Вы находитесь на странице: 1из 120

А.Т.

ХРОЛЕНКО

ВВЕДЕНИЕ В
ЭТНОЛИНГВИСТИКУ
ББК 82+81.0
Х94

Научный редактор — М.А. Бобунова, доктор филологических наук


профессор

Х94 Хроленко А.Т. Введение в этнолингвистику / А.Т. Хроленко. Курск:


Изд–во КГУ, 2012. 120 с.

Книга вводит в науку о языке как источнике информации о традиционной


духовной культуре народа.
Для бакалавров и магистрантов, а также для тех, кто любит народно-
поэтическое слово.

ББК 82+81.0

2
ЭТНОЛИНГВИСТИКА КАК НАУЧНАЯ ДИСЦИПЛИНА

Этнолингвистика – направление в языкознании, изучающее язык в его


отношении к культуре, взаимодействие языковых, этнокультурных и
этнопсихологических факторов в функционировании и эволюции языка. В
более широком понимании этнолингвистика рассматривается как
комплексная дисциплина, изучающая с помощью лингвистических методов
«план содержания» культуры, народной психологии и мифологии
независимо от способов их формального представления (слово, предмет,
обряд и т.л.) [ЛЭС 1990: 597].
Этнолингвистика основывается на понимании того, что язык
консервирует в себе многие архаические элементы мировоззрения,
психологии, культуры, а потому оказывается одним из самых богатых и
надёжных источников реконструкции доисторических, лишённых
документальных письменных свидетельств форм человеческой культуры
[Славянские древности 1995: 5].
Основная задача этнолингвистических исследований – вскрыть
глубинный народный смысл, лежащий за словом, его фоновую ментальность,
реконструировать тот или иной фрагмент концептуальной картины мира,
выявить через язык дух и душу народа, его менталитет, особенности быта,
своеобразие нравов, нормы поведения.
Работы по этнолингвистике ориентируются не на значение слова и не
на строгие структурные описания разных типов семантических отношений, а
на смыл, на интерпретации, переосмысление значения слова и текста. В них
реконструируется традиционная народная культура
Таким образом, этнолингвистика рассматривается как комплексная
дисциплина, изучающая с помощью лингвистических методов «план
содержания» культуры, народной психологии и мифологии независимо от
способов их формального представления (слово, предмет, обряд и т.п.) [ЛЭС
1990: 597]. Эта научная дисциплина изучает язык сквозь призму
человеческого сознания, менталитета, бытового и обрядового поведения,
мифологических представлений и мифопоэтического творчества. В поле
зрения этнолингвистов находятся мифы, ритуалы, народный календарь,
демонология, поверья, стереотипы обыденного и ритуального поведения,
обрядовая лексика и фразеология, ритуальные тексты, символика, системы
метафор и другие формы традиционной духовной культуры этноса.
Предыстория рассматриваемой научной дисциплины восходит
этнолингвистическим идеям И.Г. Гердера и В. Гумбольдта, Ф.И. Буслаева и
А.А. Потебни. Этнолингвистика как направление и как взгляд на язык сквозь
призму духовной культуры народа возникла в первой трети XX в. и связана с
именами американских учёных — этнографа Ф. Боаса и языковеда,
культуролога и этнографа Э. Сепира, изучавших языки, лишённые
письменной традиции, языки и культуру американских индейцев. Идеи
Э. Сепира и Ф. Боаса два десятилетия спустя развил их соотечественник
Б. Уорф. Ряд «язык – литература» он дополнил звеном «норма поведения».
3
Отечественная (шире — славянская) этнолингвистика начинается с
трудов Н.И. Толстого, который полагал, что этнолингвистика может и
должна, подобно компаративистике, члениться по этноязыковым признакам,
что это членение вытекает из самой её сущности, и потому возможно
говорить о перспективах и задачах славянской этнолингвистики как
автономной дисциплине [Толстой 1995: 29].

Книжная полка Толстой Н.И. Некоторые проблемы и перспективы


славянской и общей этнолингвистики // Известия АН
СССР. Серия литературы и языка. Т. 41, № 5. 1982.
С. 397-405.
Толстой Н.И. О предмете этнолингвистики и её роли в
изучении языка и этноса // Ареальные исследования в
языкознании и этнографии (Язык и этнос). Л., 1983.
С. 181-190.

По мнению Н.И. Толстого, этнолингвистика развивается благодаря


двум импульсам. Во-первых, это исследования в области мифологии
славянских, индоевропейских и других народов, изучение древнейших форм
народного религиозного сознания, во многом опирающиеся на данные языка;
во-вторых, семиотика, изучающая принципы организации (структуру) и
функционирование так называемых вторичных знаковых систем и текстов,
обслуживающих культуру [Славянские древности 1995: 5].
Московская этнолингвистическая школа, созданная акад.
Н.И. Толстым в начале семидесятых годов прошлого века, разрабатывает
комплексное направление исследований славянской традиционной ду-
ховной культуры на основе данных языка, фольклора, верований, обрядов
всех славянских народов [Толстая 2006: 8].
Н.И. Толстой дал два определения этнолингвистики – одно узкое:
«Этнолингвистика есть раздел языкознания или — шире — направление в
языкознании, ориентирующее исследователя на рассмотрение соотношения
и связи языка и духовной культуры, языка и народного менталитета, языка
и народного творчества, их взаимозависимости и разных видов их
корреспонденции» [Толстой 1995: 27]. Здесь этнолингвистика понимается
как раздел языкознания и объектом ее считается язык в его
отношении к культуре. «Узкая» этнолингвистика изучает язык как источник
информации о традиционной духовной культуре народа. Основа – материалы
русской ономастики и диалектной лексики. Представитель узкого понимания
этнолингвистики — Е.Л. Березович. «Этнолингвистика изучает
этнокультурную информацию – информацию о мире, которая закреплена в
символической форме, т.е. имеет лингвокультурную маркированность»
[Березович 2006: 9].

Книжная полка Березович Е.Л. Язык и традиционная культура:


Этнолингвистические исследования. – М.: Индрик, 2007.
4
Второе определение — широкое, в котором этнолингвистика
понимается как комплексная дисциплина, предметом изучения которой
является весь «план содержания» культуры, народной психологии и
мифологии независимо от средств и способов их формального воплощения
(слово, предмет, обряд, изображение и т.п.) [Толстой 1995: 39–40].
В дальнейшем в трудах самого Никиты Толстого и его учеников
развивается в большей степени второе, широкое, комплексное направление
исследований. Объектом изучения такой этнолингвистики является уже не
только язык (хотя он признается главным выразителем и хранителем
культурной информации во времени, но и другие формы и субстанции, в
которых выражает себя коллективное сознание, народный менталитет,
сложившаяся в том или ином этносе или вообще социуме «картина мира»,
т.е. восприятие окружающей человека действительности, ее
категоризация и интерпретация. Объектом «широкой» этнолингвистики
становится вся народная культура, все ее виды, жанры и формы –
вербальные (лексика и фразеология, паремиология, фольклорные тексты),
акциональные (обряды), ментальные (верования). Такое понимание
этнолингвистики лежит в основе многих опубликованных и еще не
опубликованных трудов, созданных в Институте славяноведения РАН в
Москве и прежде всего в основе пятитомного коллективного труда —
словаря «Славянские древности», в котором сделана попытка выделить и
истолковать основные семантические единицы «языка культуры», т.е. сами
существенные для культуры смыслы, независимо от того, в какой форме
и в какой субстанции они выражены (в слове или в действии, закреплены
эти смыслы за предметом, за свойством предмета и т.п.). В таком подходе
главное — это понимание «интегральности» культуры, т.е. смыслового
единства всех ее форм и жанров (языка, обряда, верований, народного
искусства), которое обусловлено единой картиной мира воспринимающего и
осмысляющего мир и создающего культуру человека.
Н.И. Толстой и представители его школы указывают на
принципиальное родство и сходство культуры и языка, а потому родство
культуры и языка как двух сходным образом организованных и одинаково
функционирующих знаковых систем позволяет применить к материалу
традиционной духовной культуры концептуальный аппарат и методы
лингвистического исследования, начиная от приемов лингвистической
географии, языковой реконструкции, семантики и синтаксиса и кончая
понятиями и методами лингвистической прагматики, теории речевых актов,
когнитивной лингвистики, концептуального анализа.
Изоморфизм (структурное сходство) языка и культуры Н.И. Толстому
представлялось следующим образом. Литературному языку соответствует
элитарная культура, языковым диалектам — культурные диалекты,
городскому просторечию — «третья» культура, арго — профессиональная
культура и т.д. Между языком и культурой есть и более глубокая
внутренняя двусторонняя связь. С одной стороны, языковые единицы
5
(слова) в контексте культуры часто обладают, помимо общеязыковых
значений, еще и особой, подчас очень богатой культурной семантикой,
которая редко и лишь случайно фиксируется словарями.
На примере нескольких слов можно видеть своеобразие
этнолингвистического подхода к изучению семантики лексемы. Так, в
слове красный этнолингвист обнаруживает те компоненты значения,
которые не фиксируются в толковых словарях, — в свадебном обряде
разных славянских традиций красный цвет символизировал невесту,
красная лента или флаг, красный цвет вина служили знаком «честности»
невесты, сохранившей до брака девственность. Помимо общеизвестных
значений глагола ходить, зафиксированных в толковых словарях,
этнолингвист описывает ритуальное хождение возле созревающих хлебов,
обходы полей с целью магического продуцирования урожая. У слова камень
имеются такие культурно значимые признаки, как крепость, устойчивость,
неподвижность, неподверженность изменениям, «мертвость,
безжизненность» камня т.п., находят языковое выражение в узусе слова и
особенно во фразеологии (ср. выражения как за каменной стеной, каменное
лицо, сердце как камень и т.п.), а в народных представлениях камню
приписывают такие свойства, как способность расти («камни растут»),
которые языком никак не «улавливаются». Этнолингвист размышляет,
скажем, над тем, почему волк, кукушка, верба занимают очень важное
место в системе культурных символов, а прагматически близкие к ним
лиса, дятел, черемуха фактически лишены культурных функций.
Аналогично противопоставление культурного значения бороны, топора,
горшка, с одной стороны, и отсутствие такового у лопаты, молотка, миски
— с другой) [Толстой, Толстая 1995: 9].
Вместе с тем этнолингвисты указывают и на принципиальные
различия между языком и культурой. К ним прежде всего относится неоди-
наковый характер используемых ими знаков. Если знаки естественного
языка (слова, морфемы, грамматические формы и т. д.) являются
специальными языковыми единицами, не имеющими других при-
менений, то культура широко пользуется также и знаками, имеющими и
другие, не специальные значения. Так, в обрядах употребляются
предметы обихода, такие как хлебная лопата, борона или веник. Действия,
входящие в обрядовый текст, также могут быть и обычно бывают не
специально обрядовыми, а вполне практическими, как бег, обход,
выбрасывание, подпрыгивание, сжигание, обливание водой и т. д. Они
приобретают знаковую функцию вторично, в составе обряда, в системе
культурного языка. Значительно меньше в языке культуры знаков,
создающихся специально в культурных целях. Таковы, например, так на-
зываемые ритуальные предметы — свадебное деревце, коровай, венок,
жатвенная «борода», куклы и чучела и т.д.
Знаки языка культуры гетерогенны, т. е. имеют разную природу
и субстанцию даже в пределах одного, например, обрядового, текста. Это
могут быть реалии — вещи, лица, действия, природные объекты и
6
материалы (вода, земля, «дерево», животные). Однако могут быть и
языковые (вербальные) элементы — термины, имена, тексты, а также
изображения, музыкальные формы, танец и т.п.
Этнолингвисты исходят из того, что граница между языковой и
культурной семантикой не является четкой, а потому лингвистический
анализ и языковые показатели оказываются недостаточными для
воссоздания соответствующего образа «картины мира» в полном виде и
требуют «поддержки» со стороны неязыковых данных.
Славянская этнолингвистика представлена не только московской
школой Н.И. Толстого, но и польской — люблинской — школой во главе с
Ежи Бартминским. Польские лингвисты работают над словарем языковых
стереотипов польской народной культуры. Между этими двумя школами
идёт многолетняя дискуссия. Е. Бартминский считает, что все культурные
значения, т.о. верования, представления об элементах внешнего мира и т.д.,
входят в языковую семантику называющих их слов и являются языковыми
стереотипами. Москвичи же исходят из того, что граница между языком и
культурой, сколь бы условной и подвижной он ни была, принципиально
существует, следовательно существуют (или должны существовать)
критерии разграничения языковых и неязыковых значений. Например,
синонимы в языке культуры — единицы, обладающие общим «доминантным»
(символическим) признаком. Степень синонимичности (семантической бли-
зости) может быть различной: в языке она больше, чем в культуре, где
актуален лишь один, доминантный признак как основа символизации.
Для московской школы этнолингвистики характерен особый подход к
фольклорному тексту, который в классическом значении слова (т.е.
вербальный текст) получил прагматическую интерпретацию, т.е. стал
восприниматься в каком-то смысле как обряд, поскольку для его
содержательной интерпретации одинаково важными оказались и
«внутренняя» структура и семантика, и «внешние» обстоятельства его
исполнения (тип исполнителя, время, цель, обрядовый контекст и т.д.).
Однако еще более важной является внутренняя связь фольклорного текста
и обряда на уровне семантики. Фольклорную и этнографическую
составляющую народной культуры объединяет символический язык.
Совершенно особое место по отношению к фольклору и всей
духовной культуре занимает язык. Язык не является частью культуры, но
на протяжении своей истории он аккумулирует в себе культурные смыслы
в значениях слов, во фразеологии, иногда даже в грамматике находят
отражение представления о мире и человеке (ср. популярное в современной
лингвистике понятие «языковая картина мира»); язык служит материалом
культуры и в то же время он является метаязыком культуры,
закрепляющим в вербальных формах смыслы, мотивы и трактовки, оценки
и когнитивные модели концептуализации мира. Наряду с фольклорными
текстами, обрядами, народным искусством, язык правомерно считать одним
из культурных кодов, одном из форм выражения культурной традиции и тем
самым – одним из источников изучения культуры и реконструкции ее
7
древних состояний. Таким образом, язык оказывается третьим
необходимым компонентом народной культуры (наряду с этнографией и
фольклором).
В основе славянской этнолингвистики, наиболее
последовательно развиваемой двумя научными школами — московской и
люблинской, лежит убеждение, что применение лингвистических категорий
и методов к материалу культуры, ее «словарю», «грамматике» и «текстам»
может быть полезным как для фольклора и этнографии, так и особенно для
комплексного, интегрального изучения народной традиции, ее смыслов и
«содержания», в каких бы формах и жанрах они себя ни выражали.
Статус этнолингвистики как научной дисциплины продолжает
обсуждаться, в результате складывается социолингвистическое понимание
этнолингвистики (А.С. Герд) и лингвокультурологическое (А.Т. Хроленко).
Вслед за основополагающими статьями академика Н. И. Толстого
появилось и первое учебное пособие «Введение в этнолингвистику» [Герд
1995], в котором рассматриваются такие лингвистические понятия новой
дисциплины, как типы языковых состояний, языковая политика, этногенез,
моделирование знаний о народной культуре. Автор, профессор А. С. Герд,
предметом этнолингвистики считает язык в его соотношении с этносом и
этнос в его отношении к языку. Этнолингвистика – пограничная дисциплина,
лежащая между языкознанием, этнографией и социологией. Цель
этнолингвистики – показать, как язык в разных формах его существования,
на разных этапах его истории влиял и влияет на историю народа, на
положение того или иного этноса в современном обществе. Объектом
этнолингвистики являются все стороны языка в его устной форме (фольклор,
диалект, городская речь, паремии) и всё многообразие письменных текстов.
Задачей этнолингвистики является анализ пользования языком в различных
языковых ситуациях в разных этносоциальных слоях и группах. Во многих
отношениях социолингвистика и этнолингвистика – это две части единой
дисциплины – этносоциолингвистики. Этнолингвистика рассматривает такие
нелингвистические проблемы, как этногенез, история народа, история
ландшафта, билингвизм, типы языкового состояния, языковая политика,
законы о языке, права человека, языковое планирование [Герд 2003: 124].
Для А.С. Герда разделение этнолингвистики и социолингвистики весьма
условно, поскольку во всех направлениях этнолингвистики, в конечном
счёте, предмет изучения не столько язык, сколько человек [Герд 2003: 125,
131].
По нашему мнению, этнолингвистика призвана исследовать
взаимосвязь явлений конкретного языка (например, русского) с фактами
русской же культуры, изучать все случаи влияния этнической ментальности
на структуру и квантитативные характеристики общенародного языка,
отражения в лексиконе языка фактов истории народа, элементов
материальной, духовной и художественной культуры. Этнолингвистика – это
более высокий уровень лингвокультуроведческого обобщения. Суммируя
факты и идеи «первичных» дисциплин, она призвана выявить механизмы
8
взаимодействия языка и культуры в культурной и языковой деятельности
конкретно рассматриваемого народа как в синхронии, так и в диахронии.
Этнолингвистик, по нашему убеждению, может быть столько, сколько
существует языков и культур, базирующихся на этих языках. Разумеется, они
(этнолингвистики) могут быть частными и сравнительными.
Что же касается лингвокультурологии, то её цель – обобщение всей
информации, накопленной этнолингвистикой (этнолингвистиками) и
входящими в неё (в них) дисциплинами, выявление механизмов
взаимодействия языка и культуры. Этнолингвистика и лингвокультурология
соотносятся так же, как частное и общее языкознание. Этнолингвистика
может быть русской, английской, польской и любой другой, а
лингвокультурология, по нашему убеждению, национальной быть не может.
Лингвокультурология – это философия языка и культуры. Объектом
лингвокультурологии является язык и культура, что и отражено в корнях
сложного термина. В этом плане лингвокультурология занимает место рядом
с языкознанием и наукой (науками) о культуре, отличаясь от них
собственным предметом. Предметом являются фундаментальные вопросы,
связанные с преобразующей стороной связи языка и культуры: изменения
языка и его единиц, обусловленные динамикой культуры, а также
преобразования в структуре и изменения в функционировании культуры,
предопределенные языковой реализацией культурных смыслов [Хроленко
2006: 30–32].

