потому, ванием классических художественных текстов. Ни Сперанский,
что понимала (в отличие от многих коллег), сколь важна для нор ни Сергей Глинка никогда не были его героями — в отличие от
мального хода «учебного процесса» ежедневная, требующая сосре Карамзина (антагониста Сперанского; их идеологическому про
доточенности на «мелочах», изматывающая нервы «техническая тивостоянию посвящена студенческая работа Л. Н.) или Мерзля
работа». Особенно — в содружестве единомышленников, занятых кова. Л.  Н.  занималась не вполне лотмановским «государствен
общим делом, не разделяющих «науку» и «преподавание», озабо ником» и  не вполне лотмановским «архаистом». Уже в  ранних
ченных сохранением культурной традиции и  полноценным вос работах она нащупывала «своих» персонажей, как потом — «свои»
питанием молодых ученых, которым предстоит эту традицию раз повороты как будто бы хорошо изученных литературно-идеологи
вивать. Такой была на рубеже 1960–70‑х годов кафедра русской ческих сюжетов и «свои» обертоны в трудах и судьбах не только
литературы ТГУ  — прежде всего, тщанием Зары Григорьевны «второстепенных» (Шишков, Шаховской, Булгарин), но и вели
Минц и  Юрия Михайловича Лотмана. Они и  разглядели в  сту ких (Крылов, Жуковский) писателей. Конечно, первичным был
дентке Киселевой человека, для которого лаборантство станет не тут присущий каждому квалифицированному историку культу
службой, а служением. Тартуский университет для Л. Н. был фак ры интерес к  «свежему» материалу, но убедительные и  неожи
том жизни, встреча с Учителями — подарком судьбы, согласие сов данные открытия (решения) обуславливались специфичностью
мещать учебу (на самой ответственной ее стадии — работе над дип оптики Л. Н. Шишков занимает ее не как оппонент Карамзина,
ломным сочинением) с лаборантской каторгой — поступком. но как его старший современник, своеобычный «русский путе
В университетские города не только приезжают; из них и уез шественник», Шаховской  — не как передовой боец «Беседы…»,
жают: студенты — окончив курс, преподаватели — когда другой а как «романтический» драматург, «переводчик» «Пиковой дамы»
университет манит их возможностью более полной самореализа на язык театра и один из незадачливых создателей «националь
ции. Любовь Николаевна живет в Тарту. Кафедра русской литера ной трагедии», Булгарин — не как наконец-то оправданный (а то
туры, где она работает уже сорок лет, стала ее судьбой. А ординар и возвеличенный) или вновь поруганный «Видок», но как нетри
ный профессор (с 1992 года) Л. Н. Киселева сыграла решающую виальный военный мемуарист и историк Ливонии.
роль в судьбе того удивительного духовного организма, который, Л. Н. занимают не разрывы и скачки, а прихотливые, трудно
в огромной мере благодаря верности Л. Н. человеческим и про уловимые связи как в  синхронном срезе культуры, так и  в диа
фессиональным установкам ее учителей, и сегодня по праву почи хронии. Отсюда значимость ее уточнений предложенной Тыня
тается «кафедрой Лотмана и Минц». новым и  развитой Лотманом концепции «архаизма и  новаторс
Здесь можно было бы остановиться, предложив читателю углу тва» в  литературе первой четверти ХIX века. Отсюда глубокие
биться в замыкающие наш сборник «Материалы к библиографии наблюдения над «мягкими» трансформациями «карамзинизма»
профессора Л. Н. Киселевой» — бесспорно лучший рассказ о пути при переходе от александровской эпохи к  николаевской в  ста
замечательного ученого (да и о жизни тартуской кафедры русской тье «Карамзинисты  — творцы официальной идеологии (замет
литературы, особенно — в постсоветские годы). Но обратим вни ки о российском гимне)». Отсюда филигранная точность и вдох
мание на несколько сюжетов, взаимосвязь которых позволяет уви новляющая яркость работ о функционировании «сусанинского»
деть цельную, динамично эволюционирующую научную систему, и «мининского» мифов в словесности 1830-х и о не расслышан
неотделимую от неповторимой личности исследователя. ных современниками драматургических опытах (в первую оче
14 Андрей Немзер Наследница — наставница 15

редь статья «Орлеанская дева» В. А. Жуковского как националь И в этом круге текстов опять закономерно возникает фигура
ная трагедия»). Жуковского. Пусть специально «лифляндские» сюжеты Жуков
Отсюда особое внимание к  личности, поэзии, идеологии ского рассматриваются лишь в  двух статьях («Миссия поэта:
Жуковского — самого «неприметного» из великих русских писа В. А. Жуковский — почетный доктор Дерптского университета»,
телей, чьи творческие решения, изменившие самый состав «воз «Воздействие конфессиональной ситуации Лифляндии на позицию
духа» русской словесности, до нынешних времен остаются слабо и творчество В. А. Жуковского»), очевидно, что для Л. Н. Жуков
(коли не сказать — условно) контекстуализированными и прак ский, кроме прочего, — человек, судьба и душа которого связаны
тически не истолкованными. Но о Жуковском речь впереди. с Дерптом.
Читатель наверняка заметит, что в начале «Материалов к библи Жуковский — ускользающий и словно бы (при любых вели
ографии…» преобладают работы по методике преподавания русской чаниях) чуть сомнительный классик; Жуковский  — неизмен
литературы в эстонской школе. Методика — дело, почитающееся ный наставник, учитель, воспитатель, Жуковский — гость Дерп
скучным, вспомогательным. Но Л. Н. не разделяла такого мнения та, города, в котором он искал себе место близ «чужого счастья»,
ни тогда, ни, как легко убедиться, много позднее. Потому и участ города, где случилось самое черное событие его жизни — смерть
вовала в «перестроечных» дискуссиях о том, как учить в эстонской Марии Андреевны Мойер, Маши Протасовой, города, в котором
школе русской словесности (увы, не много пользы те споры при Маша похоронена…
несли). Потому в работах о наследии (и жизненном деле) своего Надо ли удивляться тому, что Жуковский стал любимым
учителя Л. Н. постоянно указывает на неразрывное единство Лот и важнейшим героем Л. Н. Киселевой, центральной фигурой ее
мана-ученого, Лотмана-профессора и Лотмана-наставника (здесь научного мира? (Сопоставимое с Жуковским место в этом мире
уместно напомнить, что последний том его сочинений, составлен занимает, кажется, только учитель Л. Н. – Ю. М. Лотман.) Извес
ный Л. Н. и ее коллегами, называется «Воспитание души»). Пото тно, что историки литературы могут наделять изучаемых писа
му предметом специальных изысканий Л. Н. стала «царская педа телей собственными чертами. Но не менее известно (и, может
гогика». Здесь, разумеется, никак не миновать Жуковского, для быть, более важно), что ученый, особенно если в нем жив «про
которого поэзия и педагогика были если не почти синонимами, то стодушный» читательский инстинкт, выбирает «своего» писа
уж никак не антонимами. «Учительство» — важнейшая личност теля. Л.  Н.  роднит с  Жуковским очень многое: высокий строй
ная черта Жуковского, определившая и ход его жизни, и эволюцию души и  кропотливая педантичность, расположенность к  людям
его поэзии. Из наставничества выросла и наставничеством жила его и  неискоренимый педагогический азарт, толерантность и  неус
великая и злосчастная любовь (сюжет затронут в статье «Проблема тупчивость в  главном, мягкий юмор (чуть приметный в  печат
автоцензуры в переписке В. А. Жуковского и М. А. Протасовой»); ных трудах, но памятный всем, кому доводилось слушать лек
учительство окрашивает его отношения с Пушкиным (Л. Н. откры ции и  доклады  Л.  Н., не говоря уж о  тех, кто сиживал с  ней за
вает важные смысловые обертоны этой, казалось бы, ясной темы одним пиршественным столом) и глубинная строгая серьезность,
в  статье «Пушкин и  Жуковский в  1830-е годы (точки идеологи живой интерес к многоцветью культуры и счастливый дар ощу
ческого сопряжения)»); наконец исполнение педагогической мис щать культуру как смысловое единство, умение писать о разном
сии обусловило особые отношения Жуковского с императорской и в разных жанрах, сохраняя свою не крикливую, «по-жуковски»
фамилией и его сложное положение при дворе, во многом опреде ускользающую, но очевидную для внимательного читателя твор
лило стремление поэта стать идеологом и  историком николаевс ческую индивидуальность.
кого царствования. Но о Жуковском речь впереди. Понятно, почему Л. Н. Киселевой удалось сказать о Жуковс
Наконец, нельзя не указать на работы Л. Н. Киселевой, так или ком так, как о нем прежде не говорилось (здесь, в первую очередь,
иначе связанные с ее городом и краем («Провинция в диаспоре: укажем на работы, в которых открывается трагическая ипостась
случай Тарту», «Эстляндия и Лифляндия — проблема границы»; поэта с  «небесной душой»  — «Байроновский контекст замысла
ныне Л. Н. руководит коллективным проектом «Идеологическая Жуковского об Агасфере» и «Подведение итогов (о поэтическом
география западных окраин Российской империи и ее отражение «памятнике» Жуковского)» — проникновенное прочтение стихот
в русской литературе»), с бытием русской культуры в этом реги ворения «Царскосельский лебедь»). Понятно, почему Л. Н. аргу
оне (публикации из наследия В. В. Шмидт и М. В. Карамзиной, ментировано и требовательно ставит вопрос о пересмотре значе
воспоминания о Т. Ф. Мурниковой и др.); работой Ю. М. Лотма ния Жуковского в истории русской словесности. Понятно, почему
на в Тартуском университете. она сумела выпестовать достойных исследователей творчества
16 Андрей Немзер 17

Жуковского (как, впрочем, и  ученых, успешно занимающихся


другими писателями первой половины XIX века).
Но не менее понятно другое — коллеги и ученики Л. Н. видят
в ней своего «сегодняшнего — филологического — Жуковского». Аркадий Блюмбаум (Санкт-Петербург)
Душа неувядающей кафедры и  многочисленных конференций,
собирающих в  Тарту гостей со всех волостей,  — Любовь Нико
лаевна Киселева продолжает весело и вдохновенно работать. Она
Маргиналия к «Петербургу»:
наверняка одарит нас еще многими неожиданными и убедитель Филадельфийская церковь1
ными решениями новых и «старых» историко-литературных задач.
Она всегда будет нашим верным, надежным и мудрым другом —
недаром носит она свое прекрасное имя. Наш сборник — скром
ный благодарный ответ на то, что сделала, делает и будет делать
Л. Н. Киселева.
Андрей Немзер В финале второй главы «Петербурга» нетрезвый Александр
Иванович Дудкин читает выходцу из мира народного мистициз
ма «Серебряного голубя» Степке полученное из-за границы зага
дочное письмо безымянного революционера-ренегата, наполнен
ное эсхатологическими намеками и указаниями:

Степку взял тогда барин к  себе, на чердак: нехорошее было


у  барина помещение; ну и  жутко барину одному: он и  взял к  себе
Степку; ночевали они там.
Взял он его с собою, пред собой усадил, из чемоданишка вынул
оборванную писулю; и писулю Степке прочел: «Ваши политические
убеждения мне ясны как на ладони: та же все бесовщина, то же все
одержание страшною силой; вы мне не верите, да ведь я то уж знаю:
знаю, что скоро узнаете вы, как узнают многие вскоре… Вырвали
и меня из нечистых когтей».
«Близится великое время: остается десятилетие до начала кон
ца: вспомните, запишите и  передайте потомству; всех годов значи
тельней 1954 год. Это России коснется, ибо в России колыбель цер
кви Филадельфийской; церковь эту благословил сам Господь наш
Иисус Христос. Вижу теперь, почему Соловьев говорил о  культе
Софии. Это  — помните? в  связи с  тем, что у  Нижегородской сек
тантки… И так далее… далее…» Степка почмыхивал носом, а барин
писулю читал: долго писулю читал.
— «Так оно —во, во, во. А какой ефто барин писал?»
— «Да заграницей он, из политических ссыльных» [Белый 1981:
104–105].

В объемной статье, посвященной роману Белого и построен


ной на анализе редакций «Петербурга», Иванов-Разумник осо
бо останавливается на упомянутой в письме Филадельфийской
церкви, позаимствованной, разумеется, из Откровения Иоанна
Богослова. Проанализировав варианты письма в разных редакци
18 Аркадий Блюмбаум (Санкт-Петербург) Маргиналия к «Петербургу»: Филадельфийская церковь 19

ях текста, исследователь обращается к первой версии «Петербур гая несколько вперед, следует отметить, что в центре истолкова
га», которая представляется ему наиболее эксплицировано и чет ния апокалиптических пророчеств, предложенного Тихомировым,
ко артикулирующей заветные мысли Белого: находятся наставления семи Асийским церквям (Откр. 2–3), кото
рые бывший революционер интерпретировал (вполне в духе тра
«Бесовщина» и  «одержание»  — сладострастная жажда чужой диции, у истоков которой стоял Иоахим Флорский, впервые пред
или своей крови в терроризме, и в этом — идея социализма, пере ложивший историософское понимание Апокалипсиса) как семь
шедшая в  эротику. Приближающееся «великое время»  — второе эпох будущего состояния церкви, что, безусловно, объясняет,
пришествие, «эфирное явление» Христа; «начало конца»  — нача почему Филадельфийская церковь в «Петербурге» отнесена имен
ло конца мировой истории, начало хилиазма на земле. И хилиазм но в будущее. Филадельфийская церковь была темой бесед моло
этот — тесно связан с судьбой России; то, что в сиринском и берлин дого символиста и публициста «Московских ведомостей», о чем
ском тексте туманно закрыто символом «Филадельфийской цер Белый не без обстоятельности рассказал в «Начале века»:
кви», здесь было высказано ясно и вполне. Что говорится о церк
ви этой в Апокалипсисе? — «И ангелу Филадельфийской церкви «<…> суть в  том, что корень толкования  — „голоса“, обращенные
напиши: … вот Я  сделаю, что из сатанинского сборища… придут к семи малоазийским церквам, которые — образы церковных эпох:
и  поклонятся пред ногами твоими и  познают, что Я  возлюбил от начала христианства до второго пришествия».
тебя» (III, 7–12). Но теперь мы знаем, что было для Андрея Бело И тут, точно фыркая на себя и отбрыкиваясь от доверия, кото
го 1910–1911  годов «сатанинским сборищем», бесовщиной, одер рое он оказывает мне, юнцу и невежде, он пустился с поджимом бес
жанием; теперь мы видим мысль автора: Россия должна была побе связно доказывать, что каждая эпоха, иль «церковь»,— пророчески
дить и преодолеть социализм, «ложь монголизма» новым духовным показанное будущее, часть которого стала прошлым:
путем [Иванов-Разумник 1923: 149]. — «Нуте,— будто кислый лимон он лизнул,— первая эфесская
церковь — эпоха мучеников; ясно, о чем говорит голос агнца: «Мно
Предложенная интерпретация «Петербурга» как антирево го переносил и имеешь терпение». Говорит о мучениках». <…>
люционного романа не вызывает возражений и на сегодняшний <…> и мелькало мне, до чего произвольно, узко его понимание
день представляется едва ли не банальной2. Тем не менее, ком среди многих прочих; он же, встав и опять залетав пиджаком, уж дое
ментарий, предложенный критиком к образу Филадельфийской хал до феотирской <sic!  — А.  Б.>, четвертой эпохи, мне показывая
церкви, оставляет без ответа вполне резонный вопрос: почему — курносый свой носик; точно с напугом доказывал: феотирской, или
вопреки тексту Апокалипсиса — появление этой церкви отнесено «нашей», церкви преподано: «Только то, что имеете, держите»; и, стало
Андреем Белым или, точнее говоря, автором многозначительного быть, в данном периоде (и он может продлиться столетия) все талан
письма в  будущее? Сопоставление редакций не прояснило неп тливое и новое, движущее вперед,—«от сатаны», а так как ангелу этой
розрачную символику, что, безусловно, заставляет искать интер церкви вдобавок сказано, что, кто будет верен, тому дана будет власть
претирующий данное место другой текст. пасти ослушников «жезлом железным», то, стало быть: остается, сми
Письмо содержит два упоминания религиозных философов, рившись пред самодержавием, пасти, что и делает этот несчастный
охваченных эсхатологическими настроениями на рубеже веков — маньяк, назидая бессильными фельетонами из «Московских ведомос
Владимира Соловьева и Анны Шмидт. На третье, не произнесен тей»; мне открылся ужас его положения: этот насмерть напуганный
ное Белым (по тем или иным причинам) имя, как кажется, ука конспиратор-народоволец, напутав в  политике, создал себе вящую
зывают скупые биографические подробности, характеризующие путаницу произволом истолкованья церквей и вывел из феотирской
автора письма. Этим неназванным третьим автором, к писаниям церкви правую политику: «Держи и сокрушай!» Держит и сокрушает,
которого отсылает загадочное письмо, является бывший полити но не… от Николая II, а… а от… Феотиры: «феотирик», а не политик.
ческий эмигрант, революционер-ренегат, толкователь Открове Поразил и феноменализм в понимании им морали, обществен
ния Иоанна Богослова Лев Александрович Тихомиров, чье имя ности и  партийности; правый  — не потому что «прав» в  существе,
в  последнее время начинает возникать в  исследованиях, посвя а  потому, что себе доказал, что сидит в  феотирской церкви. И, не
щенных «Петербургу»3. выдержав, начал я  возражать: ну, а  будь в  церкви филадельфийс
Белый познакомился с  бывшим народовольцем в  октябре кой, была бы иная мораль?
1901  года, причем поводом к  их встрече и  предметом разгово — «Ну, конечно: только говорить о ней рано, бесплодно, пока не
ров являлся именно Апокалипсис [Белый 1990: 157, 600]. Забе исполнятся сроки».
20 Аркадий Блюмбаум (Санкт-Петербург) Маргиналия к «Петербургу»: Филадельфийская церковь 21

— «А я  именно полагаю, что в  духе вашего же толкования вы тную ему современность с эпохой Фиатирской церкви, которую
должны и заключить, что мы в шестой церкви, которой голос гласит: действительно трактовал как время церковного охранительства8.
«Имя мое новое». Стало быть, всё новое и дерзающее — для нашего В своей работе он указывает на завершенность четвертой, Фиа
времени; с той же «неубедительной» убедительностью я могу дока тирской эпохи, на конец эры благоразумного консерватизма:
зать, что в духе шестой эпохи православное духовенство — самозва
ные иудеи-законники». Где провести приблизительный конец четвертой — Фиатирской эпо
Он <…> сказал с южнорусским акцентом: хи? Быть может, разгадки этого следует искать в России и русской
— «Мое понимание — выверено…» [Белый 1990: 159–160] Церкви. Россия родилась в третью эпоху и принимала оживленное
участие в  четвертой. В  ней особенно типично развилось христиан
Описывая свои разговоры с  бывшим теоретиком террора, ское государство именно с консервативным оттенком Фиатирской
в  целом верно репрезентируя предложенное им истолкование эпохи, как бы усвоив наставление: «Только то, что имеете — держите
Апокалипсиса, а также точно указывая на реальный факт своих пока приду». Это был типичный девиз русской веры, с начала Руси
расхождений с  собеседником4, мемуарист подает данную встре и  до недавнего времени. России было также дано видное участие
чу как столкновение замшелого церковного охранителя, полити в пасении язычников жезлом железным, и долго они сокрушались
ческого ультраконсерватора, «феотирика» Тихомирова и религи перед ней именно, как сосуды глиняные… Думается, что, примени
озного новатора, радикального творца и  провозвестника новой тельно к русской истории, конец четвертого периода можно считать
морали, «филадельфика» Белого. Полемика ведется по поводу около 19-го века, а продолжительность всей эпохи в пять столетий.
идентификации современности в рамках предложенной Тихоми Наше время, кажется, уже несомненно вышло из Фиатирской эпо
ровым историософской интерпретации Апокалипсиса: консерва хи. Шестую же, Филадельфийскую — мы еще очевидно не пережи
тор определяет современность через образ Фиатирской церкви, вали. Таким образом, наше время должно быть отнесено к пятой эпо
новатор — не без вызова и насмешки над испуганным реакционе хе» [Тихомиров 1907: 91–92].
ром — Филадельфийской. Однако острое идеологическое столк
новение «старого и нового» несколько затемняет то, что являлось С современностью Тихомиров  — как имплицитно и  Белый
центральным для построений Тихомирова. Стремясь максималь в  своем романе9  — идентифицирует пятую эпоху, то есть Сар
но дистанцироваться от позиции весьма одиозного (по советс дийскую церковь, время которой он (с прямыми проекциями на
ким меркам) идеолога самодержавия, Белый неточно расставляет современную Россию) характеризует как время «падения», «мер
акценты и не проговаривает того, что следовало бы артикулиро твенности веры», появления Жены Любодеицы («России, изме
вать более отчетливо. нившей Богу» и  «чрезвычайного разгула адских сил» (курсив
В 1907  году Тихомиров трижды5 опубликовал работу «Апо Тихомирова — А. Б.) [Тихомиров 1907.: 95], что со всей очевид
калипсическое учение о  судьбах и  конце мира». Это сочинение ностью соотносится с мотивикой революционной «бесовщины»,
и  следует учитывать при истолковании приведенного в  начале черной мессы и «одержания» в «Петербурге» в целом и в загадоч
данной заметки фрагмента «Петербурга». Можно предположить, ном письме в частности.
что политическое правение Андрея Белого в  1909  году застави Следующей шестой, предпоследней эпохой («эпохой велико
ло его снова обратить внимание на пророчества крайне правого го подъема духа, почти небывалого») Тихомиров считал эру рели
Тихомирова, которые теперь стали достоянием гласности. гиозного «возрождения» [Тихомиров 1907: 93], которая начнется
Характеризуя семь эпох мировой истории, соотнесенных после «сатанинского разгула» Сардийской эпохи. Этим шестым
с Асийскими церквями, упомянутыми в Апокалипсисе, Тихоми этапом станет «светлая Филадельфийская эпоха», Филадельфий
ров аккуратно воздерживается от точных датировок, отделяющих ская церковь  — численно небольшая, бережно и  строго храня
один этап от другого6 (в отличие от Белого, загадочно намека щая «слово Христа» «в годину искушения»10. По мысли Белого,
ющего на значимость 1954  года, или, например, от другого апо Россия, в  которой зародится Филадельфийская церковь, и  ока
калиптика 1900-х гг. полковника Ф.  Бейнингена, на основании жется местом возрождения подлинной религиозности. В письме
скрупулезных вычислений однозначно относившего конец све неизвестного революционера-ренегата автор концентрирует сви
та к 1932–33 гг.7). Тем не менее, определенные временные рамки детельства о наступлении последних времен, причем вводя мно
он все-таки вводит: опубликованный текст не оставляет сомне гозначительную дату «1954» вместе с отсылкой к историософии
ний в том, что Тихомиров отнюдь не идентифицировал ненавис Тихомирова, он конкретизирует свои представления о  времени
22 Аркадий Блюмбаум (Санкт-Петербург) Маргиналия к «Петербургу»: Филадельфийская церковь 23

и последовательности разворачивания апокалиптической драмы. Тихомиров 1997 — Тихомиров Л. А. Религиозно-философские основы истории.
По-видимому, те (вполне реальные) разногласия, о которых упо М.: изд-во журнала «Москва», 1997
минается в  «Начале века», могли быть вызваны, прежде всего, Ljunngren — Ljunngren M. Twelve Essays on Andrej Belyj’s Peterburg. Göteborg, 2009
сроками грядущих событий11, о чем очень осторожно и несколько (Slavica Gothoburgensia 8).
туманно свидетельствует приведенный выше фрагмент мемуаров Vroon — Vroon R. Cycle and History: The Case of Aleksandr Blok’s „Rodina“ // The
Slavic and East European Journal. Vol. 28. No. 3 (Autumn 1984).
Белого, ожидавшего, как известно, в эпоху символистского Sturm
und Drang’а, знаменитых «зорь» весьма скорого свершения апо
калиптических пророчеств. Тем не менее, в  «Петербурге» отне Примечания:
сение времени Филадельфийской церкви в будущее оказывается
в целом весьма близко изначальным построениям Льва Тихоми
1
Благодарю Михаила Безродного, Ксению Кумпан и Илону Светликову за помощь
в работе.
рова, а отнюдь не беловским фантазиям, его интеллектуальным 2
Подобная интерпретация позиции Белого в  эпоху «Петербурга» заставляет
вышивкам по чужой умственной канве. То, что на рубеже 1920– задаться вопросом об адекватности истолкования в романе некоторых лите
30-х гг. Белый представляет «путаницей произвола истолкованья ратурных текстов  — например, с  восторгом прочитанного писателем цик
церквей», было вне всякого сомнения всерьез воспринято писа ла Блока «На поле Куликовом», образность которого возникает не только
телем в эпоху работы над его главным романом. в «Петербурге», но и в публицистике Белого начала 1910-х гг., в частности
в очень важном комментарии к роману, в статье «Лев Толстой и культура»
(«удельные князья арийской культуры» и  т. д. [Белый 1912: 170]). Напри
Литература: мер, в обширной работе, посвященной блоковскому циклу, Г. А. Левинтон
и И. П. Смирнов, привлекая публицистику поэта, интерпретируют основной
Безродный — Безродный М. О «юдобоязни» Андрея Белого // Новое литератур конфликт «На поле Куликовом» как противостояние интеллигенции и наро
ное обозрение. 1997. № 28. да [Левинтон, Смирнов: 73] (с важной оговоркой о «внутреннем» и «вечном»
Бейнинген — Бейнинген Ф. К. «Бодрствуйте! Се гряду скоро». Второе пришествие характере конфликта; о поэтике повтора и «вечного возвращения» в цикле
Спасителя в 1932–33 году. (Пророчество и история). СПб., 1906. Вып. 1–2. «Родина», куда позднее Блок включил «куликовские» стихи, см.: [Vroon],
Белый 1912  — Белый А.  Лев Толстой и  культура // О  религии Льва Толстого. [Йованович]). Это истолкование вызвало резкую критику Д. Е. Максимова
М., 1912. во втором издании его книги о Блоке [Максимов: 366]. Между тем, «куликов
Белый 1981 — Белый А. Петербург. Роман в восьми главах с прологом и эпило ская» образность мелькает в черносотенных откликах на ситуацию, порож
гом. Л., 1981. денную русско-японской войной и  революцией 1905 года, что следует, по-
Белый 1990 — Белый А. Начало века. М., 1990. видимому, учитывать при реконструкции контекста стихов Блока и романа
Блок 1997а — Блок А. А. Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. М., 1997. Т. 2. Белого, а также их расово-политического подтекста. Так, в 1906 году извест
Блок 1997б — Блок А. А. Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. М., 1997, Т. 3. ный ультраправый публицист Георгий Бутми писал: «Народ помнил, как во
Бутми — Бутми Г. Россия на распутьи. Кабала или Свобода? СПб., 1906. время княжеской междоусобицы, начавшейся после смерти Ярослава, Тата
Иванов-Разумник — Иванов-Разумник. Вершины. Александр Блок. Андрей Белый. ры легко покорили Русь под свое иго. Помнил тяжесть этого ига, а  также
Пб., 1923. то, как трудно и медленно Московские князья, Иван Калита и его преемни
Йованович — Йованович М. Миф о «вечном возвращении» в разделе «Родина» Алек ки собирали Русскую Землю, которую теперь хотят расчленить разные ино
сандра Блока // Cahiers du monde russe et soviétique. 1984. V. 25. No. 1. родцы. А когда собрали Землю, то уже не страшны оказались Татары, и внук
Левинтон, Смирнов — Левинтон Г. А., Смирнов И. П. «На поле Куликовом» Блока Ивана Калиты, Дмитрий Донской, 8 сентября 1380 года в страшной битве,
и памятники Куликовского цикла // ТОДРЛ. 1979. Т. XXXIV. именуемой Мамаевым побоищем, впервые разбил Татар на Куликовом поле
Максимов — Максимов Д. Поэзия и проза Ал. Блока. Л., 1981. (у впадения реки Непрядвы в Дон). Хотя эта битва не освободила еще Руси
Нилус — Нилус С. Близ есть, при дверех… О том, чему не желают верить и что от Золотой Орды, но научила татар бояться Русских» [Бутми: 33]; и далее:
так близко. М., 2004. «И только тогда, когда все русские люди, великие и малые, сплотятся в строй
Светликова 2008 — Светликова И. Кант-ариец и Кант-семит у Белого // Новое ном порядке, ими же свободно установленном, вокруг Державного Хозяина
литературное обозрение. 2008. № 93. Земли Русской, — тогда от наших сомкнутых рядов отпрянут внешние вра
Светликова 2009 — Светликова И. Из наблюдений над «Петербургом»: прототипы ги и внутренние супостаты — подобно тому, как некогда на Куликовом поле
Аполлона Аполлоновича // BOPEAΣMOI. Alexandro Verlinsky quinquagenario несметные полчища Татар отпрядали от сомкнутых дружин Дмитрия Донско
discipulorum munusculum. Petropoli, MMIX (в печати). го» [Бутми: 37]. Антиинтеллигентская семантика «На поле Куликовом» пере
Спивак — Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. М., 2006. секается с  антиреволюционными мотивами «Города» через занятную авто
Тихомиров 1907  — Тихомиров Л.  Апокалипсическое учение о  судьбах и  конце цитату (значение автоцитации для цикла «Родина» отмечено в [Vroon: 349];
мира // Христианин. 1907. № 9. [Йованович: 69 ff.]). Так, строки И, к земле склонившись головою, / Говорит
24 Аркадий Блюмбаум (Санкт-Петербург) Маргиналия к «Петербургу»: Филадельфийская церковь 25

мне друг: «Остри свой меч, / Чтоб недаром биться с татарвою, / За святое 10
Учитывая антисемитские подтексты «Петербурга» ([Безродный 1997]; [Свет
дело мертвым лечь!» [Блок 1997б: 171] являются реминисценцией стихот ликова 2008]; [Ljunggren 2009: 63–71], см. также [Спивак 2006: 324–334]),
ворения «Еще прекрасно серое небо…», написанного на следующий день пос необходимо отметить, что эпоха Филадельфийской церкви характеризуется
ле обнародования манифеста 17 октября: Тогда алея над водною бездной, / Тихомировым как время «обращения Израиля ко Христу, о чем так положи
Пусть он угрюмей опустит меч, / Чтоб с дикою чернью в борьбе безнадеж- тельно говорит ап. Павел», что позволяет несколько скорректировать предло
ной / За древнюю сказку мертвым лечь [Блок 1997а: 118]. Иначе говоря, женное Ивановым-Разумником истолкование «сатанинского сборища» как
«латник в черном» с крыши Зимнего дворца, символический рыцарь, защи прозрачного символа социализма и революции: «В 7-й главе Апокалипсиса
щающий монархию от «черни», превращается Блоком в древнерусского вои отмечено отдельное видение, которое происходит после того, как снята шес
на, спасающего Русь от инородцев. тая печать и до снятия седьмой печати, то есть, стало быть, относится к Фила
3
Интересом к проблеме «Белый и Тихомиров» я обязан И. Светликовой, обратив дельфийской эпохе. В этом видении — кладется печать на челах рабов Божи
шей мое внимание на значимость фигуры бывшего народовольца для идей их изо всех колен Израилевых. Отсюда можно видеть, что иудеи, называемые
ного мира «Петербурга». О  Белом и  Тихомирове см.: [Светликова 2009], в этом месте „сатанинским сборищем“, играли вообще какую-то роль в деле
[Ljunggren: 155–156]. Сатаны. Побежденные великой нравственной силой Филадельфийской Цер
4
Определившиеся уже к ноябрю все того же 1901 года, как отмечает А. В. Лавров кви, они обращаются ко Христу, но в этнографическом смысле не поголовно,
в комментариях к «Началу века» [Белый 1990: 600]. а лишь те, которые запечатлены печатью Божией. Придут, сказано, „из сбо
5
Сокращенный вариант появился в первом номере «Миссионерского обозрения», рища“, а не все „сборище“» [Тихомиров 1907: 96].
более полный текст ([Тихомиров 1907]) — в девятом номере журнала «Хрис 11
Ср. в более позднем сочинении Тихомирова: «Филадельфийская церковь живет
тианин», выходившего в Сергиевом Посаде (протестантский журнал с ана уже близ конца мира» [Тихомиров 1997: 571].
логичным названием в эти же годы публикуется в Петербурге). Кроме того,
исследование вышло отдельной книжкой в  том же Сергиевом Посаде (это
издание осталось мне недоступным). Помимо данного текста, Тихомиров
изложил свое понимание Апокалипсиса в  обширном сочинении 1910-х  гг.
«Религиозно-философские основы истории», а  также в  повести «В послед
ние дни (эсхатологическая фантазия)», написанной уже после прихода к влас
ти большевиков.
6
«Ни для одной из эпох нельзя установить точных границ, отделяющих ее от пре
дыдущей и последующей. Эпоха выражает собой некоторый преобладающий
тип, некоторый дух христианского человечества, который не сразу возникает,
не сразу изменяется, и не по всем местностям в одинаковой степени и одно
временно. Поэтому в то время, когда в одних местах еще продолжается дух
прежней эпохи, в других уже развился иной дух. Поэтому эпохи, если брать
весь мир, как бы захватывают одна другую, и, следовательно, лишь прибли
зительно могут быть отделены одна от другой по десятилетиям и даже сто
летиям» [Тихомиров 1907: 83]
7
См., например [Бейнинген 1906].
8
«Наставление же, даваемое в  эту эпоху Церкви, по-видимому, предостерегает
против искания „новшеств“, как бы напоминая, что раскрытие Истины уже
закончено раньше, так что дальше в  этом отношении идти некуда. Такой
смысл, по-видимому, имеют слова: „Только то, что имеете — держите, пока
приду“. Может быть, попытки нового изъяснения христианства в то время
или с того времени становятся уже опасным обманом „Сатанинских глубин“»
[Тихомиров 1907.: 90–91]
9
В отличие, например, от устрашенного современностью Сергея Нилуса, также
находившегося под влиянием историософии Тихомирова и полагавшего, что,
«нашему времени» соответствуют эпохи двух последних церквей Апокалипси
са — Филадельфийской и Лаодикийской, причем время Лаодикийской церк
ви он связывал с наступлением «сатанинской» демократии [Нилус 2004: 291].
Именно паническое переживание современности как самых «последних вре
мен» приводит публикатора «Протоколов Сионских мудрецов» к представ
лению о дьяволе как о «близкой политической возможности».
26 Что (не) нравится дамам неизвестный читательский отзыв 27

tre, et qui voyagent sans cesse avec lui, il est joint une nouvelle promeneu
se, vous leur dites d’aller se promener, et bon voyage. Mais ces contes de
русая коса et юродивый, dont aucun ne sort du trivial et du commun, le
Алина Бодрова (Москва) ton, les pensées, surtout le dernier dont le style a tout les charmes du dia
lecte petit-Russien, je ne sais si je dois attribuer à  l’heure avancée de la
Что (не) нравится дамам: nuit l’effect saporifique qu’il a produit sur moi. Ce que je sais c’est qu’après
cela j’ai encore écrit une lettre jusqu’à trois heures. Mais dans Русcая коса
неизвестный читательский отзыв il y a un endroit qui est magnifique, plein de gout et de charme, je vous
о «Северных цветах на 1827 год»1 conseille de le lire, je ne sais s’il vous plaira autant; l’endroit où Madame
prie Monsieur de passer dans le cabinet, où elle achève sa toilette et où il la
dépeint. Le reste d’une banalité, d’un ennui mortel et sans exemple. Pensée
de Вяземскiй tombant à flasque, traité de peinture assommant et le por
trait d’un сахарный мальчикъ, ci joint какъ размазня, et enfin lettres de
Среди рабочих материалов И. Н. Медведевой-Томашевской, соб Батюшковъ. Je conçois bien que votre mari a raison de parler dans une char
ранных ею при подготовке двухтомного собрания стихотворений mante epître très bien faite, très animée, contre les langoureux rêveurs, sou
Е. А. Баратынского ([Баратынский]) и сохранившихся в семейном pireurs, contemplateurs et songe-creux de tout genre en fait de poêtes sen
архиве, значится машинописная копия «Письма неустановленного timentaires, et qu’il n’y a rien d’aussi mauvais que toute cette enluminure
лица к неустановленному лицу с обращением „Анастасия“ с упо prosaïque, mais s’il est possible il est encore plus insupportable de lire dans
минанием о Е А. Баратынском, К. Н. Батюшкове, Ф. Н. Глинке, un pays où ce genre de littérature domine, après les relations poëtiques des
Ободовском, А.  С.  Пушкине», которое предположительно дати étrangers, Staël, Goethe etc., sur l’Italie, des lettres écrites en style d’affai
ровано 1830-ми гг. (ОР РГБ. Ф. 645. Карт. 25. № 10). res et de gazette, et qui semblent partir d’un de ces nombreux jeunes gens
Содержание письма позволяет существенно скорректировать attachés à la diplomatie et autres voyageurs que l’on voit à l’étranger, qui
архивное описание. Адресовано послание, несомненно, Настасье sont ce qu’il y a de plus recommandable en fait de prose. Pour la poësie, il
Львовне Баратынской, жене поэта, в числе писем к которой обна y a encore l’inévitable Глинка qui a encore écrit un songe dans le genre de
ружился и его оригинал (ПД. Ф. 33. Оп. 1. № 77 (ст. шифр 21736). la réalité de Воздвиженiе Креста et un Глинка d'un autre nom qui l'a imi
Л. 41–42), а написано оно было, по всей видимости, весной или té dans Августъ мѣсяцъ; quelqu'un qui a trés mal traduit Lamartine; un
в начале лета 1827 г. — ибо заключает подробный и пристрастный autre aussi mal traduit Schiller, et deux abominables imitations de Schiller
отклик на новую книжку альманаха барона Дельвига «Северные et Muellner, d’Ободовскiй qui paraît tomber comme les autres ce qui est
цветы на 1827  год», появившуюся в  московских книжных лав dommage, l’idille dans les vers à la Воейковъ de Дельвигъ; des fragments
ках в начале апреля2: de poëme de Пушкинъ dont on a à satiété, surtout cette lettre de Татьяна
où j’ai remarqué ces vers magnifiques
Je vous prie, chère Nastasie, de demander à votre soeur, exactement l’adresse Была бы вѣрная супруга
de Tagliaferi. J’ai toujours oublié de le faire et toutes choses mûrement reflé И добродѣтельная мать;
chies, je crois que c’est à votre conversation, aussi instructive, que morale et quelques завыванья dans le genre de l’actrice Семенова. Ceci c’est ce
que je dois cette distraction. Plaisanterie à part, faites moi le dire par quel qu’il y a de plus ennuyeux. Outre cela, le tout excepté, deux ou trois pièces
qun de vive voix. Je vous renvois ce petit almanach. Il me paraît qu’il est de M. Барат. et l’épître de Пушкинъ qui est vraîement intéressante, et des
bien audessus de tous ceux qui ont paru jusqu’à present pour ce qui distin sentiments frais et partants du coeur, excepté cela, le tout, je dis empreint
gue les almanachs des autres livres l’édition, reliure etc. rien ou peu à redi de sceau de la médiocrité; cela ne m’a inspiré aucun enthousiasme: comme
re de ce coté; mais pour ce qui distingue les bons livres des almanachs, je dit quelqun: не интересно.
crois qu’il est encore audessous. En prose Глинка a en encore fait deux pie
ces; eh bien, c’est tout dire on sait à quoi s’en tenir avec lui du moins et ce Прошу вас, дорогая Настази, узнать у  вашей сестры точный
que c’est comme qui dirait le маклеръ est venu chez moi avec un livre; on адрес Тальяфери. Я  вечно забываю это сделать и, поразмыслив
sait ce qui peut s’y trouver, sans avoir besoin d’en dire plus; quand vous хорошенько, полагаю, что причина такой моей рассеянности — бесе
avez lu ces mots de feuilles jaunes de l’automne, et que vous avez appris ды с вами, столь же поучительные, сколь и душеполезные. Оставив
qu’à ce grand nombre d’aimables dames que Глинка feint de ne pas connaî шутки, впрочем, прошу сообщить мне его через кого-нибудь.
28 Алина Бодрова (Москва) Что (не) нравится дамам неизвестный читательский отзыв 29

Возвращаю вам этот небольшой альманах. Как мне показалось, он подражания Шиллеру и  Мюльнеру Ободовского, который, кажется,
много выше являвшегося у нас до сих пор в том, что отличает аль опустился, как и остальные, что досадно; идиллия в стихах à la Воей-
манахи от прочих книг: печать, переплет etc.  — в  этом отношении ков, принадлежащая барону Дельвигу; отрывки из поэмы Пушкина —
не к  чему или почти не к  чему придраться; но в  том, что отлича которою мы уже сыты, особенно этим письмом Татьяны, где мною
ет от альманахов хорошие книги,  — в  том, я  полагаю, он еще мно были отмечены два прекрасных стиха:
го им уступает. Была бы верная супруга
В прозе Глинка поместил еще две своих пьесы, что ж, этим все И добродетельная мать;
сказано — с ним всегда ясно, чего от него можно ждать, это словно — и завыванья в духе актрисы Семеновой. Вот самое тоскливое.
сказать: маклер пришел ко мне с книгой; знаешь все, что может там Помимо этого, все, исключая две или три пьесы Г. Барат<ынского>
быть, без всякой необходимости читать дальше, когда прочтешь эти и  послания Пушкина, которое по-настоящему интересно и  полно
слова о желтых осенних листьях, а когда вы узнаете, что к велико свежими, сердечными чувствами, исключая это, все остальное мож
му множеству прелестных дам, которых Глинка притворно называет но назвать носящим печать посредственности; оно не внушило мне
незнакомками и которые беспрестанно сопровождают его в странс никакого энтузиазма, как сказал некто: не интересно3.
твиях, прибавлена еще одна, вы им велите отправляться на задуман
ную прогулку и пожелаете счастливого путешествия. А эти повести Круг московских светских знакомых Н. Л. Баратынской-Эн
Русая коса и Юродивый, — ни одна из них не поднимается над зауряд гельгардт и  ее младшей сестры Софьи Львовны никогда специ
ным и обыкновенным, и по тону, и по мыслям, особенно вторая, чей ально не изучался; имеющиеся сведения о нем недостаточны, что
стиль исполнен прелестей малороссийского наречия, — уж не знаю, бы установить имя отправителя этого письма, посланного вместе
приписать ли снотворное действие, ею на меня произведенное, позд с прочитанным альманахом4. Единственное, что можно утверждать
нему часу. Зато точно знаю, что после этого меня увлекло сочинение почти наверняка: автор этого отклика — дама, хорошо знакомая
письма — до трех часов ночи. А в Русой косе есть одна сцена совер с сестрами Энгельгардт и замечательно осведомленная как в оте
шенно великолепная, полная вкуса и очарования, советую вам ее про чественной, так и  иностранной литературе, к  которой она, судя
честь, но не знаю, понравится ли она вам столько же, — сцена, когда по этому письму, проявляет незаурядный для женщины интерес.
героиня приглашает героя к себе в кабинет, где она заканчивает свой Не оставляя надежды в  дальнейшем установить имя неизвест
туалет и где он ее описывает. Все прочее — банальность, смертель ной корреспондентки Настасьи Львовны, обратимся к собственно
ная и беспримерная скука. Плоские мысли Вяземского, скучнейший содержательной стороне ее отклика, который ценен прежде всего
трактат о живописи и портрет какого-то сахарного мальчика, при сем как редкое свидетельство о непосредственных читательских оцен
прилагаемый — как размазня, и, наконец, письма Батюшкова. Реши ках, принадлежащих важнейшему лицу среди аудитории альма
тельно соглашусь с вашим мужем, который в своем прелестном пос наха — светской даме.
лании, очень складно написанном, очень живом, порицает унылых Отзыв неизвестной приятельницы Н. Л. Баратынской оказал
мечтателей, воздыхателей, созерцателей и фантазеров всех родов, что ся куда суровее по отношению к альманаху Дельвига, чем откли
подвизаются в качестве сентиментальных поэтов. Ничего нет хуже ки его присяжных рецензентов в «Северной пчеле»5, «Московс
всех этих прозаических миниатюр, но если такое вообще возможно, ком телеграфе»6 и «Московском вестнике»7. «Северные цветы на
то еще невыносимее — в стране, где господствует этот жанр литера 1827 год» в печати были объявлены не только «лучшим и прият
туры, — после всех поэтических рассказов об Италии иностранцев, нейшим поздравительным букетом» к празднику Пасхи (Сомов,
Сталь, Гете etc., читать письма, написанные слогом канцеляриста или № 40), но и «лучши [м] из Альманахов, выходящих ныне в России»
газетчика, которые, кажется, вышли из-под пера какого-нибудь оче (Вяземский. С. 81). Да и едва ли можно было оспоривать достиже
редного юноши, служащего при дипломатической миссии, или путе ния Дельвига-издателя, напечатавшего в одной книжке пушкин
шественника, которых часто встречаешь за границей. И это — луч ские «19 октября 1825 года» и «К***» («Я помню чудное мгнове
шее из всего отдела прозы. нье…»), «Рыбаков» Н. И. Гнедича, собственную идиллию «Друзья»
В поэтической части — все тот же неизбежный Глинка, который и послание Баратынского «Богдановичу».
сочинил очередное видение в роде Воздвижения Креста, и еще одна Поэтический отдел альманаха заслуженно хвалили все рецен
копия Глинки — с другим, впрочем, именем, который подражает ему зенты  — в  отличие от неизвестной строгой читательницы, спе
в Августе месяце; некий очень плохой переводчик Ламартина, еще кто- циальной похвалы которой удостоились лишь программное сти
то, очень скверно переведший Шиллера, и также два отвратительных хотворение Баратынского «Богдановичу» (бывшее предметом
30 Алина Бодрова (Москва) Что (не) нравится дамам неизвестный читательский отзыв 31

подробного разбора во всех без исключения печатных откликах8) <…>


и пушкинское послание «К***»9. Показателен ее резкий отзыв об Я вошел… Графиня стояла еще пред зеркалом в  голубом сит
отрывках из «Онегина» (в альманахе были напечатаны «Пись цовом капоте с длинными рукавами <…>. <…> Вытертые, но еще
мо Татьяны» и  «Ночный разговор Татьяны с  ее няней»), будто не высохнувшие волосы спускались со всех сторон длинными, гус
в пику критикам-мужчинам, услышавших в них «женский голос тыми и  реденькими кистями… Лице, то закрывалось, то открыва
гибкий и  свежий» (Вяземский. С.  87), «детскую откровенность лось крайними локонами, смотря по тому, как восковые ручки
юного сердца девичьего» (Сомов, № 39). Неприязненные харак закидывали их назад, или, упругие, принимали они прежнее поло
теристики «Онегина», сообщенные конфиденткой Н. Л. Баратын жение… Иногда сверкали сквозь них пронзительные голубые гла
ской, кажется, сродни выразительному молчанию о пушкинских за… Только задняя коса оставалась на своем месте. Половина голо
произведениях рецензента «Московского вестника»10 и, вероятно, вы озарялась солнечными лучами, которые прокрадывались сквозь
могут свидетельствовать о принадлежности автора письма к это малиновые занавески, и наводили то свет, то тень на свежее, про
му кругу московской читающей публики. Так, Рожалин подробно хладное лице. <…> она была очаровательна. <…> Я весь трепетал
разобрал стихотворение Дельвига «Друзья», специально похва <…> (С. 58–61).
лил гнедичевых «Рыбаков» и переводы сербских песен Востокова,
подробно откликнулся на послание «Богдановичу», но не удосто Читательский выбор знакомицы Н.  Л.  Баратынской нельзя
ил вниманием ни одно пушкинское сочинение11. счесть необоснованным — этот фрагмент, при его стилистическом
Сближает рецензию Рожалина и приведенный выше эписто несовершенстве, действительно выделяется на фоне всей повес
лярный отклик специальное внимание к переводным пьесам12 и, ти: схематичность неестественных диалогов здесь уступает место
в особенности, к переводческим опытам П. Г. Ободовского, помес неподдельной чувственности описания13. Между тем невысокая
тившего в  «Северных цветах» подражание Шиллеру  — «Вели оценка погодинского сочинения в целом (как сказано в письме,
чие мира» и  «Отрывок из Мюльнеровой трагедии Die Schuld». оно «не поднимается над заурядным и обыкновенным, и по тону,
Впрочем, к «отвратительным переводам» Ободовского Рожалин и по мыслям») близка к общему голосу критики, отмечавшей, что
был куда снисходительнее, хотя и настойчиво критиковал их за в повести «нет ничего весьма замечательного» (Вяземский. С. 84),
несходство с  подлинником и  неудачный, по его мнению, выбор что «происшествие сие очень просто и не отличается заниматель
стихотворного размера. ностию», а «слог довольно хорош, но подслащен забытыми уже
Не менее любопытен строгий разбор отдела прозы, открывав у нас нежностями» (Сомов, № 38).
ший отзыв о «Цветах» неизвестной читательницы. Журнальные Вторая повесть, упомянутая корреспонденткой Н. Л. Баратын
рецензенты, которые единодушно отмечали превосходство поэти ской,  — «Юродивый» Байского-Сомова  — удостоилась снисхо
ческих «цветов» над альманашной прозой, по выражению Вяземс дительно-положительных отзывов рецензентов, которые, однако,
кого, «все еще худо цветущей и напоминающей песню: Ах! как бы были склонны видеть в ней анекдот, больше напоминающий сцены
на цветы, да не морозы» (Вяземский. С. 86), все же нашли нема из вальтер-скоттовских романов, чем писанный «с природы»14.
ло сочувственных и  одобрительных слов в  отношении вкладчи Отзыв о  сочинениях постоянного альманашного вкладчи
ков этого раздела. В то же время неизвестная дама рекомендовала ка Ф. Н. Глинки15, в котором резко заострена мысль об утомля
Настасье Львовне лишь одна сцену, выделенную во всем проза ющем однообразии его произведений, по существу не отличал
ическом отделе, — кульминационный эпизод повести Погодина ся от, конечно, более мягких по тону откликов рецензентов на
«Русая коса», «когда героиня приглашает героя к себе в кабинет, «Чудесную сопутницу» и «Осенние дни». Рецензируя первую из
где она заканчивает свой туалет»: его прозаических пьес, Сомов задавался риторическим вопросом:
«Кто не узнает в ней <чудесной сопутнице> — мечтательности,
В девичьей говорят мне, что графиня недавно вышла из ванны а в Сочинителе — любезного Автора Опыта Аллегорий?», а крат
и  принять меня, вероятно, не может. Между тем раздался голос кая характеристика второго отрывка по своей выразительности
из ближайшей комнаты: «<…> Ах, подите, подите сюда поскорее, не уступает известным отзывам Дмитриева о баснях графа Хвос
прочтемте вместе… Нет, нет, погодите одну минуту… теперь гото това: «Осенние дни, Ф. Глинки, приятно напоминают его же пье
ва… пожалуйте…» сы <…>» (Сомов, № 38).
Я вошел… <…> Я не могу продолжать: у меня голова закружи Отличает отклик корреспондентки Н. Л. Баратынской ее рез
лась, кипит внутри… кая критика прозы «нехудожественной»: беспримерно скучны
32 Алина Бодрова (Москва) Что (не) нравится дамам неизвестный читательский отзыв 33

ми кажутся ей и «Выдержки из записной книжки» Вяземского, Литература:


и статья В. И. Григоровича «О состоянии художеств в России»16,
и редкая публикация прозы Батюшкова — его «Письмо к С. из Барсуков — Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 2. СПб., 1888.
Готенбурга. Июня 19, 1814  года», которое, по мнению того же Баратынский — Баратынский. Полн. собр. стих.: В 2-х т. [Л.], 1936.
Боратынский — Боратынский Е. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 2. Ч. 1: Стихотво
Сомова, «имеет не одно то достоинство, что написана Батюшко
рения 1823–1834 гг. М., 2002.
вым» (Сомов, № 38). Но наибольшее раздражение неизвестной
Вацуро — Вацуро В. Э. «Северные цветы»: История альманаха Дельвига — Пуш
читательницы вызвали опубликованные без подписи «Отрыв кина. М., 1978.
ки писем из Италии» В.  А.  Перовского, критикой встречен Виролайнен — Виролайнен М. Н. Молодой Погодин // Погодин М. П. Повести.
ные вообще благосклонно, как и  предыдущая его публикация Драма. М., 1984. С. 3–18.
в  «Северных цветах на 1825  год». Рецензенты альманаха отда Зыкова, Сайкина — Зыкова Г. В., Сайкина Н. В. Рожалин Николай Матвеевич // Рус
вали должное «приятному <…> слогу и  остроумным замечани ские писатели. 1800–1917. Биограф. словарь. Т. 5: П-С. М., 2007. С. 318–320.
ям» автора (Сомов, № 38), восхищались «легкою свободою слога Летопись — Летопись жизни и творчества Е. А. Боратынского / Сост. А. М. Пес
не принужденного и более умно-светского, чем учено-авторско ков; текст подгот. Е. Э. Лямина и А. М. Песков. М., 1998.
го» (Вяземский. С. 84) — в разительном отличии от московской Мазур — Мазур Н. Н. Пушкин и «московские юноши»: вокруг проблемы гения
знакомой Настасьи Львовны, бранившей Перовского, авторство // Пушкинская конференция в  Стэнфорде, 1999: Материалы и  исследова
ния. М., 2001. С. 54—105.
которого ей, очевидно, было неизвестно, за «слог канцелярис
Масанов  — Масанов И.  Ф.  Словарь псевдонимов русских писателей, ученых
та или газетчика». Да и прочие прозаические пьесы: «Примеча и общественных деятелей: В 4 т. Т. 1. М., 1956; Т. 4. М., 1960.
тельный слепой» А.  Д.  Илличевского и  «Развалины Альмода Попкова — Попкова Н. А. «Московский вестник»: Журнал, издаваемый М. Пого
варские» Ф. В. Булгарина, не удостоившиеся внимания строгой диным. 1827–1830: Указатель содержания. Саратов, 1991.
читательницы, не были печатно оценены столь низко, если не ППК-1 — Пушкин в прижизненной критике. 1820—1827. СПб., 2001.
считать резкого выпада Вяземского в адрес Булгарина и похва ППК-2 — Пушкин в прижизненной критике. 1828–1830. СПб., 2001.
лившей его «Северной пчелы». Синявский, Цявловский — Пушкин в печати, 1814—1837: Хронол. указ. произве
Отклик на «Северные цветы» неизвестной знакомицы дений Пушкина, напечатанн. при его жизни / Сост. Н. Синявский и М. Цяв
Н.  Л.  Баратынской  — красноречивый ответ жалобам «на равно ловский. М.,1938.
душие русских женщин» к отечественной литературе, будто бы
преждевременное возражение на ироничные рассуждения о пре
красных читательницах в  еще не напечатанной к  тому време Примечания:
ни Третьей песни «Онегина». Этот отзыв заставляет вспомнить 1
Приношу самую искреннюю благодарность Е.  Э.  Ляминой и  Н.  Н.  Мазур за
и другое пушкинское суждение о женских литературных мнени
полезные замечания при подготовке статьи.
ях, напечатанное в числе «Отрывков из писем, мыслей и замеча 2
«Московские ведомости» объявили о продаже «полученны[х] с последнею поч
ний» в следующих «Северных цветах»: тою из С.-Петербурга» «Северных цветов» 6 апреля (Московские Ведомости.
1827. № 28, 6 апреля. С. 1173; в Петербурге альманах продавался уже 29 мар
Жалуются на равнодушие русских женщин к  нашей поэзии, пола та — см. [Синявский, Цявловский: 42]. Верхней границей датировки, по всей
гая тому причиною незнание отечественного языка: но какая же дама видимости, следует считать время отъезда Баратынских в Мару, последовав
не поймет стихов Жуковского, Вяземского или Баратынского? Дело шего во второй половине июля 1827 г. (ср. [Летопись: 196], а также помету
в том, что женщины везде те же. Природа, одарив их тонким умом в альбоме Н. А. Баратынской при записи стихотворения «Мара» («Судьбой
и  чувствительностию самой раздражительною, едва ли не отказа наложенные цепи…») — «Мара. 1827. Juillet» [Боратынский: 185]). О подго
товке альманаха и его участниках см. [Вацуро: 74–107].
ла им в чувстве изящного. <…> Вслушивайтесь в их литературные 3
Текст письма печатается по автографу (ПД. Ф. 33. Оп. 1. № 77. Л. 41–42) с сохра
суждения, и  вы удивитесь кривизне и  даже грубости их понятия…
нением особенностей авторского правописания; курсивом в переводе выде
Исключения редки (XI, 52). лены слова, написанные в оригинале по-русски.
4
Записка набросана весьма небрежно, на обрывке четвертушки листа, сложенной
Несмотря на излишнюю резкость и чрезвычайную строгость пополам; несколько начальных строк записки перечеркнуты.
суждений корреспондентки Н.  Л.  Баратынской, ее вполне раз 5
Северные цветы, на 1827 год, изданные Бароном Дельвигом // Северная пче
вернутая рецензия на альманах Дельвига представляется скорее ла. 1827. № 38, 29 марта; № 39, 31 марта; № 40, 2 апреля; автор неподписан
таковым исключением. ной газетной рецензии  — О.  М.  Сомов (см. [ППК–1: 460]). Далее ссылки
34 Алина Бодрова (Москва) Что (не) нравится дамам неизвестный читательский отзыв 35

на этот отклик даются сокращенно: Сомов  — с  указанием номеров «Север 13


Об автобиографическом подтексте повести см.: [Барсуков: 306–309]; [Виро
ной пчелы». лайнен: 7].
6
Астраханская Флора  — Литтературный Музеум  — Северные цветы (Статья 14
См. ироничные замечания Рожалина: «Ежели случай с Юродивым есть точно
2-я) // Московский телеграф. 1827. Ч. 16. № 13. Отд. 1. С. 81–91; подпись: Малороссийская быль, то читателям занимательно будет встретить в  дейс
Ас. Рецензентом альманахов в  «Телеграфе», 13-я книжка которого вышла твительности сцены романов Вальтера Скотта: они верно вспомнят подоб
к  13  августа (см. Московские ведомости. 1827. № 65, 13 августа. С.  2547), ные в Антикваре и Таинственном Карле» (Рожалин. С. 379).
был П. А. Вяземский (см. [ППК–1: 460]). Далее: Вяземский — с указанием 15
Не нравились корреспондентке Н.  Л.  Баратынской и  его поэтические опы
страницы. ты: «очередным видением» «неизбежного Глинки», по всей видимости, был
7
Северные цветы на 1827 год. Изданы Бароном Дельвигом // Московский вес назван «восточный аполог» «Нетленные глаза». Не меньшей критике был
тник. 1827. Ч. 3. № XII. С. 371–380; подпись: –ин; номер вышел к 25 июня подвергнут и А. Н. Глебов, автор аллегорической зарисовки «Август месяц»
(см. Московские ведомости. 1827. № 51, 25 июня. С.  2034). Журнальный (обнаруживающей, как кажется, интересные переклички с «Осенью» Бара
отклик принадлежал, по всей видимости, Н. М. Рожалину (далее сокращенно: тынского), в  которой строгая читательница увидела подражание сочините
Рожалин — с указанием номера страницы), который фактически был редак лю «Опыта аллегорий».
тором «Московского вестника» во время отсутствия Погодина летом 1827 г. 16
В этой статье подробно описан автопортрет художника А. Г. Варника (Варне
(см. [Зыкова, Сайкина: 318–319]; в справочных изданиях ([Масанов; 1, 422], ка), гравюра с которого была — в числе других иллюстраций — приложена
[Масанов: 4, 374]; [Попкова]) эта рецензия, а также ряд других статей «Вес к  альманаху и  вызвала резкий отзыв в  комментируемом письме: «портрет
тника» за подписями — ин и -н, были необоснованно атрибутированы само какого-то сахарного мальчика». Ср. описание портрета, данное Григоровичем:
му Погодину). «В рисунке с портрета нельзя было передать совершенств его. В подлинни
8
См. сочувственный отзыв Сомова (Сомов, № 39), одобрительный отклик Вязем ке же необыкновенное освещение, верность тонов, неподражаемая точность
ского, замечавшего, впрочем, что «что стихи хороши, очень хороши; но долж в соблюдении света и тени, прозрачность теней, рисунок, словом все превос
но помнить, что Поэт шутит, хотя мимоходом и намекал на истину» (Вязем ходно в высшей степени» (С. 20).
ский. С. 87–88), а также педантичный разбор Рожалина, который, признавая,
что «может быть, эта пиеса есть лучшее из Русских сатирических посланий»,
указывал: «<…> многие не простят автору его отзыва о  Немецких Музах,
столь образованных и разнообразных. <…> Как будто можно судить об ори
гиналах по нелепым подражаниям» (Рожалин. С. 375).
9
Ср. отклик Сомова: «Небольшая Элегия: К***, есть одно из тех милых стихот
ворений Пушкина, которые легко затверживаются, и долго, долго остаются
в памяти» (Сомов, № 39; [ППК-1: 315]).
10
О непростом и весьма сдержанном отношении редакции «Московского вестни
ка» к Пушкину в 1827–1830 гг. см. [ППК–2: 347–348, 535–536]; [Мазур]).
11
См. упоминания о  Пушкине в  рецензии «Московского вестника»: «Никто не
упрекнет нас в пристрастии, вспомнив стихотворения самого Издателя, Пуш
кина, Гнедича, Баратынского, Туманского, Вяземского, Козлова и Веневити
нова, которыми он украшен. <...> Вот важнейшие стихотворения сего альма
наха со включением отрывков и пиес Пушкина» (Рожалин. С. 372, 377).
12
См. резкие слова в письме о «плохом переводчике Ламартина», а также о не
уступающем ему перелагателе Шиллера и фрагмент из рожалинской рецен
зии: «<…> где столько хорошего, там проходит и посредственное. Так, <…>
находим переводы из Байрона, Шиллера и  Мюльнера, переводы, в  кото
рых бы желали видеть более сходства с подлинниками» (Рожалин. С. 377).
Упомянутые переводные произведения, помимо названных переложений
Ободовского, — «Сон» (Из Байрона) Д. П. Глебова, «Пляска» (Из Шилле-
ра) П. П. Шкляревского и, по всей видимости, перевод знаменитого «Оди
ночества» Ламартина, подписанный криптонимом «1…. 8….» (к автору еще
одного переложения из Ламартина  — И.  Е.  Великопольскому, напечатав
шему «Воспоминание (Из Ламартина)» за полной своей подписью, едва
ли можно отнести резкую характеристику «некий очень плохой перевод
чик Ламартина»).
36 «СтихиоМоскве»МариныЦветаевой:онекоторыхисточникахобразностицикла 37

как материал для описательного разговора на тему «Москва Марины


Цветаевой». Попытки рассмотрения поэтики цикла были, насколько
нам известно, немногочисленны: исследователи преимущественно
Мария Боровикова (Тарту) связывали образ Москвы Цветаевой с традицией «патриархально
го» ее описания, источник которого виделся в исторически далеких
«Стихи о Москве» Марины Цветаевой: текстах, составляющих ядро так называемого «московского текста».
«Образ Москвы <…> создается Цветаевой как образ сказочного пре
о некоторых источниках образности красного древнего православного града, в  соответствии с  древне
цикла русской традицией изображения Москвы. <…> Она дает взгляд на
Москву историческую сквозь ее легенды. Эпитеты, которыми Цве
таева наделяет Москву, восходят к традиции древнерусских текс
тов. Ср.: „прииде во славный градъ, зовомый Москва“, „была Мос
ква град великъ, град чюденъ, градъ многочеловеченъ“, „славный
Марина Цветаева родилась и  выросла в  Москве; вплоть до же град Москва честные твоя мощи, яко же некое сокровище чест
1922 года — отъезд за границу — Москва была ее основным местом но соблюдает“ и т. п. В цикле Цветаевой фигурирует та же лекси
жительства, и московская тема закономерно получила в цветаевс ка и те же персонажи»5. Не отрицая возможности такого подхода,
кой поэзии свое воплощение. Цикл из девяти стихотворений «Сти отметим, что, на наш взгляд, источники и смыслы цветаевского цик
хи о Москве» (1916) по-настоящему прославил Цветаеву (по вос ла наиболее продуктивно искать в ближайшем к нему по времени
поминанию Адамовича, «Над цветаевским циклом петербургские актуальном контексте — литературном и историческом. Мы хотели
поэты „ахнули“»1). Опубликованный в столичном журнале «Север бы в первом приближении наметить круг идей и текстов, повлияв
ные записки», он существенно расширил аудиторию Цветаевой2, ших на формирование цветаевской концепции Москвы.
до того ограничивающуюся — учитывая редкость ее выступлений Приступая к разговору, еще раз отметим, что все исследователи,
в печати — относительно узким кругом. Именно московскую тему затрагивавшие проблему создания цикла «Стихи о Москве», еди
Цветаева выбирает для репрезентации своей поэзии для широко нодушно полагают, что причина, побудившая Цветаеву к его напи
го круга. Прагматика такого выбора, как и история создания цикла, санию — поездка в Петроград, точнее, один поэтический вечер, на
хорошо описаны исследователями, которые, вслед за самой Цветае котором присутствовал «весь литературный Петербург», и который,
вой3, видят импульс к созданию цикла в поездке в Петроград в кон по-видимому, произвел на Цветаеву сильное впечатление. Мы рас
це 1915 — начале 1916 г., где Цветаева впервые выступает в столич полагаем позднейшей авторской интерпретацие й события — в эссе
ном литературном салоне. И. Д. Шевеленко пишет: «<…> это было «Нездешний вечер» (1936). Связь «Стихов о Москве» и петроград
первое для Цветаевой чтение стихов перед столь представитель ской поездки здесь и обозначена; здесь же Цветаева приводит цита
ной аудиторией. Здесь были М. Кузмин, О. Мандельштам, С. Есе ту из этих — в пору поездки еще ненаписанных — стихов. Вообще,
нин, Г. Иванов, Г. Адамович, Р. Ивнев, Н. Оцуп, Г. Ландау и дру в относительно небольшом тексте очень часто цитируются стихи,
гие столичные литераторы, уже именитые и только начинающие что вполне объяснимо  — это воспоминания о  поэтическом вече
<…> оказавшись единственной москвичкой среди петербуржцев, ре. Удивляет скорее соотношение собственных и  чужих текстов
<…> Цветаева пережила опыт новой для себя самоидентификации: («Читает весь Петербург и одна Москва» — пишет Цветаева, при
если прежде все в собственном творчестве она относила за счет сво этом три своих стихотворения она приводит полностью, а  неко
ей индивидуальности, то зеркало чужого восприятия открыло ей торые другие цитирует в отрывках; из «петербургских» стихов —
новую грань собственного «я» — «я» поэта, представляющего мос только отдельные строки), что, безусловно, является отражением ее
ковскую культуру»4. Этот «новый опыт идентификации себя как концепции истории литературы начала ХХ века. Однако нам важ
представителя московской культуры» естественным образом дал но, что начинает Цветаева представление своей поэзии на вечере
импульс развитию в  последовавших вскоре стихах «московской (в версии 1936 года) с более раннего стихотворения «Германии»
темы», что и привело к созданию цикла «Стихи о Москве». (1 декабря 1914; в эссе приводится целиком):
Пожалуй, ни одно обширное исследование о Цветаевой — в силу
указанных выше причин — не обходит стороной этот цикл. Однако Ты миру отдана на травлю,
согласно сложившейся традиции, он чаще входит в исследования И счета нет твоим врагам,
38 Мария Боровикова (Тарту) «СтихиоМоскве»МариныЦветаевой:онекоторыхисточникахобразностицикла 39

Ну, как же я тебя оставлю? твоим врагам»  — «как же я  тебя оставлю», что отсылает к  мас
Ну, как же я тебя предам? совым публицистическим выступлениям, связанным с  началом
военных действий и попытками их осмысления. Подобными пуб
И где возьму благоразумье: ликациями пестрит периодическая печать, на эти темы читаются
"За око — око, кровь — за кровь“, — лекции, пишутся патриотические стихи и  выпускаются брошю
Германия — мое безумье! ры6. Антигерманские настроения не могли оставить Цветаеву, с ее
Германия — моя любовь! глубоко личным отношением к германской культуре, равнодуш
ной, и  конструируемая ею психологическая реакция однознач
Ну, как же я тебя отвергну, на — «ну как же я тебя покину?». Однако ее осмысление судьбы
Мой столь гонимый Vaterland, Германии трагично, что видно из концовки стихотворения («Где
Где все еще по Кенигсбергу чешет золотые кудри / Над вечным Рейном Лорелей»; ср., напри
Проходит узколицый Кант, мер, более позднюю разработку этого сюжета в переводе из Гей
не у Блока — тоже концовка: «И всякий так погибает/ От песен
Где Фауста нового лелея Лорелей») и, кажется, отражает некоторые идеи антивоенной пуб
В другом забытом городке — лицистики.
Geheimrath Goethe по аллее Волна охватившего общество патриотизма повысила интерес
Проходит с тросточкой в руке. к философско-публицистическому осмыслению войны, в первую
очередь, к его неославянофильскому изводу. Показателен в этом
Ну, как же я тебя покину, отношении следующий эпизод: в октябре 1914 года московское
Моя германская звезда, Религиозно-философское общество памяти Вл. Соловьева реша
Когда любить наполовину ет устроить в  Политехническом музее открытое заседание, пос
Я не научена, — когда, — вященное началу мировой войны. Один из докладчиков писал по
этому поводу, не без некоторого приятного удивления: «Мы сня
От песенок твоих в восторге — ли тысячную аудиторию в Политехническом и, представь, после
Не слышу лейтенантских шпор, одного объявления и  выпуска афиш  — все билеты были прода
Когда мне свят святой Георгий ны за два дня. Всякие опоздавшие знакомые и  друзья осажда
Во Фрейбурге, на Schwabenthor. ют всех, кого можно <…> и  всем отказывают. Сейчас звонили
Гречаниновы. Умоляют дать входные билеты за три рубля. У нас
Когда меня не душит злоба с Вяч<еславом> было два входных билета — 10-копеечных и мы
На Кайзера взлетевший ус, отдали их»7. И в следующем письме, уже после вечера: «Народу
Когда в влюбленности до гроба было более тысячи человек. На улице, на лестницах стояли толпы
Тебе, Германия, клянусь. людей, не получившие билетов»8. Это открытое заседание, объеди
нившее выступления Вл. Эрна, Г. Рачинского, Е. Трубецкого, Вяч.
Нет ни волшебней, ни премудрей Иванова и С. Булгакова широко обсуждалось в печати и вызвало
Тебя, благоуханный край, бурную полемику, но особенно широкий резонанс получил доклад
Где чешет золотые кудри Вл. Эрна «От Канта к Круппу», в котором философия Канта ока
Над вечным Рейном — Лорелей. зывалась виновницей современного немецкого милитаризма. Это
выступление, по словам исследователя, «сделалось сенсацией <…>
«Эти стихи мой первый ответ на войну» (4, 286)  — коммен Общая антигерманская направленность заседания в  словесных
тирует она в  эссе. Однако, по сути, стихотворение является не эскападах темпераментного полемиста получила заостренно-па
столько «откликом на войну», сколько откликом на антигерман радоксальную форму. То, что Иванов именовал кризисом герман
ские настроения, приобретшие в начале войны массовый харак ской культуры <…>, у Эрна превращалось в единый — ложный —
тер. «В Москве эти стихи успеха не имеют, имеют обратный путь развития, заданный всем ходом германской цивилизации»9.
успех» (4, 286). Полемичность по отношению к чужой позиции В  докладе (опубликованном вместе с  другими, прозвучавшими
здесь выдвинута на первый план уже в первых строках: «счета нет в Политехническом, в декабрьской книжке «Русской мысли» за
40 Мария Боровикова (Тарту) «СтихиоМоскве»МариныЦветаевой:онекоторыхисточникахобразностицикла 41

1914 год) Эрн, подводя итоги, писал: «Путь германского народа, люди, объединенные единой идеологической программой; по сло
приводящий к  неминуемой катастрофе, есть достояние и  внут вам исследователя «… теперь, в канун войны, сложился особый,
ренний опыт всего человечества»10. Этот итог предваряется срав так сказать, интимный кружок философов и литераторов, спаян
нением (со ссылкой на Вячеслава Иванова) развития германс ных не столько общностью взглядов, сколько личными, домаш
кой культуры с античной трагедией, движущей силой последнего ними связями»13. В этом «интимном кружке» важное место зани
акта которой является «άτη»  — «безумие», закономерно и  неиз мают сестры Евгения и Аделаида Герцык. Московская квартира
бежно сменившее «ϋβρις» — германскую «спесь»: «И это безумие Аделаиды Казимировны Герцык (Кречетниковский переулок, 13)
<…> — закономерно, фатально. <…> Германское безумие прохо стала в 1910-е гг. своего рода литературно-философским салоном.
дит формы научные, методологические, философские и, нако В работе В. Ю. Проскуриной подробно прослежено, как внутри
нец, срывается в милитаристическом буйстве»11. Вполне вероят этого кружка зарождается зимой 1914–1915 гг. еще один, в числе
но, что эмоционально маркированый и выбивающийся из общего многих прочих, отклик на антигерманский вечер в Политехничес
ряда «хвалебной лексики» эпитет «мое безумие» (в наложении на ком — рукописный журнал «Бульвары и переулки», отразивший
трагический образ Лорелеи, «приводящей к неминуемой гибели» развитие полемики внутри кружка. Основные события, связан
в финале текста) в стихотворении «Германии» Цветаевой восхо ные с  выпуском журнала, происходят в  начале 1915  года, ког
дит к  эрновско-ивановской идее истории германской культуры да приехавший в Москву и остановившийся у Герцыков Бердяев
как трагедии. Характерно, что и в отклике на события следующей неудачно падает на улице и ломает ногу, вследствие чего остается
войны (в 1939 году) Цветаева использует тот же образ: в доме еще на два месяца. Аделаида Герцык сообщает Максимили
ану Волошину в Париж: «Не помню, писала ли я Вам, что Бердяев
Германия! сломал ногу и 2 месяца пролежал в Москве у меня. Это было бес
Безумие, конечно суетное и многолюдное время. Каждый день его навещали
Безумие мистики, православные, поэты, философы и просто дамы и дру
Творишь! зья, особенно часто Толстые; она (его новая жена) играла в шаш
ки с Бердяевым, а граф читал вслух свои новые вещи, m-me Зай
Однако нам в первую очередь важно то, что Цветаева в «Нез цева — как всегда пламенная и сумасшедшая, Гершензон, Шестов,
дешнем вечере», очевидно, помещает стихотворение «Германии» милые Обормоты14 (с Майей). Под конец образовалась дружба
в круг тех идей, из которых вышел цикл «Стихи о Москве». Имен между Бердяевыми и Асей Цветаевой — она издала книгу „Коро
но война обозначила со всей очевидностью конец петербургско левские размышления“ (верно, прислала Вам?), и мы признали
го периода русской культуры и  вдохнула новую жизнь в  «мос в ней несомненную талантливость. Бывал и Вячеслав, хотя между
ковский миф», перенеся противопоставление Востока и  Запада ним и Бердяевым шла все время обостренная полемика в газете
(в русской традиции накладывающееся на противопоставление (о мужественном и женском в русской душе)»15. Сестры Цветае
Москвы и Петербурга) из сферы литературы и исторических экс вы знакомятся с сестрами Герцык в 1914 году, в 1914–1915 Аде
курсов в сферу актуальной действительности, наполнив его новы лаида и Евгения Герцык входят в самый близкий круг Цветаевой.
ми смыслами. Москва в этот период делается центром философс Через них и сестру Анастасию она могла быть в курсе «домашней»
кой жизни. В 1908 году в Москву переезжает Бердяев, а в 1913 туда деятельности «околопутейского» кружка, что могло дополнитель
возвращается Вяч. Иванов, который наделяет свой переезд глубо но стимулировать интерес к обсуждаемым вопросам.
ким символическим смыслом: «Уход из Петербурга, апокалипти Одним из важнейших текстов, формирующих идеологию круж
ческого «города-морока», в святорусскую Москву символически каа философов и литераторов, было сочинение Блаженного Авгус
закреплял в жизненном тексте путь к духовному трезвению, пока тина «О Граде Божием»: «Два града — нечестивцев и праведников —
янию, выразившемуся, в частности, в укреплении христианского существуют от начала человеческого рода, и пребудут до конца века.
фундамента его мировоззрения и окраске его в цвета своеобраз Теперь граждане обоих живут вместе, но желают разного, в день же
ного славянофильства»12. В  Москве Вячеслав Иванов попадает Суда поставлены будут розно». При этом гражданин «Града зем
в круг литераторов и философов, объединившихся вокруг изда ного» на этой земле производит впечатление повелителя и госпо
тельства «Путь» и московского Религиозно-философского обще дина мира, гражданин «Града Божьего»  — уподобляется стран
ства. В первую очередь, это Н. Бердяев, С. Булгаков, М. Гершен нику и пилигриму. Эти идеи нашли отражение в работе Вл. Эрна
зон, Л. Шестов, Е. Трубецкой, Вл. Эрн, Г. Рачинский. Это не были «Время славянофильствует» (М., 1915; первая лекция была про
42 Мария Боровикова (Тарту) «СтихиоМоскве»МариныЦветаевой:онекоторыхисточникахобразностицикла 43

читана 29  января 1915  года на закрытом заседании Религиозно- Над синевою подмосковных рощ
философского общества, вторая, открытая  — в  Московском уни Накрапывает колокольный дождь.
верситете 21 февраля 1915 года), где он развивает идею незримого Бредут слепцы калужскою дорогой, —
града — Фиваиды в сердце каждого: «В сердце зреет, растет святая
Русь, населяется новыми насельниками, расцветает новыми цвета Калужской — песенной — прекрасной, и она
ми, пылает новыми пламенниками, а с виду ровно ничего как буд Смывает и смывает имена
то и не происходит. Таинство русской жизни творится в безмол Смиренных странников, во тьме поющих Бога.
вии <…> Каждый, пребывающий в живой связи с народной верой,
смотрит с хорошим и простым чувством на „тех“, богоизбранных, И думаю: когда-нибудь и я,
Богом призванных, которые направляются к Фиваиде, и — когда Устав от вас, враги, от вас, друзья,
они исчезают в планы эфирные — крестится им вослед, вздыхает И от уступчивости речи русской, —
глубоким вздохом <…> Иные, увидев стремительный лет, и сами
снимаются с мест, и тогда им вослед другие крестятся и кланяют Одену крест серебряный на грудь,
ся до земли“»16 — говорит философ и иллюстрирует свою мысль Перекрещусь, и тихо тронусь в путь
цитатой из стихотворения Вячеслава Иванова, поэта, что «чутко По старой по дороге по калужской.
схватил эту особенность русской духовной жизни:
Безымянность здесь приобретает качество относительности
Уж и к той ли горе дороги неезжены, и увеличивается по мере движения странников; это противореча
И тропы к горе неторены, щее грамматике значение создается наложением прямого и мета
А и конному пути заказаны, форического планов: «колокольный звон <…> смывает и смыва
И пешему заповеданы; ет имена». Отдельно отметим, что именно в Калужской губернии
А и Господь ли кому те пути открыл, — находится Оптина пустынь — духовный центр, знаковый для опи
И того следы неслежены. сываемого круга мыслителей и претендующий в их трудах на роль
Как на той на горе светловерхой воплощения Небесного Града.
Труждаются святые угодники, «Стих о святой горе» Вяч. Иванова входит в цикл «Райская
Подвизаются верные подвижники, мать» книги «Кормчие звезды» (1902), по-видимому, хорошо зна
Ставят церковь соборную, богомольную, комый Цветаевой. По крайней мере, первое его стихотворение под
А числом угодники нечислены, названием «Днепровье», где также возникает образ строящегося
Честным именем подвижники неявлены, и до поры до времени незримого храма:
Неявленны-неизглаголаны!..»17.
Облаки — парусы
Переложение духовного стиха далее рисует картину строи Влаги лазоревой, —
тельства незримого храма: Облаки, облаки
По небу плавают
Те ли угодники Божии, подвижники, <…>
Что сами творят, не видят, не ведают, Где ты? — явись очам! —
Незримое зиждут благолепие. Даль ты далекая,
А и камение тешут — оно белеется, Даль поднебесная,
А и камение складают — оно не видится. <…> Райская мать!..
И то угодники ведают, не видючи,
И того мы, людие не ведаем. Вот они, нагория
Дальние синеются;
На скрещении мотивов слепоты и безымянности строит Цве Ясно пламенеются
таева свой образ странников, бредущих по Калужской дороге Пламенники божии:
в шестом стихотворении цикла «Стихи о Москве»: Станы златоверхие
44 Мария Боровикова (Тарту) «СтихиоМоскве»МариныЦветаевой:онекоторыхисточникахобразностицикла 45

Воинства небесного, парусы»19 очевидны: «Облака  — вокруг / Купола  — вокруг…»)


Града святокрестного и заканчивая концепцией «нерукотворного града», которую Цве
Главы огнезарные. таева реализует в совершенно отличной от Вяч. Иванова стилис
тике, но сохраняя главные внешние признаки (горящий купол
По предположению комментаторов, в  этом стихотворении церкви  — «У меня в  Москве / Купола горят», стоящей на хол
отразилась поездка Иванова в  Киев в  1900  году, а  под «глава ме — «колокольное семихолмие»20) и внутреннюю суть («неру
ми огнезарными» подразумевается Андреевский собор18, однако котворный град» — источник обновления: «и встанешь ты, испол
в следующем, и наверняка известном Цветаевой сборнике «Cor нен дивных сил»).
ardens» (1911) те же самые мотивы приписываются уже конкрет Эта образность, по-видимому, в начале 1916 года была акту
ному, введенному в  текст локусу  — Москве: это стихотворение ализирована в  сознании Цветаевой циклом Вяч. Иванова «Два
«Москва» из раздела «Северное солнце». Начинается оно с той града: Венок сонетов из лирической трилогии «Человек». Льву
же картины облачного неба и заканчивается буквально «слепком» Шестову», опубликованном в январском номере «Русской мысли»
с раннего текста (по-видимому, здесь дело не в цитировании, а в (можно предположить, что Цветаева прочла его сразу по возвра
том, что за параллельными изображениями стоит одна и  та же щении из Петрограда), который наложился на лично осознанное
идея — воплощения Небесного Града): ею противостояние двух столиц, что послужило «катализатором»
темы и  придало ей именно такое развитие. Эпиграфом к  венку
Влачась в лазури, облака сонетов стоят слова из книги Блаженного Августина «О Граде
Истомой влаги тяжелеют. Божием»: «Создали две любви два града: любовь к  себе до пре
Березы никлые белеют зрения к богу; любовь к богу до презрения к себе». Процитируем
И низом стелется река. последнее стихотворение:

И город-марево, далече Горят под прахом, пеплом, морем, льдом


Дугой зеркальной обойден, — Былого отреченные страницы.
Как солнца зарных ста знамен — Колеблются прапращуров гробницы;
Ста жарких глав затеплил свечи <…> Восстанут исполины пред судом.

А Град горит и не сгорает Растления не довершил Содом:


Червонный сыпля пересвет. Торопит Зверь пришествие Блудницы.
Восшедшие вослед Отроковицы
И башен тесною толпою На рамена подъемлют Божий Дом.
Маячит, как волшебный стан,
Меж мглой померкнувших полян Ревнуют строить две любви два града:
И далью тускло-голубою: Воздвигла строить любящих себя
До ненависти к богу крепость Ада.
Как бы ключарь мирских чудес,
Всей столпной крепостью заклятий Селенья мира зиждут Божьи чада
Замкнул от супротивных ратей Самозабвенно Агнца возлюбя.
Он некий талисман небес. Тот умер, в ком ни жара нет, ни хлада.

Думается, круг идей, связанных с разработкой этого мотива, В 1916  году очевидной для читателей российской проекци
и, в  первую очередь, процитированные тексты Вячеслава Ива ей августиновской оппозиции «Град земной  — Град небесный»
нова, послужили актуальным контекстом, в  котором формиро служит противопоставление двух столиц21 — Петербурга и Моск
валась образность «Стихов о  Москве», начиная с  панорамного вы22. Исследователь творчества Вяч. Иванова отмечает, что «свое
изображения города (повторение лексемы и синтаксический изо законченное поэтическое воплощение антитеза Москва — Петер
морфизм первой строке стихотворения Вяч. Иванова «Облаки — бург получает у Иванова в «Повести о Светомире-царевиче», где
46 Мария Боровикова (Тарту) «СтихиоМоскве»МариныЦветаевой:онекоторыхисточникахобразностицикла 47

противопоставлены друг другу два града: призрачный, решетча Просвети, направь


тый, обреченный водной гибели  — и  святорусский, церковный, По утерянному пути —
твердостенный, восстающий, как Феникс из пепла». Главное, что, Блага.
по-видимому, привлекает Цветаеву в этой концепции, — творчес
кий потенциал, возможность которого заложена в христианской Второй текст цикла развивает эту параллель:
символике Церкви как воплощения Слова и Града — как симво
ла Церкви. Для Цветаевой Москва становится идеальным местом Облака — вокруг,
творчества («и встанешь ты, исполнен дивных сил»). Купола — вокруг,
Однако не только концепции Иванова-Эрна привлекали к себе Надо всей Москвой
внимание Цветаевой. Хотелось бы отметить еще один символи Сколько хватит рук! —
ческий пласт, связанный с тем же кругом идей. Возношу тебя, бремя лучшее,
Действие цикла в основном разворачивается в пределах тра Деревцо мое
диционного (наиболее «эмблематичного») пространства москов Невесомое!
ского мифа — Кремле. Стихотворение, открывающее цикл, опи
сывает праздничную службу в Благовещенском соборе: В дивном граде сем,
В мирном граде сем,
Канун Благовещенья. Где и мертвой — мне
Собор Благовещенский Будет радостно, —
Прекрасно светится. Царевать тебе, горевать тебе,
Принимать венец,
С одной стороны, такое начало задает инерцию восприятия О мой первенец!
и четкую ориентацию на традицию — это Москва патриархально
го уклада, описанного в «верхнем регистре» — с помощью отсы Ты постом говей,
лок к православной архитектуре и чтимым праздникам. Но в то Не сурьми бровей
же время явный параллелизм двух первых строк с почти полным И все сорок — чти —
повторением «ключевой» лексемы, как кажется, намечает и сим Сороков церквей.
волическую перспективу восприятия цикла в  рамках дискурса Исходи пешком — молодым шажком! —
о Храме как о воплощении Божьего слова. «Воплощение» стано Все привольное
вится тем поэтическим приемом, на котором основана образность Семихолмие.
цикла — все исследователи отмечали, что Цветаева на протяже
нии цикла постоянно ассоциирует себя с Москвой, московскими Будет твой черед:
святынями, московской землей23. Тоже — дочери
Однако в  первом стихотворении цикла «мир православной Передашь Москву
культуры» и «авторский мир» пока находятся в отношении срав С нежной горечью.
нения, правомерность которого оправдана введением в стихотво Мне же вольный сон, колокольный звон,
рение слов акафиста Пресвятой Богородице (форма «радуйся» — Зори ранние —
стандартная риторическая фигура в акафистах) и молитвы: На Ваганькове.

К солнцу-Матери Рассуждения о будущем — своем и дочери, включенные внутрь


Затерянная в тени панорамного описания Москвы (панорама — знаковый тип описа
Воззываю и я, радуясь: ния Москвы, имеющий длительную историю24) составляет лишь
Матерь — матери один пласт повествования. Сложная система интертекстуальных
Сохрани отсылок образует второй — символический пласт. Реконструируя
Дочку голубоглазую его, в первую очередь, нужно выделить ряд отсылок к Священно
В светлой мудрости му писанию и богослужебным текстам:
48 Мария Боровикова (Тарту) «СтихиоМоскве»МариныЦветаевой:онекоторыхисточникахобразностицикла 49

В дивном граде сем, вела к осознанию особой ценности иконы и переосмыслению воп
В мирном граде сем, роса о древнерусской живописи. По словам исследовательницы:
Где и мертвой — мне «Открытие иконы в корне изменило представления о православ
Будет радостно… ной культуре»25. В 1913 году состоялась первая крупная выстав
ка древнерусского искусства, на которую откликнулись статьями
В контексте предыдущего стихотворения с  описанием праз М. Волошин26, Н. Пунин27, П. Муратов28. Особое место принадле
дника Благовещения, где «радуюсь» является отсылкой к право жит в осмыслении иконы Е. Н. Трубецкому, выступившему с рядом
славному богослужению, «радостно», конечно, также отсылает статей и лекций в 1915–1916 гг. В работе «Умозрение в красках»
к  гимнографии и  (учитывая предыдущий текст), в  первую оче Трубецкой, в  числе прочего, останавливается и  на выделенном
редь, к акафисту Божьей Матери. Тем самым продолжается про нами иконографическом сюжете и подробно описывает его:
екция лирической героини на Богородицу, что предопределяет В особенности замечательна в  древней новгородской живо
и  развитие образности в  описании ребенка (до последней стро писи разработка двух мотивов — «О Тебе радуется, Обрадован
фы стихотворения мы не знаем, что речь идет о дочери, дитя наде ная, всякая тварь» и «Покров Божией Матери».
ляется эпитетами среднего или мужского рода: «бремя», «дерев Как видно из названия первого мотива — образ Богоматери
цо», «первенец»): утверждается здесь в его космическом значении, как «радость всей
твари». Во всю ширину иконы на втором плане красуется собор
Возношу тебя, бремя лучшее, с горящими луковицами или с темно-синими звездными купола
Деревцо мое ми. Купола эти упираются в свод небесный: словно за ними в этой
Невесомое! синеве нет ничего, кроме Престола Всевышнего. А на первом пла
не на престоле царит радость всей твари — Божия Матерь с Пред
Эти строки отсылают к Евангелию от Матфея: «Иго мое бла вечным Младенцем <…> Мир не есть хаос, и мировое порядок не
го, и бремя мое легко» (Мф. XI, 30). В этом контексте «царство», есть нескончаемая кровавая смута. Есть любящее сердце матери,
«горе» и «венец», пророчимые лирической героиней «первенцу», которое должно собрать вокруг себя вселенную29.
также очевидно отсылают к Евангелию.
Однако проекция лирической героини на образ Богородицы, Думается, Цветаева была знакома с  идеями Трубецкого, по
как кажется, осуществляется еще на одном уровне — при помощи крайней мере, последний в приведенной цитате образ — сравне
живописного кода: вся изображаемая группа, по-видимому, отсы ние Богоматери с сердцем, проходящий через всю работу Трубец
лает к  иконографическому сюжету «О тебе радуется» (ср. «где кого, по-видимому, нашел отражение в ее стихах. Так, например,
и мертвой — мне будет радостно»). «О тебе радуется» — икона, Трубецкой пишет: «…во образе Богоматери — Царицы Небесной,
одноименная песнопению, посвященному Богоматери. Она отоб скорой Помощницы и Заступницы, она (иконопись. — М. Б.) оли
ражает, прежде всего, начальные строки песнопения: «О Тебе раду цетворяет то любящее материнское сердце, которое чрез внутрен
ется, Благодатная, всякая тварь, Ангельский собор и человеческий нее горение в Боге становится в акте богорождения Сердцем все
род, Освященный Храме и  Раю Словесный…»  — и  представля ленной». Ср. у Цветаевой в финальном стихотворении цикла:
ет Богоматерь с Младенцем, вокруг нее — собор ангелов и храм —
полукругом, расположенный на фоне райского сада. Венчает ком- — Москва! — Какой огромный
позицию полукруг неба — как правило, с изображением небесных Странноприимный дом!
ангельских сил. Изображение Богоматери на может быть разных Всяк на Руси — бездомный
типов, в том числе, это могла быть Богоматерь-оранта, с подня Все мы к тебе придем. <…>
тыми и  раскинутыми в  стороны руками, с  младенцем-Христом, А вон за тою дверцей,
помещенным в круглый медальон на груди (ср. «Облака — вок Куда народ валит, —
руг / Купола  — вокруг / Надо всей Москвой/ Сколько хватит Там Иверское сердце
рук! — / Возношу тебя…»). Червонное горит.
Начало ХХ века характеризуется повышенным интересом
к  иконе, связанным, в  первую очередь, с  реставраторским «про Имеется в виду Иверская икона Пресвятой Богородицы, для
рывом» — расчистка древних икон от позднейших наслоений при которой была построена часовня в Воскресенских воротах Крем
50 Мария Боровикова (Тарту) «СтихиоМоскве»МариныЦветаевой:онекоторыхисточникахобразностицикла 51

ля. Именно эти строки Цветаева цитирует в письме к Ю. П. Ивас Примечания:


ку (1934), вспоминая о  созданном ею восемнадцать лет назад
цикле, по-видимому, выделяя их как ключевые: «Да, я в 1916 г. 1
Хроника противостояния: Марина Цветаева  — Георгий Адамович. М., 2000.
первая тáк сказала Москву. (И пока что последняя, кажется.) С. 71.
И  этим счастлива и  горда, ибо это была Москва  — последнего
2
«Стихи о  Москве» не первая публикация Цветаевой в  «Северных записаках»
часа и  раза. На прощанье. „Там Иверское сердце  — Червонное, (до этого было опубликовано еще 4 текста), но самая обширная. Отдельная
тема — анализ состава этих публикаций, в том числе, в связи с исследовани
горит“. И  будет гореть  — вечно»30. Восприятие идей Трубецко
ем «Стихов о  Москве»; отбор текстов осуществляется параллельно с  рабо
го отразилось, по-видимому, не только в самой метафоре — весь той над циклом и по его завершению (по-видимому, цикл изначально пред
образ Москвы как странноприимного дома несет отпечаток чте назначался для «Северных записок»).
ния философа. В той же работе Трубецкой пишет: «Именно в тех 3
Об истории цикла Цветаева писала в эссе «Нездешний вечер».
иконах, где вокруг Богоматери собирается весь мир, религиозное 4
Шевеленко И. Д. Литературный путь Цветаевой: Идеология — поэтика — иден
вдохновение и художественное творчество древнерусской иконо тичность автора в контексте эпохи. М., 2002. С. 109.
писи достигает высшего предела»31. И далее иллюстрирует этот 5
Быстрова Т. «Стихи о Москве» Марины Цветаевой: К вопросу о формировании
тезис сюжетом иконы «О тебе радуется»: московского цикла // http://www.ut.ee/cno/dno/140302_chitat.html#b2
6
См., напр.: Летопись литературных событий в  России конца XIX  — начала
Радость твари небесной изображается ангельским собором, ХХ века (1891–1917). М., 2005. Вып. 3.
который образует собою как бы многоцветную гирлянду над голо
7
В. Ф. Эрн — Е. Д. Эрн // Взыскующие града: Хроника русской религиозно-фило
софской и общественной жизни первой четверти ХХ века в письмах и днев
вою Пречистой. А снизу стремятся к Ней со всех сторон человечес
никах современников. М., 1997. С. 600.
кие фигуры — святые, пророки, апостолы и девы — представитель 8
Там же. С. 601.
ницы целомудрия. Вокруг храма вьется райская растительность. 9
Проскурина В. Рукописный журнал «Бульвар и переулок» // В. Ф. Эрн: Pro et
В некоторых иконах соучаствуют в общей радости и животные. contra. СПб., 2006. С. 798.
Одним словом, именно тут идея мирообъемлющего храма рас 10
Эрн В. От Канта к Круппу // Там же. С. 424.
крывается во всей полноте своего жизненного смысла; мы видим 11
Там же. С. 424.
перед собою не холодные и  безразличные стены, не внешнюю 12
Барзах А. Е. Материя смысла // Иванов Вяч. Стихотворения. Поэмы. Трагедия:
архитектурную форму, которая все в себе объемлет, а храм оду В 2 т. СПб., 1995. Т. 1. С. 26.
хотворенный, собранный любовью. В этом заключается подлин 13
Проскурина В. Рукописный журнал «Бульвар и переулок». С. 795.
ный и полный ответ нашей иконописи на вековечное искушение
14
В 1915 году Эфроны уже не жили в «обормотнике», но были там частыми гос
тями; см.: Гринева М. Воспоминания // Воспоминания о Марине Цветаевой.
звериного царства. Мир не есть хаос, и мировое порядок не есть
М., 1992. C. 57–72.
нескончаемая кровавая смута32. 15
Сестры Герцык. Письма. М.; СПб., 2002. С. 159.
16
Эрн В.  Время славянофильствует: Лекция вторая // Эрн В.  Соч.. М., 1991.
Видимо, работы Трубецкого повлияли на цветаевское вос С. 384–385.
приятие иконы. Так сравнение Трубецким ангельского собора 17
Там же.
с «многоцветной гирляндой над головою Пречистой» сходствует 18
На это указывает реминисценция из Тютчева; см. комментарии к  этому сти
с описанием богослужения в Благовещенском соборе: «Больши хотворению в издании: Иванов Вяч. Стихотворения. Поэмы. Трагедии Т. 2.
ми бусами/ Горят фонарики / Вкруг Божьей Матери»; в конце С. 273.
еще раз: «В дверях замешкались, — / Докрещиваются / На само 19
Цветаева подхватывает и подтекст ивановского стихотворения, отсылающего
цветные / На фонарики». к «Тучам» Лермонтова на метрическом (Дк4 с цезурой у Лермонтова и Дк2
Подводя итоги, подчеркнем, что статья не предполагает исчер у Иванова) и синтаксическом («Думы ль умильные/ Думают <…> Чуда ли
чают…» у Иванова — «Зависть ли тайная? злоба ль открытая» у Лермонто
пывающего анализа «Стихов о Москве», но помещает цикл в ранее
ва) уровнях.
не обсуждавшийся контекст, фиксируя влияние неославянофиль Ср. у Цветаевой в шестом стихотворении цикла, описывающих «смиренных стран-
ских идей на творчество Цветаевой. В этой связи позволительно ников»:
сказать, что посвященный Вяч. Иванову цикл стихов Цветаевой И думаю: когда-нибудь и я,
(1921) свидетельствует отнюдь не о первом ее интересе к поэту, Устав от вас, враги, от вас, друзья,
но знаменует определенный этап рефлексии Цветаевой над твор И от уступчивости речи русской…
чеством старшего современника. У Лермонтова:
52 Мария Боровикова (Тарту) 53
Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?
20
О римской теме в «Стихах о Москве» в связи с мандельштамовскими подтек Инна Булкина (Киев — Тарту)
стами см.: Боровикова М. М. Цветаева и Петербургские поэты (А. Ахматова,
О. Мандельштам, С. Парнок): Дисс. на соискание уч. степ. magister artium по
русской литературе. Тарту, 2004.
Киевские поэмы и повести
21
См.: Барзах А. Е. Указ соч. С. 26.
22
Там же.
23
Ср., напр.: «В цикле «Стихи о Москве» (1916) личная судьба героини и судьба
города оказываются связаны: пространство города для героини полностью
«свое», и  она может «подарить» свой город дочери или «прекрасному бра
ту», в  ряде случаев она даже отождествляет себя с  Москвой»  — Быстрова

Предмет этой статьи — городские поэмы и повести. Речь пойдет


Т. Москва — женщина (На материале «Стихов о Москве») // Марина Цве
таева: Эпоха. Культура. Судьба. Десятая международная научно-тематичес
кая конференция (9–11 октября 2002 года). М., 2003. С. 292–293. о Киеве и о ранних «киевских поэмах», текстах зачастую малоиз
24
См. Быстрова Т. Указ соч. С. 294. вестных и нерезонансных: фактически перед нами низовой массив
25
Языкова И. «Се творю все новое»: Икона в ХХ веке. М., 2002. С. 6. жанра, тот материал, который В. М. Жирмунский полагал наибо
26
Волошин М. Чему учат иконы? // Лики творчества. М., 1989.
лее показательным для описания «большой системы» [Жирмун
27
Пунин Н. Эллинизм и Восток в иконописи // Русская икона. Пг., 1914. №3.
28
Муратов П.  П.  Древнерусская иконопись в  собрании И.  С.  Остроухова. М.,
ский: 227]. В сочинениях «певцов 15-го класса» вырабатывается
1914. шаблон, они позволяют понять, какие именно сюжеты, приемы,
29
Трубецкой Е. Умозрение в красках // Трубецкой Е. Три очерка о русской иконе. модели «влиятельных» текстов усваиваются, и на примерах тако
М., 1991. С. 30. (первая публикация — М., 1915). го усвоения становится очевиден канон.
30
Цветаева М. Собр. Соч.: В 7 тт. Т. 7. С. 408. Есть несколько жанровых разновидностей поэмы, которые
31
Там же. С. 30. мы с той или иной степенью условности назовем «городскими».
32
Там же. С. 30. В первую очередь следует упомянуть эпическую поэму об осно
вании города. В киевском случае такого рода стихотворный эпос
не сложился, но для представления общей малороссийской кар
тины характерна одна из попыток травестированной «Энеиды» —
«Основание Харькова» Василия Масловича. Первые главы этой
поэмы вышли в 1815 г. в двух номерах «Харьковского Демокри
та». Вероятно, нужно было закрепить статус первого городско
го журнала, и автор-редактор обозначил эту амбицию в заглавии
поэмы. Но, по сути, перед нами «Сказка о Харьке, дочери его Гап
ке и батраке Якове» — богатырская сказка, предвещавшая «Рус
лана и Людмилу».
Василий Маслович — баснописец, апологет И. А. Крылова (его
лекция на докторскую степень в Харьковском университете назы
валась «О важнейших баснописцах на русском языке»). Одна
ко «Сказка о Харьке» отзывается знакомством, главным образом,
с  театральными опытами Крылова, с  «Ильей-богатырем», бала
ганной феерией, исполнявшей роль «заказного» национально
го эпоса [Киселева: XXVII–XXVIII]. У Масловича точно так же
в роли эпоса выступает травестированная «богатырская сказка»,
а  инструментом снижения становится малороссийское наречие.
Батрак Яков сватается к дочери зажиточного Харька, тот ставит
54 Инна Булкина (Киев — Тарту) Киевские поэмы и повести 55