Основная литература по курсу

Бартминский Е. Языковой образ мира: Очерки по этнолингвистике. – М.:


Индрик, 2005.
Белова О.В. Этнокультурные стереотипы в славянской народной традиции.
– М.: Индрик, 2005.
Березович Е.Л. Язык и традиционная культура: Этнолингвистические
исследования. – М.: Индрик, 2007.
Герд А.С. Введение в этнолингвистику: Курс лекций и хрестоматия. – 2-е
изд, испр. – СПб.: СРбГУ, 2005.
Копыленко М.М. Основы этнолингвистики. – Алматы, 1995.
Плотникова А.А. Словари и народная культура: Очерки славянской
лексикографии. – М.: Ин-т славяноведения РАН, 2000.
Славянская этнолингвистика: Библиография / Ин-т славяноведения РАН.
Отдел этнолингвистика и фольклора. – 2-е изд., испр. и доп. – М., 2004.
Славянская этнолингвистика: новые издания (2000-2003) // Живая старина.
– 2004. – № 1. – С. 54-55.
Славянские древности: Этнолингвистический словарь под ред.
Н.И. Толстого. В пяти томах. – М.: Международные отношения, 1995—.
Толстая С.М. Постулаты московской этнолингвистики // Etnolingwistyka.
18. Lublin, 2006. – С. 7-28.

9
Толстой Н.И. Этнолингвистика в кругу гуманитарных дисциплин //
Н.И. Толстой. Язык и народная культура: Очерки по славянской мифологии и
этнолингвистике. М.: Индрик, 1995.

10
РУССКАЯ ЭТНИЧЕСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ
В ФОЛЬКЛОРНО-ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЕ МИРА*

КАРТИНА МИРА КАК ИДЕНТИФИЦИРУЮЩИЙ ПРИЗНАК

Картина мира. Важнейшим идентифицирующим признаком является


картина мира. Понятие «картина мира» возникло в конце XIX — начале
XX в. в рассуждениях физиков, которые имели в виду систему самых общих
физических представлений об устройстве мира. Это система ключевых,
базовых понятий, из которых выводятся научные законы, понятия и т.д.
[Шмелёв 2008: 27]. Картина мира — это нечто среднее между наукой и
философией — обрела статус научной картины мира и определяется как
целостная система представлений о свойствах и закономерностях природы,
возникшая в результате обобщения и синтеза основных естественно-научных
понятий и принципов [Джегутанов 2006: 40]1. Вскоре вслед за понятием
научной картины миры стали возникать представления об иных картинах
мира — мифологической, религиозной, философской, «наивной» и др.
Неслучайно, что «картина мира» становится одним из центральных понятий
многих гуманитарных наук — философии, культурологи, этнографии и др.
Идея картины мира в гуманитарном знании складывается в начале XX
века. Её имел в виду О. Шпенглер, когда в «Закате Европы» писал: «Каждой
культуре свойствен строго индивидуальный способ видеть и познавать
природу, или, что то же, у каждого есть её собственная своеобразная
природа, каковой в том же самом виде не может обладать никакой другой
вид людей. Точно также у каждой культуры, а в пределах отдельной
культуры, с меньшими отличиями, у каждого отдельного человека, есть свой
совершенно особый вид истории…» [Шпенглер 1993: 198].
Картина мира структурирована категориальными,
классификационными схемами. Она, как мозаика, составлена из концептов и
связей между ними, поэтому её иногда называют концептуальной картиной
мира.
Концепт, в понимании воронежской научной школы, — это глобальная
мыслительная единица, представляющая собой квант знания (здесь и далее –
изложение концепции из книги: [Попова, Стернин 1999]). Концепты
идеальны и кодируются в сознании единицами универсального предметного
кода, в основе которых лежат индивидуальные чувственные образы,
формирующиеся на базе личного чувственного опыта человека. Образы
конкретны, однако они могут абстрагироваться и из чувственного
*
В этой главе использован эмпирический материал из совместных с О.А. Петренко и
К.Г. Завалишиной публикаций.
1
Что касается терминологического статуса словосочетания картина мира, то оно
характеризуется то как красивая метафора, стремящаяся стать термином, то как ключевое
слово культуры. Кажется, что часто используемая аббревиатура КМ (или ЯКМ ближе
всего к обретению статуса термина.
11
превращаются в образ мыслительный. Многие концепты, если не все,
сохраняют свою чувственную природу, например, концепты, представленные
словами кислый, сладкий, гладкий, окурок, яма, ложка, стол, стул и под. У
концепта, в отличие от понятия, нет чёткой структуры, жёсткой
последовательности и взаиморасположения слоёв.
По содержанию концепты подразделяются на (1) представляение
(мыслительная картинка) – яблоко, груша, холод, кислый, красный,
шершавый, жара и др.; (2) схема – концепт, представленный некоторой
обобщённой пространственно-графической или контурной схемой:
схематический образ человка, дерева и т. п.; (3) понятие – концепт, который
состоит из наиболее общих, существенных признаков предмета или явления,
результат из рационального отражения и осмысления: квадрат –
прямоугольник с равными сторонами; (4) фрейм – мыслимый в целостности
его составных частей многокомпонентный концепт, объёмное представление,
некоторая совокупность: магазин, стадион, больница и др.; (5) сценарий –
последовательность эпизодов во времени: посещение ресторана, поездка в
другой город, драка, экскурсия; (6) гештальт – комплексная, целостная
функциональная структура, упорядочивающая многообразие отдельных
явлений в сознании: школа, любовь и др.
Концептуальные признаки выявляются через семантику языка.
Значения слов, фразеосочетаний, схем предложений, текстов служат
источником знаний о содержании тех или иных концептов. Концепты
репрезентируются словами, однако вся совокупность речевых средств не даёт
полной картины концепта. Слово своим значением в языке представляет
лишь часть концепта, отсюда необходимость синонимии слова, потребность
в текстах, совокупно раскрывающих содержимое концепта. «Муки слова»,
черновики, саморедактирование и литературное редактирование – следствие
ограниченности языковых средств для вербализации концепта. Отсюда
вывод о том, что словотворчество, речетворчество и художественное
творчество – вечное право и обязанность человека.
Возможны случаи, когда концепт есть, а лексема для его вербализации
отсутствует. Это называется лакуной (в русском языке есть молодожёны, но
нет *старожёны). Существуют иллогизмы – отсутствие лексем и семем при
наличии концепта, обусловленное отсутствием потребности в предмете (есть
кролиководы, но нет лексем для специалистов по разведению носорогов).
Этническое сообщество подвергает образ определенной
стандартизации, в результате чего концепты становятся
общенациональными, групповыми или личными. Совокупность концептов в
коллективном сознании этноса стали называть концептосферой. Концепты
обладают национальной спецификой. Национальная концептосфера – это
совокупность категоризованных, обработанных, стандартизованных
концептов в сознании народа. Ряд концептов присущ одному этносу, а
потому возможна безэквивалентная (непереводимая) лексика (например,
смекалка, быт, очередник, земляк и др.). Однако значительная часть

12
концептосфер различных этносов совпадает, отсюда возможность перевода с
одного языка на другой.
Вербализация, языковая репрезентация, языковое представление
концепта средствами лексем, фразем, высказываний – предмет когнитивной
лингвистики, которой интересно, какие стороны, слои, компоненты концепта
вошли в семантическое пространство языка, как они его категоризуют, в
каких участках системы конкретного языка обнаруживается исследуемый
концепт. Цель – представить в упорядоченном виде и комплексно описать
участок системы языка, вербализующий данный концепт.
Итак, концепты реализуются прежде всего с помощью лексем. В итоге
и возникает языковая картина мира. «Языковая картина мира – это
выработанное многовековым опытом народа и осуществляемое средствами
языковых номинаций изображение всего существующего как целостного и
многочастного мира, в своем строении и в осмысляемых языком связях своих
частей представляющего, во-первых, человека, его материальную и
духовную жизнедеятельность и, во-вторых, всё то, что его окружает:
пространство и время, живую и неживую природу, область созданных
человеком мифов и социум» [Шведова 1999: 15]. По мнению
Н.Ю. Шведовой, языковая картина мира трёхмерна, поскольку она включает
в себя: «а) её собственно «изобразительное полотно», представляемое
классами именующих единиц; б) сеть языковых смыслов, охватывающих это
полотно и понятийно связующих его участие, и в) сеть смыслов
квалифицирующих, свободно передвигающихся по всему такому
пространству и способных устремляться к разным его единицам и их
множествам» [Там же: 15].
Понятие «языковая картина мира» имеет несколько терминологических
реализаций («языковой промежуточный мир», «языковая организация мира»,
«языковая картина мира», «языковая модель мира» и др.). Чаще других
используется языковая картина мира.
Логичен вопрос о генезисе языковой картины мира в сознании каждого
носителя данного языка. На первый взгляд, кажется, что она складывается у
человека постепенно по мере обретения житейского опыта и освоения языка.
Как считает французский философ, теоретик языка Ж. Деррида (род. 1930), с
детства человек не рассуждая усваивает названия предметов и одновременно
– систему отношений, некоторые акценты, определяющие представления,
например, о вежливости, о мужском и женском, о национальных
стереотипах, т. е. фактически все исходные постулаты, определяющие
картину мира, которые «контрабандным образом» протаскиваются в
языковых выражениях (см.: [Вайнштейн 1992: 51]).
Однако есть и противоположные суждения о картине мира как
феномене врождённом. По мнению Дж. Макинтайра из Европейской
лаборатории прикладных нейронаук, который исследовал «интуитивные»
физические знания, характерные даже для несведущих в науке людей,
эксперимент подтверждает идею о том, что мозг основывается не столько на
непосредственных наблюдениях, сколько на внутренней модели физического
13
мира, которую и используют для предсказания «поведения» окружающих нас
предметов [Поиск. – 2001. – № 27. – С. 15].
Учёные из Федеральной политехнической школы Лозанны,
работающие над компьютерным моделированием коры головного мозга,
сделали ряд важных открытый, связанных с физиологией нервной системы.
Так, учёные идентифицировали в коре головного мозга крыс нейронные
кластеры, отвечающие за врождённые знания. Предполагают, что эти
кластеры могут быть связаны с базовыми представлениями о физических
закономерностях окружающего мира и что индивидуальный опыт не
возникает на пустом месте, а опирается на врождённую картину мира,
закодированную в нейронах. Высказывается предположение, что все люди
обладают одинаковыми исходными представлениями о физической
реальности, поверх которых память человека достраивает уточнения,
полученные с индивидуальным опытом [http://pozitivchik.info/2011/03/v-
nejronax-zakodirovana-vrozhdyonnaya-kartina-mira/ Вхождение: 17.12.2012]
Картина мира рождена потребностью человека в наглядном
представлении о мире. Полагают, что картина мира – это синтетическое
панорамное представление о конкретной действительности и о месте каждого
конкретного человека в ней.
Если принять во внимание идею врождённости картины мира, то
можно говорить о «матрёшечном» характере этого феномена: картина мира
индивида → картина мира малой группы (семьи) → картина мира
социальной группы → картина мира этноса. Отсюда правомерность таких
объектов филологического исследования, как картина мира в ранней лирике
Георгия Иванова [Варакина 2008] или вербально-образная картина мира в
«римском цикле» А.Н. Майкова [Грязнова 2011].. Вспомним, что русский
поэт А. Белый в самом начале XX в. убедительно показал наличие
индивидуальной картины мира у Пушкина, Баратынского и Тютчева. У этих
поэтов небо разное: пушкинский «небосвод» (синий, дальний), тютчевская
«благосклонная твердь», у Баратынского небо «родное», «живое»,
«облачное». Пушкин скажет: «Небосвод дальний блещет»; Тютчев:
«Пламенно твердь глядит»; Баратынский – «облачно небо родное» [Белый
1983].
Языковая картина мира тесно связана с такими характеристиками
человека, как ментальность, мировоззрение и культура.
Понятия «ментальность» и «картина мира» разграничиваются по
степени осознанности: «картина мира» – осознанное представление, а
«ментальность» сознанием не рефлексируется. И тем не менее о своеобразии
менталитета судят по специфике картины мира. Высказывается
предположение, что языковые картины мира — это производные
национальных менталитетов [Корнилов 2011].
«Картина мира» – в отличие от мировоззрения – совокупность
мировоззренческих знаний о мире, «совокупность предметного содержания,
которым обладает человек» (К. Ясперс).

14
Через «картину мира» ментальность связана с культурой. Наивная
картина мира носителей данного языка отражается структурой смыслов слов
и определяется культурой и ментальностью эпохи, местом человека в
социальном пространстве, его самоидентификацией в качестве «Я» и в
качестве «Мы» [Фрумкина 1999: 8].
Полагают, что основной единицей ментальности является концепт
данной культуры, реализуемый в границах словесного знака в частности и
языка в целом и предстающий в содержательных формах как образ, как
понятие и как символ [Никитина 1999]. Разрабатывается также идея профиля
картины мира, или «картинок мира» [Шведова 1999: 5]. Например,
фольклорная культурно-языковая картина мира в пределах различных
народно-поэтических жанров может представать в виде «картинок мира» при
одной культурной модели.
По аналогии с дефиницией «языковая картина мира» предлагают
«вербально-образную картину мира», под которой понимают сложившуюся в
рамках литературного направления или творчества одного автора систему
образов и представлений, изображающих вымышленную реальность.
Концептуализация этой системы закрепляется комплексом языковых средств
различных уровней и отношений между ними (см. например: [Грязнова
2011])
Идея языковой картины мира носит эвристический характер. Так,
комплексный анализ древнеанглийских лексических единиц, называющих
пахотное поле, даёт возможность наглядно представить, какую важную роль
в хозяйственной деятельности англосаксов играло поле, которое засевалось
(32 названия), менее значительна роль поля под паром (7 названий) и ещё
меньше сжатое поле (2 названия). Выясняется, что культ поля к англосаксам
перешёл от древних германцев и индоевропейцев [Хопияйнен 2000: 331].
Становится очевидным, что исследование отдельных языковых и
речевых единиц в плане выявления этнически своеобразного в языке весьма
ограничено. Сегодня невозможно понять, почему Гомер называет море
«винным», и трудно объяснить, почему невозможно перевести на
французский язык английское слово humour [Гурина 1998: 408].
Нужен «тотальный», системный подход к решению поставленной
проблемы. Необходимо изучение целых языковых полей, соответствующих
фрагментам картины мира. Дом, как показали участники
этнолингвистической конференции «Дом в языке и культуре» (Польша,
Щецин, март 1995), является весьма важным элементом культуры, языка и
литературных текстов. В докладе на тему «Дом в польской и английской
фразеологии» было показано, как много общего в структуре польских и
английских фразеологизмов и паремий на эту тему [Плотникова, Усачёва
1996: 63]. А. Д. Шмелёв, например, полагает, что весьма перспективно
сопоставление «русской картины мира», вырисовывающейся в результате
семантического анализа русских лексем, с данными этнопсихологии. Такое
сопоставление уточнит выводы, сделанные в рамках как той, так и другой
науки [Шмелёв 1995: 169].
15
Реализуя проект «Русская языковая модель мира: Материалы к
словарю», А. Д. Шмелёв предварительные итоги обобщил в недавней
публикации «Русская языковая картина мира» [Шмелёв 2010]. Под русской
языковой картиной мира автор понимает совокупность представлений об
устройстве мира, которые говорящими на русском языке воспринимаются
как сами собой разумеющимися. Эти представления в неявном виде входят в
значения русским слов и выражений [Там же: 16]. Акцент в работе делается
на исследовательской целесообразности сопоставления разных языковых
концептуализаций мира, в результате чего обнаруживаются весьма
нетривиальные расхождения между концептуализациями. Один из
конкретных результатов сопоставления — формирование списка ключевых
слов — знаков уникальности каждой из концептуализаций. Для русской
языковой картины мира этот список выглядит следующим образом — авось,
удаль, тоска, надрыв, воля, простор, даль, ширь, приволье, раздолье,
добраться, выбраться, разлука, неприкаянный, задушевность, совестно,
обидно, пошлость [Там же: 23]. Это то, что обычно называется
непереводимыми на другой язык словами. Непереводимость лексем связана с
наличием в их семантической структуре неявных смыслов, обнаружение
которых требует детального семантического анализа. Сказанное
демонстрируется на сопоставлении русских слов простор, приволье, раздолье
или уют [Там же: 26, 30].
Интересны процессы взаимодействия различных языковых картин
мира в случаях заимствования слов (и концептов, вербализованных этими
словами). Так, польское слово honor ‘жертвенность и чувство собственного
достоинства, не позволяющее унижаться и отступать от собственных
принципов ради выгоды или избавления от опасностей’ становится русским
словом гонор ‘высокомерие, надменность, отсутствие подлинного смирения’
и входит в синонимический ряд: спесь, кичливость, самоуверенность,
самомнение и др. Французское слово courage ‘отвага, храбрость, мужество,
бодрость’ стало русским просторечным словом кураж ‘Задор, смелость,
развязность’. Другое французское слово aventure ‘приключение’
превратилось в авантюру ‘рискованное предприятие, предпринятое в
надежде на случайный успех’ [Там же: 33].
В понятии «картина мира» видят не только онтологические основания,
но и исследовательские, операционные возможности. Так, Н.Н. Моисеев
рассматривал картину мира как удобный и необходимый приём
исследователя, определяющего направление, стратегию и тактику поиска и
переработки информации. «Любой исследователь, даже если он не отдаёт
себя в этом отчёта, стремится создать некую системную конструкцию с
логически связанными звеньями, которую я и называю «картиной мира». С
ней легче работать, выбирать и оправдывать направления исследований, с
ней легче жить и искать ответы на непрерывно возникающие вопросы. Вот
почему без таких «замыкающих гипотез», позволяющих нарисовать, прежде
всего для себя, общее представление об окружающем, исследователю просто
очень трудно вести работу» [Моисеев 1992: 29]. Картина мира – это ещё не
16
мировоззрение, это лишь чертеж, важный для учёного, исследователя,
вероятно, даже важнейший шаг к формированию мировоззрения и
программы его деятельности [Моисеев 1998: 36]. Содержание картины
обусловливает способ видения мира, влияет на формирование
социокультурных, этических, методологических и логических норм научного
исследования [Джегутанов и др. 2006: 41]. Даже самая строгая из
гуманитарных наук — лингвистика — и та берёт в качестве
методологического приёма идею картины мира, и это позволяет увидеть то,
что раньше не замечалось (см. например: [Яковлева 1995]). Так что в нашем
случае «языковая картина мира» не только объект исследования, но и
исследовательский инструмент.
Далее рассмотрим фрагменты фольклорно-языковой картины мира,
явленной в народно-песенной традиции русских, немцев и англичан. Анализу
подверглись четыре концептосферы — «цвет», «фауна (птицы)», «словесный
потрет» и «практики тела».

17
ЦВЕТ КАК ЭТНИЧЕСКИЙ ИДЕНТИФИКАТОР
В ФОЛЬКЛОРНО-ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЕ МИРА

Природа цвета — одна из интереснейших научных проблем с более


чем двухсотлетней историей. К ней неравнодушны представители как
естественных, так и общественных наук. Физиологи, например,
полагают, что только человеческий глаз способен выделить «цветовую
волну». С конца XVIII в. бытует мнение, что человек в действительности
видит лишь световые лучи, соответствующие трём цветам — синему,
зелёному и красному, а все другие участки спектра — результат
способности мозга комбинировать эти три цвета. Генетики доказывают,
что за цветовое зрение отвечают специальные, пигментные гены.
Правда, количество таких генов называется разное — от трёх до десяти.
Набор генов для каждого человека индивидуально, а потому люди
обладают способностью различать оттенки цвета с различной степенью
тонкости.
Нейрофизиологи считают, что дифференциация цветов базируется
на трёх функционирующих системах — понятия о цветах; слова,
выражающие эти понятия; связь между понятиями и словами. Эти
системы создают основания для различий в культурах.
Автор оригинальной концепции вакуума В.В. Налимов полагал, что
психологическое восприятие монохроматического цвета, полученного при
спектральном разложении белого цвета, условно можно рассматривать как
персонализируемый цветовой вакуум. Осознавание монохроматических
цветов, по Налимову, задано изначально, и оно фундаментально, поскольку
на нем базируется все многообразие цветового восприятия — где бы мы ни
наблюдали их: в природе или в творчестве художников [Налимов 1993: 59].
В цвете, помимо физической составляющей, наличествует и
культурно-антропологическая составляющая. "Цвета побуждают нас
философствовать, — замечает выдающийся философ XX века
Л. Витгенштейн. — Этим, может быть, и объясняется приверженность Гете к
учению о цвете" [Витгенштейн 1994: 472]. Культурные ассоциации и
этнические реакции на тот или иной цвет различны. Так, 'красное' в США
— опасность, во Франции — аристократия, в Египте — смерть, в
Индии — жизнь и творчество, в Японии — гнев и опасность, в Китае
— счастье; 'голубое' в США — мужественность, во Франции — свобода
и мир, в Египте — вера, добродетель и истина, в Японии — подлость,
в Китае — небо и облака; 'зеленое' в США — безопасность, во
Франции — преступление, в Египте — плодородие и сила, в Индии —
плодородие и процветание, в Японии — будущее, юность и энергия, в
Китае — династия Мин, небо и облака; 'желтое' .в США — трусость,
во Франции — временность, в Египте – счастье и процветание, в Индии
— успех, в Японии — грация и благородство, в Китае — рождение,
богатство и власть; 'белое' в США — чистота, во Франции —
нейтральность, в Египте — радость, в Индии — смерть и чистота, в
18
Японии — смерть, в Китае — смерть и чистота. Оказывается, что эти
культурные различия в реакциях на цвет настолько важны, что их
приходится учитывать при конструировании экранов компьютеров,
предназначенных для использования в различных обществах Запада и
Востока [Апресян 1995: 38].
Л. Витгенштейну принадлежит парадоксальное утверждение, что
предметы сами по себе бесцветны. Этот тезис можно развить далее так:
предметы окрашены культурой, и окрашивание это осуществлялось
чрезвычайно медленно. Человек не сразу открыл цвета. Я.Я. Рогинский в
работе "Об истоках возникновения искусства" показывает, что в языках
Западной Африки, например, наличествует всего три термина цвета: 'черное',
'белое', 'красное'. Там о темно-синем небе говорят 'черное', а о светло-
голубом — 'белое'. Австралийцы племени аранта 'си нее', 'зеленое',
'желтое' обозначают одним словом [Рогинский 1982: 32].
Не кажется преувеличенным мнение специалиста: «…Цвет
представляет собой самый капризный и прихотливый параметр изображения.
<…> Наше знание о цвете на протяжении всей истории искусства опирается,
главным образом, на косвенную информацию, на разного рода догадки,
домыслы и предположения [Арнхейм 1994: 228].
Культуры различаются особенностями использования цветов.
О. Шпенглер отмечал, что в цветовой палитре античной культуры было
четыре цвета — жёлтый, красный, белый и чёрный. Европейское
искусство прибавило «холодные» цвета — голубой и зелёный. Эти два
цвета — краски не предметов, а атмосферы. Они уничтожают телесность
и создают впечатление шири, дали, безграничности. Это цвета уединения,
заботливости, связанности настоящего момента с прошедшим и будущим,
судьбы, "имманентного предопределения вселенной". 'Желтое' и
'красное', по Шпенглеру, цвета "популяр ные", цвета народных масс,
детей и дикарей. Коричневый цвет характеризовался автором концепции
как краска души, настроенной исторически [Шпенглер 1993: 331–339].
Идея постепенного «окрашивания» человеком окружающего мира
легла в основу теории, согласно которой порядок появления базовых
цветообозначений в языках закономерен и может рассматриваться как
своеобразная универсалия. Американские учёные Б. Берлин и П. Кей на
материале 98 языков сформулировали гипотезу: культуры и языки от
примитивного состояния до предельной развитости проходят семь
этапов. На первом этапе культуры различают только 'белое' и 'черное'.
На втором этапе осознается 'красное'. Кстати, новорожденный
сначала учится отличать 'темное' от 'светлого', а затем воспринимает
'красное'. Третий этап приносит восприятие 'зеленого', четвер тый —
'желтого', пятый — 'синего', шестой — 'коричневого'. На последнем —
седьмом — этапе в культуру входят имена цветов 'серый', 'розовый',
'оранжевый' и 'фиолетовый' [Berlin, Kay 1969]. Эта теория была
воспринята весьма критически, однако связь цветового и этнического

19
перечёркнута не была. Более того, восприятие цвета может рассматриваться
как элемент этнической идентификации.
Складывается впечатление, что гипотеза . «цветового языка»
подтверждается примерами использования цветообозначений в
мифологических, фольклорных и литературных текстах. Примером может
служить концепт «жёлтый»*. В своё время наше внимание привлекла заметка
Ф.Д. Климчука в американском журнале Palaeoslavica «Волосы жёлтые
(русые)», в которой сообщалось о том, что в старинных песнях
Дрогичинского района Брестской области Беларуси русые волосы
называются жёлтыми. Автор поставил вопрос о выделении «ареала или
очага, где русые волосы именуются жёлтыми и этот цвет волос считается
наиболее красивым, наиболее модным» [Климчук 2007: 347].
Ранее аналогичный вопрос возник у курских лингвофольклористов,
составлявших «Словарь языка русского фольклора: Лексика былины»
(Курск, 2006), когда они столкнулись с тем фактом, что в онежских былинах,
записанных А.Ф. Гильфердингом, кудри определяются как жёлтые.
Сопоставление онежских былин с эпическими текстами, записанными в
других регионах, показало, что эпитетосочетание желтые кудри —
принадлежность исключительно былинной речи Русского Севера, в
частности бывшей Олонецкой губернии. В западносибирских эпических
текстах из сборника Кирша Данилова прилагательное желтый связано
только с существительным песок. Единичен случай типа: «Сидят тут два
сизыя голубя Над тем окошечком косящетым, Цалуются оне, милуются,
Желты носами обнимаются» (КД. 42, 20). В собрании Кирши Данилова кудри
всегда черные. В южносибирских былинах определение желтый тоже связа-
но с существительным песок, а кудри — черные. Просмотр былинных
текстов Сибири и Дальнего Востока удостоверил, что желтых кудрей в них
нет. В былинах Русского Устья кудри вообще без эпитета, видимо, потому
что это существительное входит в конструкцию «на буйной голове кудри
дубровушкой шумят».
В статье «Жёлтый в русских былинных текстах» [Хроленко 1997] был
сделан вывод, что желтые кудри — принадлежность олонецкого
«фольклорного диалекта». Западно– и южносибирские тексты
территориальную дифференциацию в употреблении лексемы желтый
обнаруживают исключительно в наличии/отсутствии сопряженных определе-
ний: в западносибирских былинах желтый другими определениями не
дополняется, а в текстах южносибирских используются атрибутивные ряды
типа: [пески] желты скатны; желты мелкие.
Эпитетосочетание желтые кудри на Русском Севере устойчиво, оно
сохраняется и в мезенских записях былин XX в. В этих же былинах
появляется сочетание желтое сукно, которого в эпических текстах других