перед соискателем невыполнимую задачу: достать клок от ханс И здесь старинного не много —
кой бороды. В полном тексте поэмы Масловича обнаруживают Везде не то! — Не то и грязь…
ся не только сюжетные совпадения с  «Русланом и  Людмилой»,
но и схождения с «Евгением Онегиным»: Гапка изъясняет свою Автор поэмы сознательно отделяет себя от почтенной традиции
любовь на малороссийском наречии, и  автор прибегает к  пере чувствительных киевских путешественников, благоговевших перед
воду («Здесь лишь слабый перевод/ Мыслей Гапки верной…»), «священными развалинами» и «памятниками древности». В реаль
Гапке снится страшный сон о том, как «Якова рвет дикий зверь», ном Киеве начала XIX в., в самом деле, оставалось не так уж много
и т. д. Однако с уверенностью мы можем говорить лишь о типоло настоящих «древностей». Что же до грязи, то первая каменная мос
гических связях и общих механизмах влияния богатырской фее товая появилась в Киеве лишь в 1834 г. «Грязь» в поэме Вдовиченко
рии Крылова на богатырские поэмы. Даже при том, что Маслович становится своего рода рефреном, и здесь можно усмотреть сходс
привозил Жуковскому первые номера «Харьковского Демокри тво с «одесскими строфами» «Путешествия Онегина». Но прямой
та» [Жуковский: 161] и  существует некоторая вероятность зна связи нет, грязь — провинциальная реалия. В свою очередь, «одес
комства Пушкина с начальным главами харьковской поэмы, сам ская» глава зеркально повторяет «петербургскую» по композиции:
по себе мотив ханской бороды  — общее место в  сборниках вол в Петербурге расписан день героя, в Одессе — день автора.
шебных сказок. Что же до развития любовного сюжета и  оне Городское описание у Вдовиченко и далее выстраивается по
гинских аллюзий, они, скорее всего, обратного характера: полное онегинской матрице:
издание «Сказки о Харьке» сын Василия Масловича опублико
вал в 1890 г., а хронология создания ее неизвестна. Нас в данном
случае занимают именно механизмы типологических заимство Как настает прекрасный день,
ваний и общие источники. Когда проснутся смехи, вздохи,
Другая характерная разновидность городской поэмы — опи Постелю оставляет лень…
сательная поэма-прогулка. В генезисе ее, вероятно, прозаичес Как бы любуясь тротоаром,
кие «прогулки» и  рукописные «сатиры на бульвары», «кано Тут все пешком: и жид с товаром,
низированные» несколько позже В.  Филимоновым. Первая С коробкой булок маркитант,
(«петербургская») глава «Евгения Онегина» тоже отчасти вос И с аксельбантом адьютант,
ходит к сатирам. Мы здесь попытаемся показать, как она вос И генеральски эполеты,
принималась в плоскости городской поэмы. Речь пойдет о руко Надменный свитский, инженер,
писной поэме поручика Вдовиченко «Киев»1. Поэма написана Пехотный тощий офицер,
онегинской строфой и композиционно повторяет первую главу Драгун, гусаром разодетый,
«Евгения Онегина». Перед нами последовательно расписанный И в старом фраке адвокат,
«день героя», который, так или иначе, накладывается на город И всех чиновники палат.
ские реалии. Выделим последовательность: утро, день, вечер,
прогулка по бульварам, обед, театр и  бал. В  киевской поэме За «бульварами» следует «театр», в киевском случае — лавр
свои особенности, и распорядок несколько смещен. За «сатирой ское богомолье:
на бульвары» сразу следует обедня, функционально замещаю
щая театр в первой главе «Евгения Онегина». Хотя на Креща Когда с Печерской колокольни
тике в  середине 1820-х уже был деревянный театр, но собс Разносится призывный звук
твенной регулярной труппы не было, и театралами тогдашние И дрожечный, каретный стук
киевляне стать не могли. Зато Лавра — ключевой локус, явля И весь — издавна богомольный
ющийся в той или иной ситуации практически во всех киевс С свечами, с книжками народ
ких текстах. «Прогулки по бульварам» тоже не лишены мест Нахлынет у Святых ворот,
ной специфики: Туда и мы вслед дам эфирных
И стройных белогрудых дев
Под небом Киева родного Являемся монахов жирных
Опять гуляю возвратясь! Протяжный выслушать напев.
56 Инна Булкина (Киев — Тарту) Киевские поэмы и повести 57

Обедню сменяют «обеды»: Устройство Киева заставит


Тебя из века в век прославить!
Но гаснут пред Святыми свечи [Карпенко: 20–22]
И меньше в хоре голосов,
И начались поклоны, встречи, В этой поэме легко усмотреть очевидные аллюзии на «петер
Распросы, вести, шум шагов, бургскую повесть» Пушкина (и даже в большей степени — на оди
Толпу лакеи раздвигают — ческую традицию, ее породившую). Конструктивным элементом
И девы в экипаж влетают, мотивы «петербургской повести» станут в другом сочинении бра
Старушек дюжею рукой тьев Карпенко, о котором речь ниже.
Усаживают чередой Стихотворная «повесть»  — жанр, востребованный эпохой.
И на обед к ним поспешают Самым известным образцом «киевской повести» стал «Чернец»
Друзья короткие домов, Ивана Козлова. Сюжет его строится по популярной романтичес
Герои карточных столов. кой модели: преступление — покаяние — исповедь. Центральный
персонаж — монах, и ключевой локус — Лавра. Описание Киево-
Завершается день бальным вечером в  Царском саду и  кано Печерской Лавры у  Козлова очень условное  — это готический
ническим ночным киевским пейзажем. монастырь на горе, более всего напоминающий замок Громобоя
из одноименной баллады Жуковского:
«Пошел!» — «Пади!» — и потемнело,
Погасли свечи, фонари, За Киевом, где Днепр широкой
И мрачны площадь, две горы, В крутых брегах кипит, шумит,
И сад, и Днепр, и город целый! У рощи на горе высокой
И как пустыня все молчит. Обитель иноков стоит.
Лишь в Лавре колокол звучит. Вокруг нее стена с зубцами,
Четыре башни по углам
Вторая поэма-прогулка — «Киев в 1836 году» Григория Кар И посредине божий храм
пенко  — была издана в  Санкт-Петербурге в  1849  г. Последова С позолоченными главами
тельность описаний у  Карпенко определяется не распорядком [Романтическая поэма: 162].
и ритуалом, а маршрутом. Повествователь перемещается из Ста
рого Киева во вновь построенную Лыбедскую часть, и  по ходу Преступление в этой сюжетной модели — убийство из мести
такой «прогулки» историческая элегия обращается в оду военному или «немотивированная семейная катастрофа с кровавой развяз
губернатору гр. В. В. Левашову. Глава «строительного комитета» кой» (по определению В. М. Жирмунского). Ключевой лаврский
недвусмысленно выступает в роли «строителя чудотворного»: локус определяет еще один постоянный мотив киевских текстов:
гроза, буйство темных сил природы и  души, контрастно сопос
Но что же прежде было там? тавленные с  тихой киевской ночью и  райскими, умиротворяю
Одна нечистота да поле! щими пейзажами Лавры.
(Тому свидетелем я сам)
…Теперь прекраснейшим домам …Все, что сбылось, казалось мне
Везде завидный план устроен. Как что-то страшное во сне.
Кто Киев так везде исправил Вдруг звон к заутрене раздался…
И в обветшалых Горожан Огнями светлый храм сиял,
Кто на развалинах поставил А небо — вечными звездами,
Такой прекрасный новый план? И лунный свет осеребрял
И кто домов таких строитель? Могилы тихие крестами;
Чей гений? Кто он был таков? Призывный колокол звенел…
О Граф Василий (Васильевич) Левашов, [Романтическая поэма: 174]
58 Инна Булкина (Киев — Тарту) Киевские поэмы и повести 59

За «Чернецом» в этом «киевском» ряду следовал «Борский» Мов поросяча, кров лилась,
Андрея Подолинского (1829). Литературная история поэмы была Я різав все, що паном звалось,
подробно описана В. Э. Вацуро. «Семейная катастрофа с кровавой Без милосердія і зла…
развязкой», которая поразила критиков «поэтической кровожад [Шевченко: 75]
ностью, составляющей отличительную черту нашего литературно
го века»2, тяготела к модным сюжетам и приемам «неистовой сло Но и этот герой в соответствии с сюжетным каноном пережи
весности»: герой зарезал свою невинную жену-лунатичку и замерз вает преображение при виде Лавры:
на ее могиле. Характерно, что «неистовое» развитие сюжета пред
вещают именно лаврские пейзажи, к которым герой остался рав Диво дивне сталось
нодушен: Надо мною, недолюдом…
Вже на світ займалось,
Вершины гор и брег отлогой Вийшов я з ножем в халяві
Уже светлеют; за Днепром З Броварського лісу,
Луга пространные кругом Щоб зарізаться. Дивлюся,
В туманах утренних мелькают; Мов на небі висить
И, отделившись от земли, Святий Київ наш великий.
Главы Печерские блистают Святим дивом сяють
Златыми звездами вдали. Храми божі, ніби з самим
В раздумье Борский равнодушно Богом розмовляють
Глядит на все… [Там же: 75–76].
[Подолинский: 55–56]
Самая причудливая из «киевских повестей» принадле
Парадоксальное место занимает Печерская Лавра в  поэме жит перу Стецька Карпенко. «Драматический артист. Киевская
Козлова «Княгиня Наталья Борисовна Долгорукая» И.. Лавра — повесть Стецька Карпенко» издана в 1848 г., расширенный вари
мужской монастырь. Княгиня Долгорукая постриглась в  мона ант вскоре был напечатан в книге Гр. Карпенко «Кунвалія Киев
хини во Фроловском женском монастыре, который располо ской Украйны» (СПб., 1851). Герой этой повести, незадачливый
жен на Подоле, в  нижней части Киева. Но действие ключевого актер, прибывает в Киев из Елисаветграда. На всем протяжении
«киевского» момента поэмы помещено в  традиционный «лавр путаного сюжета он жалуется на козни и интриги: тучи над ним
ский» пейзаж — на высоком берегу Днепра, в свете зарниц ночного сгущаются в прямом и переносном смысле. В критический момент
«грозового пейзажа» (Козлов «повторяет» одноименную «думу» мы обнаруживаем его на берегу с  «думой гробовою» и  с писто
Рылеева, где киевский пейзаж предельно условен, и, как все пей летом в руках. Однако в эту минуту разразилась буря над Днеп
зажи в «Думах», строится на «оссианической» топике). Героиня ром, подозрительно напоминающая наводнение из «петербург
стремится к Печерской Лавре, именно там она ищет спасения: ской повести» Пушкина.

…Она летит Блистанье молний в тьме сверкало


Внушеньем веры в град далекой, И на мгновенье освещало
Где под Печерской Днепр широкой Ландшафт Днепровских берегов!
Волной священною шумит И град, и дождь, и снег вихристо
[Романтическая поэма: 203]. Летели с черных облаков!
Порою молния огнисто
В этом ряду необходимо упомянуть о  запоздалом ремейке На берегу у челноков
«Чернеца»  — поэме Тараса Шевченко «Варнак» (1848, Орская Застигших бурей рыбаков
крепость3). «Поэтическая кровожадность» автора «Варнака» не Багровой тенью освещала
знала границ, «окровавленные руки» из поэмы Козлова обраща [Кунвалія: 13].
ются здесь в «море крови»:
60 Инна Булкина (Киев — Тарту) Киевские поэмы и повести 61

Тут начинаются отчасти балладные («Громобой»), отчас В этот момент по знакомым уже нам законам киевского сюже
ти «неистовые» («Вий») ужасы, из-за чего перепуганный герой та герой должен прозреть, на него должно снизойти небесное уми
роняет пистолет: ротворение. Однако братья Карпенко по своему литературному
воспитанию ближе к  низовым жанрам малороссийской травес
Но пуля мимо просвистала тии. Поэтому обстоятельства небесного видения выглядят здесь
И пистолет из рук упал. следующим образом:
Тень мертвеца пред мной летала,
С костями гроб у ног стоял! Как вдруг ко мне что-то прыльнуло
[Кунвалiя: 15] и потихонечку толкнуло.
Напал меня внезапный страх
Однако «повесть»  — не баллада, и  за чудесами немедленно И что ж представилось в глазах
следует их разоблачение: оказывается, вода подмыла берег, тот Стоял старик седой, согбенный
обрушился, и зарытый в землю гроб упал к ногам героя. «Артист» С огненным посохом в руках
садится в  челнок и, «как безумия герой» (бедный Евгений из Лучами солнца озаренный,
«петербургской повести»), мчится «промеж волн» и  причалива По виду старец был монах, —
ет к  острову. В  киевском варианте остров Голодай превращает Я, ужасаясь, изумился,
ся в Терехов остров. Однако и здесь несчастья преследуют героя А тот монах преобразился
(самый близкий братьям Карпенко принцип построения сюжета — В веселом виде в мой портрет.
механическое нанизывание эпизодов). Стоило герою очутиться И в то же самое мгновенье
на Тереховом острове и  полюбоваться тихим днепровским пей Исчезло все то привиденье,
зажем, перед ним вновь оказывается гроб, и более того: Как бы пред солнцем лунный свет
[Кунвалiя: 23].
Лежит близ гроба голова,
На ней нарезаны слова Видение оказалось оптическим обманом, испугал героя… кот.
Резьбою, удивлен я был, Замечательно, что травестия в киевских текстах оборачивается
Написано: И Я ТАК ЖИЛ! «разоблачением» баллады. В этом отношении исключительно инте
[Кунвалiя: 20–21] ресен ранний опыт того же Подолинского, стихотворная повесть
«Змей. Киевская быль» (1827; опубликована в 1886). «Змей» откры
За «чудом» вновь следует разоблачение, на этот раз в прозе: вается полемическим посвящением автору «Громобоя»:
«Жители Никольской Слободки уверяют, что на том самом мес
те погребен усопший Киевский мещанин Василий Темный, и что Творец мечтательной Светланы,
со временем тот берег <…> обрушился, и долго его кости лежали Им создан мрачный Громобой,
непогребенными, то наверное кто-нибудь из приезжих на гуля В часы вечерних вдохновений
ние вырезал на черепе того мертвеца: И я так жил…». Водил Харитам на показ
В следующей песне мы застаем героя сидящим «у сельско Бесов и ведьм и привидений,
го окна». Он глядит на ночной Киев, ему открывается все тот же Всю эту сволочь на Парнас;
канонический ночной пейзаж, сопровождаемый звоном лаврско …………………………….
го колокола: Как все поэты, наш певец
Не угнетал воображенья.
И колокол гремел урочный, И, в страстном пыле увлеченья,
Печальных иноков он звал, Безбожно лгал он, наконец
На мирное в полночь моленье. [Русская старина: 176].
Тот звук святое ощущенье
В то время в душу мне послал! Начинающий автор дает понять, что сейчас последует пародия
[Кунвалiя: 22] на страшную балладу. И в самом деле, «киевская быль» представля
62 Инна Булкина (Киев — Тарту) Киевские поэмы и повести 63

ет собою травестию с эпиграфами из малороссийских песен. Судя XIX в. Мы можем говорить о влиянии на киевские тексты тради
по литературным отсылкам, Подолинский ориентировался на авто ции малороссийских травестий, о вертепном разделении города на
ра «Евгения Онегина» и «Руслана и Людмилы». Обращение Пуш Верхний («небесный» Печерск, «отделившиеся от земли» главы
кина в начале поэмы к «друзьям Людмилы и Руслана» предпола Лавры) и Нижний (народный Подол с его бурсаками, ярмаркой,
гало именно такую установку: не монологизм байронических поэм, слухами и  суевериями). Именно Подол становится пространс
а свободный рассказ, перемежаемый отступлениями. В «киевской твом «киевской демонологии», именно в Нижнем городе распо
были» Подолинского стихи перемежаются прозой, автор пытается лагаются базар и ярмарка, а «все бабы, которые сидят на базаре,
конструировать «рассказчика». Позже это станет актуально в т. н. все — ведьмы». Сама по себе травестия — жанр бурсацкой лите
«народной балладе», напр., в пушкинском «Гусаре». ратуры и  имеет непосредственное отношение к  расположенной
Сюжет о  нечистой силе с  последующим разоблачением раз на Подоле Киево-Могилянской академии.
ворачивается в  нижней части Киева («высокие» сюжеты связа Лаврский локус инициирует развитие другого сюжета, нахо
ны с  Лаврой и  Печерском, травестия  — с  народным Подолом). дящегося в жанровом поле романтической поэмы. Это преступ
Домик перекупщицы Иванихи находится у  подножья Щекави ление и покаяние, контраст между буйством темных сил и райс
цы. В  дочери Иванихи Ульяне угадывается пушкинская Татья ким пейзажем, наконец, это многократно повторенное в разных
на. Ульяна ждет жениха: текстах каноническое описание тихой киевской ночи.
На уровне литературной истории мы получаем характерный
Когда невольное волненье срез, где на равных сосуществуют демократическая традиция
Колеблет трепетную грудь, малороссийской травестии (в киевской версии она предполага
И слишком часто сновиденье ет «страшную балладу с последующим разоблачением») и байро
Рисует ей кого-нибудь… ническая поэма (Козлов), получающая, в конечном счете, самое
[Русская старина: 176] «неистовое» развитие (Подолинский, Шевченко).
Наконец, мы выделяем т. н. «ключевые» тексты, которые
С суженым, ткачом Петром она знакомится на ярмарке. Про оказывают влияние как на «городской текст» вообще, так и  на
него говорят, что он водится с  нечистой силой, Иваниха верит собственно киевские поэмы и  повести. Можно констатировать,
в это и запрещает влюбленным видеться. Ульяну сватают за пожи что «петербургская глава» «Евгения Онегина» и  «петербург
лого вдовца, тогда хитроумный ткач прибегает к пиротехническо ская повесть» о бедном Евгении определяют структуру и сюже
му «чуду». По Подолу ходят слухи об Огненном змее, и однаж ты различных «городских текстов», что «Громобой» Жуковского
ды ночью Огненный змей является к вдовцу и требует отказаться в известном смысле «создает» балладное киевское пространство4,
от невесты. Тот, перепуганный, уступает. Однако Иваниха упор и  что мотивы и  описания «киевской повести» Козлова отзыва
но молится. Тут на сцену является «артиллерийский полковник ются затем в поэтических лаврских пейзажах и в «кровожадной»
Ф-в». Именно он подстерег и  разоблачил это чудо пиротехни сюжетике «неистовой словесности».
ки. Он же выступает в качестве чудесного помощника влюблен
ных: отправляется к Иванихе и обещает быть посаженным отцом.
Наконец, полковник Ф-в сообщает матери повествователя всю Литература:
эту историю. Образ «военного-рассказчика» характерен как для
народной баллады вообще, так и для определенного ряда «киев Вацуро — Вацуро В. Э. Подолинский // Русские писатели 1800–1917. Биографи
ских повестей». Городская повесть, как правило, имеет социаль ческий словарь. Т. 5. М., 2007. С. 12–15
Жирмунский — Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Л., 1978
ную привязку; так, «петербургские повести» — чиновничьи или
Жуковский — Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу. М., 1895
мещанские. Киев — военный, пограничный город, именно служи Карпенко — Ландыши Киевской Украины. СПб., 1849
вый человек выступает здесь в качестве центрального персонажа, Кунвалiя — Кунвалія Киевской Украйны в 13 кн. Грицька Карпенка. СПб., 1851
рассказчика. Это происходит и у Подолинского, и в «ротмистр Киселева — Киселева Л. Н. Загадки драматургии Крылова // Крылов И. А. Полн.
ских повестях» Карлгофа, наконец, в самой известной из киевс собр. драматических соч. СПб., 2001
ких «народных баллад» — пушкинском «Гусаре». Неклюдов — Неклюдов С. Ю.: Фольклорные переработки русской поэзии XIX века:
Все тексты, так или иначе здесь упомянутые, дают основание баллада о Громобое // И время и место. Историко-филологический сборник
для определения литературной топики Киева первой половины к шестидесятилетию Александра Львовича Осповата. М., 2008. С. 574–593
64 Инна Булкина (Киев — Тарту) 65

Подолинский — Повести и мелкие стихотворения А. Подолинского. Ч. 1. СПб.,


1837
Романтическая поэма  — Русская романтическая поэма / Сост. и  примеч.
А. С. Немзера, А. М. Пескова. М., 1985 Алексей Вдовин (Тарту)
Русская старина — Русская старина. 1886. Т. 51
Шевченко — Шевченко Т. Зібрання творів: У 6 т. К., 2003. Т. 2.
Почему Митя читал Писемского?
Примечания:
(к интерпретации повести И. А. Бунина
«Митина любовь»)
1
Единственный известный экземпляр датируется 1827 г.: Институт рукописей
НБУ, II, 3453.
2
Вестник Европы. 1829. № 6–7. С. 68.
Там же был начат «Чернець» с рефреном «У Києві на Подолі».
«Неслучайность» упоминания писательских имен в бунинских
3

4
О влиянии «Громобоя» на городские тексты (не только киевские) в несколько
ином ключе см.: [Неклюдов] текстах хорошо известна и  исследована в  хрестоматийных рас
сказах1. Тем более преднамеренными и требующими интерпрета
ции выглядят прямые указания автора на то, какие книги читают
или упоминают его герои2. Не является исключением и повесть
«Митина любовь» (1924), насыщенная отсылками к  самым раз
ным прозаическим и  поэтическим текстам. На их фоне неожи
данно появляется имя А. Ф. Писемского, интригующее и до сих
пор как следует не объясненное3. Появляется оно в кульминаци
онной сцене — перед роковым «падением» Мити. Однако перед
тем как обратиться к интерпретации эпизода, необходимо кратко
охарактеризовать интертекстуальный пласт повести4.

1
Чтение — сквозной мотив «Митиной любви». Стихи, которые
читает Митя или декламирует Катя, постоянно «подсвечивают»
и прогнозируют сюжет повести. В первом же разговоре двух моло
дых людей искусство, которому фанатично предана возлюбленная
Мити, приобретает ореол таинственной и  роковой силы, вытес
няющей любовь и определяющей судьбу героев. Идя по Тверско
му бульвару, мимо Пушкина, Катя читает «Кольцо» Бальмонта
(«Меж нами дремлющая тайна…»), и Митю неприятно коробит от
этих строк, которые символизируют враждебную богемную среду,
«отнимавшую у него Катю» (333)5. Стихотворение своего люби
мого (и не любимого Буниным) Блока «Девушка пела в церков
ном хоре…» Катя декламирует на экзамене, для Мити оно зву
чит так же пошло и неестественно. В строках Бальмонта и Блока
еще нет ощущения трагической развязки любовных отношений.
Оно появляется с приходом студента Протасова, который не толь
ко называет Митю «Вертером из Тамбова», но и уподобляет его
66 Алексей Вдовин (Тарту) Почему Митя читал Писемского?(к интерпретации повести И. А. Бунина 67

юнкеру Шмидту из прутковской пародии, задающей, вкупе с Гете, в которой королю приходит погибель, как только он кидает в вол
тему самоубийства на интертекстуальном уровне. (Нельзя исклю ны кубок, оставленный ему возлюбленной. Здесь впервые возни
чать здесь и отсылки к путаной судьбе толстовского Феди Прота кает мысль о самоубийстве. В устах старосты (и это важно) книги
сова, совершающего в «Живом трупе» сразу два самоубийства — противопоставляются полноценной жизни: «Что ж, барчук, книж
фиктивное и настоящее.) Любовь приносит смерть и в романсе ка хороша, да на все время надо знать. Что ж вы монахом-то живе
А. Рубинштейна на стихи Гейне «Азра», который слышит Митя те? Ай мало баб, девок?». И далее:
(«Я из рода бедных Азров, / Полюбив, мы умираем…», 341)6. «„Застрелюсь!“ — подумал Митя твердо, глядя в книгу и ничего
Такая интертекстуальная инструментовка отражает книжное не видя» (361), — не ясно, что именно читает герой в этот момент,
представление о любви, через которое Митя пытается определить равно как и в другом эпизоде:
свое чувство к Кате:
…всячески стараясь не думать о Кате, всячески ища спасения от нее,
Ответить на это было тем более невозможно, что ни в том, что слы он опять стал читать что под руку попадется (364).
шал Митя о любви, ни в том, что читал он о ней (здесь и далее кур
сив мой. — А. В.), не было ни одного точно определяющего ее слова. Что попадается под руку Мите, становится ясно в XXVI гла
В книгах и в жизни все как будто раз и навсегда условились говорить ве, где герой «брал с письменного стола уже давно валявшийся на
или только о какой-то почти бесплотной любви, или только о том, нем том Писемского, читал, не понимая ни слова, подолгу смотрел
что называется страстью, чувственностью. Его же любовь была в потолок» (375). Таким образом, после соблазнительного пред
непохожа ни на то, ни на другое (338). ложения старосты, когда с Митей начинают заигрывать Сонька
и Параша, он читает именно Писемского, хотя прямо об этом не
Среди книжных вариантов точного соответствия Митиным говорится. Только в роковой день свидания с Аленкой и Мити
переживаниям не находится, но две их крайности — платоничес ного «падения» выясняется, что в  руках у  героя томик Писемс
кое чувство и  плотская страсть  — становятся полюсами, обоз кого. Причем попытка переменить книгу и вернуться к стихам из
наченными литературными подтекстами. В  московских главах старых журналов проваливается:
(враждебное Мите пространство) фигурируют тексты символист
ской и зарубежной поэзии (Прутков — исключение), создающие К черту! — подумал он с раздражением. — К черту весь этот поэти-
атмосферу таинственной и возвышенной любви. В деревенских ческий трагизм любви. <…>
(«орловских») главах ситуация как будто меняется. Родное, мате <…> и опять лег и опять взялся за Писемского. Но по-прежнему
ринское пространство вызывает в Мите исключительно плотские он ничего не понимал, читая, а порою, глядя в книгу и думая об Ален-
ассоциации, казалось бы, совершенно несовместимые с олитера ке, весь начинал дрожать от все растущей дрожи в животе (375).
туренной Москвой:
«Дрожь в животе» как синоним страстного томления и анто
Митя подумал о девках, о молодых бабах, спящих в этих избах, обо ним «поэтического трагизма» связывается с  прозой Писемско
всем том женском, к чему он приблизился за зиму с Катей, и все сли го. Митя уже не в состоянии понимать содержание прочитанно
лось в одно — Катя, девки, ночь, весна, запах дождя, запах распахан го, ведь вожделение подавляет разум.
ной, готовой к оплодотворению земли, запах дождя, запах лошадино Но почему он читает именно Писемского?
го пота и воспоминание о запахе лайковой перчатки (344).

Между тем и в родной усадьбе Митя постоянно читает7, в том 2


числе стихи о  любви, но теперь «классические» (и в  какой-то
степени «орловские»). Это Фет («Люди спят, мой друг, пойдем Репутация Писемского на рубеже XIX–XX  вв. была обусловле
в тенистый сад!..»; «Роза») и, конечно, Тургенев (поэма «Призва на уже выходом его самого скандального «антинигилистическо
ние»), влияние прозы которого ощутимо в «деревенских» главах го» романа «Взбаламученное море» (1863). Персонажи романа
«Митиной любви»8. Однако и  в идиллический мир проникают воспринимались критикой как средоточие «цинизма и  прими
воспоминания о богемной жизни Кати, а вместе с ними — чуже тивности, а  их автор  — как образец пошлого и  грязного писате
родные тексты. Мите слышится песня Гете «Фульский король», ля» [Зубков 2007: 97], реакционера, который к началу XX в. ока
68 Алексей Вдовин (Тарту) Почему Митя читал Писемского?(к интерпретации повести И. А. Бунина 69

зался «унижен, забит и почти забыт» [Кирпичников 1903: 115]. ва 8 «Что прежде всего»). Студент Бакланов, так же как и Митя,
Из всего Писемского рядовой читатель помнил, пожалуй, только возвращается в  родное имение, чтобы найти успокоение от раз
«грязь и мерзость» изображаемой в его романах жизни и обилие рыва с любимой девушкой Софи Леневой. Здесь вокруг него мать,
«клубники». «Столько «клубники», сколько ее во «Взбаламучен молодой лакей Петруша и многочисленные крепостные девушки.
ном море» <…> положено, не во многих русских произведениях Бакланов просит Петрушу подыскать ему какую-нибудь из них:
найдешь», [Венгеров 1911: 100, 191]. Несмотря на это почти все
исследователи начала XX  в. признавали за Писемским выдаю — Может, другой здесь дичи много! — проговорил Александр и пос
щийся талант художника. мотрел на Петрушу.
Молодой Бунин высоко ценил Писемского, хотя сведений об Тот тоже на него посмотрел.
этом крайне мало. Самое раннее высказывание Бунина о Писем — Что в юбках-то ходят, — прибавил Александр.
ском — рецензия в «Орловском вестнике» (1890) на постановку Петруша усмехнулся и почесал себя за ухом.
«Горькой судьбины». Бунин, критикуя афишу за безграмотность, — Пожалуй, что добра этого есть немало. <…>
замечает, что пьеса не нуждается в  таких бездарных разборах — А кто же у нас получше?.. которая?.. — продолжал он расспра
[Бунин 2004: 414–415, сноска]. Писемский упомянут в  полеми шивать [Писемский 1910: 227—228].
ческих «Литературных заметках» («Слово», 1922). Бунин рас
суждает о совершенно несправедливом зачислении в «реакционе Таковой оказывается дочь скотника Маша.
ры» таких писателй, как Батюшков, Жуковский, Тютчев, Лесков,
Писемский, Островский и  др. Через два года эта мысль повто На другой день он целое утро ходил около гумна и видел, что Маша,
рена Буниным в  заметке «Записная книжка» [Бунин 1998: 146, действительно, сидит там одна на пруде, но подойти к  ней он не
227]. В 1920-е гг. в советской России Писемского почти не издают решался и, сев на прилавок у избы, любовался на ее еще не совсем
(в 1923 г. вышла только «Горькая судьбина», в 1926 г. — рассказ сформировавшийся стан, на загорелую шею, на тонкое колено, обог
«Батька»), и за Писемским закрепляется репутация реакционного нутое выбойчатым сарафаном [Писемский 1910: 229].
автора. Между тем в 1900-е вышло два собрания сочинений писа
теля — в 1910–11 гг. в качестве приложения к «Ниве» в издатель Поначалу Маша, опасаясь гнева барыни, боится идти на сви
стве Маркса и в 1912 г. в издательстве Вольфа, с которыми Бунин дание, но потом, подавшись на уговоры и угрозы Петруши, при
был, скорее всего, знаком9. ходит в лесок:
Утверждать это можно гипотетически, т. к. ни в дневниках, ни
в переписке Бунина чтение Писемского не зафиксировано. Отсю Он <Бакланов. — А. В.> ее прямо взял за обе руки.
да можно предположить, что особого интереса к нему Бунин, по- — Вот и прекрасно! — бормотал он задыхающимся голосом.
видимому, не испытывал, но имел о  нем представление, харак Маша только и говорила:
терное для восприятия этого писателя в начале XX века. Когда — Ой, ой, нет! Ой, чтой-то, ой!
Бунину потребовалось подобрать книгу, которая отражала бы сла В следующие затем свидания Бакланов старался дать ей неко
дострастное томление героя, ему вспомнился Писемский. Изоб торую свободу и простор перед собой.
ражение любви у  Писемского часто весьма натуралистично, не — Любила ли ты кого-нибудь кроме меня, Маша?  — спраши
раз в его прозе возникает ситуация связи барина с крестьянкой. вал он.
Тут должно вспомнить не только прекрасно известную Бунину — Нету-ка… Ничего я еще того не знаю, — отвечала она.
«Горькую судьбину» (любовь Чеглова-Соковина и  Лизаветы), — А меня любишь?
но и последний роман «Масоны» (1880). Как отмечалось иссле — Вас, известно, жалею.
дователями, драматическая история любви Валериана Ченцова, «Что за дурацкое слово: жалею», — подумал Александр11 [Писем
застрелившегося от разлуки с крестьянкой Аксюткой, могла пов ский 1910: 230].
лиять на сюжет «Митиной любви» [Тимашова 2005: 226]10.
К этому ряду схождений следует добавить эпизод, переклика Соблазнением Маши амурные похождения героев Писемско
ющийся с изображением Митиного падения. Речь идет о соблаз го не ограничиваются. Прелести и последствия развратной дере
нении молодым барином Александром Баклановым крепостной венской жизни ярко обрисованы, например, в образе Ионы Цини
девушки Маши в  романе «Взбаламученное море» (2  часть, гла ка — «учителя» Бакланова по части плотских утех, а любовные
70 Алексей Вдовин (Тарту) Почему Митя читал Писемского?(к интерпретации повести И. А. Бунина 71

приключения главного героя как будто почерпнуты из авантюр ется по ходу повествования соответствующими текстами, про
ного романа. граммирующими его смерть.
Кажется маловероятным, что Бунин в «Митиной любви» пыта Таким образом, литература и искусство в «Митиной любви»,
ется пересмотреть сложившуюся репутацию Писемского (судя по выступает посредником в отношениях пола и разума, пола и люб
дневникам, он в это время вообще крайне скуп на похвалы другим ви; медиатором, способным оказывать как губительное, так и спа
писателям). Скорее (и в этом можно согласиться с О. В. Тимашо сительное воздействие. В связи с этим возникает вопрос, как это
вой [Тимашова 2005: 229]), он полемически привлекает внимание соотносится с  концепцией любви в  других не менее известных
к забытому писателю, подчеркивая такую существенную особен бунинских текстах. Но это тема уже другой статьи15.
ность его прозы, как натурализм и откровенность в изображении
любви, чему не чужд был и  сам. Таким образом, помимо повес
ти Толстого «Дьявол»12, из которой Бунин, если верить его собс Литература:
твенным словам, прочел только «первую страницу» [Неизвестные
письма: 153], эпизод «Взбаламученного моря» следует признать Адамович 1926: Адамович Г. В. <«Митина любовь» Бунина> // И. А. Бунин: pro
et contra. СПб., 2001. С. 362–364.
возможным сюжетным источником «Митиной любви»13.
Афанасьев 1966: Афанасьев В. Н. Повесть Бунина «Митина любовь» // Известия.
Важнее, однако, выяснить, дает ли что-то этот претекст для АН СССР. Серия литературы и языка. 1966. Т. 25. Вып. 3. С. 209–217.
понимания повести. Как представляется, он побуждает еще раз Бицилли 2000: Бицилли П. М. Бунин и его место в русской литературе // Бицил
обратиться к  теме чтения и, шире, литературности поведения ли П.  М.  Трагедия русской культуры: Исследования, статьи, рецензии. М.,
в «Митиной любви». 2000. С. 418–423.
Митя (tabula rasa в любви), движимый «пробуждением пола» Блюм 2001: Блюм А.  В.  Из бунинских разысканий. I.  Литературный источник
(Ф. Степун), стремится к обладанию Катей, но в то же время это «Грамматики любви» // И. А. Бунин: pro et contra. СПб., 2001 С. 678–680.
желание кажется ему омерзительным. Книги являются для Мити Бунин 1988: Бунин И. А. Собр. соч.: в 6 т. М., 1988. Т. 4.
в одно и то же время собеседником, «старшим товарищем» и сдер Бунин 1998: Бунин И. А. Публицистика 1918–1953. М., 1998
Бунин 2004: И. А. Бунин. Новые материалы. М., 2004. Вып. I.
живающим оплотом против его собственного влечения и цинич Венгеров 1911: Венгеров С. А. Писемский // Венгеров С. А. Собр. соч.: В 5 т. СПб.,
ных подстрекательств старосты. Сюжет повести строится, в том 1911. Т. 5.
числе, на постоянном соотнесении Митиных чувств и  разных Зубков 2007: Зубков К. Роман А. Ф. Писемского «Взбаламученное море»: воспри
литературных вариантов любви, на метаниях героя между жиз ятие современников и  история текста // Озерная текстология / Труды IV
нью и книгой, а на уровне чтения — между текстами о «бесплот летней школы на Карельском перешейке по текстологии и  источниковеде
ной» любви и текстами о любви плотской14. нию русской литературы Пос. Поляны (Уусикирко) Ленинградской облас
Исходя из этого, отказ Мити от чтения стихов перед свида ти, 2007. С. 97–109.
нием с Аленкой и выбор Писемского можно интерпретировать Кирпичников 1903: КирпичниковА. И. Очерки по истории новой русской литера
туры: В 2 т. М., 1903. Т. 1.
как предпочтение жизни во всей полноте чувственных ощуще
Лекманов 2002: Лекманов О. А. Из комментария к «Легкому дыханию» // Лите
ний. В  этом смысле значимо, что Митя, читая Писемского, не ратура. Еженедельное приложение к газете «Первое сентября». 2002. № 10.
понимает ни строчки, поскольку власть пола подавляет его рассу С.4; см. также: http://lit.1september. ru/articlef. php? ID=200201005.
док. Парадокс, однако, в том, что Митя, как ему кажется, отдавая Муромцева-Бунина 2007: Муромцева-Бунина В. Н. Жизнь Бунина. Беседы с памя
предпочтение жизни (в лице Аленки), все равно следует книж тью. М., 2007
ному сюжету и  «цитирует» Писемского. Эта тотальная литера Неизвестные письма 1961: Неизвестные письма Буина / Публ. А. Мещерского //
турность жизни в  художественном мире повести, как кажется, Русская литература. 1961. № 4. С. 152–158.
усложняет ее важнейшую коллизию, названную Ф.  А.  Степу Писемский 1910: Писемский А. Ф. Полн. собр. соч.: в 8 т. СПб., 1910. Т. 4.
ном «неизбывн [ой] тяжесть [ю] безликого пола, тяготеющ [его] Степун 2001: Степун Ф. А. Литературные заметки: И. А. Бунин (по поводу «Мити
ной любви») // И. А. Бунин: pro et contra. СПб., 2001. С. 365–385.
над лицом человеческой любви» [Степун 2001: 377]. Ситуация
Терапиано 2002: Терапиано Ю. К. «Митина любовь»: (Перечитывая Бунина) //
в повести, по-видимому, намного сложнее и не может исчерпы Терапиано Ю. К. Встречи. 1926–1971. М., 2002. С. 207–210.
ваться только конфликтом пола и любви или «неполнотой одной Тимашова О. 2005: Тимашова О. Традиции А. Ф. Писемского в прозе А. П. Чехо
только плотской любви» [Терапиано 1953: 209]. В конечном сче ва и И. А. Бунина (значение и функции цитирования) // Молодые исследо
те, фатальное раздвоение любви на плотскую и одухотворенную ватели Чехова. 5: Материалы международной научной конференции (Мос
задано в Митином сознании именно литературой и поддержива ква, май 2005 г.). М., 2005 С. 220— 229.
72 Алексей Вдовин (Тарту) 73

Шкловский 2000: Шкловский В. О красоте природы // Шкловский В. Б. Гамбург


ский счет. СПб., 2000. С. 160–163.
Юрченко 1998: Юрченко Т. К генеалогии «Легкого дыхания» // Новый журнал.
Нью-Йорк, 1998. Кн. 212. Rein Veidemann (Tallinn)

Piibel kui eesti kirjanduskultuuri


Примечания:
arhetekst*
1
См. например: [Лекманов 2002].
2
Поиски книг, упомянутых героями «Легкого дыхания» и «Грамматики любви»,
увенчались успехом [Юрченко 1998; Блюм 2001].
3
Единственная работа об этом: [Тимашова 2005].

Eesti kirja (ndus) kultuuri algus on paradoksaalne ja eripärane. Esi


4
Частично он прокомментирован В.  Афанасьевым [Афанасьев 1966] и  А.  Саа
кянц [Бунин 1988: 686–689].
5
Повесть цитируется по изданию: [Бунин 1988]; страницы указываются в скобках. meseks eestikeelseks, täpsemalt alamsaksa-eestikeelseks trükiseks oli
6
Об этом романсе см.: [Муромцева-Бунина 2007: 127]. sakraaltekst  — 1535 Wittenbergis Hans Luffti trükikojas trükitud
7
«Он сидел с  книгой возле открытого окна гостиной» (349); «Он сидел в  биб Martin Lutheri katekismus. Kuna tegemist oli ühe koguteose köite
лиотеке, перелистывал журналы, уже десятки лет желтевшие и сохнувшие
täitematerjaliks kasutatud üksikute lehtedega, siis saame rääkida sel
в шкафах. В журналах было много прекрасных стихов старых поэтов, чудес
ных строк» (352).
lest nö eesti esmaraamatust kui fragmentaariumist. Eesti keel antud
8
На влияние Тургенева первым указал В. Шкловский в статье 1927 г.: [Шклов raamatu puhul oli sihtkeel, st tegemist polnud eestikeelse algupäran
ский 2000: 160, 163]. diga. Lisaks fragmentaarsusele, tõlkelisusele iseloomustab raamatu
9
Как мог он быть знаком и с посмертным полным собранием 1883–1886 гг. или kultuuri Eestisse jõudmise algust veel raamatu ärakeelamine Tallin
собранием 1895–96 гг. na rae poolt „mitte just väheste vigade tõttu“ — sellesama rae poolt,
10
Точные наблюдения исследователь резюмирует, однако, странным образом, kes ise oli katekismuse koostamise ning tõlke tellija — ja hävitamise
утверждая, что «Писемский „нужен“ становится там, где речь идет об апо korraldus [Johansen, Weiss: 210].
феозе любви  — не о  пошлости» [Тимашова 2005: 226]. Это, на наш взгляд, Tähelepanu väärib seegi tõik, et katekismuse olemasolu avastati
резко противоречит бунинскому тексту. ligi nelisada aastat hiljem selle trükkimisest tänu juhuslikult õnneliku
11
В первом издании романа податливость Маши была обозначена яснее: «Маша
le leiule. Nimelt oli humanistliku kirjanduse läbivaatamisel Eestimaa
стыдливо, но ласково смотрела на него»; цит. по: [Зубков 2007: 99].
12
На это указал первый все тот же В. Шкловский (1927), а не П. Бицилли (1936).
Kirjanduse Ühingu raamatukogus sattunud raamatukoguhoidja Hell
13
К  теме «Бунин и  Писемский» имеет смысл присмотреться внимательнее. На muth Weiss novembris 1929 Wittenbergi, Strassburgi ja Kölni trüki
это косвенно указывал еще П. М. Бицилли, говоря о взаимодействии бунин seid sisaldavale koguteose köitele, mille kaanetäidiseks oli kasutatud
ской прозы с беллетристикой XIX в. и особо выделяя в этой связи Лескова teise raamatu voltimata poognaid. Ükski trükise säilinud üheteist
и Писемского [Бицилли 2000: 419–420]. kümnest lehest polnud terviklik, kuid ühel neist, raamatu lõpulehekül
14
Среди текстов о  любви романтической явно прослеживается разница между jel leidus peaaegu vigastamatult trükkija nimi, koht ja aeg [Johansen,
«темными» декадентскими стихами и классически ясной лирикой XIX века. Weiss: 205]. Tallinna rae kohtuotsuste 1537. aasta 17. juuli sissekande
Правомерно видеть в этом проявление бунинской литературной позиции как põhjal avanes võimalus välja selgitada ka katekismuse koostaja magis
консервативной и  враждебной декадансу и  символизму. Именно так «про
ter Simon Wanradti ja tõlkija pastor Johann Koelli nimed [Johansen,
читал» отношения «простого мальчика» Мити и богемной Кати Г. Адамович
[Адамович 1926: 363–364].
Weiss: 210]. Sealtpeale tuntaksegi eesti esimest raamatut Wanradt-
15
Глубоко признателен О. А. Лекманову за ряд важных замечаний. Koelli katekismusena.
On teada seegi, et raamat oli siiski jõudnud Tallinnas levida umbes
kaks kuud, enne kui tuli selle keelamise ja hävitamise käsk. Eesti vane
ma raamatu ajaloo üks tunnustatud uurijatest Voldemar Miller on aga
kirjutanud, et veel 19. sajandi lõpul oldi kindlad, et esimesed eestikeel

* Essee on valminud ETF granti 7454 „Eesti (kirjandus) kultuuri


oikumeeniline aspekt“ raames.
74 Rein Veidemann (Tallinn) Piibel kui eesti kirjanduskultuuri arhetekst 75

sed raamatud andsid välja Saare- ja Läänemaa piiskopid Johan II Orgas meseks sammuks seisuslike barjääride ületamisel. Teiseks soodustas
ja Johan IV Kievel ja eestikeelset raamatut võidi juba trükkida kümme see lugemis- ja kirjaoskuse teket ning levikut. Kolmandaks tähendas
kond aastat varemgi, 1525, mille kohta olevat mitmed usutavad kuigi piibli levik eri keeltes kultuurimälule uue dimensiooni andmist (vara
kaudsed argumendid. Nimelt olevat üks niisugune raamat katoliiklaste sema suulise levitamise ja ümberkirjutamise kõrvale, aga isegi asemele
poolt ära hävitatud. Saare-Lääne piiskoppide poolt väljaantud raamatud astus mälu massiline tiražeerimine). Neljandaks avas see kanali arhe
hävitasid omakorda aga juba luterlikud ringkonnad [Miller: 30]. tüüpsete süžeede, motiivide, tegelaste, olukordade, väärtushoiakute
Raamatukultuuri kujunemist tervikuna, mille alguse lähedusse levikuks. Ja viiendaks tähendas piibli hajumine rahvuskeeltesse kir
eestikeelne raamatki satub, mõjutasid kaks olulist seika: trükikunsti jutamise ja lugemise nö iseseisvumist. Sealt peale võisid tekstid eksis
leiutamine Johann Gutenbergi poolt ja Martin Lutheri alustatud refor teerida lahus kirjutajast ja lugejast nii ajas kui ruumis, mis omakorda
matsioon. Niisiis, kujundlikult väljendudes on ka Eesti raamatukul soodustas vaatepunktide rohkust ja tõlgenduslikku mitmekesisust.
tuuri ja eesti kirjanduskultuuri risti-isadeks Gutenberg ja Luther. Loetletud muutused on vaid osa kultuuri ajaloo seisukohast revo
Sakraalsus, tõlkelisus-mugandatus, saksa kultuuriruumi mõju — lutsioonilisest pöördest, mida tõi endaga trükikunsti leiutamine ja
need entiteedid on iseloomustanud sajandeid eesti kirja (ndus) kul reformatsiooni üks keskseid teese, et igal inimesel on õigus Jumalaga
tuuri. Teatud pühalik nimbus on saatnud eesti raamatut läbi aegade kõnelda tema emakeeles. See tähendas ühtlasi religiooni ratsionalisee
kuni 20. sajandi lõpuni, mil raamatute rohkus, ennenägematud valiku rimise algust, sest pärast seda tekkis vajadus piibli seletuse ehk ekse
võimalused ja uute meediumide (1950-ndate keskpaigast alates televi geetika järele, millest omakorda arenes hermeneutika. Piibli ilmumine
sioon, 1980-ndate lõpus lisandunud internet ja 1990-ndate lõpus ala reformatsiooni-aegse Euroopa rahvaste keeltesse aitas kaasa Juma
nud multimeedia ajastu) esiplaanile nihkumine on tegemas raamatust la antropomorfiseerimisele ja sakraalse sõna rahvaomasekse muutu
ühelt poolt teatud staatuse märgi (raamatu lugejad kui «pühendunud» misele.
osa ühiskonnast, vaimne eliit), teiselt poolt on aga raamatust kujune Eesti kirjanduskultuuri aspektist lähtudes väärib piibli olulisuse
nud tarbekaup (ajaviide, oskusteabe ja nö eluõpetuse vahendaja, ver rõhutamine järgmistel põhjustel. Põhja-eestikeelse täispiibli (Vana
baalse ekshibitsionismi — näiteks nn blogiraamatud jms — kanal). ja Uue Testamendi) ilmumine 1739. aastal tähendas aluse panemist
Lisaks eestikeelse raamatu tee algul aset leidnud hävitamisele on eesti kirja- ehk rahvuskeelele. Piibli kaudu ühendati eestlased üheks
eesti raamat sattunud ajaloos veel teist kordagi otsesesse hävimisohtu. keelekollektiiviks. Just rahvuskeel toimis (ladinakeelse) Euroopa uni
Nimelt asuti 1940. aastal süstemaatiliselt hävitama varasemat kirjan versalismi vastu, diferentseerides ja võimaldades uusi kollektiivseid
dust eesmärgiga asendada see nõukogude doktriinile vastava kirjan identiteete, teisalt sai rahvuskeelest vahend võitluseks „võimalike kon
dusega. Teiste raamatute seas, mis sattusid sõna otseses mõttes kir kurentide, murrete vastu“ [Sassoon: 39].
ve alla, oli ka Suure Piibli juubeliväljaanne. Hävitamisest pääses eesti Piibel toimis sotsiaalse sidustajana, sest see muutus koolikirjanduse
kirjanduskultuur tänu sellele, et eestlased olid oma kodudesse ostnud osaks, sealt omakorda eestlaste hariduse osaks. Piiblilugude ja — legen
1920. — 30. aastatel ohtralt lugemisvara, mis siis Nõukogude ajal pei dide tõlgendused võimaldasid lugejate ja nende elu ülekandmist loe
deti äravõtmishirmus kas pööningutele, keldritesse või peidupaika tu taustale, viimane omakorda avas võimaluse võrrelda oma elu piib
desse. Moskvast antud käsu kohaselt käivitasid paradoksaalsel kom li müütilise eluga. Piibli kooli- ja kantslitõlgendused jätkusid lugejate
bel hävitustöö eesti enda haritlased (siseminister Harald Haberman, endi dialoogiga piibli üle, aidates kristliku eetika normidel juurduda kul
haridusminister Johannes Semper) [Lõhmus: 14]. Raamatukogudest tuurinormideks (tabudeks, töökohustuseks, hoolitsuseks vanemate eest,
kõrvaldamisele kuuluvate raamatute nimekirja moodustamise komis karskuseks jne.), mis mõistagi ei toimunud iseenesest üksnes pühakirja
joni liikmed olid August Alle (luule- ja kunstkirjandus), August Jakob mõjul, vaid ikkagi dialoogis sellega. Sellesse tõlgendusprotsessi lülitus
son (algupärane proosa), Paul Rummo (lastekirjandus), Rudolf Sirge piiblimotiivide «töötlusega» ka ilukirjandus. Piiblilugudest sai paljude
(tõlkekirjandus), Mihkel Jürna (memuaristika), August Sibul (kogu teoste metatekst (mudel, eeskuju, raamistik). Piibli tegelased ja motiivid
teosed) ja Karl Taev (mõttekirjandus). 1940–41. a toimunud raama muutusid kirjandusteoste tõlgendusaluseks või — vahendeiks (näiteks
tute hävitamisaktsioonis suutis toonane ülikooli raamatukogu direk Ain Kalmuse „Juudas“, Jaan Krossi „Kolmandad mäed“, Karl Ristikivi
tor Friedrich Puksoo „välja kaubelda“ üheksa eksemplari säilitamise „Klaassilmadega Kristus“, A.  H.  Tammsaare „Põrgupõhja uus Vanapa
muuseumi jaoks [Lõhmus: 15–17]. gan“, Oskar Lutsu „Kevade“).
Ent tagasi piibli sisenemisloo juurde eesti kultuuri. Sakraalse teks Olgu näitlikustamiseks toodudki kaks iseloomulikku tekstilõiku
ti hajumine erinevatesse keeltesse reformatsiooni käigus lõi, esiteks, eesti kirjandusest, kus seesugune dialoog piibliga võimendab nii tege
eeldused lugemisoskuse levikuks seisusest sõltumata ja oli seega esi laskuju kui ka kogu teose problemaatikat.
76 Rein Veidemann (Tallinn) Piibel kui eesti kirjanduskultuuri arhetekst 77