*
Последующий фрагмент о жёлтом цвете был опубликован в американском журнале
Palaeoslavica [Хроленко 2008].
20
регионов нет: «Пролетает, проезжает да доброй молодец Он по тем же
Добрыниным желтым сукнам» (Мез. № 205, 46).
Словосочетание жёлтые кудри В.И. Даль квалифицировал как
олонецкое. Ср.: Ол., о человеке. Светлорусый [Даль: 1: 530]. Составители
«Словаря русских народных говоров» [СРНГ: 9: 116] значение желтый в
словосочетании желтые кудри толкуют как 'русый, светлорусый (о цвете
волос)' с пометой «Онеж., Арх. Печор., Пск.». Иллюстрация – из онежской
былины в записи А.Ф. Гильфердинга: «Брал он Соловья Рахметова, Брал
Илья да за желты кудри».
Однако заметим, что прилагательное русый в онежских былинах тоже
используется. Выбор желтый или русый зависит от определяемого
существительного — кудри или коса. По Далю, в песнях кудри — это волосы
молодеческие [Даль: 2: 211]. В онежских былинах мужские персонажи
обладают желтыми кудрями вне зависимости от этнической принадлежности
— и славяне, и татары, и представители иных этносов: «Брал татарина за
желты кудри» (Гильф. 2, № 144, 106); «А фатил короля за желты кудри»
(Гильф. 1, №65, 291); «Оттаскаю змея царя Калина, За его-ль-то за
кудерышка да жолтые» (Гильф. 3, № 296, 21).
Волос в онежских былинах — принадлежность женщин: «У жонки е
волос долог, да ум короток» (Гильф. 1, №33, 212). Во всех онежских былинах
волос только дважды определяется как желтый. Оба эти случая
зафиксированы в Кижах: «Привязал он желтыма волосочкамы Ко тым
стремянам да лошадиныим» (Гильф. 2, № 99, 45) — речь идет о голове
поверженного Тугарина.
Волосом желта, и умом сверстна (Гильф. 2, № 139,35) — это формула,
характеризующая идеальную суженую, о которой мечтает князь Владимир. В
этой формуле оценочное созначение в прилагательном желтый проступает
весьма отчетливо: желтизна волос как признак достижения высшей степени
зрелости, внешнего совершенства (внутреннего — «умом сверстна»). Близок
к этому единственный в собрании Гильфердинга пример композита желто-
русый: «Сидит-то девица да причитывает И ко своей-то косы да желто-русые:
«И моя-то коса да желто-русая, Плетена у родители у матушки» (Гильф. 3, №
288, 22). Обратим также внимание на то, что прилагательное желтый
вступает в ассоциативные связи с прилагательным белый, ставшим
универсальным знаком оценки: «Не белой горох рассыпается, Чурилковы
желты кудри валяются» (Гильф. 3, № 309, 121). Желтые кудри
ассоциируются также с белой грудью, белым лицом и белыми руками.
В «Словаре русских народных говоров» зафиксировано немало слов с
корнем желт–, в котором чаще всего актуализируется цветовое значение.
Это названия растений, живых существ, одежды, почв, льда и проч.
Желтизна — признак ряда болезней, отсюда ряд народных медицинских
терминов с этим корнем. Однако среди слов с корнем желт– мы найдем
примеры, когда цветовое становится символичным. Например, желтенький
'полный трудностей, лишений' [СРНГ: 9: 111]. Переносное значение
проступает и в слове желтоглазый 'до революции — насмешливое прозвище
21
легкового извозчика из приезжающих на зимний промысел в Петербург'
[СРНГ: 9: 112]2.
В былине желтым является песок, кудри (волоса, коса), в песне —
песок, иволга, цвет. Желтый песок — общефольклорное эпитетосочетание с
весьма сложной семантикой. В ней проступает мотив захоронения. Сыпучий
желтый песок ассоциируется с сырой землей. Желтая иволга и желтый цвет
(даже на яблоне) — вестники печали.
В английском песенном фольклоре (Sharp's Collection of English Folk Songs.
London, 1974. Vol. I) мотив захоронения в семантике прилагательного yellow
'желтый' более отчетлив. Из восьми случаев употребления рассматриваемого
эпитета в текстах из этого собрания пять относятся к существительному
coffin 'гроб'. В некоторых примерах yellow с существительным coffin связано
через существительное gold 'золото' — материал, из которого сделан гроб,
или через глагол to edge 'окаймлять': «A coffin shall shine yellow» (Sh. 6A);
«For she shall have a coffin of gold shining yellow» (Sh. 6E); «I will have the
coffin made for my love And I'll edge it all with yellow» (Sh. 6C). Логично
предположить, что желтый и yellow в рамках европейской традиционной
культуры обладают семами 'беда, печаль, смерть" и в силу этого се-
мантически весьма близки.
Что касается русской народной лирики, то в южнорусских (курских) песнях,
по данным нашего словаря [Бобунова, Хроленко 2007], жёлтых кудрей, равно
как волос или кос нет вовсе. В северных же (архангельских) песенных
текстах такие кудри иногда встречаются. Ср. словарные статьи «Жёлтый»
архангельского и курского конкордансов.
Архангельск: Жёлтый 7. Из-за этой из-за ленты изсушила молодца,
Присушила желты кудри ко буйной голове…<3,457>; Дунай речка не
примат, Ко бережку прибиват, Ко бережку ко круту, Ко желтому ко песку, Ко
серому камешку <3,475>; Чистаго желтаго шелку, Желтыя кудри завивались
<4,68>; Что желты пески разсыплются, Быстры реченьки разольются, У
молодца кудри разовьются <4,186>; На головке черна шляпа Со алой со
лентой, Что со алою со лентой, С желтым позументом <5,281>; Призакроют
очи ясны что желтым мелким песком…<5,524> [Бобунова, Хроленко 2008:
85].
Курск: Жёлтенький 1. На желтеньком на сыпученьком было на
песочке, Стояла ль там нова темная-темная темница <6,483>; Жёлтый 2.
Соловей гнездо совивает, Желтая иволга разоряет <4,91>; Чтобы нам на
бережку покупаться И желтаго песку позобаться! <6,210> [Бобунова,
Хроленко 2007: 69].

2
Предполагают, что основные цвета у носителей русского языка устойчиво
связаны с когнитивными процессами, что отчетливо проявляется в словообразовании
(особенно в диалектном), где, по данным Т. И. Вендиной, черное ассоциируется с
наименованием птиц, красное – с рыбой, зеленое – с молодостью, а желтое – с болезнью
[Вендина 1998].

22
Среди базовых имен цветов, склонных к символизации, 'желтый'
занимает особое место как атрибут, обладающий и положительной, и от-
рицательной символикой.
Обратимся к «Энциклопедии знаков и символов» Джона Фоли. Жёлтый
– цвет Солнца и лета; в алхимии золото считалось застывшим солнечным
светом <…> жёлтый часто символизирует славу и божественную власть. В
греческой мифологии жёлтый является атрибутом Аполлона, солнечного
бога, а также священным цветом Зевса, правителя Земли и Небес. В Китае
жёлтый является цветом императора; во времена династии Цин, последней
правящей династии (1644–1911), только император имел право носить
одежду жёлтого цвета. В Индии новобрачная покрывает свои руки жёлтым
для того, чтобы обозначить то счастье и единство, которые она ожидает.
Однако жёлтый цвет имеет и противоположное трактование, как цвет
предательства, ревности, трусливости и лжи. Во Франции это был цвет
рогоносцев; кое-где в средневековой Европе до 16 века двери домой
уголовных преступников и предателей измазывали жёлтой краской; в
церковном искусстве Каин и Иуда Искариот обычно изображались с
жёлтыми бородами. В некоторых христианских странах евреев изображали в
жёлтых одеждах, поскольку они «предали Иисуса»; во время второй мировой
войны в странах, оккупированных нацистами, евреям предписывалось носить
повязки с жёлтой звездой, «повязки позора». Еретики, осуждённые
испанской инквизицией, сжигались облачёнными в жёлтые одежды, что
символизировало их измену Богу <…> Жёлтый также – цвет болезни.
Жёлтый флаг, или «Йеллоу Джек», означал, что на борту есть инфекционные
больные, или карантин <…> Жёлтый также является международно
признанным цветом, используемым для мер безопасности <…> В правилах
дорожного движения жёлтый является предупредительным сигналом, в
футболе жёлтая карточка также обозначает «предупреждение» <…> согласно
Книге китайских символов, «женщиной жёлтого цвета» называется
сохраняющая девственность. В геральдике жёлтым цветом обозначается
золото, которое носит название ор; на чёрно-белых изображениях его
отмечают точками [Фоли 1997: 433-438].
В традиционной культуре монголов желтый цвет — символ любви,
симпатии, милосердия [Жуковская 1988: 162]. Во всех фольклорных жанрах
гагаузов среди излюбленных персонажей — змея желтого цвета. В этом
цвете усматривается связь змеи с солнцем [Дурбайло 1990]. В ламаистской
мифологии гора в форме пирамиды имеет северную сторону желтого цвета,
что объясняют почитанием солнца, его лучей. Индейцы навахо верят, что
желтые, или западные, горы приносят сияющий солнечный свет [Мифы 1987:
1: 312].
В мифологии тюркских народов албасты, злой демон, связанный с
водной стихией, зовётся сары кыз ‘жёлтая дева’, сары чэч ‘желтоволосая
дева’ и представляется в облике уродливой женщины с длинными
распущенными светлыми волосами и такими длинными грудями, что она

23
закидывает их за спину [Мифы 1987: 1: 58]. Отмечена и сары цац (букв.
‘желтоволосая’) – представительница низших духов [Мифы 1987: 1: 173].
В журнале «Наука и жизнь» встретилась заметка А. Никифорова
«Саратов, Сарыагач, Саркел», в которой автор обращает внимание на то, как
много географических названий, начинающихся инициалью Сар, Сара,
Сары, сохранилось на обширной территории страны, где когда-то кочевали
или проживали тюркские народы. Обычно тюркское слово сары переводят
как прилагательное жёлтый. Однако автор полагает, что у слова имелся
иной смысл, ныне забытый. Обратившись к одному из древнейших тюркских
языков – чувашскому, – сохранившему многие архаичные черты языка
предков, ныне утраченные в других тюркских языках, указал на то, что
чуваши слово сар(а) употребляют для обозначения всего светлого,
красивого. Напрашивается аналогия с русским словом красный в его
исконном, не-цветовом значении. Красная девица по-чувашски – сар хер,
красное солнышко – сар хевел, красные ворота – сар хапха, красная рыба –
сара пула. Сар(а) в чувашском фольклоре означает также ‘добрый,
благородный’. Сказочную страну благоденствия чуваши называют сара кун
сершыве ‘страна жёлтого дня’ или сар санталак ‘жёлтый мир’. В семантике
слова сары просматривается значение ‘святой, священный’, а потому
возможно, что Саратов – вовсе не желтая, а святая или священная гора
[Никифоров 1993].
Наблюдения автора заметки совпадают со сведениями, содержащимися
на государственном интернет-сайте Чувашии. На странице «Символика
Чувашской республики: герб и флаг» отмечается, что верхняя часть флага
окрашена в жёлтый цвет, который, как принято в народной традиции,
считается наиболее благородным и возвышенным. Жёлтое поле флага
обозначает сара хевел – пространство под солнцем, населяемое чувашами.
Цвета государственного герба – жёлтый (золотой) и пурпуровый (сандалово-
красный) – традиционные цвета чувашского народа. В геральдическом
описании подчёркивается, что жёлтый (сара) цвет в чувашском фольклоре
наделён понятием самого красивого цвета, олицетворяющего всё самое
прекрасное и светлое.
Ещё одно наблюдение. Древний тюркский народ – волжские булгары –
в эпоху великого переселения народов, двигаясь на запад, «пронизали»
восточнославянское пространство и вышли на Балканы уже народом
славянским. Любопытен факт, что эпитет «жёлтый» в болгарском фольклоре
весьма частотен и обладает широкой сочетаемостью. Об этом
свидетельствует словарь эпитетов болгарской народной песни, составленный
Марианой Ев. Дабевой [Дабева 1939].
Показательной для этничевского мировидения является вербализация
концепта «белый» в русских диалектных и фольклорных текстах.
Обратившись к «Словарю русских народных говоров» (СРНГ),
обнаруживаем 143 сложных слова с корнем бел–. Заметно, как охотно
русский человек, называя то или иное явление флоры и фауны, опирался на
этот цвет, что объясняет повышенную частотность прилагательного белый в
24
русском языке в сравнении с другими «цветовыми» прилагательными. Об
этом свидетельствуют конкордансы русской народной лирики южного,
северного и сибирского региона.
В значительной части слов корень бел–, помимо цветового, обретает
дополнительное значение. Интуитивно ощущая это, составители словарей
толкуют слова белодубовый (белодубый) как «дубовый» и белолиповый как
«сделанный из липы», с примечанием: «Постоянный эпитет в произведениях
народного творчества». При толковании этих слов корень бел- фактически не
учитывается как несущий дифференцирующее значение. Слово беломшаный
толкуется не как «оконопаченный белым мхом» (что вполне возможно), а как
«оконопаченный лучшим мхом». О том, что корню бел- может быть
свойственно значение «хороший, лучший», можно судить и по некоторым
обиходно-бытовым диалектным словам. Например, белоголовица —
«красавица». Диалектное слово белокупый толкуется как «в высшей степени
глупый». Составители словарей толкование таких слов, как белобраный,
белосиненький, белотканый, белохрущатый, заменяют пометами типа:
«эпитет к словам скатерть, шатер и т. п.», «эпитет невода», «эпитет
шатра», «эпитет камчатой ткани». Объясняя прилагательное
белобельчатый, составители с сомнением указывают на значение «белый»
— «очень белый, хорошо выбеленный (?)». Весьма частое прилагательное
белояровый (белоярый, белоярский) толкуется как «лучший сорт (пшена,
пшениц)». Прямое указание на наличие значения «качество в пре-
восходной степени» содержится в объяснении слова бело-ладный —
«крепкий, основательный и ладный».
Наличие у фольклорного прилагательного белый «нецветового»
значения заметно на примере так называемых алогичных сочетаний.
Ты пчела ли, моя пчёлынька,
Ты пчела ли моя белая
По чисту полю полетывала... (Лир. рус. св., № 11).
Не белый горох рассыпается:
Чурилина-то кровь разливается... (Рыбн., II, № 23).
Да и понесе ён, конь могучий,
Своего боярина со царевною
По белому люду христианскому российскому таскатися...
(Рыбн., II, № 26).
Строго говоря, никакой алогичности здесь нет, прилагательное белый
актуализирует «нецветовое» значение.
Не шути, белый детинка, — мне теперь не время. (Соб. 4,
№ 376)
Погубила я ножем парня белого,
Парня белого, своего брата родного. (Соб. 6, № 417) Провожу
дружка до белого двора. (Соб. 5, № 446)
Станови добра коня
Середи бела двора. (Соб. 4, № 579)
Чесал кудри, чесал кудри
25
Белым рыбным гребешком.
Пашенька не пахана, бела рожь не сеяна. (Кир. II, 1, № 1514)
Ковры белые разостланы.
Что ходил-то, гулял, добрый молодец, да вдоль по лужку,
Что по крутому по белому бережку. (Соб. 6, № 204)
Ты пчела ли моя белая
По чисту полю полетывала.
Моего любезного да перед окошком,
Да перед окошком озеро белое. (Соб. 7, № 244)
Горошек мой беленький,
Сеяли тебя хорошо.
Белый перстень на руке, ладо-люли, на руке. (Курск, № 22)
Белыми могут быть даже румяна:
Сведу козла на базар,
Променяю на товар —
На белые румяна (Пермь, № 196)
Обобщающий характер эпитета белый хорошо виден на следующем
примере:
Тогда-то я с милым загуляю,
Как бела рыба по Дунаю,
Как белая птица по цветочку,
Как красная девка в теремочку [Воронеж, № 7].
Целовала тут его в белы уста (Гильф.1, № 23, 170)
Уместно заметить, что цветовая неопределённость явления, ведущая к
его оценочности, предопределяет и неопределённость самой оценки:
предельность признака может приводить к противоположному знаку. Чаще
всего это положительная оценка «предельность признака»: белоголовща —
«красавица», а белоножка — эпитет отрицательной характеристики
ленивой женщины, соответствует литературному белоручка — на значение
«чистота» наслаивается значение отрицательной оценки.
Значение «предельность признака» со знаком минус у прилагатель-
ного белый зафиксировано и в диалектах. Например: Белая нужда —
крайняя нужда. Дожить до белой нужды! Отмечено оно в 1885—1898 гг.
в Олонецкой губернии. Диалектное слово белокупый толкуется как «в
высшей степени глупый».
Сравним вербализацию концепта «синий» в русском и английском
песенном фольклоре. В 257 текстах из собрания С. Шарпа отмечено пять
словоупотреблений blue, в 389 текстах из собрания М.Г. Халанского — сорок
словоупотреблений прилагательного синий. Что окрашено в синий цвет в
народно-поэтическом мире двух этносов? В английском мире это flower
'цветок', look 'взгляд', sky 'небо'. В русском синими видятся бумажка
'хлопчатобумажная ткань', лёд, море, озеро, пола, шмара 'грозовая туча'. В
силу низкой частотности слова blue нет возможности увидеть какие-либо
предпочтения, отдаваемые прилагательным тому или иному наименованию
явления в фольклорной картине мира. В русской лирике курского региона
26
господствует эпитетосочетание синее море, хотя речь идёт о водоёмах явно
меньшего объёма, чем море, тем более что море легко заменяется
существительными озеро или река, а контекстно может соответствовать луже
"у ворот батюшкиных". В словосочетании синее море логично видеть некое
символическое созначение, которое в большей степени относится к воде —
важному элементу символических систем многих народов.
Как в английских, так и русских примерах отчётливо проступает
этимологическое значение 'синий' как выделившегося из 'чёрный'. Историки
языка (В.В. Колесов, например) полагают, что синий — не цвет, а степень
яркости тёмного цвета, блестящий чёрный. В английских песнях blue связано
с black 'чёрный': My mother she beats me black and blue (Sh. 31B) 'Моя мать
бьёт меня до синяков'; And I will make my black look blue (Sh. 41B). Дословно:
'Я сделаю мой чёрный взгляд голубым (синим)'. Литературно: 'Мой взгляд из
мрачного станет грустным'. Символизм колоративов здесь очевиден.
В русских песнях у прилагательного синий этимологические следы
черного тоже заметны (синяя шмара — туча громовая), неслучайно со-
поставление белого и синего (синее море / белый камень, белая лебедь, белая
рыба). Семантическая неопределенность прилагательного синий позволяет
ему включаться в асемантизированный припев типа: Синия имла по балонню
(Хал., 110).
Итак, английский и русский этносы в ходе культурно-исторического
развития выработали термин, называющий концепт «синий», но устойчивой
символики на его базе не сформировали, ограничившись этимологической
связью с термином «чёрный» и, возможно, наследовав символическую сему
этого первого в человеческой культуре колоративного термина.
Обратимся к примеру из былины олонецкого сказителя
И.П. Поромского:
Да вставае Илья на чеботы сафьянные,
Да на сини чулки кармазинные (Гильф.З, № 225, 154)
Во всех трёх случаях из текстов Поромского синий сопрягается с
определением кармазинный 'ярко-алого, багряного цвета; из ярко-алого
сукна' [Даль: 2: 92]. Как видим, чулки одновременно и синие, и кармазинные
'ярко-алые'. Налицо пример вытеснения «цветового» значения обобщенно-
оценочным 'предельная красота, высшее качество, ценность'.