A. H. Tammsaare „Tõde ja õigus“: fenomenina) [Genette: 83]. Aga samas on piibel ka omamoodi Ariad
Kodus ei rääkinud Andres sõnagi. Ta jõi ainult mitu head jänu õlut, ne lõngaks eesti kultuuri lätete, selle geneesi jälgimiseks ja tähendu
jõi, kuni peas kihama lõi, sest ta kartis, et täna muidu und ei leia, ja puges se mõistmiseks.
siis magama. Aga öösel, kas õlle mõju vähenemise tõttu või mõnel muul
põhjusel, ärkas ta asemel ja ronis sealt tasakesi välja. Esteks mõtles ta Piibli jõudmine eesti keelde ja kirjanduskultuuri läbis mitu faa
uuesti õlleankru kallale minna, aga siis tegi ta kapiukse lahti, võttis sealt si. See algas, nagu juba öeldud, katekismustega ja perikoopide tõlki
piibli, istus laua äärde ja hakkas Hiiobi lugu lugema, sest Hiiobi suu läbi misega. Nimelt oli jutlustes ja lektsioonides vajalik kasutada viiteid
tahtis ta kõneleda oma Issandaga. Aga siis sündis nõnda, et kuna And pühakirjale, mistõttu kiriku käsiraamatud tõidki ära lõikusid evan
rese silmad käisid Hiiobi sõnade kannul, mõtles ta ise oma mõtteid, sest geeliumidest ning epistlitest.
need seisid nagu igal pool pühakirja ridade vahel. Ja viimas tundus And Toomas Pauli „Eesti piiblitõlke ajaloos“ esitatakse põhjalik sisse
resele, et loetud Hiiobi sõnad muutuvad kuidagi tema oma tundmusteks vaade piibli Eestis juurdumise eelnevatele tingimustele ja olukorda
ja mõteteks, tema oma muredeks ja vaevadeks, tema oma pettumuseks ja dele [Paul: 37–73]. Olulisim selles näib olevat rõhutada, et eestlastes
meeleheiteks [Tammsaare: 496]. võis olla 16–18. sajandiks juba välja kujunenud teatav «ootushorisont»
pühakirja vastuvõtuks, sest Pauli väitel võis juba 13. sajandi algul eest
Oskar Lutsu „Kevade“: laste maailmapilt sisaldada ristiusu elemente, nii et ka Saksa orduga
Segane tundmus sai Arno üle võimuse; midagi kadedusesarnast Imeliku kaasas käinud misjonäride sakramendi omaksvõtt ei pruukinud alati
vastu tärkas temas elule ja üks sisemine hääl ütles, et see poiss, kõigest oma selliseid tõrkeid tekitada, millest kirjutab Läti Henrik Liivimaa kroo
laiskusest ja hooletusest hoolimata, temale kuskil ja kunagi tülinaks saab. nikas [Ibid: 39]. Eesti talupojad ei pruukinud olla põhimõttelised paga
Aga see kõik ei aidanud — kannelt mängis ta suurepäraselt. Isegi Toots nad, vaid „olid avatud ja vastuvõtlikud kristlikele mõjudele, kuid tugi
kuulas esiti rahulikult, ja kui ta tõesti oli kurjast vaimust vaevatud, nagu nesid seejuures olemasolevatele usukujutelmadele“ [Ibid: 120].
köster vahel ütelda armastas, siis oli küll ainult mäng see, mis ivakeseks Nii või teisiti, eestlaste ristimine tähendas Eesti ala muutmist
ajaks rahustas temas pesitsevat Peltsebuli, nagu kord Taaveti kandle heli 10–13. sajandini Lääne-Euroopa kultuuri orgaaniliseks osaks ja sei
pani Sauli kurivaimu aeg-ajalt mõtlema. Aga nagu näha, ei armasta Pelt suslik Eesti (jagunemine saksa- ja eestikeelseks seisuseks) oli eesti rah
sebulid pikka vaikust. Meie teame piibliloost, et kuningas Saul keset män vusluse tekkimise eelduseks. Eesti ühiskond kujunes kristluse rüpes
gu Taaveti piigi otsa tahtis torgata. Aga mine tea, nemad põrgulised, need ja just balti erikord soodustas eesti rahva ja keele püsimist.
Peltsebulid ikka, on ühed sugulased kõik ja meil ei ole mingit punkti, mis Kui ülalpool sai täheldatud, et piibel on eesti kirjanduskultuu
tõendaks, et Sauli kurivaim üks Tootsi kurivaimu esiisadest ei olnud; sugu ri seisukohast arhetekst, siis teisalt, kristluse kui usundi enda suhtes
luse poolt räägivad aga nende ühesugused teod. Toots ei tahtnud küll järs on ta metatekst, millest tuletatakse teised tekstid ja mis määrab teis
ku kedagi pussitama hakata, aga kõik rahutuse tundemärgid, nagu küün te tekstide tõlgenduse.
te närimine ja istekoha sage vahetus, lasksid märgata, et uss temas mitte Nagu on osutanud Toomas Paul, oli «esimeste kristlaste püha
surnud ei olnud, vaid uhkelt pead tõstis [Luts: 141]. kiri <…> juutidelt üle võetud Moosese Seaduse, prohvetite raa
matute ja tarkuskirjanduse tõlge heebrea keelest kreeka keelde, nn
Piibliks vormunud kristlus on olnud ka eesti rahvuskirjandust ja Septuaginta»[Paul: 81]. Niisiis oli tegemist omamoodi teksti usurpee
rahvuslikku diskursust alustanud Fr. R.  Kreutzwaldi eepose „Kalevi rimisega. Ja kuna 70 aastat p. Kr, pärast Jeruusalemma ärahävitamist
poja“ (1857–1862) „teoloogiaks“ ja eetikaks. Kristlik maailmaseletus pagendati juudid Iisraelist, siis muutus vahepeal surnud olnud heebrea
on „Kalevipoja“ peamise uurija August Annisti järeldusel „populaarsel keel rahvuse ja usu säilitamise tähtsaks komponendiks. Heebreakeelne
kujul liitunud rahva varasemate haldjate- ja surnuteusu elementidega ja piibel oli juutide identiteedi tagaja. Kohe algul vallandus ka vaidlus
praktilise talupojatarkusega“[Annist: 810–811]. Piibli motiivide „tööt tõlke täpsuse üle. Niisiis hakati otsima alusteksti, constitutio textus’t,
lust“ on leitud „Kalevipoja“ temaatilistes episoodides „Kalevipoeg kan mis tähendas seda, et tekkis tekstikriitika [Ibid: 82–83]. Igasugune
nab Jeesust“ ja „Kalevi tarkuseraamat“ [Oinas: 71–89]. tekstikriitika tõstatab probleemi algupärandist, mis hilisemas aren
See kõik võimaldab näha piiblis kirjandus- ja kogu kunstikultuu gus viib selleni, et teksti tõlgendus võib viia eksistentsiaalsete kaht
ri arheteksti. Gérard Genette, kes on käsitlenud teksti selle liikumi lusteni. Niisugusest teksti tõlgendustes sündinud kahtlustest kõneleb
ses, milles tekstuaalne transtsendents seotakse avalikult või varjatult Augustinuse «Pihtimused». Septuaginta vastas kristluse tekkeaja juut
teiste tekstidega1, on omakorda määratlenud arheteksti omnipresent luse arusaamadele maailmast ja suhtumisest jumalasse (juutluses oli
se (kõikjal oleva, kõike läbiva ja teisi tekste ümbritseva ja mõjutava jumalaks Jahve, kes asendus kreekakeelse kyrios’ega — isandaga, mil
78 Rein Veidemann (Tallinn) Piibel kui eesti kirjanduskultuuri arhetekst 79

lest eesti keeles sai afektiivne Issand). Need arusaamad kinnistusid Kanti tõdemus 1784 a., et kuigi ei elata valgustatud ajastul, siis valgus
idioomide ja kõnekäändudena. tuse ajastul küll [Kant: 807]. Piibel kui keelelis-kujundliku vormi leid
Eesti kirjanduskultuuri fraseoloogia tugineb paljuski just kristli nud suur narratiiv siseneski eesti keelde nö. valgustusliku projektina
kule pärimusele ja piiblilaenudele. Selles avaldub tõsisasi, et iga kul ehk teisisõnu, see oli nii üldise hariduse kui ka keelelise identiteedi
tuur avaneb tõlgete kaudu. Kultuur on dialoog. Kultuuri dialoogilisus loome allikaks. See kandus sujuvalt üle balti-sakslaste estofiilsuseks 19.
ilmneb tõlgete, tõlkelaenude, mõttekonstruktsioonide siirete jälgimisel sajandi algul, leidis vastuse Kr. J. Petersoni oodides, H. D. Rosenplän
ühest kultuurist teise. Sõna «jälgimine» ise sisaldab juba tüve «jälg», teri, O. W. Masingu, Fr. R. Faehlmanni ja Fr. R. Kreutzwaldi tegevu
mis tähendab seda, et midagi ollakse juba traditsioonist üle võtnud, ses ning võttis seejärel talupoeglik-ratsionaalse mõõtme J. V. Jannse
seda teadvustamata. Teisalt tähendab siirete jälgimine aga ka ühtlasi ni ja C. R. Jakobsoni ajalehtedes.
enese distantseerimist „jäljest“, mille käigus leiab aset „oma“ ja „võõ Pühakiri alustas oma dialoogi eeskätt liivimaalasest lõuna-eesti
ra“ eritlus. Tõlkimise kaudu luuakse teatav vahesemioos (tähenduslik lugejaga ja lõuna-eesti keeles. Adrian Virginius tõlkis Uue Testamen
üleminekuala), milles tõlgitud tekstid (võõrad) muudetakse omaks. di tartu murdesse, mis ilmus Riias 1686. aastal.
(Nii toimib näiteks tõlkekirjandus eesti oma algupärase kirjanduse Järgmisel aastal oli aga kokku kutsutud Pilistveres piibli tõlki
suhtes, see on keele kaudu „oma“, kuid autori ja tema poolt kujutata mise konverents, kus viibis ka usuteaduse kandidaat Johann Hor
va maailma poolest „võõras“). See «omastamine» pole niisiis kunagi nung. Tema varasemast käekäigust polegi muud teada, kui seda, et
täielik, assimileeriv, «võõrast» elementi annihileeriv. Just kinnisväl ta sel konverentsil osales ja et Puhja koguduse õpetaja Adrian Vir
jendid näitavad, et kuigi me tajume neid oma keeleski loomulikena, ginius oli kutsunud ta enda juurde. Seal olevatki Hornung tõlkinud
sisaldavad nad samas oma põhjas viiteid teisele. Igas keeles sisalduv Uue Testamendi nn tallinna keelde. Saanud Karulas õpetajaks, aval
algne «võõras» saab dialoogi käigus «teiseks», mis tähendab seda, et das Hornung oma «Grammatica Esthonica» (Riia, 1693), luues sel
igas identiteedis on ühtlasi ka midagi «teist». See jäljeks redutseeru lega nn. vana kirjaviisi. 1694–1695. aastal trükitakse Riias Ma Kele
nud «teine» on ühtlasi embrüonaalseks sillaks erinevate kultuuride Koddo ning Kirgo Ramatu, aukartusäratava mahuga teos — 858 lehe
vahel. Idioomid, kinnisväljendid on nii mälestusmärgid algsest kul külge -, mis koosneb kaheksast peatükist, sisaldades evangeeliumeid,
tuurilisest ühiskodust kui ka signaalid tekstidevaheliste sildade ole epistleid, Kristuse kannatamisloo, laule, palveid ja Lutheri katekismu
masolust, intertekstuaalsusest. Selliselt oleks vaadeldav ka piibli kuju se. Kõiki neid oli ka juba varem üksiti avaldatud. Nüüd oli aga tege
nemine Eesti kirjanduskultuuri osaks, ühise mineviku mälestusmärgi mist kompendiumiga, mida eesti kultuuriajaloolise kirjanduskäsitluse
ja kultuuridevahelise dialoogi signaalina. algatajaks nimetatud Mihkel Kampmaa [Vinkel: 148] peab pöörde
Arhetekstina on piibel Eesti kirjanduskultuuris ühtlasi koodtekst, liseks eesti kirjandusloos. Siin astuvat eesti keel ja kiri «eduteel suu
mis tekib teksti ja kultuurilise konteksti vahelises suhtluses: „asetudes rema sammu kui kunagi enne» [Kampmaa: 192].
ümber teise kultuurilisse konteksti, käituvad nad <kunstilised teks Pole siis üllatav, et piiskop J.  Salemann tegi taotluse Riia välja
tid. — minu märkus RV.> kui kommunikatiivsesse situatsiooni ümber anne keelata, kuna — nagu juhtunut kirjeldab Toomas Paul, tsiteeri
paiknenud informant –, nad aktualiseerivad oma kodeeriva süstee des Salemanni — olevat «lauludes <…> nii vihastama paneval kom
mi varem varjatud aspektid“ [Материалы: 297]. Piibli motiivide abil bel sõnu muudetud, et need kes laulu teavad, ei oska enam lauldagi».
kodeeritakse mingi kirjanduslik sõnum topelttähenduslikult. Võidakse Keelamise tegelikuks põhjuseks olevat aga olnud Pauli hinnangul raa
kirjeldada mõnda sündmust, tegelast kirjanduslikus kontekstis. Piib matu saksakeelne eessõna, kus kritiseeriti juba surnud pastoreid nen
li kontekst — nagu ülal toodud näidetestki tohiks ilmneda — annab de keelevõõruse pärast ja väidetavalt «jumalasalgavaid seletusi anti.»
aga sellele täiendava võimenduse. Piibel astub kirjanduskultuuris esi [Paul: 383]. Nimelt — nagu taas on kirjutanud Kampmaa —, paistis
le seega kui suur Metafoor. just see käsiraamat silma oma lopsaka rahvapärase eesti keelega. «See
Ent enne, kui piibli motiividest saab kirjanduskultuuri orgaaniline on esimene teos meie kirjakeele ajaloos,» kirjutab Kampmaa, «kus
osa, enne kui see metaforiseerub, on piibel siiski esmatekst, mis regulee puhas Eesti keel barbaarse, saksapärase segakeele üle võidu sai. Sest
rib ja korrastab inimkollektiivi teatava väärtussüsteemi ümber, seob ja ajast peale oli Eesti keele asi võidetud.» [Kampmaa: 193].
keskendab ühes keeles kõnelevat rahvast mõisteliselt. Piibel on võetav Väärib tähelepanu, et Kampmaa — oma ajastuomaselt saksavas
seega Algmõistena, mis antakse rahvale teksti kujul. See on ühe keele tases lähenemises — peab just saksapärast segakeelt barbaarseks, kui
suur narratiiv. Nagu on see olnud ka eesti keelele ja eesti keeles. samal ajal nii piibel ise kui ka selle rahvakeelde tõlkimine pidi tege
18. sajandit on saanud tavaks käsitleda valgustussajandina, mis tip ma barbaarsetest eestlastest kultuurrahva. Selles avaldub tüüpiliselt
nes Prantsuse Suure Revolutsiooniga 1789. Tuntud on siin Immanuel „oma“ ja „võõra“ vastandus. Pühakirja saamine kirjandusloo osaks, selle
80 Rein Veidemann (Tallinn) Piibel kui eesti kirjanduskultuuri arhetekst 81

omaks tunnistamine võimaldas vastandada selle eestikeelset versiooni Piibli trükkimine võttis aega enam kui kaks aastat, see trükiti Jacob
varasemale saksa-eesti segakeelsele. See oli märgiks piibli muutumisest Johann Köleri trükikojas. Toomas Paul ongi tunnistanud, et Täispiib
«eesti tekstiks», osaks eesti semioosisest (kultuuri tähistuskorrast). li trükkimine oligi Jacob Köleri tegevuse «tähtsaimaks saavutuseks.»
Kampmaa omistab 1695. aastal ilmunud „Kodu- ja kirikuraama [Paul: 431]. Täispiibli ilmumine tähendas Kampmaa väitel seda, et Ees
tu“ Johann Hornungile. Hilisemas kirjandusloos seda siiski eitatak ti sai ühise kirjakeele; tõlkest sai eeskuju igale järgnevale kirjakeelsele
se, väites „tema nimega ühendatud raamatud on ette valmistatud kas avaldisele; piibel andis rahva vaimukultuuri edenemisele ka ilmalikus
teiste autorite poolt või seisab nende taga kollektiiv, kus Hornungil mõttes uut hoogu ja pakkus oma ajaloolistes osades uusi teadmisi ning
on ainult kaastöölise osa [Eesti kirjanduse ajalugu: 145]. Siiski tun avardas seega lugejate silmaringi. Seega — järeldab Kampmaa — oli pii
nustavad nii Kampmaa kui ka hilisemad kirjandusuurijad Hornungi bel tähtis tegur mitte ainult eesti kirjanduse jaoks, vaid kogu rahva üldi
head eesti keele tundmist. Hornungi tõlkesuutlikkuse ja klassikalisuse ses harimises [Kampmaa: 203–204]. Kampmaa järeldustega nõustuvad
näiteks toob Kampmaa 20. sajandi kahekümnendatel aastatelgi Lau nii ta kaasaegsed kui ka hilisemad eesti kirjanduse ja kultuuri uurijad.
luraamatus püsima jäänud ühe kaunima kirikulaulu: Näiteks Jaan Undusk on rõhutanud, et täispiibli ilmumine oli „luge
musliku võrdpartnerluse esimesi ilminguid“, sest „piibel oli nii härrale
Ma tulen taevast ülevelt, kui ka matsile üks, mõlemad lugesid seda (kui lugesid) adapteerimata,
Häid sanumid toon teile säält, lühendamata, ilustamata kujul, üks Lutheri, teine Thor Helle epohhiloo
Kõik toon ma teile rõõmuga, vas tõlkes ning õnneks ei tohtinud pühakirja teksti minna talupoja ees
Neid tahan mina kuuluta. sirgeks väänama ka kõige sõjakamad kombeapostlid.“ [Undusk: 593].
Üks laps on täna sündinud, Toomas Paul on täispiibli ilmumise tähenduslikkust eesti rahvale
Kui ammo ajast tõotud, võrrelnud sellega, mida on Thomas Stearns Eliotil olnud öelda piibli
Üks kaunis ilus lapsoke, tõlkimise kohta inglise keelde:
See sünnib Neitsist puhtaste. «Olen valmis ägedalt taunima kirjamehi, kes ülistavad «Piiblit kui
See on see Issand Jesus Krist kirjandust», kui «väärikaimat inglise proosa mälestusmärki». Kõneldes
Kes tahab aita hädalist, Piiblist kui üksnes «inglise proosa mälestusmärgist», imetletakse seda
Se on teil Õnnistegija, tegelikult vaid mälestusmärgina kristluse haual. <… >Nii nagu Clarendo
Kes tahab Patust lunasta. ni, Gibboni, Buffoni või Bradley teostel oleks hoopis väikesem kirjandus
lik väärtus, kui neil poleks tähtsust vastavalt ajaloouurimises, loodustea
Järgmiseks võtmeisikuks piiblinarratiivi nö kodunemisloos on duses ja filosoofias, nii ei ole ka Piibel kirjanduslikult mõjutanud inglise
Anton Thor Helle, Jüri koguduse õpetaja, kes oli sündinud Tallinnas kirjandust m i t t e sellepärast, et teda oleks mõistetud kirjandusena, vaid
1683, õppinud Tallinna gümnaasiumis, olnud Kielis ülikooli kirikuõpe sellepärast, et teda mõisteti Jumala sõna vahendajana. Ja olm, et kirjan
tajaks ja kes pidas ka Ida-Harjumaa praostiametit ning suri 1748. aas dusinimesed arutlevad praegu Piibli kui «kirjanduse» üle osutab ilmselt
tal. Hellegi andis välja oma eesti keele õpetuse «Lühikene Eesti keele selle «kirjandusliku» mõju lõpulejõudmisele.» [Paul: 461–462].
õpetus» (originaalis „Kurzgefasste Anweisung zur Ehstnischen Sprac Käesolevaski essees on vaadelnud piiblit ja üldse sakraalteksti mitte
he“) (1732), mis grammatika kõrval sisaldas ka sõnaraamatut, vanasõ niivõrd kirjanduse eelkäijana, kui just eesti kirjanduse ühe, vahest mää
nu, mõistatusi ja kõnekäände. Ta korjas ka ise juba rahvaluulet, mis või ravaimagi tuum-ehk arhetekstina (ja ühtlasi koodtekstina). Samas on see
maldas tal võrrelda rahva seas esinevaid ja keeles sadestunud vaimset ka intertekst, mis erinevaid tekste läbides annab võimaluse viidata ühise
pärandit ning kombeid piiblis sisalduvaga. Thor Helle elutööks kuju le alusele. Piibel on otsekui lõime, mis paistab kangast läbi selle lähemal
nes aga täispiibli tõlkimine koos Kullamaa koguduse õpetaja Heinrich vaatlusel. Neid lõimeid on erinevaid, kuid kangas ei püsi koos ilma lõime
Gutsleffiga, kes oli juba Uue Testamendi trükki toimetanud. Anton Thor ta. Intertekstina on piibel seega mitte niivõrd kirjanduslik tekst, kuivõrd
Helle tundis põhjalikult nii heebrea kui ka eesti keelt, mis võimaldas tal eeskätt kirjandusliku interpretatsiooni allikas, seejuures allikas, mis just
viia eesti keel otsekontakti piibli ühe algkeelega. Vanasõnade ja kõne tänu interpretatsioonidele, ei ammenda ennast, vaid elab ja kõneleb kaa
käändude kasutamine piibli tähendamissõnade vastetena oli juba hoo sa kirjanduslikes tekstides.
pis midagi muud kui tõlkimine üle saksa keele. See oli püüd kohanda Mihkel Kampmaal on õigus, kui ta võrdleb täispiibli ilmumist eesti
da üht mõttesüsteemi teisega. Helle tõlkemeetodit võiks pidada siis keelde eesti vaimukultuuri seisukohast «ilmutusena.»[Kampmaa: 203].
metatekstiliseks, mis kaasab endasse nii algupärandi kui ka mistahes Kirjanduslikust tekstist piibli allusiooni leidmist kogetaksegi sageli
teised tekstid [Тороп: 111].
82 Rein Veidemann (Tallinn) 83

ilmutusena, mis alles tegelikult avab kujundi sügavuse ja — mis pea
mine — selle tähenduslikkuse.
Eestikeelne täispiibel lõi seega eelduse kirjanduskultuuri paisumiseks.
Piibli läbi sai kiri sõnaks ja sõnakujundiks, mille kaudu omakorda jääd Анастасия Векшина (Тарту)
vustab eesti kirjandus eesti elu ja hinge tagasi sõnaks ja kirjaks. Nii nagu
piibel on antud kristluse metatekstina inimesele ühtaegu aja sügavuse ja «Зимние заметки о летних
igavikulise tuleviku tajumiseks, on see eesti kirjanduskultuuri seisuko
hast omakorda võetav eluvõimelisuse ja igavikustamise atribuudina.
впечатлениях» Достоевского
Piiblit on peetud ka katseks tõlkida igaviku keelt inimkeelde. Igal как риторическое путешествие
juhul on see Tõlge. Selle tõlke lugemine ja mõistmispüüd tähendab
osasaamist sellest igavikulisest algest ja teisalt ka eneseteadvustust
keeles ja selles, mis on oli olemas enne keelde jõudmist.

«Зимние заметки о летних впечатлениях» (1863) трудно считать


Kirjandus собственно путевыми очерками. И дело не в том, что они не явля
ются таковыми по содержанию. Конечно, повествователь почти не
Annist — Annist A. Friedrich Reinhold Kreutzwaldi „Kalevipoeg“. Tallinn, 2005.
Eesti kirjanduse ajalugu — Eesti kirjanduse ajalugu I. Tallinn, 1965.
описывает достопримечательности: «Да и терпеть я не мог, за гра
Genette — Genette G. The Architext. An Introduction. Berkely — Los Angeles — Oxford, ницей, осматривать по гиду, по заказу, по обязанности путешес
1992. твенника, а потому и просмотрел в иных местах такие вещи, что
Johansen, Weiss — Johansen P., Weiss H. 2005. 400-aastane eesti raamat // Johansen даже стыдно сказать» [Достоевский:414]. Безусловно, «Заметки»
P. Kaugete aegade sära. Tartu, 2005. Lk. 205–220. никак нельзя было бы использовать в качестве путеводителя, даже
Kampmaa — Kampmaa M. Eesti kirjandusloo peajooned. Esimene jagu. Kolmas paran-
datud trükk. Tallinn, 1924. в том смысле, в каком для ознакомления со страной или местностью
Kant — Kant I. Kostmine küsimusele: mis on valgustus? // Akadeemia. 1990. Nr. 4. можно использовать травелог как более или менее последователь
Lk. 801–809. ное повествование о местах, в которых побывал путешественник,
Lõhmus — Lõhmus. A. Võim ja vari. Tartu, 2002. о нравах живущих там людей и о событиях, с ним произошедших.
Luts — Luts, O. 1982. Kevade. Tallinn, 1982.
Miller — Miller V. 2001. Kirjast, trükist ja raamatust ning nende osast rahvaste aren
Но читатель, по мнению повествователя, и не ожидает от заметок
gus // Raamatu osa Eesti arengus. Tartu, 2001. Lk. 24–31. точности («Вы говорите, что на этот раз вам и не надобно точных
Oinas — Oinas F. Surematu Kalevipoeg. Tallinn, 1994. сведений, что за нужду вы найдете их в гиде Рейхарда»). Читатель
Paul — Paul T. 1999. Eesti piiblitõlke ajalugu // Eesti Teaduste Akadeemia Emakeele ждет субъективных впечатлений: «А!  — восклицаю я,  — так вам
Seltsi Toimetised. Nr.72. Tallinn, 1999. надобно простой болтовни, легких очерков, личных впечатлений,
Sassoon — Sassoon, D. Euroopa kultuuri ajalugu. Tallinn, 2008.
Tammsaare — Tammsaare, A. H. Kogutud teosed 6. kd. Tallinn, 1981 схваченных на лету. На это согласен [Достоевский: 392]».
Undusk — Undusk J. Saksa-eesti kirjandussuhete tüpoloogia // Keel ja Kirjandus. 1992. Текст по преимуществу действительно посвящен впечатле
Nr.10. Lk. 583–594. ниям о поездке: повествователь не раз «справляется» с записной
Vinkel  — Vinkel, A.  Mihkel Kampmaa töö kirjandusloo alal // Mihkel Kampmaa ja книжкой, передает свои диалоги со встретившимися ему людь
tema pärand. (Koostanud Vaike Birk). Eesti keele ruum. EÕIK toimetised 1. Tal
linn, 2007. Lk.146–158. ми, свои размышления о Европе и России: его нельзя упрекнуть
Материалы — Материалы терминов к словарю Тартуско-московской семиотической в  несоответствии заявленному («свободному») жанру «заме
школы. Тартуская библиотека семиотики / Tartu Semiotics Library 2. Тарту, ток о  впечатлениях». К  тому же, подзаголовок «Заметок» вво
1999. дит еще одно жанровое определение («Фельетон за все лето»)1,
Тороп — Тороп П. Тотальный перевод. Тарту, 1995.
а принадлежность к «литературе путешествий» в эпоху Достоев
ского определяется скорее по содержанию, нежели по каким-ли
Примечания бо строгим формальным признакам2.
Именно в рамках «литературы путешествий» были осущест
1
Gérard Genette on kirjutanud: „But its true that for the moment the text interests me влены такие радикальные жанрово-стилевые эксперименты, как
(only) in its textual tanscendence — namely, everything that brings it into relation «Сентиментальное путешествие» (1768) Л. Стерна или «Странник»
(manifest or hidden) with other texts“ [Genette: 81]. (1831–1832) А. Вельтмана3. Конечно, традиция литературы о путе
84 Анастасия Векшина (Тарту) «Зимниезаметкиолетнихвпечатлениях»Достоевскогокак...путешествие 85

шествиях на этом не прервалась. Форма «путешествия» с ее сво ете? Что я  вам расскажу? что изображу? Панораму, перспективу?
бодным наполнением остается очень привлекательной, и в «Замет Что-нибудь с птичьего полета? Но, пожалуй, вы же первые скажете
ках», при установке повествователя не сообщать читателю новых мне, что я высоко залетел [Достоевский:389].
сведений («Что я вам напишу? что расскажу нового, еще неизвес
тного, нерассказанного?» [Достоевский:388]), «дискурс травело Здесь нельзя не заметить противоречия с  уже отмеченной
га», тем не менее, активно используется. выше установкой на «впечатления, схваченные на лету». Ведь пос
Так, один из существенных признаков «литературы путешес ле такой оговорки читателю должно быть ясно, что перед ним не
твий»  — это эпистолярная форма, диалогичность, предполага путеводитель, и повествователь мог бы не заботиться о соответс
ющая адресата (ср., напр., «Письма русского путешественника» твии или не соответствии произведения травелогу. Однако это
Н. Карамзина и «Письма из-за границы» Д. Фонвизина, ближай «несоответствие», кажется, и волнует повествователя больше все
шие к «Заметкам» по времени «Письма об Испании» В. Боткина, го. Впечатление неуверенности создают и  многочисленные ого
«Письма из Франции и Италии» А. Герцена). В качестве адресата ворки, и обращения, апеллирующие к знаниям и опыту читателей,
может выступать и читатель. Он, пишет Т. Роболи, «<…> насле и некоторые метафоры. Например, группа метафор, связанная со
дует функцию друзей-адресатов скрытых пассивных персонажей, взглядом с птичьего полета: общая панорама, с птичьего полета,
к которым направлена речь автора. Согласно первоначальной эпис с  горы в  перспективе, панорамных, перспективных впечатлений,
толярной обработке, вмешательство «друзей» в  авторскую речь и  высоко залетел, и  свысока («<…>с птичьего полета не значит
носит предположительный характер, идущий от самого автора: „Вы свысока. Это архитектурный термин, вы знаете.» [Достоевский:
скажете…“» [Роболи: 71]. Сравним, как начинаются «Заметки»: 392]). К  этой группе примыкают и  впечатления, схваченные на
лету. Эти метафоры описывают точку зрения, подразумевающую,
Вот уже сколько месяцев толкуете вы мне, друзья мои, чтоб я опи что повествователь не будет описывать деталей увиденного, на
сал вам поскорее мои заграничные впечатления, не подозревая, что зато скажет обо всем, что попадет в поле его зрения. Тем не менее,
вашей просьбой вы ставите меня просто в  тупик. <…> К  тому же, заявленная установка не соблюдается в  тексте: в  нем то и  дело
кроме сих общих соображений, вы специально знаете, что мне-то речь заходит о конкретных персонажах и событиях (о собирате
особенно нечего рассказывать, а уж тем более в порядке записывать ле пошлины на Кёльнском мосту, о хозяевах отеля, допрашиваю
<…> [Достоевский:388]. щих постояльцев и т. п.). Зато такая точка зрения повествователя
позволяет сразу делать выводы: «<…>в сущности, все французы
В начале «Заметок» обращения к друзьям и читателям упот парижане» [Там же:436]; «Так и не скажу, что именно просмот
ребляются чаще, к  концу повествования, когда повествователь рел, но зато <…> я сделал определение Парижу, прибрал к нему
«забывает» «поддерживать» свой жанр, так что конца путешест эпитет и стою за этот эпитет» [Там же:414].
вия в финале текста нет — реже. Наряду с диалогами с собеседни Этот взгляд повествователя позволяет ему «говорить неправ
ками «реальными», встречаются диалоги с собеседниками вооб ду» («<…>в два с половиною месяца нельзя верно всего разглядеть,
ражаемыми. Например: и я не могу доставить вам самых точных сведений. Я поневоле иног
да должен говорить неправду» [Достоевский:391]) и «ошибаться»
— Ну, это вздор,  — скажете вы,  — болезненный вздор, нервы, пре («<…>прошу только помнить, что, может быть, очень многое, что
увеличение. <…> я вам напишу теперь, будет с ошибками» [Там же:392]).
— Так, — отвечаю я, — положим, что я был увлечен декорацией, Право «врать» — подлинная цель оговорок, извинений и про
это всё так. Но если бы вы видели <…>[Достоевский: 417]. чих повествовательных «уверток». Читателя сразу предупрежда
ют, что правды он не увидит:
Зачастую прием обращения к читателю Достоевский употреб
ляет для того, чтобы оправдаться в несоответствии предполагае <…> я  считаю себя человеком совестливым, и  мне вовсе не хоте
мым ожиданиям адресата: лось бы лгать, даже и в качестве путешественника. А ведь если я вам
начну изображать и  описывать хотя бы только одну панораму, то
Одним словом, на меня напала какая-то неутолимая жажда нового, ведь непременно солгу и даже вовсе не потому, что я путешествен
перемены мест, общих, синтетических, панорамных, перспективных ник, а так просто потому, что в моих обстоятельствах невозможно
впечатлений. Ну чего ж после таких признаний вы от меня ожида не лгать [Достоевский: 398].
86 Анастасия Векшина (Тарту) «Зимниезаметкиолетнихвпечатлениях»Достоевскогокак...путешествие 87

Что имеется в виду — «правдоподобие» или «искренность»? В дан сознательный «обман» читателя, но скорее — как знак стилисти
ном отрывке речь идет, как будто, о  невозможности достичь прав ческой игры со стереотипами.
доподобного описания. Ср.: «<…>если б и каждый путешественник Под разоблачительный прицел повествователя попадают так
гонялся не столько за абсолютной верностью (которой достичь он же любовь французов к  красноречию («<…>самое характерис
почти всегда не в силах), сколько за искренностью». Эта вторая часть тичное свойство француза  — это красноречие» [Достоевский:
цитаты вводится от лица «имплицитного читателя»: «Но тут вы меня 436]); красноречие в  парламенте («<…>сам он совершенно уве
останавливаете. Вы говорите <…>». Слово «искренность» произне рен, что из речей его ничего не выйдет, что всё это только одна
сено, но это «чужое слово», за него повествователь не несет ответс шутка, шутка и больше ничего, невинная игра, маскарад, а меж
твенности и тут же обыгрывает его: «простодушным быть постара ду тем говорит, несколько лет сряду говорит, и прекрасно гово
юсь» [Достоевский: 392]. рит, даже с большим удовольствием» [Достоевский: 437]); крас
норечие в суде («Курчавый адвокат в мантии и в шапке говорил
Мотивы «лжи», «неправды», извинения за «вранье» встречают речь и сыпал перлами красноречия. Президент, судьи, адвокаты,
ся не только в связи с диалогом с читателем и позицией повество слушатели плавали в восторге.<…> я имел случай познакомиться
вателя. Ложь — это основная тема «Заметок». Так, большой фраг с цветами французского красноречия, так сказать, в самом глав
мент посвящен бесцельно лебезящему французскому журналисту, ном его источнике»6 [Достоевский: 440]), и даже заученное крас
который объявляет императора лучшим наездником Франции: норечие экскурсовода:

Тут ведь уж он не смотрит на законы действительности, попирает вся — Вольтер, сей великий гений прекрасной Франции. Он иско
кое правдоподобие и делает это намеренно. <…> пусть неправдопо ренял предрассудки, уничтожал невежество, боролся с  ангелом
добно, смешно, пусть сам владыка посмотрит на это с отвращением тьмы и держал светильник просвещения. <…>— Ci-gît Jean Jacques
и презрительным смехом, пусть, пусть, но зато увидит слепую покор Rousseau, <…> Jean Jacques, l’homme de la nature et de la vérité! Мне
ность, увидит безграничное падам до ног, рабское, глупое, неправдо стало вдруг смешно. Высоким слогом всё можно опошлить. Да и вид
подобное, но зато падам до ног, а это главное [Достоевский: 433]. но было, что бедный старик, говоря об nature и vérité, решительно
не понимал, о чем идет речь. — Странно! — сказал я ему. — Из этих
«Неправдоподобие» (лживость) происходящего подчеркнуто двух великих людей один всю жизнь называл другого лгуном и дур
здесь почти тавтологическим тройным повторением. ным человеком, а другой называл первого просто дураком. И вот они
Для повествования Достоевского характерно сближение сошлись здесь почти рядом [Достоевский: 440].
с  ложью «красноречия», «чужого слова», «высокого слога», рито
рики4. В «Заметках» такая «ложь-чужое слово» появляется, как это Нагромождение метафор, пародийный высокий слог описы
часто бывает у Достоевского, когда заходит речь о литературе5: вают Вольтера и Руссо — воплощенную риторику в понимании
Достоевского7. Путешествие приводит повествователя и читателя
Кстати, господа: я ведь только об одной литературе теперь говорю, к «источникам» красноречия — в прямом и переносном смысле.
и именно об изящной литературе. По ней я проследить хочу посте Еще одна выразительная особенность «литературы путешес
пенное и благотворное влияние Европы на наше отечество [Досто твий», используемая в  «Заметках», это цитатность. В  русском
евский: 399]. литературном контексте она восходит к «Письмам русского путе
шественника», где описываемые автором географические объекты
Здесь обращают на себя внимание, во-первых, неожиданная вызывают в памяти читателя их более ранние изображения в лите
для «простого», разговорного тона «Заметок» инверсия («по ней ратуре. Так, Кале неизбежно связывается со Стерном, Швейца
я проследить хочу»), и, во-вторых, лексемы постепенное и благо- рия — с Гесснером и Руссо, Париж — с де Лилем8. Достоевский
творное, которые можно мысленно поставить в кавычки именно много цитирует, но цитирование носит иной, отличный, напри
как «чужие слова», штампы, как будто неизбежно возникающие мер, от Карамзина характер: повествователь отказывается смот
вместе с  темой «влияния Европы» на Россию. Повествователь реть вокруг глазами предшественников (и путешественников)9.
здесь прячется за маской, за формальной устойчивостью речевых Если не считать отсылки к двойной встрече Карамзина с Рейн
и литературных формул, не высказывается «напрямую». Подоб ским водопадом (претекст для двойной встречи с  Кельнским
ное речевое поведение повествователя можно воспринимать и как собором) —
88 Анастасия Векшина (Тарту) «Зимниезаметкиолетнихвпечатлениях»Достоевскогокак...путешествие 89

В обратный проезд мой через Кельн, то есть месяц спустя, когда, В этом случае читатель имеет возможность сопереживать
возвращаясь из Парижа, я увидал собор во второй раз, я было хотел повествователю. Эффект «со-присутствия» субъекта и  объекта
«на коленях просить у него прощения» за то, что не постиг в первый изображения» [Кулишкина: 206], на котором строится травелог,
раз его красоту, точь-в-точь как Карамзин, с такою же целью стано здесь оказывается иронически утрированным вплоть до физиоло
вившийся на колени перед рейнским водопадом. Но тем не менее гических подробностей и, таким образом, упраздненным. То, где
в  этот первый раз собор мне вовсе не понравился <…> [Достоевс находится повествователь, не имеет значения. Зато имеет значе
кий: 390] — ние его печенка, а она может разболеться в любом месте, и притом
только у  реального человека, а  не у  абстрактного повествовате
остальные литературные реминисценции с  «литературой путе ля. Боль превращает происходящее в абсолютно реальное, прав-
шествий» не связаны. В  «Заметках» всячески подчеркивается доподобное, почти что физически ощутимое. И неожиданно этот
противоположность впечатлений повествователя общепринято прием действует гораздо сильнее, чем логическая или хронологи
му мнению, его «право» на другой взгляд (вспомним установку на ческая последовательность, имитирующая одновременность собы
максимальную субъективность, граничащую с ложью). Один из тийного и повествовательного рядов. Одна деталь придает боль
способов продемонстрировать это — формальный отказ от повест ше подлинности, чем подробное описание.
вования10, попытка «отстраниться» от него под предлогом неком Обратим внимание на последнее предложение примера, приве
петентности или даже усталости11: денного выше: конечно, речь идет не о том, что, отойдя от зеркала,
путешественник тут же сел в поезд. Здесь реальность (процесс)
И я знаю теперь, что я виноват перед Берлином, что я не смею поло повествования (описания) вмешивается в реальность описывае
жительно утверждать, будто он производит кислое впечатление. Уж мого. Не повествователь перемещается в  Кёльн, но повествова
по крайней мере хоть кисло-сладкое, а  не просто кислое. А  отчего ние «перескакивает» к Кёльну.
произошла пагубная ошибка моя? Решительно от того, что я, больной Эта смешанность и смещенность двух планов (повествователь
человек, страдающий печенью, двое суток скакал по чугунке сквозь ного и событийного) является еще одной существенной особен
дождь и  туман до Берлина и, приехав в  него, не выспавшись, жел ностью построения «Заметок».
тый, усталый, изломанный, вдруг с первого взгляда заметил, что Бер Повествователь «Заметок» делает все, чтобы нарушить линей
лин до невероятности похож на Петербург. Те же кордонные ули ную логику, свойственную литературе путешествий: он разруша
цы, те же запахи, те же… (а впрочем, не пересчитывать же всего того ет и временную последовательность событий, и единство повес
же!). Фу ты, бог мой, думал я  про себя: стоило ж  себя двое суток твования:
в вагоне ломать, чтоб увидать то же самое, от чего ускакал? [Досто Где ж это я успел перевидать за границею русских? Ведь мы толь
евский: 389] ко к Эйдткунену подъезжаем… Аль уж проехали? И вправду, и Бер
лин, и Дрезден, и Кельн — всё проехали. Я, правда, всё еще в вагоне, но
Болезнь, плохое настроение должны извинить в глазах читате уж перед нами не Эйдткунен, а Аркелин <…> [Достоевский: 409].
лей и «неправильность» впечатления, и неполноту описания («не
пересчитывать же всего того же!»). Достопримечательности лишь Из-за такого двойного смещения событийный и повествовательный
кратко обозначены, зато состоянию здоровья повествователя пос ряды сближаются, это подчеркивается и в объяснениях: «<…> но поз
вящено немало слов. Окружающее эфемерно, оно искажено как вольте: ведь это зимние воспоминания о летних впечатлениях. Так
будто в кривом зеркале («ошибочно») — зато собственный «жел уж к зимним и примешалось зимнее» [Достоевский: 398]. Это еще
тый язык» виден повествователю вполне отчетливо: один признак жанровой рефлексии и  одновременно конструктив
ный принцип структуры повествования:
<…> воротясь в свой номер в гостинице и высунув свой язык перед
зеркалом, я убедился, что мое суждение о дрезденских дамах похоже Я сидел, думал-думал и, уж не знаю как, додумался до того, что «рас
на самую черную клевету. Язык мой был желтый, злокачественный… судка француз не имеет», чем и  начал эту главу. А  знаете ли что:
«И неужели, неужели человек, сей царь природы, до такой степени меня что-то подмывает, покамест доберемся мы до Парижа, сооб
весь зависит от собственной своей печенки, — подумал я, — что за щить вам мои вагонные размышления, так, во имя гуманности: ведь
низость!» С этими утешительными мыслями я отправился в Кельн было же мне скучно в вагоне, ну так пусть теперь будет скучно и вам
[Достоевский: 390]. [Достоевский: 396].
90 Анастасия Векшина (Тарту) «Зимниезаметкиолетнихвпечатлениях»Достоевскогокак...путешествие 91

Читатель находится где-то «между третьей главой и  Пари Виноградов — Виноградов В. В. Проблема риторических форм в «Дневнике писа
жем», одновременно и  в начале главы, и  в ее конце (это пред теля» Ф. М. Достоевского // Виноградов В. В. О языке художественной про
последнее предложение), и в вагоне. Мы должны сопереживать зы. М., 1980.
и  ходу мысли, и  ходу поезда: скучно было во время сидения Достоевский — Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. Л., 1988–1996. Т. 4.
в вагоне, во время размышления, и теперь должно быть скучно во Захаров — Захаров В. Н. Система жанров Достоевского. Л., 1985.
Кулишкина — Кулишкина О. Н. К типологии жанра травелога. «Письма русского
время прочтения. Самое неожиданное и, можно сказать, прово
путешественника» Н. М. Карамзина и «Зимние заметки о летних впечатлени
кационное в этом приеме — это манифестация цели: «заставить» ях» Ф. М. Достоевского // Поэтика русской литературы: Сб. статей <К 80-ле
читателя пережить то, что пережил пассажир вагона. В  этом тию проф. Ю. В. Манна>. М., 2009.
смысле «Заметки» как нельзя более выполняют свою жанро Роболи — Роболи Т. Литература «путешествий» // Русская проза. СПб.,1926.
вую функцию — погружают читателя в атмосферу путешествия- Curtius — Curtius E. R. Europäische Literatur und Lateinisches Mittelalter. München,
размышления, заставляют его почти физически проделать этот 1984.
путь — от места до места, от главы до главы.
Правда, и здесь есть возможность нарушить последовательность: Примечания
глава называется «совершенно лишней» и адресована друзьям:
1 В. Н. Захаров перечисляет малые жанры, входящие в состав «Заметок»: критичес
Впрочем, других читателей надобно выгородить, а для этого включу- кая статья, трактат, анекдоты, жанровые сценки, пародии, памфлеты; говорит
ка я все эти размышления нарочно в особую главу и назову ее лиш- о взаимодействии в «Заметках» поэмы и фельетона. См.: [Захаров:207].
ней. Вы-то над ней поскучайте, а другие, как лишнюю, могут и выки 2 Например, Т. Роболи считала, что «после „Странника“ Вельтмана о „путешест
нуть. С читателем нужно обращаться осторожно и совестливо, ну а с вии“, как о литературном жанре, уже не приходится говорить». [Роболи:72].
друзьями можно и покороче [Достоевский: 396]. 3 О литературном новаторстве «Странника» см.:[Роболи].
4 Ср.: «Кстати: почему, спросите вы, пишу я эпузы вместо жены? Высокий слог,
господа, вот почему» [Достоевский:442]
Читателю предоставляется мнимый выбор — прочесть ее или 5 О литературности в речи некоторых героев Достоевского см.:[Векшина].
пропустить. Это — еще один способ нарушить логику повествования, 6 О Достоевском и судебном красноречии см.:[Виноградов].
сбиться с «неинтересного» прямого пути и сбить с него читателя. 7 О Вольтере, вольтерьянстве, Руссо и руссоизме в комическом контексте в «Селе
Повествование в  «Заметках» Достоевского с  самого начала Степанчикове и его обитателях» и «Дядюшкином сне», см.:[Векшина].
складывается во внешней полемике с  жанровой традицией. Про 8 Ср.: «Обозревание местностей происходит, обыкновенно, с описывающими кни
тивится жанру путевых заметок не столько содержание, сколько гами в руках» [Роболи:52].
стиль «Заметок». Он петляет, «кривляется», извивается, пестрит 9 Ср. мнение Т.  Роболи о  Карамзине: «<…>“путешествие“ его является в  осно
оговорками, обрушивает на читателя «факты», заключения и при ве своей образовательным, разве только, в смысле образования слога. <...>
говоры безо всяких объяснений. Отсюда и обилие иронии, сарказма, Очевидно дело не в том, что об этом уже сказано, — важен сам процесс рас
сказывания» [Там же:45].
пародийного в тексте. С этим же связаны и подчеркнутое внима
10 Ср.: «Сомнению подвергается, с  одной стороны, референциально-гносеоло
ние к правдивости и лжи, к красноречию и риторике, и «шаткость», гическая состоятельность путешествия как такового (самоé пространствен
намеренная двойственность — когда невозможно утверждать, како ное перемещение, дающее возможность увидеть что-то новое), с другой же —
во же настоящее впечатление путешественника. В форме, предпо валидность слова, запечатлевающего «итоги» увиденного (способность слова
лагающей выражение сколь угодно субъективной позиции, но все запечатлеть, изобразить увиденное)» [Кулишкина:207].
же выражение ее, Достоевский старается говорить как можно менее 11 И  извинения, и  оправдания можно рассматривать как своего рода топику.
ясно. Сильная сторона «Заметок» заключается именно в этом пара Ср. формулы скромности, вводную и завершающую топику в главе «Топика»
доксальном стилистическом и жанровом эксперименте. [Сurtius], a также анализ устойчивых составных элементов (механистичный
конец, переход к новой главе и др.) в жанре путешествия [Роболи:45–48].

Литература
Векшина — Векшина А. Литература и литературность в речи героев Ф. М. Достоевс
кого (на материале повестей «Село Степанчиково и его обитатели» и «Дядюш
кин сон») // Русская литература в европейском контексте. Сб. научных работ
молодых филологов. Варшава, 2009.
92 «L’affaire du Télescope»: еще раз о датировке статей Надеждина 1836 года 93

следствия он получил их обратно <…> и  за те дни, когда после


решения его судьбы он прожил в Петербурге, вручил их издате
лям». Потому Каменский однозначно причисляет статьи к «пер
Михаил Велижев (Москва) вому периоду» литературной деятельности Надеждина и находит
дополнительное подтверждение своей гипотезе в «профессорском
«L’affaire du Télescope»: спокойствии тона» указанных работ3.
еще раз о датировке статей Надеждина Надо отметить, что никаких прямых данных о создании ста
тей до начала ноября 1836  г. в  нашем распоряжении нет, «тон»
1836 года же сочинений Надеждина представляется нам аргументом весьма
шатким. Действительно, в трудах Надеждина этого периода име
ются определенные точки пересечения с идеями, высказанными
издателем «Телескопа» в  его ответах Чаадаеву. Один из наибо
лее ярких примеров такого рода — тезис Надеждина о «ложной»
К ак известно, Н. И. Надеждин дважды откликнулся на первое народной гордости4. Однако последнее обстоятельство, как кажет
«Философическое письмо» Чаадаева  — в  работах «В чем состо ся, никоим образом не превращает предположение Каменского
ит народная гордость? Из письма К***» и  безыменном тексте, в решающий аргумент в пользу ранней датировки статей. Меж
условно называемом «ответ Надеждина Чаадаеву». Обе статьи, ду тем, работа «Об исторической истине и достоверности» содер
согласно запрету на обсуждение первого «Философического пись жит фрагмент, определенно перекликающийся с ходом расследо
ма», опубликованы не были. В начале января 1837 г. вышел XX вания вокруг «Телескопа»:
том «Библиотеки для чтения», где О. И. Сенковский опублико
вал два историографических этюда бывшего издателя «Телеско Истина, особенно историческая, очень нежна; ее оподозрить также
па» — «Об исторических трудах в России» и «Об исторической нетрудно, как не трудно омрачить чистое зеркало малейшим дунове
истине и достоверности», подписанных «Н. Надеждин», в оглав нием. Положим, вы свидетельствуете в суде, что вы сами собствен
лении — «Н. И. Надеждин»1. Это были первые печатные выступ ными глазами видели известное лицо, известное происшествие: ябе
ления Надеждина после чаадаевского скандала: в определенной да найдет тму доказательств, что вы не могли видеть, следовательно
степени именно они и свидетельствовали об умонастроении жур и не видали, а если видели, то не могли рассмотреть, следовательно
налиста в период опалы. не рассмотрели, а если и рассмотрели, то не хотите сказать правды,
На основе дневниковой записи А. В. Никитенко установлено, следовательно ваше показание не заслуживает веры. Чтó вы може
что статьи Надеждина оказались в издании Сенковского при пос те сказать против этих доказательств? Вы случайно увидели то лице
редничестве А. Х. Бенкендорфа и Л. В. Дубельта и были призва или то происшествие, следовательно не можете в свою очередь дока
ны поправить материальное положение автора2. Считается, что зать, что вы не могли его не видеть; вы уверены, что смотрели вни
надеждинские труды были написаны еще до разбирательства по мательно, знаете, чтó говорите сущую правду, но как уверите дру
чаадаевскому делу, а затем привезены журналистом в Петербург гих в том, чтó скрыто в глубине вашей души? Все, чтò ни скажете
(автографы статей неизвестны). Том «Библиотеки для чтения», вы, может только больше или меньше возвысить вероятность ваше
в котором со статьями Надеждина был подписан в печать 29 дека го показания, но не даст ему полной достоверности. Сошлетесь на
бря 1836. Надеждин, по окончании следствия, выехал из Петер других свидетелей: их свидетельства подлежат тем же сомнениям
бурга в Москву 7 декабря. З. А. Каменский полагает, что в Москве как и ваше. Сошлетесь на известную, всегдашнюю честность ваше
в декабре 1836 г. «Надеждин не мог, конечно, заниматься серьез го характера: каждая минута в сердце есть тайна совести, которую
ным научно-литературным трудом…» и делает вывол: «…три ста нельзя с точностью определить ни по предыдущим ни по последую
тьи (две, опубликованные в «Библиотеке для чтения», и рецензия щим обстоятельствам. И это вы, человек живой, говорящий, перед
на книгу Э. Жерюзе «Новый курс философии», помещенная в пер судом людей, которые вас знают, вы не можете защитить очевидно
вом номере «Литературных прибавлений к Русскому инвалиду» дознанной вами истины от наветов ябеды, которая есть не что иное
за 1837 г. — М. В.) были написаны ранее, до „телескопской исто как житейское злоупотребление критики. Чтó ж  те свидетельства,
риии“ и  находились в  бумагах, которые были арестованы вмес которые дошли к нам от древности или вовсе безыменные, или если
те с их автором, препровождены в Петербург, где по окончании и с именами, то давно мертвыми, немыми, беззащитными?5.
94 Михаил Велижев (Москва) «L’affaire du Télescope»: еще раз о датировке статей Надеждина 1836 года 95

С точки зрения внутренней логики текста, обширное и  эмо во время следствия (ноябрь 1836 г.) он жил в доме Л. В. Дубельта?
циональное отступление про судебное разбирательство выглядит Эпистолярий Надеждина того периода дает основания для тако
слабо мотивированным. Наоборот, оно приобретает определенный го предположения. Так, Надеждин писал С. Т. Аксакову 23 нояб
смысл в  контексте разбирательства вокруг 15-го номера «Теле ря 1836: «Я не трачу однако времени, которого теперь у  меня
скопа» за 1836 г. Утверждая — «и это вы, человек живой, говоря очень много. Беспрестанно пишу, и кажется пишу дело. Надеюсь
щий, перед судом людей, которые вас знают», Надеждин прого приготовить целую книгу, которая, думаю, будет занимательна
варивается: как правило, подсудимый не знал лично своих судей, и полезна»8. Таким образом, определенно можно утверждать, что
однако журналист был хорошо знаком со своими петербургски в середине ноября 1836 г. Надеждин работал над неким трудом
ми обвинителями (прежде всего, с министром народного просве и планировал положить его в основу большого целостного иссле
щения С. С. Уваровым). Кроме того, некоторые детали показаний дования. Как нам представляется, предметом упомянутого сочине
Надеждина на процессе ноября 1836 г. резонируют с процитиро ния была история, а его части, созданные или окончательно офор
ванным фрагментом. Например: мленные в  ноябре 1836  г., в  дальнейшем публиковались в  виде
отдельных статей в журнале «Библиотека для чтения» и «Лите
Сошлетесь на известную, всегдашнюю честность вашего характера: ратурных прибавлениях к Русском инвалиду», легко складываясь
каждая минута в  сердце есть тайна совести, которую нельзя с  точ в единый цикл9. После оправдательных статей против Чаадаева
ностью определить ни по предыдущим ни по последующим обсто и развернутых показаний на следствии Надеждин сел за «поло
ятельствам. жительный» труд, с помощью которого он, возможно, предпола
гал реабилитировать себя в глазах А. Х. Бенкендорфа и укрепить
Призываю сердцеведца Бога в свидетели чистоты души моей, которая свои позиции в обществе, резко пошатнувшиеся после публика
вся исполнена любви к Отечеству и безусловной преданности вели ции перевода чаадаевского письма. Бенкендорф, по воспомина
кому Государю. Я  не могу представить других доказательств этой нием М.  И.  Жихарева, так отозвался на первое «Философичес
чистоты, кроме моей прежней беспорочной жизни и службы, равно кое письмо»:
как и всех моих собственных сочинений, печатанных как в моем жур
нале, так и в других изданиях. Но это доказательства нравственные: Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем вели
они не рождают доверенности; им дает силу доверенность, которой колепно, что же касается ее будущего, то оно выше всего, что может
я имел несчастие лишиться6. нарисовать себе самое смелое воображение; вот <…> точка зрения,
с которой русская история должна быть рассматриваема и писана10.
Все, чтò ни скажете вы, может только больше или меньше возвысить
вероятность вашего показания, но не даст ему полной достовернос Вот что писал Надеждин в статье «Об исторических трудах
ти. Сошлетесь на других свидетелей: их свидетельства подлежат тем в России»:
же сомнениям как и ваше.
Благодаря Провидению, мы так велики настоящим, так богаты буду
Я теперь живо помню, что это обстоятельство я  заметил г. Болды щим, что могли бы и не дорожить слишком десятым или одиннад
реву, когда он изъявлял мне свои сомнения на счет резкости ста цатым веком. Но эти четыре века важны. Судьбы Руси удивительно
тьи. Не знаю, почему он отвергает говоренные мною в то время сло оригинальны, во всех отношениях. Все народы начинали свое сущес
ва и то, что я взял у него один только лист, а два прочие (точно два, твование в тесной колыбели, которую распространяли мало-по-малу.
а не один) оставил у него для отметок и получил после. По уваже Русский народ еще младенцем занял безмерное пространство…11.
нию к его характеру думаю, однако, что это происходит от забвения
с его стороны. Впрочем на счет последнего, я могу сослаться на сви Летописи наши представляют наблюдателю чрезвычайно любопыт
детельство типографии, которая именно получила прежде один лист ное явление: народ, которого ландкарта застилает девятую часть зем
для исправления, а потом два остальные»7. ного шара, связывает своим именем пятьдесят разных народов в одно
великолепное отечество; по цветущим здоровым силам, по девствен
Рассказ о  суде заставляет задуматься: не могли ли статьи, ному румянцу молодой образованности, по простоте неиспорченных
помещенные в «Библиотеке для чтения», быть написаны или, как нравов, это народ юноша: но он считает уже десять веков непрерыв
минимум, отредактированы Надеждиным уже в Петербурге, когда ного существования!12.
96 Михаил Велижев (Москва) «L’affaire du Télescope»: еще раз о датировке статей Надеждина 1836 года 97

Основной пафос историографических статей Надеждина ся неожиданной близостью с начальством Третьего отделения и выдви
состоял в том, что историческая наука в России невозможна до нуть историческую концепцию, которая составила бы конкуренцию
тех пор, пока не будут собраны, систематизированы, критически исследованиям покровительствуемого Уваровым Устрялова.
рассмотрены и изданы летописные материалы. По мнению Надеж
дина, лишь А. Л. Шлецер (хотя и не без вредного «догматизма») Обжегшись на чаадаевском деле, Надеждин избирает иную
продвинулся по пути научного исследования древних рукописей, стратегию  — максимальной «деидеологизации» истории при
однако его труд остался незавершенным. В целом, опыт предшес сохранении всех внешних черт «официальной» исторической
твующей историографической традиции Надеждин интерпрети парадигмы. До чаадаевского дела Надеждин безуспешно пытал
рует в  негативном ключе и  характеризует как чрезмерно «пос ся подстроиться под вкусы и воззрения Уварова — в частности,
пешный», что вообще свойственно русской «образованности»13. статьей «Европеизм и народность, в отношении русской словес
Карамзин был более литератор, чем историк, нападки предста ности» (Телескоп. 1836. №  1–2) и  др. Широкий круг публика
вителя «мрачного скептицизма нового раскола»14 Каченовского ций в  «Телескопе», связанных с  влиянием на Надеждина Чаа
на Карамзина несостоятельны, Полевой напрасно следовал евро даева19, также можно объяснить этим стремлением: статьи об
пейской моде (а его «История русского народа» написана весьма образовании, заимствованные из работ европейских католических
путано). Отдельной «критической стрелы» удостоилось «свежее» мыслителей, в большом объеме публиковались в то время лишь
сочинение Н. Г. Устрялова «О системе прагматической русской в редактируемом Уваровым «Журнале Министерства народного
истории», имевшее статус «официального»: просвещения»19. На сей раз Надеждин предпочел «перестраховать
ся» и сформулировал крайне нейтральную по своим политичес
И теперь многие хлопочут о прагматической Русской истории, мно ким коннотациям программу — однако и здесь прогадал. 27 нояб
гие уверены, что недостаток ее зависит не от скудости материалов, ря 1836 г. в петербургском Большом театре состоялась премьера
а от неудачного выбора плана. Между тем эти материалы еще не при оперы М. И. Глинки «Жизнь за Царя», которая, по выражению
ведены в известность, не только не подвергнуты строгому разбору Л. Н. Киселевой, явила пример «воздействия (точнее, взаимодейс
и справедливой оценке»15. твия) искусства и идеологии»20, причем мифология оперы замес
тила собой историю сусанинского подвига21. Мысли Надеждина
Надеждин предлагал историкам заняться анализом и выявле о судьбе исторической науки в России оказывались совершенно
нием достоверных источников, а лишь затем браться за создание неактуальными. Наоборот, шансы на успех имели политически
исторического нарратива16. Принципы исторической критики он и  идеологически ориентированные, мифопорождающие истори
подробно обосновал в статье «Об исторической истине и досто ографические сочинения, подобные книге Устрялова.
верности». Одновременно Надеждин отмечал, что история нужда Комиссия по чаадаевскому делу, сообразуясь с  мнением Ува
ется в новых дисциплинарных вливаниях, писал о необходимости рова, своим решением фактически сделала Надеждина ответствен
сообразовать историю с  исторической географией, филологи ным за публикацию первого «Философического письма». Претензии
ей, этнографией, фольклористикой и  другими гуманитарными Надеждина на создание новой «положительной» программы исто
науками. Нетрудно догадаться, что в  центре нового историчес рических штудий быстро лишились своего смысла (за исключени
кого направления бывший журналист и профессор видел себя и, ем финансовой выгоды при публикации статей в «Библиотеке для
вероятно, рассчитывал на поддержку Третьего отделения. чтения»). Несмотря на это, в дальнейшем Надеждин четко следовал
заявленному курсу — в статьях для «Энциклопедического лексико
Биография Надеждина после событий 1836  г. традиционно описы на» А. А. Плюшара, работе над собранием и изданием исторических
вается как своеобразное «бегство» от идеологически нагруженной материалов, в своих занятиях этнографией и фольклором.
и  полемически заостренной журналистики в  чистую науку17. Новая
датировка надеждинских статей, появившихся в «Библиотеке для чте
ния», — согласно нашей гипотезе, они были созданы после начала чаа Примечания:
даевского скандала и  до вынесения приговора о  ссылке в  Усть-Сы 1
Библиографию трудов Надеждина того периода см.: Геннади Г. Н. Список сочи
сольск — позволяет скорректировать сложившееся в историографии нений и изданий Н. И. Надеждина // Вестник Императорского Русского Гео
мнение. По-видимому, Надеждин мог всерьез рассчитывать на относи графического общества. 1856. СПб., 1856. Ч. 16. Кн. 1.Географические извес
тельно успешное для него окончание дела, предполагал воспользовать тия и смесь. С. 16–19.
98 Михаил Велижев (Москва) «L’affaire du Télescope»: еще раз о датировке статей Надеждина 1836 года 99
2
Н. К. Козмин писал: «Не имея средств к существованию, Надеждин уже в дека 7
«Новые показания» Надеждина на следствии: РО ИРЛИ. Ф. 93. Оп. 3. Ед. хр.
бре 1836 г. воспользовался дарованным ему правом и прислал в редакцию 881. Л. 21. Кроме того, «наветы ябеды» также имеют параллель в «телеско
Библиотеки для Чтения статью: „Об исторических трудах в России“. Рассмат пической» истории. Надеждин писал С.  Т.  Аксакову 23 ноября 1836 г. из
ривавший статью цензор А. В. Никитенко, получил от Л. В. Дубельта удосто Петербурга: «Говорят даже, будто Чадаев уверяет, что я  у него выпросил
верение, что „со стороны Третьего Отделения нет препятствия к печатанию статью. Если это правда, то он гнуснейший подлец» — РО ИРЛИ. Ф. 3. Оп.
сочинений г. Надеждина“. Но князь Дондуков-Корсаков не удовольствовал 13. Ед. хр. 47. Л. 28.
ся ответом Дубельта и испрашивал у министра народного просвещения осо 8
Там же. Л. 29. См. также: Машинский С. С. Т. Аксаков. Жизнь и творчество. М.,
бое „наставление, коим бы должно было руководствоваться при одобрении“ 1973. С. 188.
новых произведений Надеждина. В ответ на этот запрос Уваров препроводил 9
Кроме упомянутых статей см. «С чего должно начинать историю?» (Литера
князю предписание такого содержания: „На представление вашего сиятельс турные прибавления к  Русскому инвалиду. 1837. №13–14) и  «Опыт исто
тва от 10 марта (1837 г.) за № 39 относительно сочинений Надеждина, могу рической географии русского мира. Статья первая» «Библиотека для чте
щих поступать на рассмотрение здешней цензуры, предлагаю, что цензорам ния. 1837. Т. XXII).
надлежит в сих случаях руководствоваться общими правилами, для цензуры 10
Цит. по: Лемке М. К. Указ. соч. С. 411. Оригинал по-французски.
постановленными“ (Дела Цензурного комитета, 1837, №№ 28–29. — Бума 11
Надеждин Н. И. Об исторических трудах в России. С. 116.
га министра от 13 марта 1837, за №85)» — Козмин Н. К. Николай Иванович 12
Там же. С. 93.
Надеждин. Жизнь и  научно-литературная деятельность. 1804–1836. СПб., 13
Там же. С. 115.
1912. С. 550–551 (курсив Козьмина). Отметим, что мартовский вопрос Дон 14
Там же. С. 129.
дукова-Корсакова очевидным образом касался уже не двух январских статей 15
Там же. С. 115.
Надеждина в «Библиотеке для чтения», а его последующих публикаций в том 16
Точка зрения, резко контрастирующая с  историческими воззрениями Надеж
же журнале, «Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду» и «Энцик дина первой половины 1830-х гг.; см., например, его статью «Летописи оте
лопедическом лексиконе». См. также: Лемке М. К. Николаевские жандармы чественной словесности» (Телескоп. 1832. №14).
и литература 1826–1855 гг. СПб., 1909. С. 448; Гура В. В. Русские писатели 17
См., например: «Ученый, критик, полемист, журнальный боец, человек обще
в Вологодской области. Вологда, 1951. С. 62, 65; Кошелев В. А. Вологодские ственного темперамента, Надеждин решил остаться только ученым» — Манн
давности. Литературно-краеведческие очерки. Архангельск, 1985. С.  170– Ю. В. Русская философская эстетика. М., 1998. С. 103. О том же писал сам
171; запись в  дневнике Никитенко от 10 декабря 1836 г.: «Когда ему объ Надеждин в «Автобиографии»: «Вскоре за тем произошел решительный пере
явили о ссылке, он просил Бенкендорфа исходатайствовать ему вместо того ворот во всей моей судьбе, вследствие которого я должен был оставить Москву
заключение в крепость, потому что там он по крайней мере может не умереть и провести около года на жительстве в Вологодской губернии. Это разорвало
с голоду. Бенкендорф исходатайствовал ему вместо того позволение писать меня окончательно с эстетикой и археологией. Я перенес мои занятия совер
и печатать сочинения под своим именем» — Никитенко А. В. Дневник: В 3 шенно на другое поприще географии и этнографии, сверх того, на сотрудни
т. М., 2004. Т. 1. С. 379. чество в издававшемся тогда „Энциклопедическом лексиконе“. Я обратился
3
См.: Надеждин Н. И. Соч.: В 2 т. СПб., 2000. Т. 2. С. 953. к истории вообще и отечественной в частности»; цит. по: Надеждин Н. И. Соч.:
4
См.: «Народная гордость должна-ли превращаться в самообольщение, закрыва В 2 т. Т. 1. C. 47.
ющее глаза от своих недостатков?»; цит. По: Надеждин Н.  И.  В  чем состо 18
См. показания Надеждина на следствии: Лемке М. К. Указ. соч. С. 426.
ит народная гордость? // Лемке М. К. Указ. соч. С. 604–605. «Я очень пони 19
См.: Мазон А.  Князь Элим // Литературное наследство. М., 1937. Т.  31–32.
маю, что такие отзывы должны оскорбить нашу народную гордость. Но я имел, С. 448–449.
может быть странное, но тем не менее самое чистое и  самое благонамерен 20
Киселева Л. Н. Становление русской национальной мифологии в николаевскую
ное убеждение, что для блага нашего отечества не только полезно, но даже эпоху (сусанинский сюжет) // Лотмановский сборник. М., 1997. <Вып.>2.
необходимо противодействовать гордости в собственном смысле народной» С. 279.
(показания Надеждина на следствии: Там же. С.  432; курсив Надеждина). 21
«Носители русской культуры так привыкли к сусанинскому сюжету, что и не
«Что касается собственно до Руси, то древний временник отличается уди задумываются о  том, что источником его возникновения в  национальном
вительным отсутствием всякого народного тщеславия. <…> Не так поступа культурном сознании является не история, не исторические документы или
ют выдумщики-патриоты; у них что год, то победа, что строка, то похвальное предания, а именно опера». — Там же. С. 280.
слово…» — Надеждин Н. Об исторических трудах в России // Библиотека для
чтения. 1837. Т. XX. №1. Отд. III (Науки и художества). С. 122). «…Мелочное
самолюбие, детская национальная гордость» — «отыскать свое происхожде
ние в преданиях глубочайшей древности» — Надеждин Н. Опыт историчес
кой географии русского мира. Статья первая // Библиотека для чтения. 1837.
Т. XXII. Отд. III (Науки и художества). С. 33.
5
Библиотека для чтения. 1837. №2. Отд. III. С. 152–153.
6
Цит. по: Лемке М. К. Указ. соч. С. 440.
100 Роман Е. И. Замятина «Мы»: история создания и специфика жанра 101

Рассказ «Непутевый» (следующая за повестью «Уездное»


журнальная публикация Замятина) автор переделывал трижды,
отодвигая его появление в  печати. Получив 25  июля 1913  пись
Федор Винокуров (Тарту) мо от В.  Миролюбова с  предложением о  сотрудничестве7, Замя
тин к 3 августа закончил первый вариант рассказа8. После того как
Роман Е. И. Замятина «Мы»: в  20-х числах августа писатель получил письмо от А.  Амфитеат
рова с предложением принять участие в сборниках «Энергия», он
история создания и специфика жанра занялся переделкой рассказа9, которую закончил к концу месяца10.
В третий раз рассказ был переработан после получения Замятиным
письма от секретаря «Заветов» С. Постникова с предложением про
должить сотрудничество в этом издании11. Окончательный вариант
был готов только к концу октября12. Как видим, не последнюю роль
в процессе создания и переработки рассказа сыграло стремление
История создания и  текстология романа «Мы» все еще оста Замятина закрепить новой публикацией успех «Уездного».
ются проблемами: прижизненная чистовая машинопись (начало Еще больший интерес представляет ход работы над повестью
1930-х гг.)1 была обнаружена только в 2000 г., подготовительные «На куличках». В 20-х числах января 1912, находясь в санатории
материалы и  черновики не обнаружены до сих пор [Скороспе в Подсолнечной, Замятин начал работу над новой вещью, но оста
лова: 21]. вил ее незаконченной13, полностью переключившись на повесть
Первое из авторских упоминаний о работе над текстом содер «Уездное». В  конце августа 1913, перерабатывая во второй раз
жится в  неопубликованной автобиографической заметке (1920, «Непутевого», писатель вновь обратился к этому замыслу14: чер
июль): новые наброски к тексту, получившему новое название и жанро
В 1919 г. написана большая повесть, к<оторая> при сущест вое определение, были закончены к началу сентября15. В начале
вующих цензурных условиях едва ли может быть скоро напеча октября Замятин вплотную занялся их переработкой16, и трудил
тана. Цит. по: [Галушкин: 366]. ся над текстом вплоть до начала ноября17.
О том, в какой стадии находилась работа над романом в сере Основываясь на этом материале, можно осторожно предпо
дине лета 1921 г., можно судить по письмам Замятина К. Чуковс ложить, что нечто подобное происходило и с работой над текстом
кому в Холомки: писатель из Петрограда сообщал, что собирается «Мы». Согласно автобиографической заметке, в  1919  году Замя
«сидеть тут и доделывать злейший роман» (2 июля) и «Еще долг — тиным, вероятно, был написан первый черновой вариант («боль
кончить роман (чем теперь и  болен)» (10-е числа июля) [Замя шая повесть»), к переработке которого писатель вернулся в 1921 и
тин — Чуковский: 203, 206]3. А уже в конце года (ноябрь-декабрь) в июле закончил новую редакцию (уже «роман»)18. В июне 1921, как
Замятин информировал А.  Даманскую, что «Все-таки умудрил следует из письма С. Постникову, Замятин читал ему начало рома
ся написать роман. Через месяц, может, уже прочтете начало на19. До конца 1921 писатель занимался стилистической правкой20
в  „Зап<исках> мечтателей“» (цит. по: [Мальмстад, Флейшман: (а, возможно, также и новой переработкой), а затем «окончатель
112]4). Однако из письма художника Б. Григорьева5, роман был ной отделкой» текста21 до мая 192222.
закончен только к маю 1922. То обстоятельство, что «Мы» был первым крупным порево
Как видно из переписки, начиная с середины лета 1921. Замя люционным произведением писателя, несомненно стало предме
тин несколько раз упоминает о завершении работы над романом6. том авторской рефлексии. Еще в марте 1921 (первое упоминание
По столь скудным и противоречивым источникам проблема в печати) текст определялся как «большая повесть»23, а с начала
тично детально описать процесс создания текста и  определить лета 1921  стал именоваться «романом»24 и  обрел для читатель
количество промежуточных вариантов. ской аудитории название25.
Некоторое представление о  творческом процессе дает пере Причины смены жанра, как представляется, не сводятся к фор
писка Замятина, относящаяся к периоду его работы над рассказом мальным (как, например, в  случае с  рассказом «Владивосток»,
«Непутевый» и повестью «На куличках» (конец июля — начало сменившим название в процессе переработки и превратившимся
ноября 1913). Аналогия помогает приблизительно реконструи в повесть «На куличках»). Колебания в определении жанровой
ровать ход работы над текстом «Мы». принадлежности текста заметны уже в формулировке «большая
102 Федор Винокуров (Тарту) Роман Е. И. Замятина «Мы»: история создания и специфика жанра 103

повесть». Они свидетельствуют о принципиальном для последу утопии определяет формальные особенности текстов утопическо
ющей литературной биографии авторском выборе: продолжит ли го жанра — «статичность сюжета» и  «отсутствие фабулы» Сум
текст успешную линию дореволюционных повестей, либо станет мируя, жанр утопии в понимании автора можно определить как
первым романом писателя. Замятин, как показывают последую статичное бесфабульное описание «некоего грядущего рая».
щие его действия, в данном случае предпочел пойти ва-банк. Социально-фантастические романы Уэллса, в интерпретации
Смена жанра маркировала роль революции в  литературной Замятина, в  отличие от утопии, содержательно направлены не
биографии Замятина26. Как «повесть» текст оказывался вписан на описание «замороженного благополучия, окаменело-райского
ным в ряд дореволюционных «уездных» сочинений («Уездное», социального равновесия», а  на вскрытие «дефектов существую
«Алатырь») и прямым продолжением «английской» линии, нача щего социального строя». С точки зрения формы, «сюжет всегда
той «Островитянами»27. Разграничение до- и послереволюцион динамичен, построен на коллизиях, на борьбе; фабула — сложна
ного периодов тем самым оказывалось чисто хронологическим. и занимательна» [Замятин 1922: 46, 43]:
Как «роман» текст становился первым произведением нового Свою социальную и  научную фантастику Уэллс неизменно
жанра, тем самым деление творчества на дореволюционный и поре облекает в  форму робинзонады, типического авантюрного рома
волюционный период переставало быть формальным и  получа на <…>. Но, взяв форму авантюрного романа, Уэллс значительно
ло концептуальное обоснование: осмысление новой ситуации тре углубил его и повысил его интеллектуальную ценность, внес в него
бовало нового, не задействованного ранее жанра, а выбор жанра элемент социально-философский и научный [Замятин 1922: 46].
в некотором смысле оказывался инспирированным ситуацией. Кроме того, романы Уэллса отличают от утопии две специ
Авторская рефлексия над жанром нашла отражение в статье фические черты  — «элемент социальной сатиры» и  «непремен
«Генеалогическое дерево Уэллса», включенной в вышедший отде но сплавленный с ним элемент научной фантастики» [Замятин
льным изданием в  первых числах января 1922  очерк «Герберт 1922: 44, 45].
Уэллс»: Подытоживая, социально-фантастические романы Уэллса
Россия, последние годы ставшая фантастичнейшей из стран являются не продолжением утопической традиции, а «новой, ори
современной Европы, несомненно отразит этот период своей исто гинальной разновидностью литературной формы» — «социальны
рии в  фантастике литературной. Но пока литература в  России ми памфлетами, облеченными в  художественную форму фантас
замерла, она еще где-то в туманном будущем. А в литературе про тического романа» [Замятин 1922: 44, 43]29. Как кажется, эти же
шлой, дореволюционной, образцов социальной и научной фантас характеристики с полным правом можно отнести и к замятинскому
тики почти нет: едва ли не единственными представителями этого пониманию жанра «Мы». В переработанном варианте статьи (1924),
жанра окажутся рассказ „Жидкое Солнце“ Куприна и роман Бог опубликованном в 1-м томе 12-томного собрания сочинений Уэл
данова „Красная звезда“, имеющий скорее публицистическое, чем лса (Армагеддон. Рассказы. Л., 1924. С. 35–41; том вышел в дека
художественное, значение [Замятин 1922: 47]28. бре 1924 г. [Shane: 242, 247]) Замятин прямо называет свой роман
По этой причине замятинское определение жанровой специ продолжением линии «социальной фантастики» в России30.
фики романов Уэллса заслуживает особого внимания. Выражаю глубокую благодарность и признательность А. Галуш
Писатель принципиально не согласен с  определением уэл кину, М.  Любимовой, Дж. Кертис за содействие при написании
лсовских романов как «социальных утопий» и  поэтому считает ­статьи.
неверным вписывать их в европейскую утопическую традицию:
Социально-фантастические романы Уэллса… Первое литера Литература
турное определение, какое приходит в голову и какое часто при
ходилось слышать: утопии — социальные утопии Уэллса. И тог Анненков — Анненков Ю. П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий. М., 2005.
Галушкин — Галушкин А. Ю. К «допечатной» истории романа Е. И. Замятина «Мы»
да, естественно, за Уэллсом встал бы длинный ряд теней, начиная
(1921–1924) // Темы и вариации: Сб. ст. и материалов к 50-летию Л. Флейш
с «Утопии» Томаса Мора <…>. Но эта генеалогия была бы неверна, мана. Stanford, 1994. (=Stanford Slavic Studies. Vol. 8). P.366–375.
потому что социально-фантастические романы Уэллса — не уто Грачева — Грачева А. М. Алексей Ремизов — читатель романа Е. Замятина «Мы» //
пии [Замятин 1922: 42–43]. Творческое наследие Евгения Замятина: Взгляд из сегодня. Научные докла
Жанр утопии, по Замятину, обладает двумя основными при ды, статьи, очерки, заметки, тезисы. Тамбов, 1997. Кн. V. С. 6–21.
знаками. Содержательно утопия отражает «кажущееся им <авто Григорьев — Замятину: «Все тот же русский и ничей…» Письма Бориса Григорьева
рам утопий. — Ф. В.> идеальным строение общества». Содержание к Евгению Замятину / Публ. В. Н. Терехиной // Знамя. 1998. № 8. С. 163–176.
104 Федор Винокуров (Тарту) Роман Е. И. Замятина «Мы»: история создания и специфика жанра 105

Замятин 1922 — Замятин Е. Герберт Уэллс. Пб: Эпоха, 1922. 7


См. письмо Миролюбова Замятину (22 июля): «От „Зав<етов>“ я отошел. Уст
Замятин 1988 — Замятин Е. Сочинения. М., 1989. раиваю с  осени дешевый журнал. Не дадите ли чего?» [Замятин  — Миро
Замятин 1997 — Рукописное наследие Евгения Ивановича Замятина. СПб., 1997. любов: 420].
(Рукописные памятники. Вып. 3. Ч. 1–2). 8
См. письмо Замятина Л. Усовой (3 августа): «Сегодня отвратительно спал <…>
Замятин 2003 — Замятин Е. И. Собр. соч: В 5 т. М., 2003. Т. 2: Русь. потому еще, вероятно, что до самого сна писал — все тот рассказик „Непу
Замятин  — Миролюбов  — Переписка Е.  И.  Замятина с  В.  С.  Миролюбовым / тевый малый“. Сегодня — совсем кончил, кажется, недурно» [Замятин 1997:
Публ. Н. Ю. Грякаловой и Е. Ю. Литвин // Russian Studies. 1996. Т. 2. № 2. 147].
С. 416–437. 9
См. письмо Замятина Миролюбову (после 20-го августа): «Рассказ для буду
Замятин  — Чуковский  — Е.  И.  Замятин и  К.  И.  Чуковский. Переписка (1921– щего Вашего журнала был написан, но… теперь не написан: полежал рас
1928) / Публ. А.  Ю.  Галушкина // Евгений Замятин и  культура ХХ века: сказ, перечитал я его еще раз — тут, на мой глаз, торчит, там торчит — надо
Исследования и публикации. СПб., 2002. С. 193–239. еще постругать немного. Так что не пеняйте, что не шлю сейчас. А когда при
Замятины — Постникову — Письма Е. И. и Л. Н. Замятиных С. П. Постникову / шлю и прочтете — напишите мне о рассказе, да построже, — оно будет полез
Публ. Р. Янгирова // Russian Studies. 1996. Т. 2. № 2. С.494–520. но» [Замятин — Миролюбов: 422]. В этом же письме Замятин сообщает, что
Мальмстад, Флейшман — Мальмстад Дж., Флейшман Л. Из биографии Замятина «Получил еще от Амфитеатрова письмо — предлагает дать что-нибудь для
(по новым материалам) // Stanford Slavic Studies. Vol. 1. P. 103–151. литературно-публицистических сборников, выпуск к<оторы>х начинает
Ремизов — Ремизов А. Стоять — негасимую свечу. памяти Евгения Ивановича Замя с октября изд<ательст>во „Энергия“» [Замятин — Миролюбов: 422].
тина / Публ. и прим. А. Н. Стрижева // Наше Наследие. 1989. № 7. С. 117–119. 10
В конце сентября Замятин писал Миролюбову: «Рассказ „Непутевый малый“ —
Святловский — Святловский В. Русский утопический роман. Пб, 1922. отдан в переписку; вышлю в понедельник 2/IX». В ответном письме (10 сентяб
Скороспелова — Скороспелова Е. Б. Замятин и его роман «Мы»: В помощь препо ря) Миролюбов сообщал о его получении [Замятин — Миролюбов: 425, 426].
давателям, старшеклассникам и абитуриентам. М., 1999. 11
См. письмо Замятина Усовой (24 сентября): «Вчера получил письмо от оча
Graffy, Ustinov — Graffy J., Ustinov A. “Moi deti — moi knigi“: From Evgenii Zamiatin’s ровательного Сергея Порфирьевича. Пишет: „Мы все очень опечалены, что
Letters // Темы и вариации: Сб. ст. и материалов к 50-летию Л. Флейшмана. Ваш новый рассказ миновал «Заветы»“ — это о “Непутевом“-то <…>. Очевид
Stanford, 1994. (Stanford Slavic Studies. Vol. 8). P. 343–365. но, в „Заветах“ известие о том, что „Непутевый“ попал не к ним — действу
Shane — Shane Alex M. The Life and Works of Evgenij Zamjatin. Berkeley and Los ет. <…> Вероятно, займусь теперь переделкой „Непутевого“. Сегодня напи
Angeles, 1968. сал 6 страниц, совсем новых и о новом» [Замятин 1997: 152–153]. В письме
от 3 октября Замятин жаловался невесте: «Никак не мог приделать новый
конец к  „Непутевому“. Принимался несколько раз, сделал четыре вариан
Примечания: та — и ни один вполне не удовлетворил» [Замятин 1997: 156]; а в письме от
1
Она содержит множество мелких лексических и  существенных пунктуацион 17 октября — обращался к Миролюбову с просьбой: «О „Непутёвом“ два сло
ных расхождений по сравнению с «чеховским» изданием «Мы» (Нью-Йорк, ва, — который у Вас в портфеле лежит: задержите Вы его малость, если дума
1952)  — о  статусе этого издания см.: [Скороспелова: 21]). Новонайденный ли скоро пустить. Дня через три-четыре Вы получите новый вариант этого
текст подготовлен к  публикации М.  Любимовой и  Дж. Кертис. Исследова рассказа, малость поживее и с большим соблюдением пропорций архитекто
тели полагают этот вариант авторизованным. нических» [Замятин — Миролюбов: 427].
2
Этот текст, хранящийся в  фонде И.  Куниной-Александер архива библиотеки
12
31 октября Замятин писал Миролюбову о том, что «только, вот, вчера отправил
университета Олбани (Irina Kunina Aleksander Papers. Box 1. M. E. Grenader <…> в перепечатанном виде „Непутевого“», а Миролюбов 21 ноября инфор
Department of Special Collections and Archives, University Libraries, University мировал автора о получении рукописи [Замятин — Миролюбов: 428, 429].
at Albany, State University of New York), был предназначен для хорватского
13
См письмо Замятина Усовой (29 января 1912): «На прошлой неделе я свихнул
перевода (Сообщено А. Галушкиным). ся и  начал писать новый рассказ (из Владивостокской жизни!)  — под вли
3
28-м июля 1921 датируется запись Замятина в альбом С. Ремизовой-Довгелло, янием рассказов одного типа в  санат<ории>. Написал 2 главы и  всю схе
снабженная пометкой «Это — кусочек из ром<ана> „Мы“» [Грачева: 21]. му — и отложил. Устаю». Сохранились наброски к повести, озаглавленные
4
В начале февраля 1922 (4 –7) на обороте наборной рукописи текста «Автобиогра «Владивосток» [Замятин 1997: 116].
фии», предназначенной для журнала «Вестник литературы», Замятиным был
14,
См. письма Замятина — Миролюбову (после 20 августа): «<…> в голове еще
вписан от руки фрагмент 24-й записи (затем зачеркнутый) [Кукушкина: 423]. только, а  не на бумаге, кусочки новой повести  — „На куличках“. Всерьез
5
См. письмо Григорьева Замятиным (22 мая): «Ужасно мы рады тому, что писать эту вещь еще не начал <…>» [Замятин  — Миролюбов: 422]; Амфи
Ев<гений> Ив<анович> написал роман „Мы“» [Григорьев  — Замятину: театрову (29 августа): «Начинаю сейчас работать над большой повестью, да
166]. кончу ее, кажется, не так-то скоро» [Graffy, Ustinov: 358].
6
Последнее из таких упоминаний содержится в  письме С.  Постникову (конец 15,
См. письмо Замятина Усовой (7 сентября): «И вот — за четыре дня — из ниче
мая — начало июня 1922): «Большую вещь, начало которой читал Вам про го создалось 25 страниц — 6 глав. Правда, не всеми доволен, но есть места,
шлым летом, кончил только теперь» [Замятины — Постникову: 495]. к<оторы>е мне нравятся» [Замятин 1997: 148].
106 Федор Винокуров (Тарту) Роман Е. И. Замятина «Мы»: история создания и специфика жанра 107
16
См. письма Замятина Усовой. 27 сентября: «Кончаю переделку «Непутевого», перелицевал своих „Островитян“ и перенес оттуда в роман главнейшие черты
уж хочу, чтоб вышел хороший рассказ, а то не очень он мне нравился. А потом Лондона и Джесмонда, и не только это, но и фабулу. Иногда это доходит до
примусь и за „Кулички“»; 3 октября: «Сегодня принялся, наконец, за „Кулич мелочей (носы и проч.)» («Красная новь». 1922. № 6. С. 319). Ср. также в некро
ки“ — написал первые 3 страницы» [Замятин 1997: 154, 156]. логической статье А. М. Ремизова «Стоять — негасимую свечу» (1937): «В рево
17
См. письма Замятина Усовой; 30 октября: «<…> я  устал писать „На кулич люцию „Мы“ (1920), Замятин блеснул своей математикой и своим Уэллсом —
ках“ — не могу. <…> А все-таки — черновая работа кончена, вышло страниц сатира на „Заветы принудительного спасения“ „Островитян“» [Ремизов: 119].
80 с лишком. Пока не очень-то нравится. Даже больше: пока — все это мне 28
Для сравнения приведем прямо противоположное мнение историка, экономиста
осточертело, как-то и не думается об этом <…>»; 5 ноября: «<…> „Кулички“ и литератора В. Святловского, который упрекал Замятина в радикальности
мне надоели уж. Начерно я набросал их — и заложил. При теперешнем моем и поверхностности суждений: «Один из наших молодых беллетристов, под
состоянии они уже pas — и отвлекать меня. Нужно было что-нибудь новое, визающийся ныне и  в области литературной критики, недавно решитель
занялся новым, совсем неожиданным рассказом, который уже почти кончил — но, но неосновательно заявил, что в до-революционной русской литературе
написано 6 глав, осталась одна» [Замятин 1997: 166, 168]. „образцов социальной и научной фантастики почти нет <…>“.
18
О том, что работа над новой редакцией в середине лета 1921 находилась в завер Дальнейшее изложение покажет неверность этого суждения. Нетрудно убедить
шающей стадии, можно судить по письмам Замятина К. Чуковскому [Замя ся, что за последние двести лет в русской литературе не раз выдвигалась уто
тин  — Чуковский: 203, 206]. К  этому же периоду относится запись с  фраг пия, как тема для обработки» [Святловский: 7–8].
ментом романа, сделанная в альбом Ремизовой-Довгелло. 29
В романе «Мы» дважды дается жанровое определение, которое отчетливо пере
19
Ср.: «Большую вещь, начало которой читал Вам прошлым летом <...>» [Замяти кликается с определениями из статьи «Генеалогическое дерево Герберта Уэл
ны — Постникову: 495]. Имеется также никак документально не подкреплен лса»: В 18-й записи Д-503 сетует на то, что «вместо стройной и строгой мате
ное позднее мемуарное свидетельство Ю. Анненкова, описывающее пребыва матической поэмы в  честь Единого Государства  — <…> выходит какой-то
ние с Замятиным в Холомках (конец апреля — май 1921), согласно которому фантастический авантюрный роман» [Замятин 2003: 279], а в 31-й — называ
в Холомках «Замятин „подчищал“, как он говорил, свой роман „Мы“ <...>», ет свои записи «похожими на какой-то древний, причудливый роман» [Замя
а также «Как-то вечером, в избе, <...> прочел мне одну из первых страниц тин 2003: 332].
романа „Мы“» [Анненков: 255, 256]. 30
Ср.: «Но Россия послереволюционная, ставшая фантастичнейшей из стран совре
20
Косвенно это подтверждает сравнение фрагмента, записанного в альбом Реми менной Европы, несомненно, отразит этот период своей истории в фантастике
зовой-Довгелло, с опубликованным текстом — ср.: [Грачева: 21] и [Замятин литературной. И начало этому уже положено: роман А. Н. Толстого „Аэлита“
2003: 47]. и „Гиперболоид“, роман автора настоящей статьи „Мы“, романы И. Эренбур
21
Косвенно это подтверждает сравнение фрагмента на оборотной стороне набор га „Хулио Хуренито“ и „Трест Д. Е.“» [цит. по: Замятин 1988: 392]
ной рукописи «Автобиографии» (1922). с  опубликованным текстом  — ср.:
[Кукушкина: 423] и [Замятин 2003: 303].
22
Ср. с письмами Григорьева Замятиным (22 мая 1922) [Григорьев — Замятиным:
166]) и Замятина Постникову (конец мая — начало июня 1922 г.) [Замяти
ны — Постникову: 495].
23
Ср. с  авторским определением «большая повесть» в  неопубликованной авто
биографической заметке.
24
Ср. с авторскими определениями жанра в письмах Чуковскому и Даманской.
25
Впервые название зафиксировано в  альбомной записи Ремизовой-Довгел
ло. В прессе оно появилось первый раз в анонсе газеты «Жизнь искусства»
(№ 805. 23 августа 1921. С. 3) (Далее номера страниц в цитатах из прессы,
которые приводятся по первоисточнику, даются в круглых скобках.) К сожа
лению, отсутствие черновых рукописей и подготовительных материалов не
позволяет определить, было ли название исходным или же появилось в про
цессе переработки повести в роман.
26
Ср. в «Автобиографии» (1922): «Впрочем, совсем не таким я стал после Англии,
где во время войны <…> строил корабли <…>, писал повесть „Островитяне“.
Очень жалко, что не видел февральской революции и знаю только октябрь
скую (как раз к октябрю <…> я вернулся в Петербург). Это все равно, что
никогда не знать влюбленности и однажды утром проснуться женатым уже
лет этак десять» («Вестник литературы». № 2/3. С. 15.
27
Ср. с мнением А. К. Воронского в статье «Литературные силуэты. III. Евгений
Замятин» (первый печатный отзыв на роман): «Не даром он <Замятин. — Ф. В.>
108 «L’affaire du Télescope»: еще раз о датировке статей Надеждина 1836 года 109

онных взглядов, признавая Аристотеля своим главным авторитетом:


«Анкета (РГГУ) — Причисляете ли себя к какой-нибудь научной
школе?  — Нет.  — Считаете ли кого-нибудь своим учителем?  —
Роман Войтехович (Тарту) Загробно: Б. И. Ярхо („простите за цветаевский стиль“). В следу
ющий раз напишу: Аристотель» [Гаспаров 2001: 338].
Пересказ Лотман же, по-видимому, не случайно назвал свою первую тео
ретическую монографию «Лекциями по структуральной поэтике»:
Пересказывая стихотворение обычной речью, мы раз те самым он как бы признавал и связь с аристотелевской традици
рушаем структуру… ей («Поэтика» Аристотеля тоже считается конспектом его лекций),
Ю. М. Лотман
и подчеркивал различие («структуральная»). Вводя слово «структу
ральная», Лотман давал понять, что в традиционной поэтике «струк
Чтобы выделить в  стихотворении <…> структурную туры» не рассматривались. Действительно, это слово не использо
основу, есть простое средство: пересказ… валось, не рассматривался и тот семантический механизм, который
М. Л. Гаспаров Лотман описал как «структуру».
Однако само слово «структура» имело в гуманитарных науках ХХ
Спор цитат, вынесенных в эпиграф, можно было бы заключить в. широкое хождение, в частности, в структурной лингвистике, поэ
словами Ю. М. Лотмана: «Ближайшее рассмотрение убеждает нас тому неудивительно, что это понятие постепенно охватило и область
в том, что оба исследователя в определенном отношении правы, из традиционной аристотелевской поэтики, тем более что самого Арис
чего следует, что, относительно проблемы в целом, оба они непра тотеля нередко называют основоположником структурных методов
вы» [Лотман: 125]. Относительно «проблемы в целом» у нас нет вообще. Анализируя поэтический текст, Аристотель прибегал и  к
нового мнения, мы только хотим прокомментировать приведен пересказу. Вот его изложение «мифа» (Гаспаров переводит этот тер
ные суждения и показать, что противоречие между ними имеет мин как «сказание»), лежащего в основе трагедии «Ифигения»:
главным образом терминологический характер, а концептуально
подходы Лотмана и Гаспарова скорее дополняют друг друга. Некоторую девушку приносили в жертву, но незаметно для жертвоп
Действительно, тот пересказ, который выявляет «структурную риносителей она исчезла, была поселена в другом краю, где был обы
основу» по Гаспарову, разрушает поэтическую «структуру» в том чай приносить чужестранцев в жертву богине, и стала жрицею при этой
значении, которое придавал этому понятию Лотман. На это ука службе; спустя какое-то время случилось туда явиться брату этой жри
зывал и сам Гаспаров: «Мандельштам категорически утверждал, цы <…>; по приходе своем он был схвачен, назначен в жертву, но дал
что там, где возможен пересказ, настоящая поэзия и не ночевала. себя узнать <…>; и это было причиною спасения [Аристотель: 140].
В таком случае пересказ тем более необходим исследователю: он
позволит отделить то, что поддается пересказу, то есть не-поэ Аналогичен пересказ «мифа», лежащего в основе «Одиссеи»:
зию, от того, что не поддается пересказу, то есть поэзии, и позво
лит сосредоточиться именно на анализе этого второго» [Гаспаров <…> некоторый человек много лет <странствует> на чужбине, его
2002]. Однако задача пересказа не только в том, чтобы «очистить» подстерегает Посидон, он одинок, а дома у него получается так, что
исследуемый объект от того, что исследованию не подлежит. Без женихи расточают его добро и злоумышляют против его сына; и вот
знания «не-поэзии» не понять и «поэзию». он возвращается, выйдя из бури, открывается некоторым, нападает
на врагов и сам спасен, а их истребляет [Аристотель: 140].