Обратим внимание на специфически русский цветовой концепт.


В.В. Колесов пишет: «... В средние века для светлого цвета с отблеском
появилось слово лазоревый ... От слова лазурь — голубая краска
минерального происхождения; очень дорогая в средние века... В русском
языке голубой отблеск лазурита распространился также и на другие цвета.
Так появилось лазоревое поле, лазоревое море, лазоревый блеск, лазоревые
цветы... Лазоревый цветок из бабушкиной сказки — не голубой и не
малиновый, а блестящий и яркий... У Тургенева: в своих лазоревых чертогах»
[Колесов 1982: 34–35]. «История слова лазоревый как обозначения состоит в
том, что слово постепенно теряет свою употребительность. Именно эта его
27
особенность как цветообозначения — яркий цвет, который оно обозначает,
со временем становится качеством, которое мешает ему употребляться
безразлично, постепенно суживает сферу его употребления» [Бахилина 1975:
20].
Академический словарь русского языка разводит лазуревый и
лазоревый по функционально-стилевому признаку: лазоревый 'Народно-поэт.
Лазурный" и лазуревый 'Трад.-поэт. Лазурный' [MAC: 2: 161]. В русском
фольклоре эти формы разведены по жанровому признаку: лазуревый — эпос,
лазоревый — лирика, хотя это возможно и территориальный признак: в
южносибирских былинах только одно словоупотребление — и это лазоревый
(Гул.. № 27, 7). Можно определенно утверждать, что лазуревый —
принадлежность онежских былин. В первых двух томах «Онежских былин»
слово цвет 'часть растения' встретилось двенадцать раз, из них четырежды
без эпитета — в формуле "Цветы цветут (не) по-прежнему". Из восьми
эпитетосочетаний с лексемой цвет семь — лазуревы цветы. Единичен
пример — маков цвет. Лазоревые цветы — универсальный знак любого
русского фольклорного цветка. Подобный (но иной!) универсальный знак
отмечается в фольклоре других народов. Ср. мнение переводчика латышских
дайн на русский язык Ю. Абызова о том, что русским лазоревым цветам
соответствует латышская роза [Абызов 1984], которая является родовым
обозначением любого цветка: «под розами подразумевались самые разные
цветы» [Кокаре 1991: 27].
Цветовая неопределенность народно-лирического эпитета лазоревый
подтверждается типичными примерами:
Ой чирёмушка, чиремушка мая, ой чирёмушка, ты
густенькай кусток
На чирёмушки лазоривай твиток даляко в полю билеитца,
Да билеитца, галубеица, па всём садику виднеитца (Хал.,
№ 283)
Разстилалися цветы,
Цветы алые-лазоревые (Соб.4, № 763)

Под белым шатром под лазоревым


Спит, почивает добрый молодец. (Кир., № 596)
Ты, мой сизенький, мой беленький голубчик.
Ты к чему рано с тепла гнезда слетаешь (Соб. V, № 478)
Что это есть за цветики,
Цветики лазоревые?
Они днем растут, ноченькой алеются (Соб. III, № 372)
Цветовой алогизм в употреблении прилагательного лазоревый отли-
чается и за пределами фольклора. В.И. Даль указывает, что в рязанских
говорах лазоревым цветком называют яркожёлтый цветок (Даль, 2, с.234).
Лазоревый, видимо, относится не к яркожёлтый, а к яркожёлтый.
Семантическая структура прилагательного лазоревый позволяет ему вступать
в необычные синонимические отношения с другими колоративами (цветы
28
лазоревые, белорозовые) и входить в состав устойчивых блоков ("Калинушка
малинушка лазоревый цвет", "На черемушке лазоревый цветок").
Предельное расширение семантики и функционирование двух и более
слов в качестве представителя одной и той же целой смысловой парадигмы
приводят к взаимозаменяемости слов. Особенно заметно это на примере
колоративных прилагательных. Например, лазоревый взаимозаменяем с
эпитетами белый и алый:
Ах, свет мои, лазоревы, алы цветочки,
Чего рано расцветали в зеленом садочке. (Кир. II, 2, № 1939)
Щёчки — аленъки-лазоревый цветок. (Соб. 4, № 35)
Уж ты, аленький, лазоревый цветок,
Ты далеко во чистом поле цветешь! (Соб. 4, № 368. То же:
Соб. 5, № 166; Кир. II, 2, № 2383)
Нет ни травоньки в горах, ни муравыньки,
Ни муравыньки, алых цветочков лазоревых. (Лопатин, с. 57)
Я пойду на рынок, выйду на базар.
Продам те лазоревы-алые цветы. (Соб. 5, № 158)
Примечайте-ка, милы подружки,
Тот цветок лазоревый, аленький,
И принесите-ка тот алый цветочек. (Новгород, № 474)
Интересно, что в этом контексте пара отождествленных определений
лазоревый и алый равна единичному определению алый. Это еще одно
свидетельство тому, что использование прилагательного лазоревый не
преследует цели уточнить или конкретизировать признак реалии. Цель его —
усиление эмоционального воздействия.
Есть и другие случаи отождествления цветов:
Сонимала с себя палевый алый платок. (Соб. 2, № 206)
Универсальной заменой «цветового» прилагательного может служить
прилагательное разноцветный. Таковой может быть даже девица:
Подбежала к нему девица-душа.
Она белая, намазанная, разноцветная. (РФЛ, № 234)
Только для русского народно-песенного фольклора характерно особое
семантическое соотношение эпитетов алый и голубой:
Которого цвету надобно тебе,
Голубого или аленького?
Голубой-то цвет алее завсегда. (Соб. 5, № 47)
У меня ли, у младыя,
Есть три ленты голубыя:
Перва лента алая. (Соб. 5, № 243)
Континуальность цветовой волны, а также изменение окраски в связи с
атмосферными факторами и законами психологического восприятия цветов
способствуют существованию в языке слов, обозначающих некий цветовой
диапазон, например, бусеть ‘Синеть, сереть, темнеть, чернеть’ [Даль: 1: 145];
‘становиться серым, голубым, темнеть’ [Фасмер: 1: 252].

29
Согласно теории В.В. Налимова, цвета — это также смыслы. Смыслы
особого языка — языка цвета. Автор концепции основывается на том, что
человек воспринимает не физическую реальность — длины волн или кванты
энергии, а их психологические эквиваленты. Вывод: человек обладает
цветовым языком, ментальным по своей природе. Наряду с музыкальным
сознанием вполне возможно сознание цветовое [Налимов 1993: 59].
В русском этническом мировидении можно видеть элементы
«цветового языка», названного Е.Н. Трубецким «умозрением в красках».
Русский фольклорный менталитет за цветом видит смыслы, а потому
цветообозначение приобретает статус сущностной характеристики.
Лошади, например, именуются воронками, буланками, саврасками и
бурками. Лазоревый цветок становится лазаречком. Позитивная сущность
цвета делает ненужной колористическую детализацию, и предметы
характеризуются как семицветные, самоцветные и просто цветные.
Так, некоторые цвета в русском эпическом фольклорном мире
предстают как зримое предшествование чуда (дива):
А там-то есть три чудушка три чудныих,
Там-то есть три дивушка три дивныих:
Как первое там чудо былым-бело,
А другое-то чудо красным-красно,
А третьеё-то чудо черным-черно (Гильф.1, № 49, 27)
Для феномена чуда цвет предстает чем-то самодостаточным. Цвет –
само по себе чудо, тем более речь идет о цвете предельной интенсивности.
Масть лошади у русских – сущностная характеристика животного,
отсюда частотность видовых обозначений его с помощью специальных
существительных: бурый > бурко (бурка), вороной > воронко (воронок),
гнедой > гнедко, сивый > сивко. Эти существительные, сохраняя сему
цветовой определенности, приобретают потенциальную сему
‘сверхъестественность’, актуализируемую в сочетании существительного с
эпитетом (например, частое вещий каурка). При этом цветовые семы
«микшируются», в результате чего «цветовое» слово перестает обозначать
конкретную масть. Актуализация в каждом имени масти семы
‘сверхъестественное’ делает синонимичными слова, которые за пределами
фольклора таковыми не являются. Концентрация нескольких обозначений
масти для одной лошади – форма представления существа с необычайными
свойствами. В. Даль подмечает: «Сивка бурка, вещий каурка, в сказках, конь
и сивый, и бурый, и каурый» [Даль: 1: 144]. Смешение цветов – знак
сказочности животного3.

3
Сюда можно отнести аналогичные примеры с лирическим цветком:
Во саде-то все цветики заблёкнут:
Аленький мой беленький цветочек.
Желтый лазоревый василечек (Кир., № 341)

30
В «Онежских былинах» каурка используется только с
существительным бурка в постпозиции как своеобразный эпитет к
предшествующему слову, которое может употребляться и без этого эпитета:
Берет узду себе в руки тесмяную,
Одивал на мала бурушка-ковурушка;
По колен было у бурушка в землю зарощено.
Он поил бурка питьем медвяныим.
И кормил ёго пшеною белояровой,
И седлал бурка на седёлышко черкальское (Гильф.2, № 152,
53)
Гнедой ‘Красновато-рыжий с черным хвостом и гривой (о масти
лошади)’ [МАС: 1: 320]. В русском эпосе, например, в сибирских былинах
С. И. Гуляева, этот эпитет сопровождает существительные конь или лошадь:
Увидал-то Илья Муромец На гнедом коне млада юношу (Гуляев, № 8, 11).
Однако во всех одиннадцати случаях словоупотребления гнедой в «Онежских
былинах» это прилагательное определяет только существительное тур
(туриха):
Обвернула-то Добрынюшку гнедым туром (Гильф.2, № 163, 82)
Во-первых, налицо пример территориальной дифференциации
народно-поэтической речи на уровне словосочетания. Во-вторых, – и это для
наших заметок важнее всего – прилагательное гнедой в неявной форме
актуализировало такую сему, которая и обеспечила выбор определяемого
слова тур, обозначающего животное в особой эпической функции – некий
вестник чуда, дива, явления богородицы (в последнем случае влияние
духовных стихов на былину).
Необычное, но устойчивое эпитетосочетание – симптом неявной
актуализации новой для колоративного слова семы. Примером могут
служить прилагательные червленый, черленый, черливый – номинанты
красного цвета: ‘багряный и багровый, цвета червца, ярко-малиновый’ [Даль:
4: 591]. В «Онежских былинах» у этих прилагательных всего одно
определяемое слово – вяз ‘дубина’: «Кто истерпит мой черленый вяз
(Гильф.1, № 44, 49). В «Беломорских былинах, записанных А. Марковым»
черленый во всех восьми словоупотреблениях – эпитет к существительному
корабль. В 28 случаях корабль определяется как черненый. Трудно
представить, что главное достоинство боевого оружия – богатырской дубины
– цвет, даже самый престижный – красный. Налицо исследовательская задача
– выявить неявную сему в содержательной структуре цветового
прилагательного.
Итак, есть все основания считать цветообозначения в фольклорно-
языковой картине мира одним из этнических идентификаторов русской
языковой личности.