1. Понятие поэзии по Аристотелю Обратим внимание на специфику пересказа: Аристотель рав


нодушен к «хронотопу», истории и географии, вообще ко всякой
Теоретическое понятие «поэзии» сформулировал Аристотель, от конкретике, его интересует только логика событий, функции дейс
него, кажется, и отталкивались оба исследователя, причем «оттал твующих лиц в  их взаимном соотнесении (муж  — жена, брат  —
кивались» в противоположных смыслах: и опираясь, и дистанци сестра). В этом суть мифа-сказания. Миф для Аристотеля — про
руясь. При этом Гаспаров, который переводил и  комментировал цесс, имеющий начало и  конец, оправданный внутренней логи
«Поэтику» [Аристотель: 109–163], придерживался более традици кой, соблюдение которой лежит на совести автора.
110 Михаил Велижев «L’affaire du Télescope»: еще раз о датировке статей Надеждина 1836 года 111

Миф вовсе не обязательно берется из истории, политичес идет о последовательности событий, ситуаций, вытекающих друг
кой или священной, он может быть сочинен. Аристотель приво из друга, о процессуальном цикле.
дит в  пример оригинальный «Цветок» Агафона и  насмехается Однако и  стихотворение можно описать как процесс. Толь
над авторами, которые ограничивают себя готовыми предани ко этот процесс будет состоять из «событий» более скромных.
ями из страха прослыть лжецами. Миф может даже отступать Например, из переноса взгляда с предмета на предмет; значитель
от жизненной правды в  отдельных фактах, если это оправдано ные колебания смысла могут происходить в пределах одного сло
художественной необходимостью: например, можно изобразить восочетания. Аристотель, несомненно, считал, то, что вычленяется
лань с рогами или коня, поднявшего две ноги с одной стороны. с  помощью пересказа, «мифом», а  «миф»  — смысловой основ
Большой раздел «Поэтики» Аристотель отводит приемам защи ной текста. Гаспаров перенес методику Аристотеля на уровень
ты поэтического вымысла от возможных насмешек и нападок, как лирического стихотворения, но отказался от мысли, что пересказ
будто предчувствуя появление назидательных трактатов Гора вычленяет «поэтическую суть» текста. «Основа» не всегда выра
ция и Буало. жает «суть». Лотман же подчеркивал, что, например, «основа для
Но, по мнению Аристотеля, даже если поэт использует извес сравнения» вообще чаще всего «снимается» эстетическим воспри
тную историю, он только тогда может считаться поэтом, то есть ятием (отсюда запрет на тавтологию и эпигонство).
«творцом» (исходное значение), если он, говоря современными
словами, структурирует рассказ, переосмысляет его в соответствии
с требованиями необходимости и правдоподобия, «пересотворя 2. Понятие структуры по Лотману
ет», придав ему логику и процессуальное единство (знаменитое
«единство действия»). Для Аристотеля поэт прежде всего — созда Возможно, из осторожности Гаспаров определял «поэзию» отри
тель мифов, то есть изобретатель действий-процессов. цательным способом  — как то, что не поддается пересказу и  тре
В нашем понимании речь идет о фабуле (трактовка Б. В. Тома бует анализа. По-видимому, он имел в виду риторический уровень
шевского) или сюжете (трактовка М.  А.  Петровского). Аристо организации текста и подтексты. Лотман же пытался представить
тель рассматривает, прежде всего, крупные формы  — трагедию поэтический уровень не апофатически (путем отбрасывания «несу
и эпопею, между которыми он не видит принципиальной разни щих» смысловых конструкций), а позитивно.
цы в плане построения мифа. Трудно оспорить структурную зна Он исходил из наиболее фундаментальных положений аристо
чимость фабулы/сюжета для понимания больших литературных телевской «Поэтики», относящихся к искусству вообще: 1) искус
форм, но Гаспаров пошел дальше: он применил метод пересказа ство подражательно; 2) подражание — способ познания. На языке
к интерпретации лирики. Ссылался он при этом не на Аристотеля, Лотмана это называлось принципом моделирования (иконическо
а на синопсисы (краткие пересказы), которые предваряли услож го обозначения) и принципом высокой информативности искус
ненные оды древности: не имея в голове плана, в них очень лег ства. Представления Лотмана о  системности текста (в том чис
ко было «заблудиться» и потерять логику изложения. (Об этом ле и органическая метафора) также развивают идеи Аристотеля,
говорилось на лекциях, прочитанных для студентов Тартуского у  которого текст (миф) обладает чертами системности и  «орга
университета в конце 1990-х — начале 2000-х гг.) Гаспаров счи низма». Но Лотман отказался считать линейно развивающийся
тал, что этот метод оправдан и  применительно к  пиндарически сюжет основой информативности художественного текста.
«темной» стилистике поэтов ХХ века. Для Аристотеля именно правила последовательного развер
Хотя Аристотель не описал в «Поэтике» структуру лиричес тывания «мифа» приближали художественный текст по уровню
кого стихотворения, ясно, что общие принципы его поэтики рас познавательной ценности к  философии. Отличие заключалось
пространялись и  на малые жанры, что к  поэзии он относил не в том, что искусство предоставляет формы познания единичного —
только эпос и  драму, но и  лирику. Правда, он возражал против такой-то случай (процесс), причем зачастую условный, а филосо
ограничения сферы поэзии областью стихотворных текстов. Науч фия рассматривает полные парадигмы. Философия систематич
ные трактаты в стихах он из поэзии исключал, а не стихотворные на — это высший тип знаний, искусство дает единичные знания,
сократические диалоги  — включал в  сферу поэзии. Поэзия тво но тоже обнажает какие-то формы проявления необходимости.
рит образы, как все искусства, она «подражает», мы бы сказали — На нижней ступени познавательной ценности — несистематизи
«моделирует» некую реальность. У  всякого искусства свой объ рованные факты, предоставленные фактографами (историками,
ект подражания, у поэзии — единое, законченное действие. Речь путешественниками и т. п.).
112 Михаил Велижев «L’affaire du Télescope»: еще раз о датировке статей Надеждина 1836 года 113

В ХХ в. выяснилось, что поэтический текст обладает неожи звуков, пара рифм, две части метафоры, два текста, текст и жанр,
данно высокой информативностью. Разумеется, это не система текст и контекст, метр и ритм и т. д.
тизированное философское знание Аристотеля, но сам по себе Каждый полюс такой структуры — сложное целое. Если элемент
этот факт подтвердил справедливость другого мнения филосо казался простым, встраиваясь в структуру, он неизбежно выявляет
фа: люди стремятся к искусству, потому что оно дает познание, свою сложность. Текст «соткан» из таких структур, возникающих
которое доставляет удовольствие. Известный факт, что искусст и исчезающих, окказиональных («играющих»). Если элемент связан
во доставляет наслаждение, оказался тесно связан именно с при с множеством других элементов структурами такого типа (это пра
знаком информативности. Одна из любимых мыслей Лотмана вило, а не исключение), он образует центр «пучка смыслов». Текст
заключалась в том, что благозвучие текста зависит от степени его не только состоит из структур, но и  сам является центром пучка
смысловой насыщенности: осмысленный текст воспринимается структур, то есть связан со многими «парами»: конкретными (авто
как более благозвучный, чем более гармоничный, упорядоченный, ром, адресатом, другими текстами) и менее осязаемыми (эстетичес
но обессмысленный набор тех же звуков. кими, этическими эталонами и пр.).
Чисто языковая информация, раскрывающаяся в  линейном, Вне структурных связей такого типа, с  точки зрения Лот
синтаксическом развертывании текста не может объяснить его мана, эстетическая информация не возникает, и, следователь
высокой информативности. То же относится и к сюжету, который но, иная информация, имеющаяся в  тексте (лингвистическая
является тем же линейным развертыванием, только на уровне более и даже сюжетная), не является собственно эстетической (поэти
крупных единиц. Но, кроме линейных, есть и более сложные, «пер ческой). Пересказ сюжета передает информацию, но не поэти
пендикулярные» по отношению к тексту связи. Любой текст, даже ческую, а лишь ту, на которой поэтическая базируется: «блюдо»
самый фантастический является моделью мира. Одновременно, в буквальном значении, а не то, что на нем лежало.
любой текст является моделью «модели мира» — сознания автора. В ранней лотмановской модели всячески подчеркивалось, что
Одновременно любой текст соотносится с произведениями того же поэтический текст обладает признаками единого знака (усложне
автора, того же жанра и т. д. Любое соотнесение включает модели ние аристотелевского «единства действия»), в котором возможны
рующие отношения: соотнесение выявляет сходство, на фоне сходс и предполагаются свободное движение «взгляда», возвращения
тва видны различия. Этот сложный и не одномоментный процесс к началу, что сближает текст с пространственными искусствами,
предполагает интенсивное развитие смыслов — «вглубь». с живописью. Позднее Лотман сосредоточился на информацион
Такого рода соотнесения возможны не только с внетекстовой ных возможностях линейного развития, допускающего ситуации
реальностью, но и внутри текста. Этой цели служат всевозмож «взрыва», когда ценность следующего шага была пропорциональ
ная система параллелизмов и соотнесений — фонетических, рит на количеству отвергнутых вариантов развития.
мических, рифменных и т. д. В результате семантизируются даже Так или иначе, все эти отношения, представляющие собой
элементы, не имеющие семантики в обычном тексте. наиболее зыбкую и специфичную для искусства семантическую сре
Каждая связь такого рода — проявление глубинного принци ду, отбрасывается пересказом, за исключением только структурных
па искусства — принципа «подражания» (Аристотель), связи по (проекционных) отношений, возникающих внутри сюжета. Однако
аналогии. Подражание невозможно без различия, иначе сближе Лотман подчеркивал не раз, что «поэтические» смыслы невозмож
ние не информативно. Тождество «А = А» не несет информации, ны без базовых языковых, а также вне соотнесения с ними. То же
информативно «А = Б». Различие выявляется только на фоне относится и к базовой логической структуре стихотворения.
какого-то сходства, какой-то соотнесенности. В то же время про
тивоположности всегда есть лишь крайние точки одной оси (эта
«ось» — основание для сравнения). 3. Пересказ как модель
Все это привело Лотмана к описанию универсальной по свое В каждом доме есть скелет,
му строению биполярной художественной «структуры», которую И у нас его не нет.
можно описать как соотнесенность двух сложных объектов, обла
дающих неполным сходством и выступающих по отношению друг Ю. М. Лотман
к  другу в  моделирующей функции (схематично можно изобра
зить в виде «гантели»). Структура почти всегда воспринимается Сделанный по определенным правилам пересказ обладает свойс
в двух планах: а) как целое; б) как элемент, часть целого. Ср.: пара твами модели. Модель, как Лотман подчеркивал, всегда представ
114 Михаил Велижев «L’affaire du Télescope»: еще раз о датировке статей Надеждина 1836 года 115

ляет часть объекта. Без смыслового обеднения пересказ не может Приведем текст стихотворения:
быть информативным. Лотман выступал против пересказа стихот О, полно ударять рукой
ворения в принципе, но особенно его возмущали школьные пере По струнам арфы золотой.
сказы. Как известно, школьные пересказы зачастую представляют Смотри, как сердце воли просит,
собой вольные биографические и квази-исторические пересказы, Слеза катится из очей;
где текст подменяется вольной аналогией или проекцией, например, Мне каждый звук опять приносит
на мифологизированное декабрьское восстание. Наверняка отри Печали пролетевших дней.
цательным примером для Лотмана служил и прозаический пере
сказ метафор, с помощью которого В. Г. Белинский «уничтожил» Нет, лучше с трепетом любви
поэтическую репутацию В. Г. Бенедиктова. Свой взор на мне останови,
Гаспаровский пересказ (синопсис) ничего не добавляет к текс Чтоб роковое вспоминанье
ту и вообще по возможности оставляет словарь и текст в неприкос Я в настоящем утопил
новенности: «снимаются» только тропы и фигуры (как убиралась И все свое существованье
история и география из пересказов Аристотеля). Реляционные свя В единый миг переселил.
зи сохраняются. Если в тексте было написано «я», исследователь [Лермонтов 1: 310]
не заменяет его на «поэт», «он» и т. п. Текст просто «свертывает
ся». Чтобы продемонстрировать, как это делается, и одновременно Как бы выглядел синопсис этого текста? Первый вариант:
доказать практическую пользу синопсиса, рассмотрим стихотворе <Перестань играть на арфе, посмотри на мои слезы, ты вызвала
ние Лермонтова «Звуки и взор». Вот его описание в «Лермонтов во мне воспоминание о прежней несчастной любви. Посмотри
ской энциклопедии» (статья была выбрана произвольно): на меня с любовью, чтобы я забыл о прошлом и прожил целую
жизнь за один миг>. Можно довести синопсис и до более высо
«ЗВУКИ И ВЗОР», юношеское стих. Л. (1830–31). Для образного кой степени абстракции: <Излечи взором рану, нанесенную
строя и философской устремленности стих. характерно противопос звуками твоей арфы>. Такой пересказ определяет и основной
тавление «мгновения» пролетевшим дням, настоящего — вечности. характер оппозиции, вынесенной в заглавие.
Эмоц. напряженность создается сосредоточением на одном важном Если в тексте ХIX в. синопсис помогает выявить опорные смыс
моменте духовной жизни, способном вместить в  себя все «сущест лы, то во многих текстах ХХ в. он может оказаться средством выяв
вование» лирического героя (ср. стих. «Прости! мы не встретимся ления общего смысла как такового. Гаспаров и ввел его для описа
боле», 1832). Тот же мотив — в «Демоне» («И вечность дам тебе за ния темной (в терминологическом значении), то есть непонятной
миг»). В атмосфере высшей одухотворенности особую силу и выра рядовому носителю языка поэзии ХХ века. Образец такой поэзии —
зительность приобретает таинственный разговор взглядов, мир бога стихотворение Марины Цветаевой из цикла «Скифские»:
тых оттенками звуков; эти опорные образы вынесены в заглавие стих.
[ЛЭ: 176]. (Колыбельная)
Как по синей по степи
При всех достоинствах этого описания, мы не получаем доста Да из звездного ковша
точного представления о стихотворении; при этом создается впе Да на лоб тебе да…
чатление, что пространство отведенное для изложения результа — Спи,
тов анализа, использовано нерационально. Особо не настаивая, мы Синь подушками глуша.
могли бы предложить следующие сокращения (/):
Дыши да не дунь,
«ЗВУКИ И ВЗОР», / (1830–31). Для / стих. характерно противопос Гляди да не глянь.
тавление / пролетевшим дням / настоящего / сосредоточение / на Волынь-криволунь,
одном / моменте / способном вместить в себя все «существование» Хвалынь-колывань.
лирического героя (ср. / «Прости! мы не встретимся боле», 1832 /
в «Демоне» / «И вечность дам тебе за миг»). / особую силу и выра Как по льстивой по трости
зительность приобретает / разговор взглядов, / звуков /. Росным бисером плеща
116 Михаил Велижев «L’affaire du Télescope»: еще раз о датировке статей Надеждина 1836 года 117

Заработают персты… Стихотворение написано о подкрадывающейся страсти. Ана


Шаг — подушками глуша лиз поможет объяснить многие нюансы, но едва ли повлияет на
формулировку основной темы, которую мы выявили с помощью
Лежи — да не двинь, синопсиса. Все «потери», которые понес текст в результате этой
Дрожи — да не грянь. операции, являются «добычей» и могут служить предметом даль
Волынь-перелынь, нейшего изучения. Например, образ флейты — «льстивой трости».
Хвалынь-завирань. Синопсис — не конец анализа, а только приглашение к нему.
Пересказывая текст по определенным правилам, мы разруша
Как из моря из Каспийского — синего плаща, ем поэтическую структуру, теряем большую часть информации,
Стрела свистнула да… но это не подмена текста пересказом, а лишь выделение, модель
(спи, (реконструкция) одной из базовых текстовых структур, выступа
Смерть подушками глуша). ющих в функции каркаса, «скелета» для остальных, более утон
ченных смыслов.
Лови — да не тронь,
Тони — да не кань.
Волынь-перезвонь, Литература:
Хвалынь-целовань.
13 февраля 1923 Аристотель — Аристотель и античная литература. М., 1978.
[Гаспаров 2001 — Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М., 2001.
[Цветаева 2: 165–166]
[Гаспаров 2002 — Гаспаров М. Л. Парафраз и интертексты // http://www. ruthenia.
ru/document/470280. html
Этот текст изучался (см., например: [Зубова]), но для чис [Зубова — Зубова Л. В. Цикл Марины Цветаевой «Скифские» — послание Борису
тоты эксперимента мы попытались оставить свою эрудицию за Пастернаку // «Чужбина, родина моя!»: Эмигрантский период жизни и твор
порогом «лаборатории». Наша задача не полный анализ текста, чества Марины Цветаевой: XI Международная научно-тематическая конфе
а  только выявление его смысловой основы, «скелета». Мы сле ренция (Москва, 9–11 октября 2003 года): Сб. докл. М., 2004. С. 265–273.
довали следующим принципам: [Лермонтов 1–6 — Лермонтов М. Ю. Сочинения: В 6 т. М.; Л., 1954–1957.
[Лотман — Лотман Ю. М. Лекции по структуральной поэтике // Ю. М. Лотман
1) «выпрямление» синтаксиса, и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994. С. 10–257.
2) восстанавление элипсов, [ЛЭ — Лермонтовская энциклопедия. М., 1981.
[Цветаева 1–7 — Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. М., 1994–1995.
3) сокращение повторов,
4) замена маркированных слов нейтральными синони­мами.

Первый пересказ дал следующую картину: <По синей степи


из звездного ковша [льется] на лоб тебе [синь], но ты спи, глуша
ее подушками. Дыши спокойно, гляди безмятежно. По льстивой
флейте, разбрызгивая росу, забегают пальцы, но ты спи, заглу
шая подушками шаг. Лежи спокойно, дрожи тихо. С  Каспийс
кого моря прилетела стрела и  [поразила тебя], но ты спи, глу
ша подушками смерть. Лови [стрелу], но не поймай, тони, но не
до конца>.
Пересказ не снял полностью ни тропов, ни повторов. Эту струк
туру можно свернуть до еще более краткого пересказа: <Степь
залита синим светом звезд и луны, но ты спи, не обращай на него
внимания. Соблазнительно заиграет флейта, не прислушивайся
к шагам, не спугни их. Тебя поразила страсть — стрела, прилетев
шая с Каспийского моря, не замечай гибели-любви>.
Лариса Вольперт (Тарту)
118
Роман Пушкина о верной жене К проблеме зарождения гипотезы: РоманПушкинао вернойженеКпроблемезарождениягипотезы:«ЕвгенийОнегин»и «Валери»ЮлианыКрюденер) 119

«Евгений Онегин» и «Валери» Юлианы Крюденер) яснил это желанием поэта внести изменения в структуру образа
главного героя, как бы предложить читателям «нового» Онегина.
Думается, подобное намерение было у Пушкина и по отношению
Лариса Вольперт (Тарту) к Татьяне. В конце шестой главы судьбы героев, в какой-то степе
ни прояснились: Ленский убит, Онегин отбыл в чужие края, Ольга
Роман Пушкина о верной жене «пристроена», не ясна лишь судьба Татьяны, что делать с ней?
В настоящей статье выдвигается гипотеза об одном из возмож
(К проблеме зарождения гипотезы: ных импульсов к находке поэтом ответа, не терпевшего промед
«Евгений Онегин» и «Валери» ления. Попытка проникнуть в  творческую лабораторию худож
ника, как известно, не всегда оправдана. В  данном случае, хотя
Юлианы Крюденер) безусловными аргументами мы не располагаем, гипотеза, дума
ется, имеет право на существование. Решение вопроса, возможно,
впервые стало смутно вырисовываться перед поэтом летом 1825 г.
«Представляете, какую штуку удрала со мной моя Татьяна … в момент игровой попытки создать из подчеркнутых строк рома
замуж вышла…», — передавал Л. Н. Толстому удивление автора на Юлианы Крюденер «Валери» (Juliane fon Krüdener. «Valérie»,
«Евгения Онегина» С. П. Жихарев, не раз принимавший у себя 1803) зашифрованное любовное письмо к А. П. Керн (в дальней
Пушкина в  1826  г. (время активной работы поэта над седьмой шем: «Письмо»).
и восьмой главами «Евгения Онегина»)1. Толстой часто повторял Для меня первоначальным импульсом к  зарождению гипо
эти слова; на его взгляд, изумление автора перед поступком героя — тезы стало примечание Пушкина к третьей главе «Евгения Оне
признак истинного таланта2. Думается, летом 1825 г. исподволь гина»: «Густав де Линар  — герой прелестной повести баронес
начинает складываться важный «миф» пушкинской жизни — меч сы Крюденер» (VI: 193; курсив мой.). Почему обычно скупой на
та о верной жене реальна. Татьяна «выскочила» замуж не случай похвалы французским прозаикам XIX века Пушкин столь высо
но, в сознании Пушкина укреплялась надежда, нуждавшаяся для ко оценил произведение, населенное схематичными идеальны
начала хотя бы в «виртуальном» подтверждении. Творец-худож ми героями? Подобная структура образа неизменно вызывала его
ник, создавая в романе модель мира, властен осуществить любое иронию — «И бесподобный Грандисон, / Который нам наводит
свое желание. сон» (VI, 55).
Сказать точно, в  какой момент автору «Евгения Онегина» Важным толчком также послужила краткая аннотация в треть
впервые замерещилась дальнейшая судьба Татьяны («И где теперь ем сборнике «Пушкин. Исследования и материалы. III», на которую
ее сестра?»3) возможности нет, но, думается, решение мелькнуло я наткнулась в 1973 г. (резюме доклада, прочитанного Б. В. Тома
в разгар работы над шестой главой (1825–1826). По-стерниански шевским весной 1957 г. в Пушкинском Доме): «Б. В. Томашевс
рефлектируя над творческим процессом, Пушкин в заключитель кий сделал сообщение о  записях Пушкина в  книге Юлии Крю
ном лирическом отступлении романа передал ощущение зыбкос денер „Valérie“. В этих записях Б. В. Томашевский предполагал
ти художественных поисков счастливо найденной метафорой: возможность своеобразной лирической переписки — быть может,
с А. П. Керн»4. Несколько строк таили загадку: неизвестный дото
Промчалось много, много дней ле факт пушкинской биографии, по-видимому, скрывал романти
С тех пор, как юная Татьяна ческую подоплеку5. Сюжет оказался притягательным, захотелось
И с ней Онегин в смутном сне взглянуть на пометы Пушкина собственными глазами.
Явилися впервые мне — Существенным импульсом для зарождения гипотезы стала
И даль свободного романа также своеобразная перекличка реальных помет, оставленных
Я сквозь магический кристалл Пушкиным на «Valérie»6, и онегинской манеры чтения книг. Тать
Еще не ясно различал. яна, впервые оказавшись в его библиотеке, пытается разгадать по
(VI, 190) онегинским пометам загадку его личности:

Как известно, в конце шестой главы Пушкин поставил ремар Хранили многие страницы
ку «Конец первой части» (позже он ее снял). Ю. М. Лотман объ Отметку резкую ногтей;
120 Лариса Вольперт (Тарту) РоманПушкинао вернойженеКпроблемезарождениягипотезы:«ЕвгенийОнегин»и «Валери»ЮлианыКрюденер) 121

Глаза внимательной девицы Увы, Татьяна увядает,


Устремлены на них живей. Бледнеет, гаснет и молчит!
Татьяна видит с трепетаньем, Ничто ее не занимает,
Какою мыслью, замечаньем Ее души не шевелит…
Бывал Онегин поражен, (VI, 140)
В чем молча соглашался он.
На их полях она встречает Старуха Ларина с огорчением перечисляет имена охотников
Черты его карандаша. предложить дочери руку и сердце, получивших отказ:
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает Буянов сватался: отказ.
То кратким словом, то крестом, Ивану Петушкову — тоже.
То вопросительным крючком. Гусар Пыхтин гостил у нас;
(VI, 149. Курсив мой.) Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался!
Среди французских романов, хранившихся в библиотеке Пуш Я думала: пойдет авось;
кина, есть лишь один с подобным набором карандашных помет — Куда! и снова дело врозь.
роман Крюденер «Valérie». Следующий по насыщенности знаков, (VI, 150)
оставленных пушкинской рукой, — роман Б. Констана «Adolphе».
Однако ни в  какое сравнение с  «Valérie» он не идет: в  нем все Безнадежность чаяний о браке подчеркнута повторяющимся
го несколько подчеркнутых строк, один наискось перечеркнутый Таниным разговорным словечком:
абзац и одна словесная помета (зачеркнуто слово «plaisir» и вмес
то него на поле карандашом вписано слово «bonheur»)7. В  пуш …А что мне делать с ней?
кинском экземпляре «Valérie»  — шестьдесят три (!) пометы, из Всем наотрез одно и то ж:
них семь словесных (французских, на полях), четыре ногтевых, Нейду!
остальные составляют подчеркивания в  тексте и  отчеркивания (VI, 150. Курсив мой.)
на полях. Для аргументации гипотезы весьма существенен воп
рос о почерке помет. Б. Л. Модзалевский при описании пушкинс Упрямство Татьяны всем непонятно: «Не влюблена ль она?»
кой библиотеки не соотнес его с пушкинским8. Однако М. А. Цяв (VI, 150). Автор позднее объяснит: «И тайну сердца своего, /
ловский9, Б. В. Томашевский10, Л. И. Вольперт11, Ю. М. Лотман12, Заветный клад и слез и счастья, / Хранит безмолвно между тем /
Я. Л. Левкович, Н. А. Тархова, Жан Бонамур13 выразили уверен И им не делится ни с кем» (VI, 159). Брак, по всеобщему мнению,
ность, что пометы принадлежат Пушкину. как бы априори исключен. Так думают не только многочислен
Естественно возникает вопрос, есть ли связь между, казалось бы, ные советчики Лариной, но и сама героиня, решительно не жела
разноплановыми явлениями: необходимостью для автора «угадать» ющая ехать в Москву («О страх! нет, лучше и верней / В глуши
дальнейшую судьбу Татьяны и  загадочным сходством реальных лесов остаться ей» [VI, 150]). В последнем объяснении с Онеги
помет, внесенных рукой Пушкина в два тома «Valérie», с вымыш ным она раскроет причину своего согласия на брак:
ленными, оставленными Онегиным. Думается, в творческой лабо
ратории писателя шел подспудный поиск, и тщательное изучение …Неосторожно
романа Крюденер таинственным образом повлияло на «штуку», Быть может, поступила я:
которую неожиданно «удрала» Татьяна со своим создателем. Меня с слезами заклинаний
Думается, к  моменту завершения шестой главы (1  декабря Молила мать…
1826 г.) ответ уже был найден: поэт знал, что в начале второй час (VI, 188).
ти сюжет круто «повернется», но знал и то, что читатель о таком
«повороте» и  помыслить не должен. Авторская стратегия наце Замужество Татьяны  — не просто поворот сюжета, с  него
лена на отталкивания читателя от мысли, что Таня может такое начинается конструирование поэтом важнейшего мифа его жиз
«выкинуть» — замуж выйти. ни: мифа о верной жене. Его собственный жизненный опыт в этом
122 Лариса Вольперт (Тарту) РоманПушкинао вернойженеКпроблемезарождениягипотезы:«ЕвгенийОнегин»и «Валери»ЮлианыКрюденер) 123

отношении, как известно, был амбивалентен14. Но все же Пушкин чу поэта с адресатом были минимальны (у нее маленькие дети),
был убежден «в чистоте и строгости Петербургских нравов» (VIII, ссылка Пушкина бессрочная, и  думается, поэт полагал, что сво
37); он находил безупречные образцы в своем окружении (Мария им даром он заслужит право на переписку. Он, нарушая свет
Волконская, Екатерина Андреевна Карамзина и др.). В примеча ский этикет, послал в  Ригу шесть писем, и  А.  П.  Керн, что еще
ниях к «Евгению Онегину» Пушкин счел необходимым косвенно более недопустимо с  точки зрения «эпистолярного поведения»
упомянуть слова Жермены де Сталь в книге «Десять лет в изгна светской дамы, отвечала (сохранилось одно письмо). П. А. Осипо
нии»: «Наши дамы совмещают с любезностию строгую чистоту ва разгневалась на племянницу за такую «вольность» и поссори
нравов <…>, столь пленившую г-жу Сталь» (поэт дает сноску: лась с ней. В мире провинции нравы проще: вернуть расположе
«См. Dix annees d“exil»). Заметим, похвала де Сталь была более ние тетушки взялся сам генерал Керн, прибывший с этой целью
сдержанной: «…нравы русских более добродетельны, чем о  том вместе с женой 1 октября 1825 г. в Тригорское и вполне в этом
говорят»15. Поэт несколько усилил оценку, его примечание не деле преуспевший.
вызвано прямой необходимостью но, по-видимому, для Пушки Однако самым актуальным и действенным для конструирова
на, с точки зрения идейного плана романа, было важно привлечь ния «мифа» оказался в тот момент, на наш взгляд, образ Валери.
внимание к мысли о «строгой чистоте нравов». Замыслив создать «Письмо» к А. П. Керн18, поэт, естественно, отда
Объяснять ригоризм петербургских нравственных норм вал себе отчет в том, насколько предмет его влюбленности далек от
исключительно воздействием религиозной этики было бы упро безупречной героини романа Крюденер, но другой способ объясне
щением, здесь действовал сложный комплекс причин (религиоз ния в любви замужней даме найти было трудно19. Страстные изли
ных, этических, социальных). В  России конца 1820-х гг. ситуа яния Густава оказались востребованными20, не случайно главная
ция иная, чем во Франции: уклад не разрушен, этические нормы, (с точки зрения Б. В. Томашевского) пушкинская помета на полях
определяющие поведение светской дамы, регламентируются не подчеркивала связь времен (романического и реального): «Все это
юридическим кодексом. Напомню, 213-я статья Гражданского в настоящее время» («Tout cela au présent»)21. Но, думается, Пуш
кодекса Наполеона, гласила «Le mari doit protection a sa femme. кин не был уверен, что покажет книгу с пометами А. П. Керн, так
La femme — obeisance a soт mari» («Мужу надлежит заботиться же как сомневался, вручая А. П. Керн в дар стихи22.
о жене, жене — повиноваться мужу»); санкции за супружескую Возможно, Пушкин заодно пожелал понять причину исключи
неверность: жене — исправительные учреждения сроком до двух тельной популярности книги Крюденер. Эффект оказался неожи
лет, мужу — наказание чисто символическое. данным: думается, он по-новому оценил замысел автора создать
В России ситуация иная. М.  С.  Жукова в  повести «Барон образ, условно говоря, равный по значимости современной Пене
Рейхман» сочла необходимым пояснить: «Конечно, в  наши вре лопе. Как нам представляется, именно это обстоятельство опре
мена мужья не убивают за неверность жен, не заключают их в под делило заключительную оценку поэта  — «прелестная повесть».
земелье, не посылают в монастырь, ни даже в деревню <…>, но В  какой-то момент работы над текстом Пушкин мог почувство
лучше ли <…> провести всю жизнь, обремененную презрением»16. вать, что роман ему близок не только общностью ситуации треу
Каждодневное поведение светской дамы подчинено строгим пра гольника и любовными ламентациями де Линара, но и структу
вилам (как должен проходить прием, как вести себя на балу, какие рой личности непоколебимо и свято верной жены23.
преподношения возможны). Пример строгости этикета  — табу В романе Крюденер, на первый взгляд, главный герой — Густав
ированность получения писем от «посторонних лиц» (в кодек де Линар: мы слышим только его голос. Одержимый нежно-вул
се этикета употребляется именно этот термин). Распорядок дня канической страстью, своеобразный «мученик чувства»24, Густав
светской дамы не предполагал общения с глазу на глаз. Увлечен вошел в число литературных персонажей, составивших галерею
ность перепиской — знак эпохи, и в письмах легко было выйти идеальных мужских образов: «Так же как фенелоновский Теле
за границы дозволенного, поэтому считалось, что контроль здесь мак, Сен-Пре или Вертер, он — один из образцовых героев, зани
должен быть особенно бдительным17. В этом отношении в Петер мавших воображение читателей, а особенно читательниц, как во
бурге правила более строгие, в Москве — менее, в провинции еще Франции, так и в России»25. Восхищение героини поэмы Мицке
менее. Вот пример из быта пушкинского окружения. В  момент вича «Дзяды» — в какой-то мере знак эпохи:
отъезда А. П. Керн из Тригорского 18 июля 1825 г. Пушкин вру
чил ей стихотворение «Я помню чудное мгновенье…». Следует О, Густав ангельский! Валерия! Встаете
учитывать обстоятельства этого жеста: надежды на новую встре Вы днем передо мной, как будто бы во плоти,
124 Лариса Вольперт (Тарту) РоманПушкинао вернойженеКпроблемезарождениягипотезы:«ЕвгенийОнегин»и «Валери»ЮлианыКрюденер) 125

Во сне же, знает Бог, насколько вам близка я… товым чувством к  «законодательнице зал», почитаемой в  свете
Валерия! Тебе все женщины земные княгине? Выдержит ли испытание супружеская верность? И сно
Завидовать должны! Еще бы! Ведь иные ва поэт как бы не знает, какое решение примет его героиня. В той
О Густаве таком мечтой всю жизнь томятся, же степени, в какой Пушкин удивился «штуке», которую с ним
Крупицу сходства с ним найти они стремятся26. «удрала» Татьяна, выйдя замуж, он изумляется ее решитель
ному непреложному отказу: «А вы знаете, ведь Татьяна-то моя
Однако многочисленные отзывы о романе свидетельствуют, отказала Онегину и бросила его совсем, этого я от нее никак не
что в гораздо большей степени читателей «заворожила» Валери. ожидал»27.
Как это ни парадоксально, прямолинейный схематичный образ, Татьяна второй части романа существенно отличается от геро
лишенный сложной душевной жизни, решительно оттеснил ини первой части, воспитанной, впрочем, также на французских
награжденного глубокими и тонкими переживаниями де Линара. романах (не случайно Муза поэта предстает «С французской кни
В его восприятии Валери ангельски добра, грациозна, обаятель гою в руках»). Новая Таня не только ценит европейскую литера
на (типичный «набор» качеств в духе сентиментализма): читатель туру, но и  способна «отрефлектировать» круг чтения Онегина,
видит героиню влюбленными глазами Густава. Однако над доми свободно беседует с испанским послом, охарактеризована выра
нантной чертой ее характера, как раз выпадающей из литератур зительной этикетной формулой: «Она казалась верный снимок.
ной нормы эпохи (во французских романах конца XVIII — начала / Du comme il faut». Героиня второй части отличается не только
XIX вв. главенствует, как известно, мотив адюльтера), де Линар от усадебной барышни, она намного интересней, душевно богаче,
как бы не рефлектирует. Эта черта — фантастическая, немысли- и в целом — более значительная личность, чем Онегин. Она суме
мая супружеская верность  — естественное, органичное, единс ла достойно овладеть светским этикетом. Хотя Татьяна и говорит,
твенно возможное состояние души Валери. Она просто не заме что «отдала бы всю эту ветошь маскарада… <…> за сад и скромное
чает страсти де Линара. Даже в момент, когда он, целуя подол ее жилище», она, фактически, приняла стеснительные нормы и царит
платья, рыдает на коленях перед ней, она не догадывается о его в этом пространстве полноправно. Свет второй части это не толь
чувстве. Верность шестнадцатилетней Валери супругу (он на шес ко мертвящий этикет, но также школа учтивости, изысканности,
тнадцать лет ее старше и к ней относится вполне корректно, но вкуса, где Татьяна  — одаренная ученица. Справедливости ради
и  только!  — к  страстному негодованию де Линара) непрелож вспомним, правда, что при этом она вполне осознанно наруша
на. В  предисловиях к  первым изданиям романа (а их потребо ет нормы этикета, разрешая себе прочесть письмо Онегина; еще
валось в  1804  г. три) приводились восторженные отзывы чита более «недопустимо» поступила усадебная барышня, послав Оне
телей, благодарных автору за создание такого «светлого» образа гину признание в любви (оба поступка — знаки авторской стра
в «наше аморальное время». Отметим, что как раз в хранившем тегии в создании образа героини, живое чувство которой непод
ся в библиотеке Пушкина третьем издании романа, из строк кото властно этикету).
рого поэт составил «любовное» письмо А. П. Керн, приводится Существенно, что новая Таня по духу близка Пушкину. Как он
подобный отклик. из всех писателей России той эпохи самый русский европеец, она,
Пушкин, думается, в какой-то момент осознал поразительную условно говоря, — русская европеянка28. Автор не раз признается
власть такого образа над воображением читателей. Возможно, тог в близости к «мечтательнице милой»: «Простите мне: Я так люб
да-то творцу и пришло подспудное озарение: героиня (выражаясь лю/ Татьяну милую мою!». А. Д. Синявский даже выдвинул шут
словами, сохраненными Л. Н. Толстым) самовольно преподнес ливую концепцию отношения поэта к Татьяне: «Та, как известно,
ла своему создателю сюрприз — замуж вышла. Но в этот момент <…> являлась личною музою Пушкина <…> Я даже думаю, что
Пушкин уже знал, что существенно усложнит ситуацию: Вале она для того и не связалась с Онегиным, чтобы у нее оставалось
ри не надо бороться с собственным сердцем, она просто-напрос больше свободного времени перечитывать Пушкина и томиться
то никого, кроме мужа, не замечает. А  Татьяна, которую в  пер по нем. Пушкин ее, так сказать, сохранил для себя»29.
вой части романа автор наградил безответным чувством (Онегин Создав в «Евгении Онегине» желаемую модель действитель
«благородно» читает ей холодную отповедь), и  после замужест ности, Пушкин, думается, поверил в ее реальность: мечта о воз
ва испытывает к нему страстную любовь. Пушкин как бы ставит можности подобного варианта своей судьбы завладела поэтом. Он
эксперимент: а что если наградить Онегина, отвергшего когда-то сам создал великий (и, увы! обманный) миф своей жизни. Свата
«смиренной девочки любовь», неожиданно им завладевшим неис ясь к Наталье Николаевне Гончаровой, поэт вполне отдавал себе
126 Лариса Вольперт (Тарту) РоманПушкинао вернойженеКпроблемезарождениягипотезы:«ЕвгенийОнегин»и «Валери»ЮлианыКрюденер) 127
«Письма». Кроме того, думается, Пушкин, стремившийся изучать стиль фран
отчет в риске женитьбы на юной красавице. Однако, впервые уви цузского любовного послания, был рад поработать с прославленным текстом
дев ее на балу зимой 1828 г. и испытав поразительное впечатление, «Valérie» («Он задушевен, изящен и прекрасно написан», см.: Брандес Г. Лите
он поверил в возможность счастья. Тот факт, что она беспридан ратура XIX в. в ее главных течениях. СПб., 1895. С. 323. Далее: Брандес).
ница, из незнатного рода, скромная, застенчивая шестнадцатилет 6
Valérie, ou Lettres de Gustave de Linar à Ernest de G***, 3-me édition, corrigée et
няя барышня, работал на поддержание надежды30. augmentée, à Paris, 1814, la Baronne Krüdener J. Далее: Valérie. Ссылки на это
Суть романа «Евгений Онегин» определяли по-разному издание даются в тексте статьи с указанием тома и страницы.
(например, «энциклопедия русской жизни»); в  связи с  нашей 7
Adolphe, anecdote trouvée dans les papiers d’un inconnu, et publiée par M. Benjamin
темой можно предложить другое окказиональное определение: Constant. Paris, 1824. P. 104. В других французских книгах помет еще меньше.
Б. Л. Модзалевский чаще всего отмечает: «Помет нет». По отдельности встре
«роман о верной жене». Литература (Валери и созданный самим
чаются отчеркнутые по полю карандашом строки (Delavigne, Diderot, Hugo),
поэтом образ Татьяны) как бы подтверждала возможность осу отмеченные крестиком, ногтем (Marmier, Briand), бумажные закладки (Louis
ществления пушкинской мечты о том, что сконструированный им Saint Simon, Voltaire, Chateaubriand); словесные пометы крайне редки.
виртуальный «миф» сможет реализоваться в действительности. 8
Модзалевский Б. Л Библиотека А. С. Пушкина. Библиографическое описание //
Смысл подобной надежды тонко уловила Анна Ахматова. Минуя Пушкин и его современники. Вып. IX-X. СПб., 1910. C. 363. Мы пользова
промежуточные грани между романным миром и миром реальнос- лись репринтом — М., 1988.
ти, как бы предвосхищая нашу гипотезу, она шутливо предложи 9
Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. 1799–1825. М.,
ла свой вариант окончания романа о верной жене: «Чем кончил 1951. С. 641.
ся «Онегин»? — Тем, что Пушкин женился».
10
Томашевский обратил внимание на смысловое единство подчеркнутых фраз
и сделал доклад о том, что они составляют «зашифрованное» любовное пос
лание к Керн. По воспоминаниям Ю. М. Лотмана и Л. С. Сидякова, доклад
заворожил слушателей убедительностью аргументации, но, к сожалению, от
Примечания: него осталась лишь краткая аннотация. В 1973 г. мне удалось познакомить
ся с материалами ученого, он тщательно перенес на свой экземпляр «Valérie»
1
Эти слова записал со слов Л. Н. Толстого Н. Н. Гусев; см.: Гусев Н. Н. Л. Н.Тол
все пометы, а в своем экземпляре описания Модзалевским библиотеки Пуш
стой. Материалы к  биографии с  1881 по 1885. М., 1970. С.  200. Отметим,
кина зачеркнул слова «но не Пушкина рукою сделанные» и написал рядом
что «цепь» информации была сложнее, включалось еще одно промежуточ
на полях: «не верно».
ное звено — Е. Н. Мещерская, приятельница С. П. Жихарева (см.: Черейский 11
Вольперт Л. И. Загадка одной книги из библиотеки Пушкина (Пометы на рома
Л. А. Пушкин и его окружение. Л. 1976. С. 146; далее: Черейский), знакомая
не Ю. Крюденер «Valérie») // Пушкинский сборник. Учен. Зап. пед. инсти
Пушкина и Л. Н. Толстого. Имя С. П. Жихарева прямо не названо, но оно
тута им А.  И.  Герцена. Псков, 1973. С.  77–109. Эта статья, в  которой впер
высчитывается с наибольшей вероятностью. О частых посещениях Пушки
вые было опубликовано «Письмо», составила в сокращенном и измененном
ным московского дома Жихарева в конце 1826 г. сохранилось сообщение жан
виде главу «Загадка одной книги библиотеки Пушкина» в моих монографи
дармского полковника И. П. Бибикова Бенкендорфу ;см.: Черейский С. 146.
ях «Пушкин и французская литература», «Пушкин в роли Пушкина», «Пуш
2
Толстой говорил Г. А. Русанову: «Вообще герои и героини мои делают иногда
кинская Франция».
такие штуки, каких я не желал бы: они делают то, что должны делать в дейс 12
Лотман Ю.  М.  «Роман А.  С.  Пушкина „Евгений Онегин“». Комментарий. Л.,
твительной жизни <…>, а не то, что мне хочется»; см.: Русанов Г. А. Поезд
1980. С. 211.
ка в Ясную Поляну 24–25 августа 1883 г. // Толстовский ежегодник. 1912. 13
Bonamour Jean. [Рец. на:] Vol’pert Larisa. Пушкинская Франция, Sankt-Peterbourg,
М., 1912. С. 58.
Aletejja, 2007. 576 pages // Revue des études slaves. Paris. LXXX/1–2, 2009.
3
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 17 т. М., 1937–1959. Т. VI. С. 135. В дальней
P. 231–233.
шем ссылки на произведения Пушкина приводятся в тексте статьи по этому 14
Внимание Пушкина во второй половине двадцатых годов приковывает тема суп
изданию, римская цифра обозначает том, арабская — страницу.
ружеской неверности. Мотив «рогов» был вообще характерен для литерату
4
Пушкин. Материалы и исследования. М.; Л., 1960. Т. 3. С. 505.
ры эпохи, он разрабатывается во многих жанрах (шуточная поэма, комедия,
5
Можно предположить, что поначалу Пушкин полагал, что познакомит с «Пись
эпиграмма и др.). В романе в стихах Пушкин также отдает дань этой теме:
мом» А. П. Керн, но быстро осознал невозможность такого акта: серьезное
таков один из вариантов дальнейшей судьбы Ленского («В деревне счастлив
чувство и  «игра» могли показаться Керн мало совместимыми. Кроме того,
и рогат/ Носил бы стеганый халат…»), издевка над врагом («Приятно дерзкой
очаровательная, но вполне земная женщина, Керн имела мало общего с без
эпиграммой/ Взбесить оплошного врага/ Приятно зреть, как он упрямо/
упречной героиней романа Крюденер — послание скорее могло оттолкнуть
адресата. Однако довести «эстетическое задание» до конца, раз уж оно было Склонив бодливые рога,/ Невольно в зеркало глядится…» — VI, 33). Во второй
начато, по-видимому, для Пушкина было желательно, удачно отобранные половине двадцатых годов Пушкин разрабатывает мотив адюльтера в жанрах
начало и  концовка определили известную композиционную законченность шутливой поэмы («Граф Нулин»), исторического романа («Арап Петра Вели
кого»), в  неоконченных прозаических повестях («На углу маленькой пло
128 Лариса Вольперт (Тарту) РоманПушкинао вернойженеКпроблемезарождениягипотезы:«ЕвгенийОнегин»и «Валери»ЮлианыКрюденер) 129

щади…»), в плане «Светский человек» (об этом см.: Вольперт Л. И. Пушкин 25


Вольперт Л. И. Загадка одной книги из библиотеки Пушкина… С. 81.
и Франция. СПб., 2007. С. 334–345); в эпиграмме (приписка к письму брату 26
Мицкевич А. Собр. соч.: В 5 т. М., 1952. Т. 3. С. 107. (Перевод Л. Мартынова).
Льву от 28 июля 1825 г.): «У Кларисы денег мало,/ Ты богат, иди к венцу:/ 27
Гусев Н. Толстой о Пушкине // Октябрь, 1937. № 1. С. 238. См. также: Русанов
И богатство ей пристало, /И рога тебе к лицу. Г. А. Поездка в Ясную Поляну 24–25 августа 1883 г. С. 58.
15
Сталь Жермена де. Десять лет в изгнании. М., 2003. С. 229. (Пер. В. Мильчи 28
Хотя Татьяна «…по-русски плохо знала,/ Журналов наших не читала,/ И выра
ной). жалася с трудом/ На языке своем родном» (VI, 63) и написать любовное пись
16
Жукова М. С. Вечера на Карповке. М., 1986. С. 61. мо Онегину могла только по-французски, по глубинным чертам характера она
17
Характерны жалобы юной Е. А. Мухановой (в замужестве Шаховской ) в Днев несомненно «русская душою». Но об этой стороне ее личности существует объ
нике (1820) на запрет писать письма будущему супругу, князю Валентину емная литература. См, например: Глушкова Т.  Искушение счастьем. Нацио
Шаховскому, мать и сестры которого были против этого брака: «Sait-tu, mon нально-духовный идеал в «Евгении Онегине» // Московский пушкинист. М.,
ami, que s’est une chose cruelle de n’avoir pas l’unique consolation pendant l’absence 2000. Вып. VIII. С. 107–115; Темнова Е. М. Младшие сестры Татьяны // Бел
c’est la correspondance» («Ты ведь знаешь, мой друг, насколько жесток этот летристическая пушкиниана XIX–XXI веков. Псков, 2004. С. 241–248 и др.
запрет на единственное утешение в разлуке — переписку»); см.:.Gretchanaia 29
Терц Абрам (Синявский А. Д.). Прогулки с Пушкиным. СПб., 1993. С. 344.
E. Voillet C. Si tu lis jamais ce journal… Diaristes russes francophones 1780–1854. 30
Робость, думается, в какой-то мере определялась дерптской историей Гончаро
Paris. 2008. P. 229. вых, «озвученной» в рассказе А. П. Араповой (дочери Натали Николаевны
18
Перекличка отдельных фрагментов «Письма» с  шестью письмами Пушкина, и П. П. Ланского) о «нашей бедной бабушке» более мягко, чем происходило
отправленными поэтом А. П. Керн в июле-августе, позволяет расширить пред в реальности. Семейный «миф» (см.: Бобылева В.. „…Mon cousin Kankrine…“//
лагаемую Цявловским датировку; ученый, видимо, и сам колебался, «подвер Открытый текст. Электронное периодическое издание. www.opentextnn.ru/
став» даты создания «Письма» ко второму приезду А. П. Керн в Тригорское history/familisarchives/genealogy/ [Дата просмотра: 2.01.10]) таков. В  нача
(не случайно он снабдил их вопросительными знаками: «Октябрь 1(?)  — ле восьмидесятых годов XVIII века в Дерпте оказались петербургские гвар
10(?)1825»). Думается, «игровое» послание к А. П. Керн составлено п о с л е дейцы, один из которых, Иван Загряжский влюбился на балу в дочь знатного
вручения ей поэтом 19 июля 1825 г. стихотворения «Я помню чудное мгно барона Липгардта Ульрику, попросил ее руки, скрыв, что женат, и получив
венье…», в момент, когда Пушкин поначалу мысленно, а затем пером стал ей отказ, склонил к  побегу. Она была обвенчана подкупленным попом, моло
писать («Письмо» многими деталями перекликается с перепиской). дые оказались в Пскове, где выяснилось, что она беременна, затем — в Петер
19
Этикет «дня» светской дамы был построен так, что время на личное общение бурге. Здесь гвардеец понял, что сам загнал себя в угол: что делать с юной
было практически элиминировано. баронессой на сносях, считающей себя законной супругой? Выход нашел
20
Один из аргументов тех, кто сомневается в принадлежности почерка помет Пуш ся один: привезти ее к первой, богом данной жене. От потрясений молодая
кину, — «обширные любовные излияния удивительно однообразны» — Тере- тяжко заболела, но великодушная душа, хозяйка дома (старше гостьи вдвое),
бенина Р.  Е.  Новые поступления в  Пушкинский фонд Рукописного отдела окружила ее заботой, выходила, и в 1782 г. та родила дочь Наталью Иванов
Института русской литературы (Пушкинский Дом) за 1969–1974 гг. // Еже ну Загряжскую (в замужестве Гончарову). На самом деле действительность
годник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1974 год. Л., 1976. С. 112– была более суровой: в момент побега Ульрика была замужем, имела двухлет
113. Аргумент вряд ли корректен: любовным ламентациям свойственны «пов- нюю дочь, которую оставила на брошенного мужа. Возможно, травмы матери
торы» и «обширность». сказались на дочери; теща Пушкина, как известно, была психически не сов
21
Valérie. T. 2. P. 122. сем в норме, трех дочерей воспитывала более чем строго. Эпитет «робкая»
22
«Когда я собиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня по отношению к шестнадцатилетней Натали не расхожий штамп, а органич
смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; что у него про ная характеристика.
мелькнуло тогда в голове, не знаю» — Керн А. П. Воспоминания. Дневники.
Переписка. М., 1974. С. 36. В настоящее время усилились сомнения в адре
сате — думается, они беспочвенны. Пьеса была опубликована в 1827 г. под
заглавием «К***», но П. В. Анненков видел писаный рукой Пушкина список
стихотворений, созданных до 1826 г. и там оно называется «К А. П. К.»; см.:
Тыркова-Вильямс А. В. Жизнь Пушкина: В 2 т. М., 1998. Т. 2. С. 61.
23
Как известно, вернувшимся из ссылки в Москву поэтом овладевает мечта о счастье
«на проторенных путях»: Пушкин на протяжении полутора лет трижды свата
ется (к С. Пушкиной, А. Олениной, Е. Ушаковой). Еще совсем недавно он был
убежденным холостяком (узнав о сватовстве Баратынского, написал в мае 1826
г. Вяземскому: «…Боюсь за его ум <…> Брак холостит душу» — XIII, 279).
24
«…он слишком благовоспитан, чтобы застрелиться, а потому и умирает от чахот
ки» (Брандес, 355).
130 Книги Закупской библиотеки в библиотеке Бестужевских курсов 131

10. Necker J. Dernières vues de politique et de finance, offertes à la


Nation française. <Paris>, An X (1802).
11. Platon. Auserlesene Gespräche des Platon, übersetzt von Friedrich
Алексей Востриков, Елена Грачева Leo­pold Graf zu Stolberg. Königsberg: F. Nicolovius, 1796. — Bd.
(Санкт-Петербург) 1–3.
12. Proyart  L.  — B.  Vie du dauphin pere de Louis XV  ; écrite sur les
Книги Закупской библиотеки mé­moires de la Cour ; enrichie des écrits du même prince. Lyon: Pier­
re‑Bruyset-Ponthus; Paris: Berton, Merigot le jeune, 1782. — V. 1–2.
в библиотеке Бестужевских курсов 13. Récamier J. F. J. A. Souvenirs et correspondance, tirés des papiers
de madame Récamier. 2 éd. Paris: M. Lévi, 1860. — V. 1–2.
14. Robertson W. L’Histoire du regne de l’impereur Charles-Quint
[…]. Trad. de l’angloise. Amsterdam; Paris: Saillant & Nyon, Pissot,
Desaint, 1771. — V. 1–6.
В библиотеке  С.-Петербургских Высших женских (Бестужевс 15. Seneca L. A. Les oeuvres de Séneque le philosophe; traduites en
ких) курсов, в настоящее время входящей в состав Научной биб françois par feu M. La Grange […]. Paris: Freres De Bure, 1778–
лиотеки им.  М.  Горького  С.-Петербургского государственного 1779. — V. 1–6.
университета, в  именном шкафу «Баронессы Икскуль» хранит 16. Smith A.  Recherches sur la nature et les causes de la richesse
ся 20  изданий (в 79  томах), на которых стоит штамп: «Закупс des nations. Traduites de l’anglois sur la quartième édition par
кой библиотеки»: M. Roucher. Paris: Buisson, 1790. — V. 1–4.
1. Allgemeine Sammlung Historischer Memoires vom zwölften 17. Soulavie J. — L. Mémoires historiques et politiques du règne de
Jahrhundert bis auf die neuesten Zeiten <…> herausgegeben Louis XVI, depuis son mariage jusqu’a sa mort: Ouvrage composé
von Friedrich Schiller, Professor der Philosophie in Jena. Jena: sur des prèces authentiques fournies à l’auteur <…>. Paris: Treuttel
Johann Michael Mauke, 1790–1806. — Abth 1. Bd. 1–4; Abth. 2. et Würtz, An X (1801). — V. 1–6.
Bd. 1–19. 18. Spittler H.  Entwurf der Geschichte der Europäischen Staaten.
2. Bitaubé P. J. Oeuvres completes. Paris: Dentu, 1804. — V. 1–9. Berlin: August Mylius, 1793–1794. — Bd 1–2.
3. Chas  J., Lebrun. Histoire politique et philosophique de la 19. Steins A.  F.  Preussisch-Brandenburgische Geschichte. Berlin:
Révolution de l’Amérique septentrionale. Paris: Favre, An Karl August Stuhr, 1817.
IX (1800). 20. Tacitus. Tacite: nouvelle traduction par M. Dureau de Lamalle.
4. <Diderot D.>. Essai sur les règnes de Claude et de Néron, et sur Paris: Th. Barrois, 1790. — V. 1–3.
les moeurs et les écrits de Séneque, pour servir d’introduction
à  la lecture de ce Philosophie. Londres [Bouillon, Société У № 5, 16 и 20 переплеты однотипные; все остальные книги
typographique], 1782. — V. 1–2. имеют разные переплеты (в основном, из телячьей кожи) с раз
5. Gordon Th. Discours historiques, critiques et politiques […] sur ным тиснением (и отсутствием суперэкслибрисов), разной мра
Tacite et sur Salluste. Trad de l’Anglais. Nouv. éd. corrigée. Paris: морной переплетной бумагой и обрезами. Печать, судя по шрифту
F. Buisson, 1797. — V. 1–3. и дизайну, была вырезана в 1860–1880-е гг., к этим же годам отно
6. Histoire de Louis XVI; précédée d’un aperçu sur le Gouvernement сится и краска. Вероятно, печать на все книги была проставлена
de France, depuis Louis XIV, jusqu’a nos jours. Hambourg, 1802. — в одно время, и в любом случае — не раньше 1860 г. (см. № 13).
V. 1–2. Ни в печатях, ни отдельно на книгах нет никаких номеров, инвен
7. La Tour d’Auvergne Corret Th. M. Origines Gauloises, celles des plus тарных или расстановочных помет, характерных для регулярных
anciens peuples de l’Europe <…> Paris: Tavernier, An X (1802). книжных собраний. Любопытно, что печати поставлены не на
8. Lavallée J. Tableau philosophique du règne de Louis XIV, ou Louis титульных листах или форзацах, как это было обычно принято,
XIV jugé par un françois libre. Strasbourg: Amand Koenig, 1791. а на первых страницах текста, иногда после предисловия, в верх
9. <Musset-Pathay  V.  D.> Vie militaire et privée de Henry IV, них или нижних углах у обреза.
d’après ses lettres inédites au baron de Batz <…> — Paris: F. Louis, Никаких помет — записей, отчеркиваний чернилами, каранда
An XII (1803). шом или ногтем, загнутых углов и т. п. — на книгах нет. За единс
132 Алексей Востриков, Елена Грачева (Санкт-Петербург) Книги Закупской библиотеки в библиотеке Бестужевских курсов 133

твенным исключением: на двух изданиях (№ 15: «Les oeuvres de


Séneque le philosophe…», и № 4: «Essai sur les règnes de Claude et de
Néron…» — анонимно изданном сочинении Дидро) на титульном
листе каждого тома стоит владельческая запись: «Grégoire Glinka»
(на обоих томах № 4 запись почти полностью стерта).

***
Закуп  — небольшое имение в  Духовщинском уезде Смоленской
губернии, — принадлежало одной из ветвей рода Глинок. В 1776 г.
у его владельца, отставного поручика л.-гв. Преображенского полка
Андрея Глинки, родился сын, названный Григорием. Григорий Анд
реевич Глинка (1776–1818) шести лет попал ко двору Екатерины II
(паж, потом обер-паж), в 1796 г. определился в Семеновский полк,
но вскоре перешел в статскую службу сначала в Коллегии иностран
ных дел, а затем цензором в Кронштадте и Петербурге. В 1803 году,
по утверждении профессорско-преподавательского штата восста
новленного Дерптского университета, Г. А. Глинка стал профессо
ром русского языка и русской словесности — первым русским про
фессором-дворянином с независимым доходом, служившим не из
жалованья (эта история поразила Карамзина, который посвятил
Глинке статью под заглавием «Дворянин-Профессор в России»)1.
Летом 1810  г. Глинка оставил по прошению профессорскую
кафедру и вернулся в Закуп, уже с семьей, намереваясь посвятить
себя тихой деревенской жизни. Однако весной 1811 г. он был назна
чен воспитателем (в звании кавалера) великих князей Николая
и Михаила Павловичей. В этой должности, совмещавшей обязан
ности гувернерские и преподавательские, Глинка состоял до самой
своей смерти; кроме того, его привлекали к преподаванию (не толь
ко русской словесности, но и истории, и статистики, и географии)
и  другим лицам императорской фамилии (в частности, великой
княжне Анне Павловне). В 1816–1817 г. Глинка сопровождал вели
кого князя Николая Павловича в путешествии по России и за гра
ницу, в 1817–1818 г. — Михаила Павловича по России; в конце это
го путешествия он и умер в Москве «от сердечной аневризмы»2.
Г. А. Глинка женился в 1806 г. на Юстине Карловне Кюхель
бекер (1784–1871); у них было шестеро детей: сыновья Дмитрий,
Борис и Николай и дочери Наталья, Александра и Юстина. Стар
шие сыновья были воспитанниками Благородного пансиона при
Петербургском университете, приятельствовали с Л. С. Пушкиным
и М. И. Глинкой (с которым считались дальним родством); Дмит
рий (1808–1883) впоследствии стал дипломатом и  теоретиком
права, Борис (ок. 1810–1895; с 1865 г. — Глинка-Маврин) пошел
в  военную службу, участвовал в  Русско-турецкой войне (1828–
134 Алексей Востриков, Елена Грачева (Санкт-Петербург) Книги Закупской библиотеки в библиотеке Бестужевских курсов 135

1829), Польской кампании (1831) и Вен которой учился его высочество»5. Ю.  Н.  Тынянов пишет о  том,
герском походе (1849); окончил жизнь что Ю. К. и Г. А. Глинки снабжали В. К. Кюхельбекера книгами
генералом от инфантерии, членом Воен в Лицее6, — вот, собственно, и все.
ного Совета и  кавалером всех высших В библиотеку Бестужевских курсов книги Г. А. Глинки попали
российских орденов, написал несколь в 1895 году. Созданное при основании курсов (1878) «Общество
Печать ко книг, в том числе биографию своего для доставления средств…» с самого начала ставило целью созда
закупской библиотеки отца3. Н. Г. Глинка (1810 или 1811–1839) ние полноценного самостоятельного высшего учебного заведения
—капитан Генерального штаба, скончал университетского типа, что подразумевало, в том числе, фундамен
ся от ран, полученных на Кавказе. Дочери Наталья (нач. 1810-х — тальную многоотраслевую библиотеку. Заведование библиотекой
1864), Александра (1816?) и  Юстина (1817  или 1818–?) жили осуществлялось членами Комитета Общества (в том числе пред
с матерью. После смерти Карла Густава Кюхельбекера в 1809 г. на ставителями профессуры); наиболее деятельными на этом попри
Глинок легли и заботы о семействе жены: матери Юстине Яковлев ще были Е. О. Лихачева, Е. П. Султанова, И. М. Гревс, баронесса
не (1757–1841), сестре Юлии (1789 — не ранее 1845) и двух брать В.  И.  Икскуль-фон-Гильденбанд, С.  Ф.  Ольденбург, С.  А.  Каре
ях, Вильгельме (1797–1846) и Михаиле (1798–1859). Семья Гли ева, М.  И.  Ростовцев; большую помощь оказывали профессора
нок стала для них родной семьей, а закупский старый помещичий С. Ф. Платонов, И. А. Шляпкин и др. Бюджет курсов, складывав
дом с колоннами над речкой Хмостью — родным домом. Весной шийся в основном из платы за обучение, вносимой слушательни
1822 г. в Закуп приехал Вильгельм Кюхельбекер, не ужившийся цами, а также из взносов членов Общества и благотворительных
на Кавказе в канцелярии Ермолова. Он прожил «в деревне, в Смо пожертвований, не предполагал существенных ассигнований на
ленской губернии, окруженный любезными родственниками» (по закупку книг. Основным источником книг в библиотеке ВЖК на
выражению А. С. Грибоедова из письма Ю. К. Глинке от 26 января протяжении всей истории их существования были пожертвованные
1823 г.4) около года, и потом, переехав в Москву, частенько наез частные собрания. Некоторые из этих пожертвований сохранялись
жал в Закуп. Последний раз В. К. Кюхельбекер побывал у сестры в специально учрежденных именных шкафах или мемориальных
тайно, скрываясь от преследования после поражения восстания отделах7. Одним из первых в именном шкафу было размещено пос
1825 г. Юстина Карловна Глинка после смерти мужа жила в Заку тупившее в 1895/96 г. пожертвование баронессы В. И. Икскуль —
пе практически безвыездно; здесь же она и умерла в 1871 г., 87 лет 240 томов8; в их числе — 79 со штампом «Закупской библиотеки».
от роду, оставив имение на попечении дочерей. Книги из Закупской библиотеки попали к баронессе Варваре
Вероятно, Г.  А.  Глинка привез с  собой из Дерпта свою биб Ивановне Икскуль (1850–1928) от ее первого мужа, внука Гри
лиотеку, которую мы можем предположительно считать рабочей гория Андреевича и  Юстины Карловны, Николая Дмитриевича
профессорской, т. е. состоящей из книг, необходимых для препо Глинки (1838–1884), секретаря русских миссий во Франции и Бер
давания и научных и литературных трудов. За период с 1797 по не. Варвара Ивановна Лутковская вышла замуж за Николая Дмит
1810 г. Глинка опубликовал девять книг, в том числе «Древнюю риевича в 1868 году. Брак оказался недолгим: жена со скандалом
религию славян» (1804), «Учебную книгу Российского языка для уехала в Париж и в конце концов добилась развода. Вскоре после
употребления в лифляндских, эстляндских и курляндских шко этого она вышла замуж за барона Карла Петровича Икскуль-фон-
лах» (по-русски и  по-немецки; 1805  и 1806), а  также переводы Гильденбанд9 (1817–1893 или 1894), русского посланника в Риме.
«Риторики в пользу молодых девиц…» Гальяра (1797), 1-й части В 1889 г. супруги вернулись в Россию. Сразу же по приезде баро
«Летописи царствования Екатерины II» Шторха (1801), 1-й час несса вошла в состав Комитета Общества для доставления средств
ти «Российской истории» Левека (1802), «Современных записок Высшим женским курсам. В 1894 г. она стала одной из заведующей
о России» Манштейна (1810) и др.; возможно, он планировал про библиотекой курсов вместо уехавшего в командировку И. М. Грев
должить в  деревне литературные труды. Но практически ника са, и далее участвовала в управлении библиотекой до самого закры
ких сведений о книжном собрании в Закупе не сохранилось — за тия курсов. В качестве своеобразного «вступительного взноса» она
исключением пары случайных упоминаний. Так, Б.  М.  Глинка- пожертвовала книги, отобранные при переезде (после смерти вто
Маврин в примечаниях к письмам отца пишет: «Великий князь рого мужа) на новую квартиру. Так книги из Закупской библио
Михаил Павлович имел обыкновение передавать некоторые из теки оказались в библиотеке Бестужевской.
его учебных книг, становившихся ненужными, Григорию Андре Именно в  этот момент всегда любившая независимость
евичу, для его детей. У последних и поныне хранится азбука, по В. И. Икскуль превращается в ту легендарную (а по некоторым
136 Алексей Востриков, Елена Грачева (Санкт-Петербург) 137

отзывам — «всесильную») «Икскульшу», «герцогиню д’Аларкон»


(по квартире у  Аларчина моста) и  «красную баронессу». В  ее
салоне бывали лучшие литераторы, художники, композиторы —
и  министры; она «личным обаянием» спасла от закрытия Бес Тимур Гузаиров (Тарту)
тужевские и  женские врачебные курсы; увлекалась Толстым
и Распутиным, организовывала Пироговские съезды и выручала
из тюрьмы Горького; руководила Кауфмановской Общиной сес
«Клок бороды»: исторические события
тер милосердия Русского Красного Креста и лично перевязыва и художественный образ в пушкинской
ла раненых на поле боя. После революции В. И. Икскуль лиши
лась и имущества и влияния, жила в Доме Искусств, перебивалась
«Истории Пугачевского бунта»
переводами; в 1922 г. эмигрировала и умерла в Париже10.
В 1919 г. Бестужевские курсы были присоединены к Петрог
радскому университету, а библиотека вошла в состав универси
тетской на правах филиала. В настоящее время Библиотека Бес Как комментировать историческое сочинение, в  данном слу
тужевских курсов, сохранившаяся, в  основной части, в  своем чае — пушкинскую «Историю Пугачевского бунта» (1834)? В сво
историческом составе, в историческом помещении (выстроенном ем комментарии1 Р.  В.  Овчинников уточняет исторические реа
специально для нее в 1899 г.), в исторической расстановке, — явля лии, указывает на ошибки Пушкина; это  — профессиональный
ется уникальным памятником русской библиотечной культуры. источниковедческий, документальный комментарий к отдельным
Составляемое описание библиотеки даст материал для изучения историческим фактам, которые нашли свое отражения в пушкин
русской науки и  образования предреволюционных лет. Вместе ском труде. Я предлагаю иной подход, цель которого — вскрыть
с тем, практически каждая книга несет на себе память о предшес новое качество исторического факта, которое Пушкин создает из
твующих владельцах: библиотека Бестужевских курсов как бы известного/неизвестного читателю материала. При анализе повес
пускает корни вглубь русской истории. твовательной структуры «Истории» я буду ориентироваться на
поиск идеологических точек сопряжения и расшифровку языка
фактов.
Примечания
1
Вестник Европы. 1803. Ч. 9. № 11 (июнь). С. 197–199. В «Истории Пугачевского бунта» Пушкин дает такое описа
2
Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. М., 1989. Т. 1. С. 574– ние первого столкновения между мятежниками и еще верными
575 (статья Ш. А. Гумерова); Глинка-Маврин Б. Г. Григорий Андреевич Глинка, правительству яицкими казаками:
наставник великих князей Николая и Михаила Павловичей… СПб., 1876.
3
См.: Федорченко В.  И.  Свита российских императоров: Энциклопедия биогра 18 сентября Пугачев с Будоринского форпоста пришел под Яицкий
фий. М., 2005. С. 224–225. городок <…>. Двести казаков при капитане Крылове отряжены были
4
Грибоедов А. С. Соч. М., 1988. С. 487–488.
вперед. К ним выехал навстречу казак, держа над головою возмути
5
Русская старина. 1876. Т. 3. № 9. С. 82.
6
Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1969. С. 246–247. тельное письмо от самозванца. Казаки потребовали, чтоб письмо
7
О библиотеке ВЖК см.: Библиотека Бестужевских курсов: Историческая хро было им прочтено. Крылов тому противился <Здесь и далее выде
ника в свидетельствах и документах/ Сост. А. В. Востриков. СПб., 2009; см. лено мной.  — Т.  Г.>. Произошел мятеж, и  половина отряда тут же
также материалы на сайте: http://www.lib.pu.ru/bbk/. передалась на сторону самозванца <…> [Пушкин: IX (1), 16].
8
С.-Петербургские высшие женские курсы. Общество для доставления средств.
Отчет за 1895–96 год. СПб., 1897. С. 12–14. В «Замечаниях о  бунте» (переданных Николаю I  в 1834  г.)
9
Старинная немецкая фамилия Üxküll von Gyllenband за несколько столетий
Пушкин констатировал:
существования обросла вариантами написания; при переводе на русский язык
количество их умножилось: Икскуль/Искуль/Юкскюль-фон-Гилленбандт/
Гильдебранд/Гильденбандт и т.п.; мы пользуемся вариантом, который чаще Стран. 20. Первое возмутительное воззвание Пугачева к  Яицким
употреблялся в материалах Бестужевских курсов. казакам есть удивительный образец народного красноречия, хотя
10
Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. М., 1992. Т. 2. С. 410– и безграмотного. Оно тем более подействовало, что объявления, или
411 (cтатья В. М. Боковой, библ.). публикации, Рейнсдорпа были написаны столь же вяло, как и пра
138 Тимур Гузаиров (Тарту) «Клокбороды»:историческиесобытияи художественныйобразв пушкинской«ИсторииПугачевскогобунта» 139

вильно, длинными обиняками с глаголами на конце периодов [Пуш щания казакам. Выбор эпизода, где реконструируется пугачев
кин: IX (1), 371]. ский указ, представляется закономерным: это описание первой
измены казаков, которым было известно содержание пугачевс
Обращу внимание на одно обстоятельство: письмо Пугачева кого письма и которые добровольно сдали городок. Пушкин объ
не было прочтено казакам (его содержание скорее всего стало им единил в одной фразе несколько пугачевских обещаний, скрытых
известно, но позднее), не оно предопределило измену  — именно микроцитат из разных манифестов.
это утверждается Пушкиным в «Истории». В «Замечаниях» Пуш В комментарии к  этому отрывку Р.  В.  Овчинников указал,
кин допустил фактическую ошибку. Он, вероятно, имел в виду не что пожалования «казаков „крестом и бородою“ и „вечною воль
известный как первый манифест Пугачева, посланный им к яиц ностию“ <…> взяты Пушкиным из <…> указа коменданту и каза
ким казакам, а другой текст. В своих архивных тетрадях Пушкин кам Красногорской крепости <…> и из указа яицкому казачьему
под первым номером переписал указ к  жителям Рассыпной кре старшине М. М. Бородину <…>» [Овчинников]. Историк резюми
пости. С исторической точки зрения это письмо является третьим рует: «Подменяя содержание одного указа другим, более ярким,
по счету. Оно было и действительно «безграмотным»2 и «подейс Пушкин, поступаясь исторической правдой, хотел придать боль
твовало»: казаки изменили и сдали крепость. шую выразительность посланию Пугачева в Илецкий городок».
В «Истории» и в «Замечаниях» так называемое первое пись С заключительным выводом я, однако, не могу согласиться. Реше
мо Пугачева характеризуется как «возмутительное», что отражает ние изменить содержание пугачевского указа было обусловле
как правительственную, так и авторскую точку зрения на мани но не стилистической, а скорее идейной задачей. Пушкин имел
фесты самозванца в  целом. Выбор определения, очевидно, вос основания для подобной трансформации, что привело к  созда
ходит к другому, типологически близкому эпизоду, описанному нию обобщенного (но псевдоисторического) текста пугачевско
в находящемся среди пушкинских архивных тетрадей «Журнале го манифеста.
Симонова» (коменданта Яицкого городка). Из архива Военной коллегии Пушкин переписал 15 пугачев
ских указов. Сравнивая их содержание со своими выписками из
17  февраля кинуто против ретраншемента на лед реки Старицы других исторических документов, он мог отметить, что участни
через нездешнего казака письмо возмутительное от Пугачева. Меж ки событий неточно пересказывают пугачевские указы, нередко
ду тем Пугачев с  высоты батареи <…> смотрел что будет [Пуш прибавляют дополнительные пожалования к конкретному мани
кин: IX (2), 504]. фесту самозванца. Приведу пример из переписанной Пушкиным
«Записки полковника Пекарского о бунтах Яицких». Излагая пер
Влияние манифестов самозванца на поведение казаков — тема, вое «возмутительное письмо» к яицким казакам, Пекарский отме
которая вызывала у  Пушкина повышенный интерес, вплоть до тил, что Пугачев «жаловал усами, бородами и рекою Яиком, с вер
того, что в одном случае он отказался от исторической точности. шин до устья» [Пушкин: IX (2), 600]. В подлинном тексте этого
манифеста пожалования «усами» и «бородой» отсутствуют [Там
Пугачев <…> пошел прямо к Илецкому городку и послал <…> ата же: 681]. Изменив или дополнив пугачевский указ к  Илецкому
ману Портнову повеление <…>. Он обещал казакам пожаловать их атаману, Пушкин, очевидно, реконструировал восприятие содер
крестом и бородою (илецкие, как и яицкие, казаки были все старо жания манифестов самозванца в целом — то, как они могли запом
верцы), реками, лугами, деньгами и  провиантом, свинцом и  поро ниться современникам событий.
хом, и вечною вольностию, угрожая местию в случае непослушания Полный перечень пожалований самозванца, которые Пушкин
[Пушкин: IX (1), 16]. привел в созданной им фразе, частично передавал содержание цар
ской грамоты Михаила Федоровича — так, как она сохранилась
Пересказ пугачевского письма не совпадает с  содержанием в народной памяти. На следствии в Яицком городке (1774) казаки
подлинного указа самозванца к атаману Илецкой станицы, кото И. Герасимов, Ф. Таликов и А. Чигинахов «заявили <…>, что яиц
рый Пушкин переписал из архивного дела Секретной экспедиции кие казаки помнят грамоту царя Михаила Федоровича, который
Военной коллегии. Сравним: «<…> награждены будете, сколько „позволил <…> пользоваться следующим: рекою Яиком с верши
заслуги ваши достойны: и  чего вы не пожелаете, во всех выго ны и до устья и впадающими в нее реками и протоками, рыбными
дах и жалованиях отказано вам не будет <…>» [Пушкин: IX (2), ловлями и звериною ловлею, а равно и солью беспошлинно, также
681]. В настоящем письме Пугачева отсутствуют конкретные обе крестом и бородою“» [Овчинников 1980: 30]. Только в 1835 г., уже
140 Тимур Гузаиров (Тарту) «Клокбороды»:историческиесобытияи художественныйобразв пушкинской«ИсторииПугачевскогобунта» 141

после публикации своего труда, Пушкин получил доступ к следс «Сказания современников о Димитрии Самозванце» (1831–34).
твенному делу Пугачева. Он мог, однако, узнать о преломлении Открытие Александровской колонны было символически пред
в народном сознании манифестов самозванца и во время путешес ставлено как очередное начало / продолжение прекрасной эпохи,
твия по пугачевским местам в 1833 г. (хотя его записные книжки но 1834 год оказался скорее неудачным. В отчете III Отделения
не содержат таких фактов). сообщалось о  многочисленных примерах «неповиновения крес
Это обстоятельство  — сближение пугачевского указа с  пер тьян своим помещикам <…> единственно от мысли иметь право
вой царской грамотой к яицким казакам — объясняет прагматику на свободу» [Россия под надзором: 116]. Конфликт между властью
появления рассказа о взаимоотношениях царя Михаила Федоро и правами народа остался неразрешенным, несмотря на всплеск
вича и яицких казаков в «Истории Пугачевского бунта». Описа официальных патриотических манифестаций.
ние гражданского народного устройства предваряется историей На 1833-й год, в  который была сформулирована Уваровым
о том, что: триада «православие  — самодержавие  — народность» и  создан
Жуковским официальный гимн «Боже, Царя храни», приходи
<…> казаки чувствовали необходимость в  сильном покровительс лось 220-летие основания династии Романовых. Смутное время,
тве и в царствование Михаила Федоровича послали от себя в Мос как известно, заканчивается избранием на престол Михаила Фео
кву просить государя, чтоб он принял их под свою высокую руку. доровича  — того самого, даровавшего яицким казакам царскую
<…> Царь обласкал новых подданных и  пожаловал им грамоту на грамоту, о которой повествует первая глава «Истории Пугачева».
реку Яик <…> и позволил им набираться на житье вольными людь- В таком контексте «смутное время» екатерининской или иной эпо
ми [Пушкин: IX (1), 8]. хи, по пушкинской логике, должно было бы закончиться тем, что
монарх, ответственный за достоинство и благо своих подданных,
Другими словами, в изложении Пушкина процветание казаков вернет утраченные народом исконные права.
основывалось на уважении царя к своим подданным, даровавше Итак, при реконструкции пугачевского манифеста, обусловив
го им определенные права и свободы. Отношения между монар шего измену казаков в Илецком городке, Пушкин в одной фра
хом и подданными строятся на соблюдении добровольно заклю зе совместил несколько микроцитат из разных текстов. Историк
ченного, выгодного для обеих сторон договора. Пушкин трижды перечислил все пугачевские пожалования, которые — в созданном
подчеркивает значимость этого обстоятельства: во-первых, в пере структурном единстве  — отражали также содержание утрачен
чне содержания первой главы выделено «Царская грамота», во- ной царской грамоты Михаила Федоровича, каким оно сохрани
вторых, в самом тексте упоминается об этом документе, в-третьих, лось в народном сознании. Таким образом, ряд эпизодов в текс
в примечании сообщается об утрате этого и подобных докумен те «Истории Пугачева» оказываются сцепленными между собой
тов. Далее в «Истории Пугачевского бунта» Пушкин подчеркива на тематическом, стилистическом или мотивном уровне, образуя
ет, что первой предпосылкой к народному бунту явилось наруше более общий идеологический узел и выявляя тем самым новый,
ние монархом (Петром I) сложившихся условий жизни. В основе внутренний смысл в изображенных событиях.
конфликта, таким образом, лежит нарушение договорных отно
шений, невозможность их восстановления вследствие попрания Рассмотрим теперь повествование о волнениях 1771 г., пред
одной, правительственной, стороной законных прав другой. шествовавших пугачевскому бунту:
Вторая глава пушкинской «Истории», с которой начинается
описание пугачевского восстания, открывается знаменательной Между тем велено было нарядить несколько сот казаков на службу
фразой: «В смутное сие время…». Выбранное Пушкиным опре в Кизляр. Узнали, что правительство имело намерение составить из
деление событий 1773–1775 гг. могло актуализировать читатель казаков гусарские эскадроны, и что уже повелено брить им бороду.
ские ассоциации с сюжетами из русской истории XVI–XVII вв., Генерал-майор Траубенберг, присланный для того в Яицкий городок,
которые в начале 1830-х гг. были актуальны в исторической дра навлек на себя народное негодование [Пушкин: IX (1), 10].
матургии («Борис Годунов»; подробнее см.: [Вацуро: 559–603]),
в историографии и востребованы в строительстве официальной В рукописи «Истории», представленной Пушкиным царю,
идеологии (сусанинский миф). В  1834  г. появилось очередное весь эпизод отсутствует. В наборной рукописи дана только часть
издание карамзинской «Истории», прерванной на изображении этого текста, но фраза о Траубенберге отсутствует. Она, как пола
конца эпохи «смутного времени». Н.  Г.  Устрялов опубликовал гает Чхеидзе, была внесена уже в корректуру. В печатном вариан
142 Тимур Гузаиров (Тарту) «Клокбороды»:историческиесобытияи художественныйобразв пушкинской«ИсторииПугачевскогобунта» 143

те отрывок заканчивается фразой «Казаки волновались». Подчер реконструировал диалог между участниками и  в которой исто
кну: эти события декабря 1771 г. не нашли никакого отражения рик детализировал ответный жест Панина («вырвал у него клок
в «Летописи» Рычкова, которая была опубликована среди других бороды»).
исторических материалов в приложении, во втором томе «Исто Ю. Г. Оксман предполагал, что иносказательные слова Пуга
рии пугачевского бунта». чева Пушкин взял из неизвестного народного предания. В извес
Пушкин-фактограф добавляет новые сведения к  уже извес тной нам исторической песне в уста Пугачева вложены, однако,
тным, реконструируя цельную причинно-следственную цепочку слова личной угрозы Панину («Я бы чину-то прибавил, спину-то
тех событий, логично и неизбежно приведших к пугачевскому бун поправил, / За твою-то бы услугу повыше подвесил!» [Истори
ту. Пушкин-историк не интерпретирует факты, а  только точно ческие песни: 570]). Эту песнь поэт мог слышать в 1833 г. во вре
передает их канву. Пушкин-писатель в особо значимых случаях мя путешествия по местам пугачевского бунта. Генерал Н. Дубро
стремится к  детализации исторических обстоятельств. Переда вин, автор двухтомного исследования «Пугачев и его сообщники»,
вая хроникальную информацию о волнениях декабря 1771 года, придерживался отличного взгляда на генезис пугачевского ответа
поэт указал на две связанные друг с другом причины недоволь в пушкинской «Истории». По его мнению, поэт сам придумал сло
ства: это не только известный указ Военной коллегии, но также ва для Пугачева и стилизовал их под народную речь. Точка зрения
и намерение брить бороды. ни Дубровина, ни Оксмана не может полностью быть верифици
Пушкинские архивные тетради содержат выписки из екате рована или отвергнута. Для меня существенно раскрыть функцию
рининских манифестов, которые были опубликованы в  1830  г. слов Пугачева, как они переданы в пушкинской «Истории».
в Полном собрании законов Российской империи. Поэту мог быть, С одной стороны, пушкинская версия ответа Пугачева Пани
например, известен манифест Екатерины II от 4 декабря 1762 г., ну подтверждала известный факт, о котором поэт прямо сообщил
который яицкие казаки, согласно показаниям Пугачева, вспоми в своем труде: народные волнения продолжались под знаменами
нали добрым словом. Он был опубликован в  16  томе Полного других самозванцев, также выдававших себя за Петра III. С дру
собрания законов под номером 11720 [Пугачев на следствии: 139; гой стороны, слова Пугачева — «я вороненок, а ворон-то еще лета
363]. Суть указа заключалась в том, что находящиеся на службе ет»  — могли актуализировать в  памяти читателя николаевской
казаки могли носить бороду. эпохи слухи, появившиеся в  1827  г. Из краткого обзора обще
Таким образом, попытки сформировать гусарские эскадро ственного мнения, составленного Третьим Отделением: «Среди
ны из казаков указывали на два обстоятельства. Во-первых, это крестьян циркулирует несколько пророчеств и предсказаний: они
было оскорбление личного достоинства, так как казаки лишались, ждут своего освободителя, как евреи своего Мессию, и дали ему
согласно гусарскому уставу, права носить бороду. Во-вторых, это имя Метелкина. Они говорят между собой: Пугачев попугал гос-
было попрание правительством им же данного закона. Как показал под, а Метелкин пометет их» [Россия под надзором: 24]. Исто
Пушкин, именно пренебрежение со стороны правительства, неува рически-конкретные или придуманные Пушкиным слова Пугаче
жение народных интересов обусловило мятежную вспышку. ва включались в более широкой ассоциативный и тематический
На мотивном уровне эпизод, посвященный декабрьским вол ряд, выходящий за пределы текста «Истории Пугачева»3. Пуш
нениям 1771 г., сопрягается с эпизодом из восьмой, заключитель кин, таким образом, предлагает своему читателю (если восполь
ной главы — с описанием встречи графа Панина и Пугачева. зоваться терминологией Л. Я. Гинзбург) «художественную интер
претацию истории, проецируемую на современность».
Пугачева привезли прямо на двор к графу Панину <…>. «Как же смел Тексты «Истории Пугачева» и  «Летописи» Рычкова расхо
ты, вор, назваться государем?»  — продолжал Панин. «Я не ворон дятся также в изображении импульсивного ответного поведения
(возразил Пугачев, играя словами и изъясняясь, по своему обыкно Панина по отношению к  Пугачеву. Академик Рычков упомина
вению, иносказательно), я вороненок, а ворон-то еще летает». <…> ет только «несколько пощечин и ударов» [Пушкин: IX (1), 355],
Панин, заметя, что дерзость Пугачева поразила народ, столпивший т. е. он буквально следует за рассказом Панина, изложенным им
ся около двора, ударил самозванца по лицу до крови и вырвал у него в письме к князю М. Н. Волконскому 2 октября 1774 г. Показа
клок бороды [Пушкин: IX (1), 78]. тельно, что Пушкин не упомянул в  примечании этого докумен
та и не привел его в приложении, хотя опубликовал два письма
Этот сюжет был также описан в  «Летописи» Рычкова. Рас Панина к А. П. Галахову. Поэт опирался на свои записи устных
сказ академика отличается от пушкинской версии, в которой поэт рассказов И. И. Дмитриева, который утверждал: «Панин вырвал
144 Тимур Гузаиров (Тарту) «Клокбороды»:историческиесобытияи художественныйобразв пушкинской«ИсторииПугачевскогобунта» 145

клок из бороды Пугачева  — рассердясь на его смелость» [Пуш Смутились гости молодые…
кин: IX (2), 498]. Царь, вспыхнув, чашу уронил
В 1834  г. (в год выхода в  свет «Истории Пугачевского бун И за усы мои седые
та») в  журнале «Библиотека для чтения» была опубликована Меня с угрозой ухватил.
статья «Граф Панин». Ее автором был историк Д.  Бантыш-Ка Тогда, смиряясь в бессильном гневе,
менский, предоставлявший материалы Пушкину для его работы Отмстить я клятву дал;
над «Историей». Рассказ о знаменитой встрече между Паниным Носил ее — как мать во чреве
и Пугачевым был опущен как в этой статье, так и в напечатанном Младенца носит. Срок настал.
в «Сыне Отечестве» отрывке о Пугачеве из сочинения Броневс Так, обо мне воспоминанье
кого «История Войска Донского». В 1836 г. в изданном «Слова Хранить он будет до конца.
ре достопамятных людей русской земли…» Бантыш-Каменский Петру я послан в наказанье;
изложил панинскую версию события: «несколько пощечин сми Я терн в листах его венца:
рили самозванца» [Бантыш-Каменский: IV]. Историк не вклю Он дал бы грады родовые
чил новые, изображенные в пушкинской «Истории», подробнос И жизни лучшие часы,
ти жеста Панина. Чтоб снова как во дни былые
В отличие от Рычкова, Броневского, Бантыша-Каменского Держать Мазепу за усы
Пушкин не стремился скрыть неприглядные черты поступка про [Пушкин: V, 55].
славленного генерала, хотя поэт иногда опускал факты, бросавшие
тень на репутацию того или иного исторического лица. Так, при Пушкин отказался в  своей поэме от принятого объяснения
изображении защиты Нижне-Озерной крепости не упоминалось измены Мазепы вследствие его, как утверждали Феофан Проко
по идейным соображениям то, что ее комендант Харлов был «мер пович и Голиков, любви к польской княгине Дульской, родствен
твецки пьян», так как это обстоятельство разрушило бы пушкинс нице короля Станислава Лещинского. Поэт обратился к  извес
кую модель идеального поведения офицера перед лицом опасности тному устному преданию о  встрече Мазепы и  Петра (о нем
и смерти. Это характерный пример, о котором поэт сам рассказал упоминал, например, Д. Бантыш-Каменский в «Словаре достопа
царю в  «Замечаниях о  бунте» [Пушкин: IX (1), 371]. Детальное мятных людей…»). Пушкину важно подчеркнуть, что предательс
описание поведения Панина во время встречи с Пугачевым, веро тво и решение Мазепы возглавить бунт запорожских казаков про
ятно, не только воссоздавало исторически полную картину. Пуш тив Петра были обусловлены скорее не карьерными амбициями
кинский выбор между двумя версиями события в пользу дмитри или политическими разногласиями, а  оскорблением чести под
евского изложения имел идеологический смысл. Для расшифровки данного со стороны монарха. Идеологическое значение встречи
в «Истории Пугачева» этого образного отпечатка действительного Мазепы и Петра, как она представлена в поэме, выявлено поэтом
случая («вырвал клок бороды») нам необходимо, по моему убеж посредством создания детально-конкретного образа-жеста царя
дению, обратиться к содержанию поэмы «Полтава» (1828). («Держать Мазепу за усы»).
Сюжет поэмы строится на пересечении двух линий: любов По моему мнению, типологическая близость в изображении
ных перипетий Мазепы и его крестницы и измены гетмана русс жестов Петра и Панина (физически агрессивных и направленных
кому царю. Остановимся на эпизоде, в котором Мазепа объясня на умаление чести другого) указывает на общую функцию и смыс
ет свой поступок Орлику. ловую наполненность этих образов-жестов в пушкинских текстах,
что позволяет, очевидно, говорить об общих чертах в осмыслении
Давно решилась непреложно феномена бунта против царской власти в обоих текстах. Неслу
Моя судьба. Давно горю чайно, что первая и восьмая главы «Истории Пугачева», начало
Стесненной злобой. Под Азовом и конец волнения яицких казаков оказываются связанными меж
Однажды я с царем суровым ду собой через мотив «бороды», через тему оскорбления лично
Во ставке ночью пировал: го достоинства, усиливая тем самым циклическую композицию
Полны вином кипели чаши, «Истории». Пушкин-литератор и  Пушкин-историк интерпрети
Кипели с ними речи наши. руют историю, преображая действительные факты в  художест
Я слово смелое сказал. венные образы и сюжеты.
146 Тимур Гузаиров (Тарту) 147
1

Исторические факты в «Истории Пугачевского бунта» образу


ют художественные образы. Я рассматриваю их как семы, которые
могут отделяться от конкретной исторической эпохи, приобретая Павел Дмитриев (Санкт-Петербург)
тем самым качество универсальности. Исключительно источни
коведческая составляющая, как представляется, в комментарии
недостаточна. Цель комментария заключается в выявлении при
Город трагического империализма:
нципов связи разных фактов, трансформации документальных Контекст одного словосочетания
фактов в нарративные, в определении их функций и семантики
в единой идейной структуре «Истории». Такое решение пробле
в книге Н. П. Анциферова «Душа
мы предполагает обращение к всестороннему текстуальному ана Петербурга»1
лизу типологически близких ситуаций, что позволяет из извест
ного исторического факта извлечь новое качество смысла.
Для понимания культурно-исторического облика Петербур
га всегда останутся важными две идеи: иностранного субстрата
Литература: и утопии. Обе идеи, можно сказать, лежат на поверхности. Обще
Бантыш-Каменский — Бантыш-Каменский Д. Словарь достопамятных людей рус известен вклад иностранцев в  культуру Петербурга. Нагляднее
ской земли <…> известных по участию в событиях Отечественной истории: всего это выразилось в  зодчестве, своими формами напомина
В 5 ч. М., 1836. ющем строения европейских городов,  — монументальных, но
Вацуро — Вацуро В. Э. Пушкинская эпоха. СПб., 2000. одновременно и гармоничных, архитектурных ансамблях. Вмес
Емельян Пугачев — Емельян Пугачев на следствии. Сб. док. и мат. М., 1997. те с тем невозможно отделаться от впечатления заданности извне
Исторические песни — Исторические песни. Баллады. М., 1991. этой красоты, какой-то ее нереальности, несбыточности. Образ
Россия под надзором — Россия под надзором. Отчеты III отделения 1827–1869. Петербурга изначально неотделим от идеи Утопии. Позволим
М., 2006. себе некоторое преувеличение: практически все, происходившее
Овчинников — Овчинников Р. В. [Комментарий]. Рукопись.
с Петербургом в три столетия, так или иначе укладывается в эти
Овчинников 1980 — Овчинников Р. В. Манифесты и указы Е. И. Пугачева. Источ
никоведческое исследование. М., 1980.
два понятия. Более того, несбывшееся оказывается для понима
Пушкин: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л, 1937–1959. ния (и исследования) образа Петербурга во многом более плодо
творным, нежели свершившееся.
Действительно, с внешней стороны Петербург знаменит, пре
Примечания: жде всего, архитектурным убранством, которым мы обязаны по
преимуществу иностранным зодчим — носителям лучших евро
1
Я  хотел бы поблагодарить сотрудников Пушкинского Дома и  в особенности
пейских архитектурных традиций. Их творения, впрочем, суть не
М. Н. Виролайнен за возможность пользоваться неопубликованным коммен
тарием Р. В. Овчинникова. Автор признателен Б. А. Кацу и К. Г. Боленко за
что иное, как частично реализованная утопия. Подобное утвержде
ценные замечания при обсуждении статьи. ние может показаться нонсенсом: утопия потому и утопия, что она
2
Среди архивных материалов, которым пользовался Пушкин, были «Указы» Пуга не может быть реализованной (сама этимология говорит, что это
чева [Пушкин: IX (2), 680–692]. явление без места). И, тем не менее, феномен Петербурга неотде
3
Обратим внимание на сопряжение образа Пугачева с мотивом метели во второй лим от полусбыточности. Лучше всего об этой «феноменальности»
главе «Капитанской дочки». города сказано у Достоевского в романе «Подросток»: «Вот они
все кидаются и мечутся, а почем знать, может быть, все это чей-
нибудь сон, и ни одного-то человека здесь нет настоящего, истин-
ного, ни одного поступка действительного? Кто-нибудь вдруг про
снется, кому это все грезится, — и все вдруг исчезнет»2. И в другом
месте («Записках из подполья»), еще более определенно: «сугу
бое несчастье обитать в Петербурге, самом отвлеченном и умыш-
ленном городе на всем земном шаре»3.
148 Павел Дмитриев (Санкт-Петербург) Городтрагическогоимпериализма:Контекстодногословосочетанияв книгеН.П. «ДушаПетербурга»1 149
  Анциферова
 

До XX столетия столица Российской империи воспринима Несмотря на то, что главные книги Н. П. Анциферова были
лась и самими жителями, и извне как город военных, чиновников в начале 1990-х гг. переизданы6, нельзя сказать, что они в долж
и студентов. Конечно, это не значит, что Петербургу отводилась ной мере вошли в научный обиход или же просто в достаточной
лишь утилитарная роль, напротив, по крайней мере, с появления степени оценены. Разумеется, ссылки на них имеются в научной
пушкинского «Медного всадника» происходит активная мифоло литературе: от Этторе Ло Гатто, который в исследовании «Il mito
гизация образа Петербурга4. Но создаваемый миф не имеет ника di Pietroburgo» (1960) отдал дань уважения книгам Анциферова,
ких пластически привлекательных черт, в сущности, не допускает до трудов академика В.  Н.  Топорова, опубликованных в  1980–
любования красотой города, несмотря на энергичное Пушкинское 1990‑х гг. Следует специально отметить заслуги первых истолко
признание («Люблю тебя, Петра творенье…»). И  так до опреде вателей текстов Анциферова — К. А. Кумпан и А. М. Конечного,
ленных пор эти черты Петербурга: его странность, неприспособ давших обширный комментарий к четырем его книгам и сумев
ленность для жизни, призрачность — воспринимались как нега шим разглядеть в «Душе Петербурга» душу его создателя — Нико
тивные. XIX век еще не мог выразить всего своеобразия Города, лая Павловича Анциферова: «Анциферов впервые предпринял
а, главное, не понимал его эстетического своеобразия. глобальную попытку осмыслить город как синтез материаль
Речь здесь идет, прежде всего, о  беллетристике, и  особенно но-духовных ценностей, постичь „душу“ Петербурга»7. Им же
поэзии  — изящная словесность осуществляла, если можно так принадлежат тонкие наблюдения над сознательной установкой
выразиться, первичную рецепцию изящных искусств — архитек Анциферова, направленной на «трансформацию „чужого“ текс
турно-ландшафтного облика города. Этому отражению Петербур та», использование им цитат, монтаж которых «обладает само
га в русской литературе посвящена книга Н. П. Анциферова под достаточной семантической емкостью»8. Однако книга Анциферо
говорящим названием «Душа Петербурга» (писавшаяся с  пере ва настолько неординарное явление, жанр ее так плохо поддается
рывами с августа 1919 по весну 1922 г.). какому бы то ни было определению, что это позволяет еще раз
Книга Анциферова, пограничная по жанру (это в значительной остановиться на некоторых положениях его работы, а  также на
степени беллетризованное исследование можно было бы назвать ее композиции и структуре. Действительно, «Душа Петербурга»,
«художественным очерком») является кульминацией в  рецеп с  одной стороны,  — попытка научного объективного исследова
ции Петербурга начала XX столетия и даже во многом заверша ния, с другой — психологический очерк, эссе не только по языку
ет собой ту эпоху, которой удалось раскрыть образ Петербурга и стилю, но и по композиции9.
во всей его полноте. Повторим, что восприятие Петербурга как Анциферов подошел к написанию книги, имея уже опыт исто
художественного целого и его, так сказать, авторефлексия нача рика. Ему уже принадлежали исследование о Франциске Ассизс
лись сравнительно поздно, на рубеже XIX–XX веков. Начало это ком (1918, не было опубликовано10) и несколько статей по «горо
му «самоотражению» положила статья Александра Бенуа «Живо доведению», в том числе статья «Непостижимый город: Петербург
писный Петербург», опубликованная в журнале «Мир искусства» в поэзии Александра Блока»11, ставшая в определенном смысле
в преддверии празднования 200-летия города. Никому до Бенуа «пробой сил» для написания первой книги «Душа Петербурга».
не открылось вдруг, что Петербург красив, и красив своей, непов Не менее важно и то, что к началу работы Анциферов получил
торимой красотой. Бенуа так пишет: «Петербург <…> красив первый глубочайший (хотя далеко не последний) опыт страда
<…> именно в  целом или, вернее, огромными кусками, больши ния — смерть детей — о котором мы знаем по его сохранившим
ми ensemble’ами, широкими панорамами, выдержанными в извес ся и частично опубликованным воспоминаниям. Работа над кни
тном типе — чопорном, но прекрасном и величественном»5. гой помогла ему пересилить горе.
В последующее за тем двадцатилетие исследования П. Н. Стол У «Души Петербурга» прослеживаются два истока, два твор
пянского, Г. К. Лукомского, В. Я. Курбатова и др., посвященные ческих импульса. Первый  — эпоха, в  которую книга рождалась
Городу, еще больше развили и  углубили тему культурного пре (т. е. пора революций 1917 г., гражданской войны и «военного ком
емства Петербурга и его значения как произведения искусства. На мунизма»), когда, несмотря на стремительное развитие событий,
фоне других ценных исторических исследований книга истори казалось, что время остановилось, когда сильнее обозначились
ка и «городоведа» Н. П. Анциферова (1889–1956) стоит несколь черты трагизма и какой-то хрупкой прелести в облике Петербурга.
ко особняком. Более своих современников ему удалось выразить Второй — впечатления от путешествия в Италию в 1910–1912 гг.
сущность красоты и притягательной силы Петербурга и, может Книга писалась в Славянке (под Павловском), которую попере
быть, в не меньшей степени, его величие и трагизм. менно занимали войска то Юденича, то красных, — там Анцифе
150 Павел Дмитриев (Санкт-Петербург) Городтрагическогоимпериализма:Контекстодногословосочетанияв книгеН.П. «ДушаПетербурга»1 151
  Анциферова
 

ров преподавал в  колонии для беспризорных12. Вот как он опи ких странах Средиземноморья, видел более древние культуры. Но
сывает начало работы над книгой: только в  Италии, и, прежде всего, в  Риме, он смог прочувство
вать трагические черты империи. Эхом этих юношеских впечат
Я смотрел в  сторону любимого города, стараясь понять, что озна лений стала столь удачно сложившаяся формула, примененная
чало зарево, что оно сулило Петрограду <…> я стал писать об этом к столице погибшей Российской империи — «город трагическо
городе, о  его трагической судьбе. И  назвал его городом «трагичес го империализма». Ее образованию, употреблению и  конечно
кого империализма», как А. Ахматова — «Город славы и беды». Это му распадению на страницах книги Анциферова и  посвящены
было время, когда я работал над книгой, которую позднее решился наши заметки.
назвать «Душа Петербурга»13. К «Душе Петребурга» как к исследованию применимо выра
жение немецкого историка Леопольда Ранке «Wie es eigentlich
Картина Петербурга 1918 года, на фоне которой происходит gewesen <ist>» (т. е. «как это доподлинно было»)16, которое Анци
завершение книги, лучше всего характеризуется следующим авто феров любил повторять (вслед за своим учителем И. М. Гревсом)
рским описанием: и  которое он несколько раз цитует (и в  качестве эпиграфа ста
вит к другой своей книге «Быль и миф Петербурга» (1924). Т. е.,
Медленно ползут трамваи, готовые остановиться каждую минуту. с  одной стороны, можно вслед за автором рассмотреть те про
Исчез привычный грохот от проезжающих телег, извозчиков, автомо блемы, которые он затрагивает в  своем исследовании, просле
билей. Только изредка промчится автомобиль, и промелькнет в нем див, таким образом, как автор решает поставленные перед собой
военная фуражка с красной звездой из пяти лучей. Прохожие идут задачи. Такая оценка труду Анциферова уже была дана в научной
прямо по мостовой, как в  старинных городах Италии. Постоянно литературе17. С другой стороны, книга «Душа Петербурга» содер
попадаются пустыри. <…> Зелень делает все бо`льшие завоевания. Вес жит в себе и безотчетно затронутый автором слой, который лучше
ною трава покрыла более не защищаемые площади и улицы14. Воздух раскрывается в современной исторической перспективе. К таким
стал удивительно чист и прозрачен. Нет над городом обычной мрач особенностям относятся «художественные достоинства» научно
ной пелены от гари и копоти. Петербург словно омылся. го труда Анциферова, его композиция, стилистика, а также неко
В тихие ясные вечера резко выступают на бледно-сиреневом небе торые важные, с нашей теперешней точки зрения, моменты, что
контуры строений. Четче стали линии берегов Невы, голубая повер придают книге новое измерение и объем.
хность которой еще никогда не казалась так чиста. И в эти минуты В книге есть несколько основополагающих понятий — слово
город кажется таким прекрасным, как никогда. Тихая Равенна15. сочетаний, связанных друг с другом. Это и само название — «Душа
Петербурга», которую автор стремится выявить во второй части
Возникающий вдруг образ Равенны, вообще образ Италии работы  — «Образы Петербурга» (отражения Петербурга в  рус
здесь не случаен. Кажется более чем вероятным, что впечатле ской изящной словесности). И  название первой части, Genius
ния от путешествий в Италию оставались для Н. П. Анциферова loci — гений, дух места, пластическое свое выражение обретший
самыми сильными и существенными на долгие годы. Неповтори в  непревзойденном «Медном всаднике» Фальконе. Между про
мая итальянская городская культура с ее многовековой историей чим, само словосочетание «Гений места» внутренне родственно
(наслоения культурных эпох и природных ландшафтов, т. е. соче названию книги — «Душа Петербурга» (гений = дух — Душа; мес
тания архитектурных ансамблей, камня с небом, водою, зеленью, то = Петербург). Таково и  третье важнейшее словосочетание  —
а также сознательная и случайная красота линий, совершенство город трагического империализма.
пропорций и  т.  д.) очевидно повлияла на последующие оценки Следует сказать что, кроме достоинств историко-литератур
Анциферова. Она и  сформировала тот особый подход к  городу ного исследования, труд Анциферова отмечен печатью литератур
как живому организму, который используется в  «Душе Петер ного дара. Это важно подчеркнуть потому, что все те преобразова
бурга». Нам еще не раз придется возвращаться к оплодотворяю ния формулы «трагический империализм», о которых пойдет речь
щей творчество Анциферова теме Италии. ниже, вызваны скорее всего не сознательной установкой и строго
Собственно, почему именно Италии? Первый критерий тут, определенной композиционной задачей, явились не умозритель
так сказать, частотный: никакая другая страна не упомянута но, но вполне спонтанно, однако, только художественное чувство
столько раз на страницах «Души Петербурга». Второй  — исто (или чувство формы) обусловило, в конечном счете, возникнове
рический. Анциферов побывал в  студенческие годы в  несколь ние и развитие этой формулы.
152 Павел Дмитриев (Санкт-Петербург) Городтрагическогоимпериализма:Контекстодногословосочетанияв книгеН.П. «ДушаПетербурга»1 153
  Анциферова
 

Италия, как сказано, присутствует в  «Душе Петербурга» ло усвоению его индивидуальности. Такой общий взгляд прово
постоянно  — то зримо, то подспудно, помогая оттенить наибо цирует автора на два замечания: о возникновении города в эпоху
лее существенные моменты анциферовских построений. С  пер зарождающегося империализма в России, и затем в связи с этим —
вых страниц книги возникают Венеция (в пересказе статьи Гер о трагическом развитии народа и предназначении столицы увен
цена), Сиена, а сам главный образ первой части Genius loci взят чать собой великую империю. Так в тексте возникают два понятия,
из культа Древнего Рима: которым суждено через несколько страниц соединиться в  одно,
ставшее главной идеей книги. Как две музыкальные темы, они
Описать этот genius loci Петербурга сколько-нибудь точно — задача сливаются в  полифонически насыщенную смыслами формулу:
совершенно невыполнимая. Даже Рим, который был предметом вос «Петербург — город трагического империализма» (27)19.
хищенного созерцания около двух тысяч лет, не нашел еще точного Любопытно отметить, что эта емкая формула, повторяюща
определения сущности своего духа. Правда, такой подход к городу яся еще несколько раз, в  заключение, словно описав круг, сно
как к  живой индивидуальности, которой хочешь не только покло ва распадается на два исходных понятия. Происходит это перед
ниться <…> но и познать ее, такой подход — явление недавнего вре мировой войной,
мени. Однако, Вечный город оставил такое обилие следов, запечат
ленных им на душах созерцавших его, что задача описания «чувства когда спокойная уверенность за будущее города Петрова вновь посе
Рима» представляется благодарной. Что же сказать о Петербурге, на тила часть общества. Казалось, перед победоносной Северной Паль
возможность восхищения которым указал только двадцать лет назад мирой склонится древняя Византия, заповедный Царьград. Можно
Александр Бенуа18, и его слова прозвучали для одних как парадокс, было ожидать, что империалистический город утратит свои траги-
для других как откровение! (20–21). ческие черты (209).