31
ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ СПЕЦИФИКА ОТРАЖЕНИЯ
ОКРУЖАЮЩЕГО МИРА
(МИР ПТИЦ В РУССКОЙ И АНГЛИЙСКОЙ
ФОЛЬКЛОРНОЙ КАРТИНЕ МИРА)

Обратимся к миру птиц — конкретной, одинаковой группе реалий,


представленной в устно-поэтической речи совокупностью орнитонимов
— имен существительных, называющих птиц.
Сопоставительный анализ мы ведем на базе двух собраний народных
лирических песен. Это сборник М.Г. Халанского «Народные говоры Курской
губернии: Заметки и материалы по диалектологии и народной поэзии
Курской губернии» (СПб., 1904) (Условное обозначение — Хал, номер
песни). Проанализировано 468 песенных текстов. Английская лирика пред-
ставлена 710 текстами из первого тома Sharp's Collection of English Folk Songs
(London, 1974) (Условное обозначение — Sh, номер песни).
Поскольку тексты Халанского даны в диалектной транскрипции, что
затрудняет восприятие рядового читателя, да и сама фонетическая сторона
речи при выявлении ментальности особой роли не играет, мы даем примеры
в привычном орфографическом виде.
Заметим сразу, что русская народно-песенная традиция оперирует
гораздо большим количеством орнитонимов. В сборнике М.Г. Халанского
их насчитывается 43. Если обобщить разные наименования одной и той же
птицы (воробей и воробушек, ворон и ворона; голубь и голубка; сокол и
соколенок, соловей и соловья; щегол, щеголиха, щеголка и щеголенок,
лебедь и лебедушка), то их в итоге останется 28. Вот такое количество
птиц видела народная лирика Курской губернии. В английской народной
лирике орнитонимов (и соответственно птиц) — 19, т. е. на треть меньше.
Сопоставление рядов английских и русских орнитонимов позволяет
выделить несколько групп: (1) наличествующие в одной фольклорной
традиции и отсутствующие в другой; (2) эпизодически использующиеся
в обеих традициях; (3) среднечастотные орнитонимы; (4) высокочастотные
в обеих устно-поэтических традициях лексемы.

Орнитоним, наличествующие в одной фольклорной традиции.


В английской народной лирике мы найдем орнитонимы blackbird
'черный дрозд', lark 'жаворонок', parrot 'попугай', thrush 'дрозд', woodlark
'лесной жаворонок', не имеющие соответствия в русской фольклорной
песне. Народнопоэтическое сознание русских исключает из объектов
лирического мира такую птицу, как дрозд. В английской же лирике она
активно живет. Blackbird 'черный дрозд' и thrush 'дрозд' в подавляющем
большинстве случаев употребления составляют фольклорную пару типа:
with a blackbird and thrush с 'черным дроздом и дроздом' (Sh, 95С).
Лирический герой мечтает стать такой птицей: I wish I was a blackbird
(Sh, 126A), и она в контексте противопоставляется всем остальным
пернатым.
32
Lark 'жаворонок' в английской песне используется в следующих
контекстах:
The lark in the morning 'жаворонок утром' (Sh, 95F)
The sweet lark 'благозвучный (мелодичный) жаворонок' (Sh, 100В)
The lark she is taking her flight 'жаворонок совершает свой полет'
(Sh, 103А)
...When the larks soar in the skies 'когда жаворонки парят в небесах’
(Sh, 150)
Утренний полет, парение поющего жаворонка — вот что фиксирует
английская фольклорно-песенная картина. Русская лирическая песня
жаворонка не видит.
Экзотичное для европейского фольклора существительное parrot
'попугай’ единично в английской и совершенно отсутствует в русской
лирике.
Существительное swallow 'ласточка': When fishes fly and swallows die
(Sh, 175В) 'когда рыбы полетят, а ласточки умрут' — использовано как
обобщенное название существа, умеющего совершенно летать, как рыбы
— совершенно плавать.
Кажется, не имеет соответствия в русских песнях единично
употребленный английский орнитоним woodlark 'лесной жаворонок':
The woodlarks and doves seem to mourn for this maid 'лесные
жаворонки и голуби, кажется, оплакивают эту девушку' (Sh, 139С).
Наличествуют в русских фольклорных текстах и не имеют
соответствий в английской лирике орнитонимы воробей, галка, иволга,
канарейка, пава (павлин), перепелка, селезень, сокол, щегол, ястреб. Из
этих слов самыми частотными являются галка, пава, перепелка и особенно
сокол.
Галка — непременный лирический персонаж свадебных песен, в
которых она олицетворяет либо девушку, которую выбирает сокол, либо
невесту.
Пава метафорически обозначает семейную женщину. Это один из
немногих примеров птиц, в имени которых нет минорной ассоциации.
Вторая функция — сравнение, почти единственный способ изображения
величавой женской походки. Это традиционный образ русской культуры.
Перепелка ассоциативно связана с образом девушки, ищущей своего
«ясмёна сокола» или батюшку. Перепелка — своеобразный знак выбора.
Намек на то, что выбор может быть предопределенно несчастным,
содержится в единственном к существительному перепелка эпитете рябая.
Сокол — самый частотный орнитоним в лирических песнях. Частоту
использования можно объяснить и тем, что это практически единственный
символ молодца, а в свадебной лирике — жениха, в то время как символом
девушки (невесты) могут выступать разные птицы (воробушка, пава, галка,
перепелка и др.).

33
Орнитонимы, эпизодически используемые в обеих поэтических
традициях
Chicken // цыплёнок. She were picking of her chicken (Sh, 31D) 'она
выбирала (искала) своего цыпленка'. В русской юмористической песне
типа частушки у нерадивой девушки-пряхи:
На присестке наседка писклях вывела (Хал, 38) Случайность
употребления обоих орнитонимов в песнях двух этносов
очевидна.
Единично встретилась в английской песне лексема owl 'сова':
I ' m just like an owl that flies by night (Sh, 33). Отмечается
способность этой птицы летать по ночам. Сова упоминается в
сравнительном обороте. В двух русских песнях сова (совушка, Сова
Савельевна) — персонаж игровой птичьей свадьбы, где сова — либо
невеста, либо незваный гость:
Идет сова замуж За белого луня, За милого друга (Хал, 42);
Воробей женил сына Одну Совку не звал Совушка сама пришла ( Хал,
3 1 ) . Сова в этих контекстах — метафора не очень удачливой
женщины.

Среднечастотные лексемы.
Cock // петух (кочет). Cock 'петух' в английской лирике чаще
всего выступает в двух песенных ситуациях:
(1) Пение петуха — знак рассвета:
There they lay till the cocks did crow (Sh, 182A) 'там они
лежали, пока не закричали петухи';
(2) Петух не исполняет своих прямых обязанностей:
My father has cock in his barton That never trod a hen (Sh,
27A) 'у моего отца есть петух в усадьбе, который никогда не
топчет кур'. В русской песне петуха просят утром не петь. Ох, куры,
куры, петухи молодые! Не пойте, куры, не начинайте (Хал, 327).
Далее в тексте эти слова служат рефреном. В зачине другой песни
использована лексема кочет.
Куры рябые, конопатые,
Кочеты молодые, гребни золотые!
Не пойте, куры, рано на заре (Хал, 70).
Использование орнитонима петух в русских текстах кажется
весьма случайным. В частушечном тексте найдем:
Расховецкий петух на просетке протух (Хал, 38)
Hen // куры. В английской лирике лексема hen 'курица'
используется только в связи с лексемой cock 'петух'. Обычно курица
упоминается как объект брачных домогательств петуха:
My father keeps a bantam cock,
He would not tread the hen (Sh, 27E)
Если в концепте «птицы из отряда куриных» родовое
противопоставление в английском языке закреплено наличием
34
различных лексем — cock and hen, то в русском языке такое
противопоставление существует только в его литературной форме —
петух/курица. В диалектной речи и языке фольклора лексема куры (за-
фиксирована только форма множественного числа) может обозначать не
только курицу: Ох, куры да дуры раскудахталися (Хал, 97), — но и
петуха:
Куры рябые, коноплятые,
Кочеты молодые, гребени золотые!
Не пойте, куры, рано на заре (Хал, 70)
Ох, куры, куры, петухи молодые!
Не пойте, куры, не начинайте (Хал, 327)
В «Словаре русского языка XI—XVII вв» есть слово кур с тремя
значениями: (1) 'петух', (2) 'время пения петухов' (3) 'птицы из отряда
куриных'. В народно-песенных текстах лексема куры обнаруживает все
три значения, в частности, значение 'время пения петухов':
Всиё ночку проиграла —
Со вечера да до кур,
Со первых кур да до свету (Хал, 67)
Англичане и русские отмечают в петухе и фиксируют в фольклоре
способность криком обозначать временные пределы. Пение петуха — в
лирике знак наступления дня, сигнал для лирических персонажей.
Отсутствие элементов символики в концепте «петух» в фольклоре обоих
народов семантически сближает номинаты cock, петух, кочет, куры.
Goose // гусь. В собрании Шарпа трижды встретилась лексема
goose 'гусь':
And see a flock of geese (Sh, 27F)
'увидеть стаю гусей'
We curse the geese (Sh, 27F)
мы проклинаем гусей
You mope about just like a goose (Sh, 187)
'вы хандрите, просто как гусь'
В собрании Халанского лексема гусь зафиксирована шесть раз:
А я, молодешенька, замешкалася,
За гусями, за курами, за лебедями (Хал, 45)
Гуси в русском фольклоре — это какая-то загадочная стадная птица,
приносящая тревогу и нежелательные события:
Да летит гусей, гусей стадечко,
Да вперед гусей серый гусачок.
Да скажи, гусачок, да что в городе,
Да что в городе, да что дорого (Хал, 272)
Да й залетели гуси
Да й далекого краю,
Да й намутили воду
Да й тихому Дунаю (Хал, 383)

35
В русской народной поэзии гуси постоянно ассоциируются с
лебедями и составляют одну устойчивую бинарную конструкцию гуси-
лебеди как обозначение особой разновидности фольклорных птиц с
предельно обобщенным значением.
Duck // утка. Во всех зафиксированных в собраниях Шарпа текстах
duck 'утка' — элемент сравнительного оборота as ducks in the water. В
английском традиционно-поэтическом сознании утка — эталон умения
плавать
Утка (утена, утенушка, утушка) — частотный орнитоним в русской
народной лирике.
Ой, плавала сера утушка по морю,
Распустила да рябая перья да на воду (Хал, 163)
По речушке селезенюшка поплавливает
Серую утенушку сподманивает (Хал, 122)
А в сень она (т. е. в сени она) утеною вплыла,
В хоромы она молодицею вошла (Хал, 206)
Характеризуется орнитоним чаще всего как серый, единично как
сизый, рябый и сирый. Утенушка в лирических текстах окунается,
плавает, сплывает, сплывается с селезнем, завивает косицы у селезня,
выхваляется, что она малешенька и милешенька. Утенушку видят, с ней
говорят, ее сподманивают и кидают.
Утка (утушка) у русских — символ девушки. Антропоморфизм
восприятия этой реалии подчеркивается постоянным сопоставлением с
другим символом — селезнем — символом молодца. В собрании
Халанского нам встретился всего один случай, когда в тексте песни
орнитоним селезень не связан с орнитонимом утка:
Ой, по реченьке селезенюшка плывет.
Выше бережка головушку несет (Хал, 285)
Лексема утушка (утена) — элемент различных поэтических приемов
— обращения, творительного превращения, параллелизма.
Различия в семантике и поэтической функции английской duck и
русской утки существеннейшие.
Raven // ворон. Единственный пример употребления лексемы
raven ‘ворон’ в собрании Шарпа:
But her hair's been black as a raven's feather (Sh, 83A) 'но ее волосы
черные, как крыло ворона'.
Ворон, точнее, его оперение, в английской фольклорной картине
мира служит эталоном черного цвета. Это встретим и в русской языковой
картине мира (цвета воронова крыла).
В русской народной лирике ворон тоже птица редкая: во всем
собрании Халанского обнаружено два словоупотребления лексемы ворон:
Черный ворон воду пил, воду пил,
А напивши, взмутил, взмутил (Хал, 81)
Ворон сватом,
Ворона сходатай (Хал, 42)
36
На материале двух примеров выводы делать трудно, однако ясно,
что и здесь этническое различие во взгляде на эту птицу очевидно.
Swan // лебедь. Всего четырежды встретилась лексема SWAN
'лебедь'.
... to shoot at some lily-white swan (Sh, 51A)
'стрелять в белого, как лилия, лебедя'
...Не took her to be a swan (Sh, 51H)
'он принял ее за лебедя'
Young Polly appeared in the form of a swan (Sh, 51 A)
'молодая Полли предстала в образе лебедя'
Низкая частотность лексемы не позволяет делать какие-то
заключения по поводу семантики и функции ее в английской
фольклорной картине мира. Она обозначает птицу, которая
ассоциируется с беззащитной женщиной.
В русском фольклоре лебедь — одно из опорных слов текста. Оно
многозначно: (1) птица, (2) женщина, (3) еда. Последнее значение
присуще прежде всего былинным текстам, когда описывается пир,
центральным элементом которого является — «белую лебедь рушить».
Единичные примеры лексемы лебедь с этим значением можно найти в
народной лирике:
Стала кушать, столовать,
Да белого лебедя ломать (Хал, 57)
Разграничить значения (1) и (2) в лирических текстах трудно, ибо
этим текстам присуще явление, которое можно назвать «вибрацией
образа» (по аналогии с термином акад. Д. С. Лихачева — «вибрация
чувств»): в пределах одного текста лебедь воспринимается то как
номинация птицы, то как метафорическое обозначение женщины:
А Иванушка Петреевич по бережку гуляет,
За лебедями, за лебедками стреляет.
Что ни раз стрельнет, то лебедушку ушибет,
А другой стрельнет — Марьюшке под бочок.
Как лебедь лебедушку лелеет.
А Иванушка Марьюшку жалеет.
Как лебедь у лебедушки спрашивает:
В кого же это моя Марьюшка хороша?
В кого ж эта Микитишна пригожа? (Хал, 59)
Антропоморфность образа птицы приводит к необходимости
развести номинаты по признаку пола: лебедь (лебедин) — мужской
лирический персонаж, лебедка, лебедушка — женский.
Ох, и белый мой лебедин!
Ох, и кто же тебе победил?
Победила меня лебедка
Своими белыми крылами (Хал, 151)
Лебедь — желанный объект любовно-свадебной охоты, а потому
лексема лебедь (лебедка, лебедушка) связана с эпитетом белый и
37
глаголами действия — плавать, лелеять, спрашивать, ушибить,
вскрикнуть, победить.

Частотные лексемы в обеих традициях.


Cuckoo // кукушка. В подавляющем числе случаев cuckoo 'кукушка' в
английских лирических текстах характеризуется как прекрасная птица,
которая летает и поет:
The cuckoo is a fine bird.
She sings as she fly (Sh, 163A)
Единично она определяется как маленькая или веселая птица, а
также птица, которая в пении присоединяется к другим птицам:
The cuckoo is a small bird.
He sings as he flies (Sh, 163B)
The cuckoo is a merry bird.
She sings as she flies (Sh)
The cuckoo doth join her notes with the rest (Sh, 100A). Cuckoo
воспринимается как женский или мужской персонаж.
В русской песне частота упоминания кукушки примерно такая же,
как и в английской, однако воспринимается она носителями фольклора
иначе. Единственный эпитет, относящийся к лексеме кукушка — рябая.
В необрядовой русской лирике кукушка — олицетворение женской
печали, выражающейся в жалобном пении:
Как сделаюсь, молодешенька, кукушечкою,
Полечу я, молодешенька, и к батюшке в сад,
Закукую, молодешенька, жалобнешенько (Хал, 110)
Что не бей, не бей, большой братец, эту кукушечку.
Эта кукушечка беднешенька,
Да она поет жалобнешенько (Хал, 110)
Поглядите, что у нас в садику кукушечка сидит,
Да она жалобнешенко высказывает (Хал, 110)
Кукушка ассоциативно связана с другими представителями
пернатых и прежде всего с соловьем:
Я с молодым с Васильем ночь ночевала,
Что соловьюшка с кукушкой шекотала (Хал, 27)
Если ассоциация соловей / кукушка эмоционально закономерна, то
ассоциацию кукушки с воробьем трудно интерпретировать, тем более, что
это зачин, по выражению А.Н. Веселовского, — «настраивающий
иероглиф».
Кукушка — непременный субъект песенной формулы «три сада»:
А в первом садику кукушка кукует,
А в другом садику соловей гнездо вьет,
А в третьем садику девушка плакала (Хал, 113)
А во первом да садочку
Да соловьюшко шшокчет,
Э, да соловьюшка шшокчет,
38
Во другом да садочку
Да кукушка кукует,
Да во третьем садочку
Да мать сына пытает (Хал, 313)
В обрядовой лирике рябая кукушка — персонаж особого
троицкого обряда «крещение кукушки». В свадебных песнях кукушка
упоминается, когда невеста садится за стол:
Села кукушка, села рябая в саду на рябину,
Хотела она рябину поломати (Хал, 323)
Итак, в английской лирике cuckoo — яркий, мажорный образ в
мужской и женской ипостаси, в русской лирике кукушка — глубинный
символ тревоги и жалости, персонаж сугубо женский,
противопоставленный и сопоставленный с соловьем.
Dove, turtle dove // голубь, голубка. В английской лирике концепт
«голубь» представлен двумя номинатами — dove 'голубь' и turtle dove
'горлица’. Dove использован в ситуациях: So constant as the dove (Sh, 88A)
'такой верный, как голубь'; If I'd wings like a dove (Sh, 76A) ‘если бы у
меня были крылья, как у голубя’; The woodlarks and doves seem to mourn
for this maid (Sh, 139C) 'лесные жаворонки и голуби, кажется, оплакивают
эту девушку'. Иметь крылья, быть верным и оплакивать девушку — эти
признаки голубя, отличающие английскую лирику. Никакими эпитетами
этот орнитоним не характеризуется.
Заметим, что dove, turtle dove могут на равных использоваться в
тождественных речевых формулах:
My very heart lies in his breast So constant as the dove (Sh,
88A)
'мое сердце лежит в его груди, такое верное, как голубь'
I will always prove as constant as a true turtle dove (Sh, 164A)
'я всегда докажу, что я верна, как настоящая голубка'
Turtle dove 'горлица — вид голубей' в английских народных песнях
используется в два раза чаще, чем dove. Этот составной номинат имеет
эпитеты little 'маленький', white 'белый' и true 'настоящий', которые как
раз и очерчивают семантическое поле, в котором упоминается turtle dove
— строить гнездо, утешать, быть любезной и верной, служить символом
смерти.
But if ever I prove false to my turtle dove,
May the ocean make motion and the elements move (Sh, 104)
'но если я окажусь неверным моей голубке, пусть океан
придет в движение и стихия тоже'
I'll comfort her more kindly than any turtle dove (Sh, 123A)
'я утешу ее любезней, чем любая голубка'
And on her breast-plate two white turtle doves
To show the wide world Lhat sho died lor love (Sh, 156C)
'и у нее на грудной пластинке две белых голубки, чтобы
показать всему миру, что она умерла за любовь'
39
Налицо символическое значение — верная женщина,
хранительница домашнего очага, способная утешить или оплакать
любимого. Dove может в известной мере сопоставляться с lark
'жаворонком':
The lark she is taking her flight in the air.
The turtle dove in every green lower building (Sh, 103A)
'жаворонок летает в небе, голубка в каждом зеленом
низком строении'
Концепт «голубь» в русской народной лирике представлен двумя
лексемами голубь и голубка (голубушка), что свидетельствует об
антропоморфном восприятии этой птицы русским традиционно-
культурным сознанием.
Ой, брат у сестры спрашивает:
«Сестра моя милая, да голубушка сизая! (Хал, 174)
Не случайно слово голубушка вошло в состав ласкового обращения
к женщине:
Кумушки, голубушки,
Сестрицы мои, подруженьки (Хал, 67)
Там стояли две кумушки,
Две кумушки, две голубушки (Хал, 131)
Голубь — мужской ли, женский ли персонаж — непременно
обладает положительной коннотацией, которая проявляется в
подавляющем преобладании диминутивных (уменьшительно-
ласкательных) форм этого слова различной морфологической структуры:
голубушка, голубчик, голубка, голубок.
Положительная коннотация предопределяет употребление двух
постоянных эпитетов — сизый и белый.
Прилетел голубь, прилетел сизый из чистого поля,
Белая голубушка она ему рада (Хал, 52)
Какой-либо строгой закономерности в использовании этих эпитетов
нет. Голубушка может быть и белой, и сизой, равно как и голубь. Это
можно объяснить тем, что в русском фольклоре эпитеты обладают
настолько широким семантическим содержанием, что становятся
синонимичными и, следовательно, взаимозаменяемыми.
Голубь и голубка — излюбленные персонажи свадебных песен, где
противопоставление мужского и женского начала — движущая пружина
лирического сюжета:
Он задумал в полет лететь,
В полет лететь в голубничек,
В голубничек по голубушку,
По голубушку, по сизую (Хал, 143)
Не угадала голубка, где голубя посадить.
Посажу я голубя а в новой светлице;
А не знала голубка, чем голубя накормить.
Накормлю я голубя ярою пшеницею (Хал, 174)
40
В русской свадебной лирике голубь / голубка — опорные
элементы важнейших поэтических приемов — образного и
синтаксического параллелизма и обращения:
Гуркала голубушка в полыну,
Плакала Матренушка в неволе (Хал, 232)
Сизый голубец да погоркивает.
Ой, Ганна батюшке да наказывает (Хал, 210)
Из всех числительных орнитоним голубь знает только два —
символ любви и выбора:
Там билися, набилися два голубя,
Да за сизую голубушку (Хал, 124)
Любопытно взглянуть на глаголы, связанные с рассматриваемыми
орнитонимами. Преобладает обозначение двух действий — лететь и
гуркать — идея перемещения и эмоционального сигнала.
Несмотря на различие контекстов, все же некоторое сюжетное и
эмоциональное сходство употребления данных орнитонимов в русской и
английской народной лирике налицо. Это можно объяснить
христианскими корнями двух культур. Голубь в западной и восточной
ветвях христианства является важным библейским символом
перевоплощения.
Nightingale // соловей. В английской фольклорной лирике орнитоним
nightingale употребляется только в связи с глаголом sing 'петь' и
прилагательным sweet 'благозвучный', 'мелодичный'.
Соловей английской народной лирики ценен своим искусством
красиво петь. В двух третях всех случаев употребления — это формула
типа: I’ll call and see the flowers grow and hear the nightingale sing (Sh, 170
D) 'видеть, как растут цветы, и слышать, как поет соловей'. В остальной
трети всех случаев употребления — оценка пения соловья — sweet, the
sweet nightingale (Sh, 100 В) = 'благозвучный, мелодичный соловей’.
Возможно и такое словосочетание, как: the sweet notes of the nightingale
(Sh, 100 С) ‘мелодичные ноты (песни) соловья’. И только однажды
прозвучало: I wish I was a nightingale (Sh, 127 А) 'я хотел(а) бы быть
соловьем'.
Таким образом, англичане воспринимают соловья как птицу
определенного вида и эстетически оценивают его пение.
В русской народной лирике соловой упоминается чаще и занимает
в фольклорной картине мира иное положение, чем в английской.
Во-первых, морфемные особенности русского слова дают
возможность передать отношение поющего к этой птице. Чаще всего
орнитоним употребляется в диминутивной форме соловьюшко,
соловеюшко, соловейко. форма соловей встречается весьма редко и
сопровождается повторяющейся уменьшительно-ласкательной формой
или приложением пташка.
Во-вторых, определяется соловей такими прилагательными, как
молодой, дробненький, или развернутыми приложениями (отлетная
41
пташка, щебетливая вольная пташка, удалая головушка). Большинство
определений антропоморфны, те же, что и к существительным,
называющим лирического героя, что свидетельствует о символической
функции орнитонима.
В-третьих, своеобразны и действия соловья в русской лирике. Он
летает, перепархивает, его ловят, его выспрашивают, не тужит ли по
героине милый, соловей вьет гнездо, ест калину, его будят, посылают к
батюшке с тревожным сообщением. Короче, русские воспринимают соловья
не в эстетическом, а эмоциональном ключе. Красота соловьиного пения не
оценивается. Соловей в русских песнях поет жалобно, щебечет, «шшокчет»,
ему предлагается посвистать:
Ох, ты воспой, соловыошка,
Воспой на проталинке (Хал, 352)
В подавляющем большинстве случаев нет и речи о пении
соловья. Он может потерять способность петь:
Посвищи, соловьюшка.
Уж я рад бы посвистать,
Но свой голос потерял (Хал, 353)
Соловей — знак печали:
Что ж тебе, соловьюшко, в садику невесело? (Хал, 279)
А на что было соловья будить?
У соловьюшки одна песенка (Хал, 310)
И потому соловью советуют:
Эй, а не пой тонко, право, не пой звонко.
Эй, да в моем зеленом во саду,
Ой, не давай тоски, тоски да золы (Хал, 317)
Соловей вьет гнездо, и это занятие устойчиво ассоциируется с
горем и слезами:
А в первом садику кукушка кукует,
А в другом садику соловей гнездо вьет,
А в третьем садику девушка плачет (Хал, 113)
Соловей — вестник, которого посылают к умершему отцу девушки,
при этом оказывается, что его миссия бесполезна:
Пошлю соловейку в сыру земельку по родимого батюшку,
Соловеюшка не долетает, батюшка про все знает (Хал, 322)
Соловей сопрягается с другими птицами-символами: кукушкой,
ласточкой, перепелкой:
Я с молодым с Василием ночь ночевала,
Что соловьюшко с кукушкой щекотала (Хал, 27)
[Перепелка] Соловью сердце разжалила (Хал, 209)
Ой на море, на море на заре
Щебетали ластушки, соловьи (Хал, 261)
Bird // птица (птаха). Меньшее число орнитонимов в английской
народной лирике компенсируется широким употреблением лексемы с
обобщенным значением — bird 'птица'. 72 раза употреблено это слово в
42
английских песенных текстах. В русских песнях соответствующее
родовое слово птица встречается в два с лишним раза реже: птаха —
29, птица — 2.
Английская лексема bird конкретизируется рядом определений или
синтаксических конструкций. В 22 случаях bird определено как small
'маленькая': When the small birds they do sing (Sh, 153A); When the small
birds sweetly sing (Sh, 153C). В шести случаях bird — fine 'прекрасная'.
Единично птицы характеризуются как every 'каждая', little 'молодая',
pretty 'хорошенькая', pretty, little, small 'хорошенькие, молодые, маленькие'.
Наличествуют birds of love 'птицы любви' и birds of one feather ‘птицы
одинакового оперения, вида’. Если обратить внимание на действие,
характерное для английских птиц, то они поют. Видимо, функция петь и
размерность не требуют видовой конкретизации. В английских
песенных контекстах птица — существо маленькое, которое поет.
Русская птица (птаха) — чаще всего часть приложения,
характеризующего конкретную птицу: соловей отлетная пташка;
соколятки ранние пташки. Русский фольклорный взгляд на мир птиц
более дифференцирован.
Лексико-морфологические свойства русского языка помогают сему
'маленькая' передать специальной формой птаха (пташка). Птаха, по
определению словарей, небольшая птица. Чаще всего это
существительное с родовым значением употреблено в конструкциях с
развернутым приложением и сопряжено с родовым обозначением:
Соловей ты мой соловьюшка!
Щебетливая да вольная пташечка! (Хал, 245)
Воробушка, воробей, рахманная пташечка (Хал, 274)
В ряде случаев родовое обозначение пташка определено эпитетами
отлетная, ранняя, щебетливая, вольная, рахманная, но чаще всего это
безэпитетное сочетание типа соловей пташка, пташка канарейка и т.
п.
Итак, изучение конкретного материала позволяет сделать вывод о
существенном этническом своеобразии в отборе и функционировании
языковых единиц, выражающих одни и те же концепты, в нашем случае
наименования реалий мира пернатых.
Птицы в русских лирических песнях воспринимаются как одна из
ипостасей человека. Птицы во всех их проявлениях в песенных
ситуациях отчетливо антропоморфны. Лирический жанр предопределяет
наличие мужской и женской ипостаси почти каждой птицы. Те или иные
биологические свойства конкретной птицы отражаются и оцениваются
только в той мере, в какой они хотя бы эмоционально близки человеку.
Русские орнитонимы в фольклорном тексте функционируют либо как
символ, либо как метафора и в значительной части выступают как
опорные элементы всех типов поэтических приемов. Преобладание
эмоционального, оценочного над номинативным в орнитониме приводит
к их тотальной синонимизации, взаимозаменяемости (девушка–невеста
43
может быть и лебедушкой, и галкой, и перепелкой, и утушкой). Большее,
чем в английской лирике, количество орнитонимов мнимое.
Дифференциация по полу и связанное с этим удвоение номинатов не
увеличивает количество концептов.
Мир птиц в английской лирике с миром человека не сливается.
Поведение пернатых, их характеристики совпадают с их биологической
природой. В каждой птице видится один какой-то конкретный видовой
признак, и он примеривается к человеку: умение летать, петь, плавать и
т. п. оцениваются с точки зрения желательности этого умения у
лирического персонажа. По этой причине орнитонимы часто
функционируют в сравнительных оборотах. Мир птиц воспринимается не
эмоционально-оценочно, а эстетически-оценочно. В этом
принципиальное отличие английского поэтического взгляда на мир от
русского.

44
СЛОВЕСНЫЙ ПОРТРЕТ КАК СРЕДСТВО ИДЕНТИФИКАЦИИ
ЭТНИЧЕСКОЙ ЛИЧНОСТИ

Длительное время словесный портрет на бумаге служил


официальным средством идентификации конкретной личности.
Прямого и полного описания личности в фольклорно-языковой
картине мира нет. Однако его можно составить по принципу фоторобота,
когда суммируются описания и характеристики отдельных черт лица.
Разумеется, в результате такой сборки складывается портрет обобщённой
личности, которую можно рассматривать как этнический тип (стереотип).
Материалом для словесного портрета («этноробота») служат
извлечённые из фольклорных текстов соматизмы — слова, обозначающие
явления и системы организма человека, связанные с телом (тело, голова,
лицо, сердце, кровь, кость и т. п.). К этим словам не относят обозначения
психических процессов.
В нашем случае базой составления трёх этнических портретов
послужили народно-песенные тексты трёх фольклорных традиций —
русской, немецкой и английской, — представленные в следующих
авторитетных собраниях: Песни, собранные П.В. Киреевским. Новая серия.
Вып. II. Часть I: Песни необрядовые. М., 1917; Онежские былины,
записанные А.Ф. Гильфердингом летом 1871 года: В 3-х т. Изд. 2-е. СПб.,
1894–1900; Великорусские народные песни / изданные проф.
А.И. Соболевским: в 7 т. СПб., 1895–1902; Sharp’s Collection of English Folk
Songs. Vol. I–II. London, 1974; Deutche Lieder. Texte und Melodien Ausgewählt
und eingeleitet von Ernst Klusen. Frankfurt am Main und Leipzig, 1995.
Предварительна систематизация и оценка соматизмов дают
основание утверждать, что они существенно различаются в
количественном и качественном отношении. Есть детали лица, на
которые носители каждой из трёх традиций внимание почти не обращают.
Это имена концептов «лоб», «подбородок», «уши», «нос», «рот», «зубы»,
«язык», «борода» и «усы». Есть концепты, интересные одной из
традиций. Например, «брови» и «уста» у русских, «губы и «шея»» у
англичан. Доминантными для всех трёх традиций остаются концепты
«лицо», «глаза» и «волосы».