Если Рим за свою тысячелетнюю историю насыщен произведе Но мы знаем, что своих трагических черт Петербург не утра
ниями искусства, то гораздо более молодой Петербург был заду тил и спустя столетие, перестав быть столицей империи. Может
ман и создавался как произведение искусства. Анциферову уда быть, именно поэтому он незримо сохраняет свой столичный ста
лось увидеть и осмыслить его утопические черты, что неизбежно тус и по сей день. В каком же контексте функционирует эта емкая
привело и к теме трагизма Петербурга. Почему это так, и как фор формула Петербурга?
мируется словосочетание «Город трагического империализма» — Книга «Душа Петербурга» разбита автором на две части: пер
ключевое понятие всей книги «Душа Петербурга»? В первый раз вая, Genius loci, является своеобразным историко-культурным
оно возникает в  предисловии И.  М.  Гревса, когда в  конце пред прологом ко второй, «Образы Петербурга», посвященной отра
ставления работы своего ученика он отмечает: жению Петербурга в изящной словесности.
Последний, четвертый, раздел первой части — характеристи
«Душа Петербурга» угадана Н. П. Анциферовым удивительно верно, ка петербургской архитектуры. Здесь снова упоминаются и Ита
изображена с убедительною цельностью в прекрасно понятом единс лия, и известная нам формула:
тве таинственного лика «Северной Пальмиры» на фоне грандиозной
истории города «трагического империализма» (11). У Мойки остров, обнесенный высокой красной стеной. Канал раз
рывает ее, а  над каналом высится величественная арка, достойная
В самом же тексте Анциферова понятие «трагического импе украсить Вечный город. Стройно вознеслась она над каналом, слов
риализма» подготовляется исподволь. Постижение города, уразу но призывая победоносные галеры пройти под собою. И стоит она
мение его сути Анциферов, вслед за своим учителем И. М. Грев здесь, в глухом месте города, точно лишняя, и чернеют под ней мач
сом, предлагает начинать с самой высокой его точки, позволяющей ты кораблей на фоне неугасающей зори белых ночей. И кажется она
окинуть взором весь город, и  здесь опять возникает Рим. Гревс каким-то призраком. На этой Новой Голландии лежит тоже печать
советует начать обозревать Рим с Яникульского холма (22). Такой трагического империализма (29)20.
взгляд с  высоты птичьего полета  — анализирующий и  одновре
менно синтезирующий — дает самое главное: город ощущается как Почему печать лежит тоже? Как на ком или на чем? Несколь
«нечеловеческое существо», с  которым устанавливается поверх кими строками выше упомянута колоннада Горного институ
ностное знакомство, а, может быть, даже здесь полагается нача та  — по слову Анциферова, «Пропилеи Петербурга», построен
154 Павел Дмитриев (Санкт-Петербург) Городтрагическогоимпериализма:Контекстодногословосочетанияв книгеН.П. «ДушаПетербурга»1 155
  Анциферова
 

ные Воронихиным, который вдохновлялся в своей работе храмом риализма вновь ярко озарен в сознании нашего общества» (157).
Посейдона в Пестуме. Затем упоминаются Ростральные колонны, И, наконец, последний раз (в обзоре творчества поэтов и прозаи
своей символикой отсылающие нас к римской древности. Следова ков) анциферовская формула всплывает в связи с поэзией Анны
тельно, и они тоже несут на себе печать не названного здесь пря Ахматовой, с ее образом города «славы и беды», который, как пом
мо «трагического империализма». Таким образом, «трагический ним, явился первым побудительным мотивом для написания кни
империализм» оказывается универсальным понятием для харак ги: «Вот поэтический образ, передающий облик города трагичес
теристики образа Петербурга как с  его внешней, так и  внутрен кого империализма» (213).
ней стороны. Величие архитектуры (уподобленное своему про В композиции важно отметить момент, когда обсуждаемое
образу — римской архитектуре и пластике), а в расширительном словосочетание разъединяется, подобно тому, как в начале кни
смысле  — величие духа, воплощенное в  материальных формах, ги оно соединилось. Так и  здесь в  эпоху наступившей револю
сосуществующее с  неразрешимыми природными, общественны ции «русский империализм нашел свою трагическую кончину»
ми и культурными противоречиями (мы помним, что Петербург (219), ― слова помещены рядом, но единое понятие уже расщеп
― город без места). Русская утопия, неотступно сопровождающая лено. Теперь формула Петербурга прозвучит только в заключи
нас всю нашу историю, на примере Петербурга видна особенно тельной фразе книги (перед эпилогом 1922  г.), в  риторическом
отчетливо. Акцент на слове трагический в этом словосочетании вопросе: «Из пыли Марсова поля медленно вырастает памятник
поставлен Анциферовым чуть ниже: жертвам революции. Суждено ли ему стать пьедесталом новой
жизни, или же он останется могильной плитой над прахом Петер
Трагический империализм Петербурга, его оторванность от ядра рус бурга, города трагического империализма?» (223).
ского народа не сделали его безликим, бездушным, общеевропейским Таким образом, знаменитая формула Анциферова, зародив
городом, каким-то переходным местом в пространственном отноше шаяся от подспудного сопоставления с  Императорским Римом,
нии <…> и во временном <…> Город Петра оказался организмом с ярко переосмысленная в соответствии с Петровской эпохой и зарож
выраженной индивидуальностью, обладающим душой сложной и тон дением русской империи, метонимически перенесенная с истори
кой, живущей своей таинственной жизнью, полною трагизма (39)21. ческих явлений на художественные, описав круг, явилась в «Душе
Петербурга» не только ярким и выразительным образом, но стала
Следующая большая глава посвящена развитию образа Петер скрепляющей аркой всей книги, будучи вместе с тем и ее сокро
бурга в русской литературе. Анциферов показывает, что и у Сума венной идеей.
рокова, и у Ломоносова, и у Державина образ Петербурга семанти
чески связан с образом Рима. Однако Державин «чужд той тревоги,
которая охватит последующие поколения! Трагическая красота Примечания:
Петербурга ему не понятна» (54–55). «Образ нового Рима» пред 1
В основу настоящей работы положен доклад, прочитанный 28 февраля 2003 г.
ставлен как «гордая столица молодой, полной сил Империи, это в  Милане на конференции, посвященной празднованию 300-летию Петер
город величаво простой, ясный, отмеченный изяществом вкуса бурга.
своих строителей, город гармоничный, лишенный всякого трагиз 2
Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т.. Л., 1975. Т. 13. С. 113. Курсив здесь
ма (57). И Батюшкову «осталась еще неведома трагическая сила и ниже в цитатах из Достоевского наш.
и глубина» «борьбы человеческого творчества с косными стихи 3
Там же. Т. 5. С. 101.
ями» (59). Пушкину первому удалось почувствовать и выразить 4
Осповат А. Л., Тименчик Р. Д. «Печальну повесть сохранить...»: Об авторе и чита
трагизм города, оставаясь при этом «последним певцом светлой телях «Медного всадника». М., 1987.
стороны Петербурга» (73). После Пушкина наступают време
5
Бенуа А. Живописный Петербург // Мир искусства. 1902. № 2. С. 1 (2-я паг.).
6
Анциферов Н.  П.  Душа Петербурга; Петербург Достоевского; Быль и  миф
на, когда «исчезают торжественная ясность и стройность в чувс
Петербурга/ Коммент. К. А. Кумпан, А. М. Конечного. М., 1991; Анциферов
тве Петербурга», «замирает архитектурное творчество, и гранит Н. П. «Непостижимый город...»: Душа Петербурга; Петербург Достоевского;
ную плоть города перестают ощущать». Понятие «трагического Петербург Пушкина / Сост. М. Б. Вербловская. Вст. ст., примеч. А. М. Конеч
империализма» возникает теперь только к концу книги, где речь ного и К. А. Кумпан. Л., 1991.
идет о начале XX в., «Серебряном веке» русской культуры, ког 7
Конечный А. М., Кумпан К. А. Петербург в жизни и трудах Н. П. Анциферова //
да вновь появляется в  точном виде знаменательное словосоче Анциферов Н. П. «Непостижимый город...» Л., 1991. С. 16.
тание. Как пишет Анциферов, «образ города трагического импе 8
Там же. С. 294.
156 Павел Дмитриев (Санкт-Петербург) 157

9
Формально книгу Анциферова можно рассматривать и  как обзор или антоло
гию, которую можно было бы назвать «Петербург в  русской изящной сло
весности», или, как называется вся вторая, бòльшая часть книги  — «Обра
зы Петербурга». Александр Долинин (Мэдисон)
10
В настоящее время подготовлен нами к печати.
Об Александре Блоке: Сб. статей. Пб., 1921. С. 285–325.
Вран — символ казни
11

12
Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания. М., 1992. С. 313–317.
Там же. С. 317.
(Из комментариев к «Путешествию
13

14
Ср. гравюры П. А. Шиллинговского из альбома «Петербург. Руины и возрожде

15
ние» (1923), в частности №№ 4 и 5 «Ростральные колонны у Биржи».
Анциферов Н. П. Душа Петербурга. Пб., 1922. С. 222–223. Курсив автора. Далее
в Арзрум во время похода 1829 года»)
текст приводится по репринтному изданию 1991 г., со ссылками в круглых
скобках. Ср. описание Петербурга этого времени у А. Н. Бенуа: «На улицах
и  площадях, покрытых снегом и  залитых солнцем, все кажется празднич
но-прекрасным. Уж не предсмертная ли это красота Петербурга?» // Бенуа
А. Н. Мой дневник: 1916–1917–1918. М., 2003. С. 118 (продолжение записи
Во второй главе «Путешествия в Арзрум» Пушкин рассказыва
ет о  том, как на пути в  действующую армию, проснувшись ран
от 28 февр. / 13 марта 1918 г.).
16
Эта фраза Л. Ранке (1795–1886) из предисловия к его «Истории романских и гер
ним утром, он увидел легендарный Арарат:
манских народов с 1494 до 1535 г.» (1825) стала своего рода универсальной
«формулой» (в качестве главной задачи, стоящей перед наукой) в устах учи Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая двуглавая гора.
теля Анциферова И. М. Гревса. Контекст этой фразы Л. Ранке такой: «nicht «Что за гора?  — спросил я, потягиваясь, и  услышал в  ответ: «Это
das Amt die Vergangenheit zu richten, die Mitwelt zum Nutzen zukünftiger Jahre Арарат». Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейс
zu belehren, sondern bloß zu zeigen, wie es eigentlich gewesen ist». кую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обнов
17
См. примеч. 5. ления и жизни — и врана и голубицу излетающих, символы казни
18
Очевидно, имеется в  виду, прежде всего, статья Бенуа «Живописный Петер и примирения» (VIII, 4631).
бург» (см. примеч. 4).
19
Если читать книгу Анциферова только по ключевым понятиям и формулиров
кам (выделенным в  тексте первого издания 1922 г. разрядкой), получится
Едва ли нужно объяснять, что, услышав от казаков название
любопытный «конспект» исследования. Книга теряет, разумеется, в  своей горы (на самом деле, как давно установили комментаторы, это
художественности, но вполне сохраняет концепцию Анциферова. был не Арарат, а Арагац), Пушкин вспомнил и вообразил ветхо
20
Курсив мой. заветное предание о конце всемирного потопа. Процитируем его
21
Курсив мой. в современном синодальном переводе:

И вспомнил Бог о Ное, и о всех зверях, и о всех скотах, [и о всех птицах,
и о всех гадах пресмыкающихся,] бывших с ним в ковчеге; и навел Бог
ветер на землю, и воды остановились. И закрылись источники бездны
и окна небесные и перестал дождь с неба. Вода же постепенно возвра
щалась с земли, и стала убывать вода по окончании ста пятидесяти дней.
И остановился ковчег в седьмом месяце, в семнадцатый день месяца, на
горах Араратских. Вода постепенно убывала до десятого месяца; в пер
вый день десятого месяца показались верхи гор.

По прошествии сорока дней Ной открыл сделанное им окно ков


чега и выпустил ворона [в церковнославянском переводе: «врана»],
<…> который, вылетев, отлетал и прилетал, пока осушилась земля
от воды. Потом выпустил от себя голубя [ц. — с.: «голубицу»], что
бы видеть, сошла ли вода с  лица земли, но голубь не нашел места
покоя для ног своих и возвратился к нему в ковчег, ибо вода была
158 Александр Долинин (Мэдисон) Вран —символказни(Изкомментариевк «Путешествиюв Арзрумвовремяпохода1829 года») 159

еще на поверхности всей земли; и он простер руку свою, и взял его, женное с физическими мучениями, а «символ» — как ее орудие,
и принял к себе в ковчег. И помедлил еще семь дней других и опять инструмент или исполнитель. Однако даже если принять столь
выпустил голубя из ковчега. Голубь возвратился к нему в вечернее суженные значения, в  поисках образа ворона-палача отнюдь не
время, и вот, свежий масличный лист во рту у него, и Ной узнал, что обязательно выходить за пределы иудео-христианской традиции.
вода сошла с земли (Быт. 8: 1–11). Весьма вероятно, что, называя врана «символом казни», Пушкин
вспоминал отнюдь не русские поэтические модификации мифа
Пушкинское изложение библейского сюжета не расходится о Прометее, а одну из притч царя Соломона: «Глаз, насмехающий
с  традицией и  вызывает лишь один вопрос: почему вран назван ся над отцом и пренебрегающий покорностью к матери, выклюют
у Пушкина «символом казни»? Этим вопросом специально зани вóроны дольные, и сожрут птенцы орлиные» (Пр. 30:17).
мались два исследователя. Сначала М. Ф. Мурьянов, не обнару В пушкинской библиотеке сохранилась любопытная книга на анг
жив подобной символизации в фольклоре, мифологии и литера лийском языке — справочник по библейской флоре и фауне амери
туре Западной Европы, пришел к выводу, что Пушкин выразил канского священника Таддеуса Мейсона Харриса (Thaddeus Mason
некую глубинную, специфически русскую идею, позднее актуали Harris, 1768–1842) «The Natural History of the Bible; or, a Description of
зированную в «черных воронах» или «воронках» сталинской эпо all the quadrupeds, birds, fishes, reptiles, and insects, trees, plants, flowers,
хи2. С  Мурьяновым не согласился А.  Б.  Пеньковский, попытав gums, and precious stones, mentioned in The Sacred Scriptures», выдер
шийся установить «семиотическую опору» пушкинской формулы. жавший начиная с 1793 года множество изданий. Б. Л. Модзалевс
По его мнению, традиционные мифопоэтические представления кий сопровождает описание книги пометой «не разрезано»5, но на
о вóроне как нечистой птице, питающейся падалью и потому ассо самом деле в ней разрезаны оглавление и несколько статей, которые,
циирующейся со смертью, такую опору дать не могут, поскольку, очевидно, заинтересовали Пушкина (de visu). Среди них — большая
как показывают многочисленные примеры из русской поэзии (и статья «Ворон», где Пушкин мог прочесть следующий комментарий
из Пушкина в  том числе), хищные враны/вóроны обычно изоб к процитированной выше притче:
ражаются на поле брани, на месте казни или убийства уже post
mortem, когда они терзают трупы. «По своей жадности и плотояд На Востоке было распространено наказание (punishment), которого
ности поэтические вороны не уступают волкам и бродячим псам, местные жители страшились больше всего, — выставлять в открытом
которые с не меньшим рвением набрасываются на мертвые тела, — поле тела преступников, осужденных на казнь по закону оскорблен
пишет Пеньковский. — Очевидно, все они являются носителями ной ими страны, чтобы их пожрали звери полевые и  птицы небес
идеи казни не в большей степени, чем, например, могильные черви. ные. Мудрый Соломон намекает на то, что ворон первым делом и с
Понятно, что воронов (так же, как волков, псов и червей) невоз наибольшей яростью набрасывается на глаз жертвы6.
можно представить исполнителями казни, даже если они пожира
ют тела казненных»3. На этом основании исследователь предпола Неясно, имеет ли Харрис в виду непогребенные трупы казнен
гает, что, называя врана «символом казни», Пушкин отталкивается ных или полумертвые тела казнимых, но для нас важнее другое:
не столько от библейского предания, сколько от русской рецеп как притча царя Соломона, так и комментарий к ней, устанавли
ции античного мифа о  наказании Прометея, для которой харак вают прямую связь между вороном и казнью (будь то выклевы
терна замена Зевесова орла, прилетающего клевать печень титана, вание глаза за неуважение к родителям, предсмертная пытка или
на других птиц — и в том числе ворона/врана. Приведя соответс кара непогребения).
твующие примеры из И. Дмитриева, А. Дельвига, Е. Боратынского, Широко распространенный образ ворона, выклевывающего
И. Великопольского, Ф. Тютчева, В. Теплякова и В. Кюхельбекера, глаза добыче, не мог не соотноситься с преданием о вране ковче
Пеньковский заключает: «Вот почему для автора «Путешествия га. Так, в романе В. Скотта «Антикварий» один из героев, старый
в Арзрум» вран оказался «символом казни», тем более что симво сэр Артур, попавший в беду и осаждаемый кредиторами, сравни
лические образы птиц явились Пушкину «за стеной Кавказа», где вает своих врагов с хищными воронами, а себя — с их беспомощ
сама история с географией вызывали в памяти не только библейс ной жертвой:
кий миф о Ноевом ковчеге, но и античный миф о Прометее»4.
Нетрудно заметить, что весь ход рассуждений Пеньковского Мне случалось наблюдать, как овца срывается с кручи или падает от
основывается на чрезвычайно узком истолковании пушкинской болезни. До этого вы, может быть, две недели не видели ни одного
формулы, где «казнь» понимается буквально, как наказание, сопря ворона или обыкновенной вороны. Но не пролежит несчастная овца
160 Александр Долинин (Мэдисон) Вран —символказни(Изкомментариевк «Путешествиюв Арзрумвовремяпохода1829 года») 161

и десяти минут, как их налетит целый десяток и они начнут выкле Именно вариант с  невозвратившимся вороном дал толчок
вывать ей глаза (он провел рукой по своим) и терзать грудь, прежде аллегорическим толкованиям сюжета в средневековой экзегети
чем она успеет умереть7. ке. Для Филона Александрийского ворон ковчега есть «символ
зла, которое ввергает душу в ночь и тьму», принося гибель тем,
Некоторое время спустя собеседник сэра Артура напоминает «кто этим злом питается»13; в христианской традиции, как указы
ему об этих словах, когда приносит ему весть о спасении: вает Е. М. Мелетинский, ворон «становится олицетворением сил
ада и дьявола, а голубь — рая, святого духа, христианской веры
Вы недавно говорили о вороне, издали чующем сечу. А вот перед вами (крещения)»14. Например, Св. Амвросий в трактате «О таинствах»
сизый голубь <…> который <…> возвратился с оливковой ветвью8. прямо отождествляет голубку, принесшую Ною оливковую ветвь,
со Святым Духом, который «приносит мир душе и спокойствие
Очевидно, что на мотив «вороньей казни» у Вальтера Скот уму», а  ворона называет «символом греха», от которого правед
та, как и у Пушкина, накладывается символика предания о Ное ник должен избавиться15.
вом ковчеге, противопоставляющая «плохого» врана «хороше Через многочисленные комментарии к Библии аллегоричес
му» голубю. кое противопоставление ворона и голубя Ковчега входит в куль
Само это противопоставление (основанное, конечно, на конт туру Нового времени и  становится провербиальным. В  литера
расте физических свойств обеих птиц: черная:: белая/сизая; боль туре XVIII  — начала XIX в. к  нему особенно часто прибегают,
шая:: маленькая; всеядная:: питающаяся семенами) восходит не когда речь идет о посылании и/или возвращении вестников. Так,
к  тем переводам Библии, которые мы читаем сегодня, а  к Сеп героиня популярного романа виконта Д’Арленкура «Ипсибое»,
туагинте, Вульгате и  Пешитте. Дело в  том, что древнееврейс отправляя посланца с важным письмом, просит его не уподоблять
кая фраза о  вороне, выпущенном Ноем из ковчега, представля ся «ворону, излетевшему из ковчега и потерявшемуся в огромном
ет собой темное место, которое по-разному интерпретировалось пространстве», и «никогда не забывать дом Господа»16. У Вальте
переводчиками9. В греческой, латинской и сирийской версиях ска ра Скотта в романе «Аббат» заточенная на острове в замке Лох
зано, что ворон, улетев прочь, не возвратился к ковчегу (лат.: non левен Мария Стюарт, которой грозит смертная казнь, приветс
revertebatur). Так же читается фраза и  в тех переводах Библии, твует своего пажа Роланда, вернувшегося в замок после долгого
которыми пользовался Пушкин, — церковнославянском («изшед отсутствия, следующими словами:
не возвратися») и французском (“etant sorti ne revint plus“), сде
ланном с Вульгаты10. Добро пожаловать домой, Роланд! Ты показал себя истинным голу
О разночтениях в переводах Пушкин мог прочесть в вышеупо бем, а  не вороном. Я, конечно, простила бы тебя, даже если б  ты,
мянутой статье «Ворон» из книги Харриса, где автор пишет: выпущенный из нашего окруженного водой ковчега, никогда б  не
вернулся назад. Надеюсь, ты принес оливковую ветвь, ибо <…> мы
В оригинальном тексте Библии <…> говорится, что ворон вернулся сейчас, как никогда, нуждаемся в каком-нибудь символе мира и при
к ковчегу, но греческие, сирийские и латинские толкователи, а так мирения (some symbol of peace and reconciliation)17.
же большинство видных Отцов Церкви и  комментаторов утверж
дают, что он больше не возвращался. У  каждой из интерпретаций Называя голубицу «символом примирения», Пушкин повто
есть авторитетные сторонники, но второе чтение, хотя оно по смыс ряет формулировку Вальтера Скотта, но придает ей не ситуаци
лу полностью противоречит первому, по форме букв в древнееврей онное, а универсальное аллегорическое значение в духе христи
ском языке мало от него отличается и  кажется более правильным. анской традиции. Прилет голубки с оливковой ветвью знаменует
В самом деле, если бы ворон возвратился, зачем Ною потребовалось конец казни Божией, примирение Бога с наказанными им за зло
бы посылать голубицу? И почему он снова не послал ворона, как он деяния людьми, возобновление жизни. С  точки зрения христи
впоследствии сделал это с голубицей?11 анской типологии это — префигурация будущего спасения через
Иисуса Христа, как о  нем говорится в  «Послании к  Римлянам
Исчезновение ворона Харрис, как и  многие другие коммен Святого Апостола Павла»: «Ибо если, будучи врагами, мы прими
таторы ветхозаветного эпизода, объясняет тем, что птица стала рились с Богом смертью Сына Его, то тем более, примирившись,
питаться трупами погибших во время потопа (то есть жертв Божи спасемся жизнью Его. И не довольно сего, но и хвалимся Богом
ей Казни) и больше не нуждалась в ковчеге12. чрез Господа нашего Иисуса Христа, посредством Которого мы
162 Александр Долинин (Мэдисон) Вран —символказни(Изкомментариевк «Путешествиюв Арзрумвовремяпохода1829 года») 163

получили ныне примирение» (5:10–11). Соответственно, анти банях; гермафродит «с лицом старой курносой чухонки»; жены
тезой примирению может быть только казнь как кара от Господа, турецкого паши в гареме, среди которых «не было ни одной кра
«истребление с лица земли человеков», чьи «мысли и помышления савицы») и, главное, в военной патетике и идее «оживления вой
сердца <…> были зло во всякое время» (Быт. 6:5, 7), и — в хрис ной». В стихах начала 1820-х годов молодой Пушкин бравировал
тианской парадигме  — вечная гибель, которая ждет нераскаяв умозрительной любовью к войне:
шихся грешников. Именно в  этих переносных значениях слово
«казнь» употреблено в  «Руслане и  Людмиле» («Народ, унынь Мне бой знаком — люблю я звук мечей;
ем пораженный, / Стоит на башнях и стенах, / И в страхе ждет От первых лет поклонник бранной славы,
небесной казни» — IV, 81) и в «Медном Всаднике», где народ во Люблю войны кровавые забавы,
время «малого потопа» «зрит Божий гнев и казни ждет» (V, 141). И смерти мысль мила душе моей
Если считать референтами «казни» в араратском эпизоде «Путе (II, 138).
шествия в Арзрум», во-первых, сам потоп, и, во-вторых, его ана
гогическую параллель — Страшный Суд (ср.: Мф. 24:38–39; Лк. «Кровавые забавы» представлялись ему своего рода психоп
17:26–27; 2 Петр. 2:5, 9; 3:3–7), то пушкинская формула «симво рактикой  — средством избавления от тоски, творческого бесси
лы казни и примирения» становится абсолютно прозрачной и не лия, несчастной любви:
требует никаких пояснений вне рамок традиционных истолко
ваний Библии. Излетевший и  не возвратившийся ворон  — это, Война! Подъяты наконец,
конечно же, не орудие казни, а ее провозвестник. Шумят знамены бранной чести!
Поскольку символика врана и голубицы связана с двумя проти Увижу кровь, увижу праздник мести;
воположными типами движения — линейным и круговым, с бегс Засвищет вкруг меня губительный свинец.
твом и возвращением, она может быть спроецирована на путь Пуш И сколько сильных впечатлений
кина, описанный в «Путешествии в Арзрум». Путь этот отчетливо Для жаждущей души моей!
делится на три части. Сначала Пушкин, обуреваемый «демоном Стремленье бурных ополчений,
нетерпения», спешит прочь от дома, пересекает Кавказ и догоняет Тревоги стана, звук мечей,
действующую армию Паскевича. Затем он продолжает путь уже И в роковом огне сражений
вместе с  войсками, становится свидетелем кровопролитных сра Паденье ратных и вождей!
жений и, наконец, достигает самой дальней точки путешествия — Предметы гордых песнопений
захваченного русской армией Арзрума. В обоих случаях движение, Разбудят мой уснувший гений! —
как показал П. Бицилли, ведет Пушкина «ко все новым и новым — Все ново будет мне: простая сень шатра,
разочарованиям»: «Грузинские деревни издали казались мне пре Огни врагов, их чуждое взыванье,
красными садами, но подъезжая к ним, видел я несколько бедных Вечерний барабан, гром пушки, визг ядра
сакель, осененных пыльными тополями». Главное, что манило его, И смерти грозной ожиданье.
было — «вырваться из пределов необъятной России». Но турец Родишься ль ты во мне, слепая славы страсть,
кий берег Арпачая оказывается уже завоеванным, когда он при Ты, жажда гибели, свирепый жар героев?
был туда: «я все еще находился в России». Арзрум приносит ему <…>
новое разочарование. В «экзотике» не находил он ничего привле Я таю, жертва злой отравы:
кательного: «Не знаю выражения, которое было бы бессмыслен Покой бежит меня, нет власти над собой,
нее слов: азиатская роскошь… Ныне можно сказать: азиатская бед И тягостная лень душою овладела…
ность, азиатское свинство и проч.» Бестужев-Марлинский увидел Что ж медлит ужас боевой?
в Арзруме «стройные минареты мечетей», которые, «сверкая золо Что ж битва первая еще не закипела?..
чеными маковками, казались огромными свечами, теплеющими (II, 166)
ся перед лицом Аллы» («Красное покрывало»). Пушкин замеча
ет только «мечети низки и темны»18. Судя по свидетельствам современников, с подобным настрое
К этому следует добавить разочарование в восточной эроти нием Пушкин приехал в действующую армию19, но реальная вой
ке (калмычка с трубкой; равнодушные женщины в тифлисских на оказалась не праздником, не забавой и не источником поэти
164 Александр Долинин (Мэдисон) Вран —символказни(Изкомментариевк «Путешествиюв Арзрумвовремяпохода1829 года») 165

ческого вдохновения, а, в точной формулировке Е. Г. Эткинда, Тем самым все военно-кавказское путешествие, задуман
грязным, кровавым и  необходимо-будничным делом20. «Силь ное, видимо, как верный способ «круто поворотить свою жизнь»
ных впечатлений» Пушкину-поэту хватило лишь на два воен и найти избавление от душевной смуты в ориентальных паради
ных стихотворения — «Из Гафиза» («Не пленяйся бранной сла зах и батальных подвигах, но не оправдавшее надежд, ретроспек
вой…») и  «Делибаш», причем в  обоих содержится призыв «не тивно соприравнивается к пути библейского врана, а возвращение
бросаться в  бой кровавый», обращенный, как представляется, назад — к пути голубицы. Tолько по дороге домой перед Пушки
не столько к народам и правительствам, сколько к самому себе. ным открывается вид на заоблачный монастырь-ковчег — символ
Насмотревшись на трупы, увечья, страдания и убедившись, что религиозного отрешения, в котором он, как явствует из стихотво
„dulce bellum inexperto“, Пушкин отказывается от предложения рения, находит альтернативу тесному «ущелью» земной жизни,
графа Паскевича «быть свидетелем дальнейших предприятий» спасительное надмирное убежище «в соседстве Бога», новую  —
и спешит из «завоеванных пустыней Армении» назад, в Россию. труднодостижимую, но вожделенную — цель жизненного странс
Хотя возвратному пути посвящен лишь один абзац «Путешес твия25. Если в «Монастыре на Казбеке», по замечанию В. В. Виног
твия», именно в нем возникает явная параллель к образу «биб радова, «отрицаемый мир подразумевается по контрасту»26, то
лейской горы»: в  «Путешествии в  Арзрум» также по контрасту подразумевает
ся мир чаемый.
Утром, проезжая мимо Казбека, увидел я  чудное зрелище. Белые, Здесь уместно вспомнить еще один текст (вероятно, извест
оборванные тучи перетягивались через вершину горы, и  уединен ный Пушкину), в котором библейская символика врана и голуби
ный монастырь, озаренный лучами солнца, казалось, плавал в  воз цы связывается с темой пути, — последнюю поэму Байрона «Ост
духе, несомый облаками (VIII, 482)21. ров» („The Island, or, Christian and His Comrades“, 1823). В основу
ее сюжета положена известная история бунта на британском воен
В обоих эпизодах гора предстает перед путешественником ном корабле «Баунти», но Байрон, весьма вольно обращаясь с исто
утром, освещенная солнцем, и  ассоциируется с  белым цветом22; рическими фактами, превращает ее в  притчу об идеальном «мла
монастырь над белыми облаками, словно бы плывущий к горной денческом» мире в  духе Руссо, где, как писал Вячеслав Иванов,
вершине, соотносится с  причалившим к  «белеющему» Арарату переведший поэму на русский язык, «нет размежевки и  тяжбы,
ковчегом и  имплицитно наделяется теми же свойствами бого нет собственности, нет повиновения и самая война носит характер
данного убежища, вселяющего «надежду обновления и жизни». вольнолюбивый и героический», — мире, который противопостав
Смысловая перекличка поддерживается, с  одной стороны, тра лен «неволе нашей дурной действительности»27. Бунтовщики Бай
диционными христианскими представлениями о Ноевом ковчеге рона захватывают корабль, возвращающийся в  Англию, высажи
как прообразе Церкви и модели храма23, а с другой — поэтическим вают в шлюпку капитана и оставшихся верными присяге членов
подтекстом описания, пушкинским стихотворением «Монастырь команды, и плывут на Таити, райский остров любви и всеобщего
на Казбеке», где горный храм сравнивается с ковчегом: благоденствия. Там они наслаждаются полной свободой и  ласка
ми прелестных таитянок, пока на остров не высаживается военная
Высоко над семьею гор, экспедиция, посланная за беглецами. Предводители бунта герои
Казбек, твой царственный шатер чески погибают в неравном бою, но одного из них спасает его воз
Сияет вечными лучами. любленная, и он навсегда остается в «Эдеме, добытом ценою вины».
Твой монастырь за облаками, Симпатии автора, как и  следовало ожидать, отданы вольнолюби
Как в небе реющий ковчег, вым героям, хотя Байрон признает, что они преступники и не могут
Парит, чуть видный, над горами. остаться безнаказанными. Поэтому в конце первой песни «Остро
ва» сам их побег он сравнивает с отлетом ветхозаветного ворона,
Далекий, вожделенный брег! а мотивы и цели бегства — с кротостью и миролюбием голубя:
Туда б, сказав прости ущелью,
Подняться к вольной вышине! These spurn their country with their rebel bark,
Туда б, в заоблачную келью, And fly her as the raven fled the ark;
В соседство Бога скрыться мне!.. And yet they seek to nestle with the dove,
(III, 200)24 And tame their fiery spirits down to love28.
166 Александр Долинин (Мэдисон) Вран —символказни(Изкомментариевк «Путешествиюв Арзрумвовремяпохода1829 года») 167

Следуя христианской традиции и резко противопоставляя вра ся, что вран «не възврат(иша)ся, очи клеваште // потопших человекъ» (Бело-
на голубице, Пушкин, возможно, отвечал на переосмысление сим ва О. О «грешных» животных в славянских легендах // Концепт греха в сла
волов «казни и примирения» у Байрона. «Путешествие в Арзрум» вянской и  еврейской традициях: Сб. ст. М., 2000. С.  170). Она же обсуждает
миниатюру из списка «Христианской Топографии» середины XVI в., на кото
он писал весной 1835 года, во время тяжелейшего духовного кри
рой ворон «изображен среди верхушек покосившихся зданий, торчащих из воды;
зиса, когда его снова, как и за шесть лет до этого, охватило желание он выклевывает глаза мертвецу, плывущему по водам» (Там же. С. 171). Соглас
переменить жизнь и освободиться от мучительного бремени унизи но ряду источников, за непослушание ворон был проклят Ноем или Богом. Ср.,
тельных обстоятельств. Однако теперь байроническая идея транс напр., в русском переводе византийского эсхатологического сочинения «Откро
грессии, бунтарского побега за пределы христианской ойкумены вение Мефодия Патарского» (IV или VII в.), имевшего широкое хождение еще
и обретения свободы в идеальном «чужом», на «счастливых бере в Древней Руси: «...посла Ной врана; вранъ же полете и обрете сушу и не воз
гах без закона» („the happy shores without a law“29), была ему глубо вратися к Ною в ковчегъ. Ной же прокля врана, зане повеления его не сохра
ко враждебна. Для зрелого Пушкина, в отличие от Байрона, желае нихъ» (цит. по: Памятники отреченной русской литературы, собраны и изданы
мый путь к «далекому брегу», к «обители дальней трудов и чистых Николаем Тихонравовым. СПб., 1863. Т. 2. С. 251). Как предполагает О. В. Бело
ва, под влиянием книжной традиции сформировалась славянская фольклорная
нег» ведет не вовне, а вовнутрь «своего» культурного пространства,
легенда о наказании ворона за то, что он не выполнил поручения Ноя (Белова
и потому не может ассоциироваться с враном, символом казни. О. О «грешных» животных в славянских легендах. С.175). А. В. Гура указывает
на русские, западно-украинские, румынские, болгарские и боснийские варианты
этой легенды (см.: Гура А. В. Символика животных в славянской народной тра
Примечания: диции. М., 1997. С. 533). Ср. один из русских вариантов в изложении А. С. Ермо
лова: ворон «был наказан за то, что не исполнил повеления Ноя после оконча
1
Здесь и далее все ссылки на произведения Пушкина даются по академическому
ния потопа: выпущенный из ковчега, он набросился на падаль и не воротился
изданию: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. 1837–1937: В 16 т. М.; Л., 1937–1959, к  Ною с  доброю вестью об убыли воды, что потом сделал голубь; после того
с указанием тома римской цифрой и страницы — арабской. ворон стал черным и кровожадным, а голубь признан святою птицею» (Ермо-
2
См.: Мурьянов М. Ф. Из символов и аллегорий Пушкина // Пушкин в ХХ веке. лов А. С. Народная сельскохозяйственная мудрость в пословицах, поговорках
Вып. 2. М., 1996. С. 38–41. и приметах. III. Животный мир в воззрениях народа. СПб., 1905. С. 305).
3
Пеньковский А. Б. Загадки пушкинского текста и словаря: Опыт филологичес 13
Philo. Supplement I. Questions and Answers on Genesis translated from the ancient
кой герменевтики. М., 2005. С. 190 (курсив автора). Armenian version of the original Greek by Ralph Marcus. Cambridge, Mass.;
4
Там же. С. 208. London, 1953. P. 116. Подробнее об аллегорических истолкованиях двух птиц
5
Модзалевский Б. Л. Библиотека А. С. Пушкина (Библиографическое описание) ковчега у Филона см.: Jack P. Lewis. A Study of the Interpretation of Noah and
/ Отд. оттиск из издания «Пушкин и его современники». Вып. IX-X. СПб., the Flood in Jewish and Christian Literature. Leiden, 1968. P. 68–69.
1910. С. 246. № 971. 14
Мелетинский Е.  М.  Ворон // Мифы народов мира: Энциклопедия. М., 1980.
6
Thaddeus Mason Harris. The Natural History of the Bible; or, a Description of all the Т. 1. С. 246.
quadrupeds, birds, fishes, reptiles, and insects, trees, plants, flowers, gums, and precious 15
St. Ambrose. Select Works and Letters / A Select Library of Nicene and Post-Nicene
stones, mentioned in The Sacred Scriptures/ New Edition. L., 1833. P. 275. Fathers of the Christian Church. Second Series. Vol. X.  Grand Rapids, Mich.,
7
Скотт В. Собр. соч.: В 20 т. М.; Л., 1961. Т. 3. С. 475. 1955. P. 318.
8
Там же. С. 485. Словом «сеча» переводчик неточно передал английское «slaughter» 16
Le Vicomte d’Arlincourt. Ipsiboé. Paris, 1823. T. I. P. 192.
(убой, резня, кровопролитие, убийство). Во французском переводе пушкинской 17
[Walter Scott]. The Abbot; being the sequel of The Monastery, by the Author of
эпохи использовано существительное «une proie» (добыча, жертва): Oeuvres de Waverley, Ivanhoe, &c. London, 1822. P. 124. Ср. также во французском пере
Walter Scott, traduction de Defauconpret: L’antiquaire. Paris, 1835. P. 424. воде: „un symbole de paix et de réconciliation“ (L’abbé, suite du Monastère, par
9
Подробнее см.: David Marcus. The Mission of the Raven (Gen. 8:7) // Journal of Sir Walter Scott, traduit de l’Anglais par le traducteur des romans historiques de
the Ancient Near Eastern Society. 2002. No. 29. P. 71–80. Sir Walter Scott. Paris, 1822. T. 3. P. 246).
10
Такая Библия была в библиотеке Пушкина: La sainte Bible contenant l’Ancien 18
Бицилли П. «Путешествие в Арзрум» // Белградский пушкинский сборник. Бел
et le Nouveau Testament, traduite sur la Vulgate par M.  Le Maistre de Saci. град, 1937. С. 255.
S.  Pétersbourg, 1817 (см.: Модзалевский Б.  Л.  Библиотека А.  С.  Пушкина 19
См. в первую очередь воспоминания М. И. Пущина: Пушкин в воспоминаниях
(Библиографическое описание). С. 158. № 604). современников. М., 1974. Т. 2. С. 90–92.
11
Thаddeus Mason Harris. The Natural History of the Bible... P. 273. 20
Efim Etkind. Незамеченная книга Пушкина. Перелистывая Современник — сто
12
Ibidem. Подобные объяснения встречаются уже у целого ряда средневековых авто пятьдесят лет спустя // Revue des études slaves. Tome cinquante-neuvième
ров, как еврейских, так и христианских. Подробнее об этом см.: David Marcus. (Fascicule 1–2). Alexandre Puškin 1799–1837. Paris, 1987. Р. 203.
The Mission of the Raven (Gen. 8:7). P. 75. Отмечались и древнерусские примеры. 21
Параллель была отмечена Д.  Д.  Благим в  книге: Творческий путь Пушкина
Так, О. В. Белова приводит рассказ о вороне из «Толковой Палеи», где говорит 1826–1830. М., 1967. С. 372.
168 Александр Долинин (Мэдисон) 169

22
Мотив «белого на горе» и его семантика у Пушкина, в том числе на примерах из
«Путешествия в Арзрум», обсуждается в статье И. З. Сурат «Стоит, белеясь,
Ветилуя» (см.: Сурат И. З. Пушкин: биография и лирика. М., 1999. С. 182).
23
Ср., например: «Отцы Церкви очень часто прибегают к образу корабля, и в осо Борис Егоров (Санкт-Петербург — Таллинн)
бенности к образу Ноева ковчега, для обозначения Церкви. Ноев ковчег был Татьяна Кузовкина (Таллинн)
прообразом Церкви, и как этот ковчег явился спасением от волн потопа, так
и  Церковь, водимая Духом Святым по волнам житейского моря, является
спасительным прибежищем для христиан. Поэтому, естественно, что образ Ю. М. Лотман — Б. Ф. Егоров.
этот применялся и  к xpaмy. И  до сих пор средняя часть храма называется
«кораблем». На некоторых древних памятниках находим символическое изоб Переписка 1954–1959 гг.
ражение Ноева ковчега в виде четырехугольного ящика с голубем наверху.
А археологические раскопки показывают, что многие древние храмы и стро
ились именно по этому четырехугольному плану, то есть по образу Ноева
ковчега. Таким образом Ноев ковчег, будучи прообразом Церкви, служит
и образцом для храма» (Успенский Л. Символика храма // Журнал москов
ской патриархии. 1958. № 1. С. 51). Об аллегорических истолкованиях ков
Эти строки пишет второй из участников переписки, имеющий
счастье перешагнуть в ХХI век. Я познакомился с Юрием Михай
чега у Отцов Церкви подробнее см.: Norman Cohn. Noah’s Flood. The Genesis
Story in Western Thought. Yale University Press, 1999.
ловичем Лотманом в 1951 г., когда только что приехал в Тарту,
24
О символическом образе ковчега в стихотворении см.: Виноградов В. В. Язык а он прожил здесь уже год. Оба мы оказались в старинном уни
Пушкина. М., 2000. С.  172–173. Как показала А.  Д.  Григорьева, описание верситетском городе случайно, но наша последующая многолет
монастыря в «Путешествии в Арзрум» лексически ближе к первой редакции няя дружба свидетельствует о некоторых типологических законо
стихотворения. Ср.: «И монастырь, уединен, / Носимый, будто, их [облаков] мерностях, существующих в жизни русского интеллигента.
грядою / Как малый видится ковчег / Плывущий тихо над землею» (III, кн. Лотман, успешно окончив в  июне 1950  г. Ленинградский
2, 794). См.: Григорьева А. Д. Язык лирики Пушкина 30-х годов // Григорье университет, не нашел работы в Питере (см. об этом подробнее:
ва А. Д., Иванова Н. Н. Язык лирики XIX в. М., 1981. С. 108–110. Лотман Ю. М. Не-мемуары // Лотмановский сборник. М., 1995.
25
Повторение указательного местоименного наречия «туда» в концовке «Монас
<Вып.> I. С. 39–40) и, узнав, что требуются преподаватели в Тар
тыря на Казбеке» вызывает в памяти аналогичную анафору и образ белею
щей горы в последней строфе «Узника» («Туда, где за тучей белеет гора, /
туском Учительском институте, к сентябрю стал таковым. Я при
Туда, где синеют морские края, / Туда, где гуляем лишь ветер... да я!..»). Как ехал в Тарту вслед за женой, С. А. Николаевой, окончившей на
кажется, в обоих стихотворениях Пушкин отталкивается от рефрена „Dahin, год раньше меня (1951) аспирантуру в Ленинграде и не оставлен
dahin“ («Туда, туда») и  мотива подъема на гору как стремления к  вожде ной при родной университетской кафедре неорганической химии
ленному идеалу в  знаменитой песне Миньоны Гете, известной ему в  пер в отместку за категорический отказ вступить в партию. Ей пред
вую очередь по переводу Жуковского («Мина (Романс)», 1817). Заметим, ложили на выбор три университетских места: Тарту, Вильнюс,
что у Жуковского в последней строфе использовано то же прилагательное Кишинев, и мы на семейном совете выбрали первый город. Я фор
«заоблачный», что и в «Монастыре на Казбеке», а заключительный вопрос, мально перевелся в аспирантуру Тартуского университета, закон
в оригинале отсутствующий, сближает его версию финала песни с пушкин
чил ее (1952) и стал преподавателем кафедры русской литерату
ским сослагательным наклонением: «Гора там есть с заоблачной тропой <...>
О друг, пойдем! Туда! туда / Мечта зовет!.. Но быть ли там когда?» (Жуков-
ры, а с 1954 г. — ее заведующим.
ский В. А. Собр. соч.: В 4 т. М.; Л., 1959. Т. 1. С. 289). Еще до моего приезда в Тарту Лотман, после знакомства с кол
26
Виноградов В. В. Язык Пушкина. С. 172. легами в  университете, был приглашен читать лекции на поча
27
Иванов Вяч. Байрон и идея анархии // Иванов Вяч. Собр. соч. Брюссель, 1987. совых основаниях, а  я потом стал уговаривать тогдашнего заве
Т. 4. С. 286. дующего кафедрой Б.  В.  Правдина и  особенно замечательного
28
The Works of Lord Byron Complete in One Volume. Francfort O. M., 1826. P.340 ректора Ф.  Д.  Клемента добиться официального перевода Лот
(Б. Л.Модзалевский. Библиотека А. С.Пушкина (Библиографическое описа мана из Учительского института в университет. Это произошло
ние). С.  182. № 697). Букв. пер.: Они попирают отчизну своим мятежным уже при моем заведовании в 1954 г. В 1960 г. я передал Лотману
кораблем / и убегают от нее, как вран убегал от ковчега; / И все же они стре заведование кафедрой, а в 1962 г. по семейным обстоятельствам
мятся свить гнездо вместе с  голубицей / И  укротить свой пламенный дух
вынужден был покинуть Тарту.
ради любви».
29
Ibidem.
В 1951 г. Лотман женился на Заре Григорьевне Минц; с 1956 г.
и она, уже известный специалист по русской литературе ХХ века,
170 БорисЕгоров(Санкт-Петербург —Таллинн) ТатьянаКузовкина(Таллинн) Ю. М. Лотман — Б. Ф. Егоров. Переписка 1954–1959 гг. 171

стала нашим товарищем по университетской кафедре. Лотман тог ца Люба Киселева. Она регулярно приходила в наш садик играть
да готовил докторскую диссертацию. в песочнице с моей дочкой Таней, ее ровесницей.
Наша переписка начинаются с  1954  г. За первые шесть лет Я вспоминал эти возвышенные детские картины много лет поз
(ограничиваемся в публикации интервалом: 1954–1959) их немно днее, и однажды использовал их, опираясь на интересный сюжет
го: 8 — Егорова, 11 — Лотмана. Потом будут и более интенсивные академика Б.  Б.  Пиотровского, директора Эрмитажа. В  одном
периоды почтовой связи (переписка продолжалась до кончины вечернем застолье он рассказал об академических выборах в Ере
Лотмана — 1993). Всего сохранилось около 300  писем Лотмана ване, когда звание члена-корреспондента Армянской академии
и свыше 400 писем Егорова, и комплект все время пополняется, наук присудили выдающемуся 25-летнему математику (кажет
особенно благодаря начавшейся работе над таллиннской частью ся, Маргеляну). Пиотровский присутствовал на выборах, так как
архива Лотмана. он за свои заслуги перед Арменией был удостоен звания и  рес
В ранних письмах заметно отражена еще не забытая студен публиканского академика. И  он тоже выступил, наряду с  мате
ческая грубоватость обращений, когда можно было начать пись матиками, с похвалой избираемому: «Я не могу говорить о науч
мо: «Дорогие Лотманы-Минцы!». Очень были распространены ных заслугах Имярек, но я поддерживаю его кандидатуру, так как
и инициальные обращения: «Б. Ф.!», «Ю. М.!» Наши прозвища он  — мальчик из нашего двора» (в патриархальных армянских
«ЮрМих» и «БорФед», ставшие потом популярными и в более сообществах очень ценилось соседское содружество). И вот, ког
широкой среде, появились с конца 1950-х. Любопытно, что вна да однажды обсуждалась кандидатура Любови Николаевны при
чале я употреблял строчную «м»: «Юрмих», и лишь позднее бук выборах на очередную должность, то я не мог не вспомнить ере
ва возвысилась: «ЮрМих». ванский случай, рассказал о нем и заявил: «Я-то буду говорить
При датировке писем тогда совершенно не употреблялись о научных заслугах кандидата, но полагаю главным подчеркнуть:
нынешние обозначения арабскими цифрами и разделительными „Она — девочка из нашего двора“». Коллеги оценили эту шутку
точками всех трех элементов времени («02.04.09»). Нулей перед с серьезной подкладкой.
цифрами дней не было, месяцы обозначались римскими цифра
ми, день от месяца, как правило, отделялся косой чертой, а месяц Публикация первой части переписки Ю. М. Лотмана и Б. Ф. Его
от года — дефисом. рова подготовлена при поддержке Лотмановской стипендии Тал
В начале 1950-х, после краткого проживания в  тесной ком линнского университета, стипендиатом которой Б. Ф. был с 01. 10.
мунальной комнатушке в конце улице Тяхе, Лотманы получили 2009 по 31. 01. 2010, а также в рамках гранта Т. Д. Кузовкиной ETF
на улице Лоотусе, хотя и в старом деревянном доме, но вполне JD171: «Genius loci: Ю. М. Лотман и Эстония: 1950–1993 (Мате
приличную отдельную квартиру на первом этаже. Ранние пись риалы к Летописи жизни и творчества Ю. М. Лотмана)».
ма Лотмана адресовались в случае моего пребывания вне Тарту Основной корпус писем Лотмана Егорову см.: Лотман
(командировки в  Ленинград, Москву) или «до востребования» Ю. М. Письма: 1940–1993 / Сост., подготовка текста, вступит. ст.
на почту, или на квартиры родственников, поэтому они почти не и коммент. Б. Ф. Егорова. М., 1997. С. 111–365. При подготовке
сохранились. Но летом 1958 г. семья Егоровых купила на окраи данной публикации тексты писем сверены с оригиналами (пере
не Питера собственный дом (Озерковский пр., 14), и письма ста данными Б. Ф. в 1998 г. в Отдел редких книг и рукописей Научной
ли приходить туда. А в Тарту, в связи с отъездом семьи в Ленин библиотеки Тартуского университета), исправлены и дополнены.
град, мне в 1958 г. досталась комната в двухкомнатной квартире В архиве Лотмана обнаружены еще два публикуемые ниже пись
на улице Ванемуйзе, 8, рядом с театром «Ванемуйне». ма Ю. М. (№ № 2–3), которые, по-видимому, не были отправле
В течение же всех предшествующих семи лет Егоровы жили ны. Письма Егорова публикуются впервые по подлинникам, хра
в конце улицы Бурденко (так в советское время называлась улица нящимся в  архиве Лотмана. Авторские права на материалы из
Вески), в доме № 42, принадлежавшем бывшей владелице тартус архива Лотмана принадлежат Эстонскому фонду семиотическо
кой алюминиевой фабрики; она при советской власти покинула го наследия Таллиннского университета.
город, бросив добротный двухэтажный особняк с мансардой. Он Публикаторы выражают признательность всем коллегам, под
достался университету, и в нем устроили пять преподавательских державшим работу замечаниями и поправками, и особую благо
квартир, одну из которых мы получили. Над нами жили лингвис дарность  — старшему библиотекарю Научной библиотеки Тар
ты Смирновы, рядом с  нами  — семья зарубежника А.  Ю.  Трум туского университета Т. К. Шаховской за существенную помощь
мала. А соседкой по улице была жившая с тетушкой дошкольни в текстологической работе.
172 БорисЕгоров(Санкт-Петербург —Таллинн) ТатьянаКузовкина(Таллинн) Ю. М. Лотман — Б. Ф. Егоров. Переписка 1954–1959 гг. 173

1. Б. Ф. Егоров — Ю. М. Лотману <16. 01. 1954; Москва> уговаривал Вас против него. Но ведь и Павел [3] человек достойный
на 200 % той паршивой ½ ставки на заочном отделении (и даже не
Ю<р