Лоб (архаическое название чело) – верхняя часть головы и лица –


ассоциировался с небом, отсюда примета фольклорных героев – «во лбу
светел месяц». Размер лба считался критерием умственных способностей:
«семи пядей во лбу».
Словарь Даля свидетельствует, что лоб – нередкое слово в пословицах,
поговорках и идиомах: выше лба уши не растут; что в лоб, что по лбу и т. д.
Однако в других фольклорных жанрах это существительное используется
весьма редко. В словаре былинной лексики [Бобунова, Хроленко 2000]
отмечено, что в трёх томах онежских былин,

45
собранных А. Ф. Гильфердингом, лексема лоб встретилась всего девять раз.
Дважды это формула ‘небесной красоты’ (А во лбу красное солнышко. –
Гильф. 2, № 108, 161), один раз ударить в лоб и шесть раз в формуле копать
со лба. Копать глаза, очи ‘Фольк. Выкалывать глаза, очи’ [СРНГ: 14: 286]. В
древнерусском словесном портрете лоб тоже упоминается весьма редко
[Макеева 2004: 432]. Гораздо активнее в былинных текстах используется
архаический синоним чело, который входит в состав нескольких формул
ритуального характера: бить челом (34), бить челом (да) поклоняться (30),
бить челом жалобу творить (3), бить челом здравствовать (1), бить челом
кланяться (11), бить челом класть жалобу (6).
Бьёт он челом, поклоняется
На вси на четыре он стороны (Гильф. 3, № 208, 49)
Что же касается привлеченного нами корпуса русских народных песен,
то слово лоб в них фиксируется тоже очень редко, а чело не отмечено вовсе.
Еще лоб залощил, Глаза вытаращил (Соб. 3, № 123)
Залощить ‘делать гладким, разглаживать, приглаживать’ [СРНГ: 10:
195].
В немецких и английских песенных текстах Stirn ‘лоб’, brow ‘чело’
представлены единично.
Er lauscht und streicht sich von ‘Он прислушивается и убирает со
der Stirn das blondlockte Haar лба светлокудрые волосы’
[Kl., 512]
Her lovely brow without a ‘Её прекрасное чело было без
frown Just as the tide was a- единой морщинки, как
flowing [Sh. II, 385] струящийся прилив’
Одна из возможных причин столь редкого внимания к этой детали
головы и лица со стороны носителей фольклора – особенности
концептуализации, ведь слово лоб первоначально обладало значениями
‘череп’ и ‘голова’.

Подбородок. В русских народных песнях, равно как и в былинах,


лексема подбородок отсутствует вовсе. В немецких песнях Kinn ‘подбородок’
зафиксирован один раз в перечислении других соматизмов.
Nas, Kinn und Kehl [Kl., 35] ‘Нос, подбородок и горло’
В английских песнях лексема chin встретилась десять раз. В нескольких
случаях она определяется прилагательным rosy ‘румяный’. Связана лексема с
другими соматизмами: cheeks and chin ‘щеки и подбородок’, with nose above
chin ‘с носом над подбородком’. Существительное chin управляется
глаголами to view ‘оценивать, рассматривать’, to kiss ‘целовать’. В
английских песенных текстах это существительное используется в двух
значениях: (1) подбородок как часть лица и (2) подбородок как граница
между лицом и остальным телом. В первом случае chin функционирует в
формуле cheeks&chin и определяется теми же эпитетами, что и cheeks. Во
втором случае chin – компонент устойчивой конструкции up to chin ‘до
подбородка’: to be right up to the chin ‘доходить до подбородка’, to string up to
46
the chin ‘завязывать у подбородка’, to tie up to the chin ‘привязать к
подбородку’, to wear up to the chin ‘носить что-л. доходящее до подбородка’.

Уши. Хотя знаменитый испанский художник – сюрреалист Сальвадор


Дали и убеждал, что ухо – самая совершенная, самая красивая и загадочная
часть на голове женщины [Этинген 2003б: 119], хотя в древней Месопотамии
ухо считалось органом мудрости, носители фольклора трёх европейских
этносов это мнение не разделяют: в русских текстах слово ухо практически
отсутствует (всего один пример в курской песне: Не выбей, невестка, С
перстенечка глазочка, Из ушек сережек, С сапожек подковок! (Соб. 2, № 575)
– в немецких и английских песнях к числу частотных его тоже едва ли можно
отнести, а в тех случаях, когда он используется, эстетических задач не
решает, разве что в немецкой песне будут отмечены маленькие ушки.

Нос является важной частью лица. Во фразеологизмах с компонентом


нос отчётливо проступает архетип «нос – человек»: сунуть нос (о
любопытном человеке), вешать нос (о печальном), водить за нос
(обманывать), нос к носу (об очень близко оказавшихся людях) [Мазалова
2001: 135]. Припомним также фантастическую повесть Н.В. Гоголя «Нос».
Однако в русском эпическом и лирическом фольклоре эта деталь
человеческого лица практически не упоминается. По свидетельству
С.Е. Никитиной, в духовных стихах слово нос встретилось всего однажды на
200000 с/у: Владимир «свой нос зажал», идя к княгине, за грех наказанной
смрадной болезнью. Однако, замечает исследовательница, концептуальное
поле запаха в текстах духовных стихов весьма значимо [Никитина 2004: 188].
Только в одной из курских песен есть описание фантастического
персонажа.
Как идет ко мне мати черна, велика,
Черна, велика, косматыя ноги, железные роги,
Нос окованный, хвост оторванный (Соб. 2, № 11)
По свидетельству словаря русской былинной речи, нос в русском эпосе
– часть портрета ненавистного и отвратительного врага (Тугарина, Идолища),
у которого огромный, величиной с локоть нос сравнивается с боевой палицей
или с кислым пирогом. У неверной жены, согрешившей с поганым
татарином, нос отсекают вместе с губами. Чаще всего существительное нос
выступает в одном из своих переносных значений (передняя часть корабля,
стрелы, обуви, часть морды лошади), когда реализуется сема ‘передняя часть
чего-л.’ В двух песенных текстах упоминается изукрашенный нос корабля.
Говорится и носике птицы.
В древнерусском словесном портрете нос, если судить по частотности
упоминаний в портрете, был менее существен, чем глаза, брови, борода и
волосы [Макеева 2004: 432].
В немецких песнях Nas ‘нос’ фиксируется в ряду с другими
соматизмами. Это существительное отмечено в описании ситуации расправы
с нечистой силой. Из шести словоупотреблений английского
47
существительного nose два связаны с ситуацией кровавой драки. Остальные
примеры также говорят о связи носа с отрицательной реакцией: to stand
awray ‘быть кривым’, to follow ‘следовать’, to grow out of nose ‘расти из носа’.
Фантастическим, возможно, на мифологической основе, выглядит
предположение о роли носа после смерти, красочно описанное в одной
английской песне.
Lady Nancy she died as might be Леди Нэнси умерла сегодня,
today, Lord Lovel he died as лорд Ловел умрет завтра, И
tomorrow, And out of her nose из ее носа выросла красная
there grew a red rose, And out of роза, а из его вырос
Lord Lovel’s a brier, a brier [Sh.I, шиповник’
17A]

Рот. Слово рот в русском языке, кроме своего основного


соматического определения ‘отверстие между губами, ведущее в полость
между верхней и нижней челюстями и щеками до глотки, а также сама эта
полость’, имеет ещё три значения: ‘губы, очертание губ, разрез губ’, ‘пасть,
зев животного, клюв птицы’; переносное ‘едок’ [МАС: 3: 733]. Судя по
фразеологизмам, лексема рот в народных представлениях связывается с
приёмом пищи: не брать в рот чего-н. (не есть или не пить чего-л.), речью:
во весь рот, затыкать рот, открывать рот, не сметь рта раскрыть
(бояться высказаться; разг.). Специалисты отмечают, что рот с высунутым
языком, как и с оскаленными зубами, многими рассматривался как
средоточие греха на лице. Сатана, например, изображался с высунутым
языком [Этинген 2003: 137].
Лексема рот в русских песенных текстах отмечена единично.
И усы в рот свело (Соб. 2, № 110)
Зубов во рту нет (Соб. 2, № 107)
Лексема рот в русских былинах встречается несколько чаще, чем в
песнях и используется в прямом значении, что подтверждается его
синтагматическими связями с глаголами: взять в рот, дать в рот, махать
изо рта, нет во рту, помахивать со рта, совать в рот.
Чару в руку взял да он и в рот не взял (Гильф. 3, № 230, 326)
Слово рот используется в описании ситуаций, когда персонаж ест или
пьёт, и на этом сосредоточено всё внимание:
Да и сяде-де поганый хлеба-соли кушати,
Да по целой ковриге ён в рот суё (Гильф. 3, № 230, 326)
А дал воды-то в рот – она заговорила-то
(Гильф. 1, № 52, 548)
Обычно упоминается рот богатырского коня, у которого: Со рта пламя
у него помахивает, С носу искры у него попрядывают (Гильф. 2, № 120, 302).
Отмечается, что рот оказался и вне поля зрения древнерусского
словесного портрета [Макеева 2004: 432].

48
В немецких песнях концепт «рот» вербализуется лексемами Mund
‘рот’, Maul ‘рот, груб.’, Schelmenmund ‘задорный рот’, Rosenmund ‘розовый
рот’. Отметим, что по всем синтагматическим признакам концептуальное
содержание лексемы Mund аналогично русской лексеме уста: это и рот, и
губы. Чаще всего у Mund актуализируется значение ‘губы’, в связи с чем
специализированная лексема Lippe ‘губы’ низкочастотна. О том, что
немецкое слово Mund называет прежде всего губы, свидетельствует
атрибутивный ряд: bleich ‘бледный’, göttlich ‘божественный’, lieblich
‘красивый’, rosafarben ‘розовый’, rot ‘красный’, verliebt ‘влюбленный’.
Глагольные связи существительного обусловлены ситуацией песенного
действия: процесс коммуникации (sprechen ‘говорить’, lachen ‘смеяться’,
Hand und Mund geben ‘дать слово’, mit Mund danken ‘благодарить’, mit Mund
sagen ‘сказать’, verbieten ‘заставить молчать’), прием пищи (laben ‘кормить’,
an den Mund setzen ‘поднести ко рту’).
В английской фольклорной традиции лексема mouth низкочастотна.

Зубы, по народным представлениям, связаны с понятием жизненной


силы, возраста, со сверхъестественными способностями. Особая крепость
зубов или их аномалии осмыслялись как признак демонической природы
человека. Характерной чертой мифологических персонажей являлись
аномальные зубы [Славянские древности: 2: 359]. С.Е. Никитина отмечает,
что при описании бесов, принимающих человеческий облик, зубы являются
выразительной деталью их визуального и звукового образа [Никитина 2004б:
188].
Лексика, называющая зубы, в фольклорных текстах используется
крайне редко. В корпусе русских песен фиксируется всего пять
словоупотреблений, одно из которых к человеку имеет косвенное – через
символ – отношение:
Из-под вязова коренья
Бежит зайка-горностайка,
Несёт в зубах везелицу,
Везелицу, небелицу
Про душу красну девицу (Кир., № 1202/18).
«Словарь русских народных говоров» затрудняется в толковании слов
везелица и небелица [СРНГ: 4: 97; 20: 315].
В трёх случаях отмечается отсутствие зубов у старика и старухи как
признак преклонного возраста:
Как просватался жених;
Из Романова старик:
Девяносто лет,
Зубов во рту нет,
Хошь люби, хошь нет! (Соб. 2, № 107)
О зубах вспоминают, когда их уже нет. Непривлекательный портрет
персонажа создаётся и с помощью однокоренного прилагательного
редкозубая.
49
Стара баба – низкоглаза,
Низкоглаза, нету глаза,
Редкозуба, нету зуба! (Соб. 3, № 322)
Упоминаются зубы и в ситуации удушения старого и нелюбимого
мужа:
Старый захрапел, ровно спать захотел,
Зубы-то оскалил, будто смех одолел,
Глазами замигал, будто я хороша,
В ладоши захлопал, будто тешится,
Ногами задрягал, будто бесится (Соб. 3, № 124)
В онежских былинах лексема зуб (человека) встретилась всего один
раз: А как жил Буслав да девяносто лет, Да и зуба во рти́ нет (Гильф. 2,
№ 103, 1). Это на фоне былинного и сказочного термина рыбий зуб
‘моржовый клык’ как ценный поделочный материал.
В немецком и английском песенном фольклоре лексемы Zahn ‘зуб’ и
tooth ‘зуб’ тоже редки. Словарные статьи фиксируют три словоупотребления
в немецких и одно в английских текстах. В немецкой песне встретим: keinen
Zahn im Maul haben ‘не иметь зубов во рту’.
Однако в немецкой и английской лирике, в отличие от русской, зубы
могут быть украшающим элементом портрета. При описании молодой,
привлекательной девушки ее зубы сравниваются по белизне со слоновой
костью: <sein> Elfenbein ‘<быть> слоновой костью’, <to be> white as ivory
‘<быть> белым, как слоновая кость’.

Язык. Замечено, что язык с древности расценивался в качестве


истолкователя души и состояния тела. У мусульман хоронят в день смерти не
только из-за жаркого климата, но из-за убеждения, что у умершего не должен
затвердеть язык, чтобы он сам мог отвечать ангелам-допросчикам [Этинген
2003а: 138-139].
В русской речи язык является компонентом многих фразеологических
единиц с различными типовыми значениями: ‘орудие говорения’ – язык не
поворачивается (не хватает решимости сказать), ‘процесс говорения’ –
распустить язык (говорить непристойности) [Маслова 2001: 135].
В русских лирических песнях существительное язык используется
единично, в частности в описании ситуации удушения нелюбимого мужа:
Глаза вышарачил, язык выставил (Соб-3, № 129)
В былинных текстах слово язык встречается чаще.
Речист язык тут да мешается (Гильф. 1, № 46, 100)
В восьми словоупотреблениях из двенадцати язык использован в
формуле «жестокая казнь»:
А й тянуть нам язык да ведь со темени (Гильф. 1, № 72, 143)
В немецких и английских песенных текстах концепт «язык»
относительно актуален, хотя вербализующие его лексемы Zange и tongue к
числу доминирующих слов соматической лексики не относятся. Лексемы эти
в фольклоре многозначны. В большинстве словоупотреблений реализуется
50
значение ‘речь, способность говорить’. И в этом значении существительное
сопровождается соответствующими прилагательными. В английских текстах:
deluded ‘вводящий в заблуждение’, flattering ‘льстивый’, pleasing
‘угодливый’. В немецких песнях фиксируется постоянный эпитет falsch
‘лживый’.
Tongue называет субъект действия: (not) can tell ‘(не) уметь сказать’, to
enshare smb. heart ‘поймать ч.-л. сердце в ловушку’, to cause smb.’s heart to
sigh ‘заставить ч.-л. сердце вздохнуть’; Zunge может tun ‘делать’, в остальных
словоупотреблениях выступает объектом действия: glauben ‘верить’, vor
falschen Zungen hüten ‘оберегать от злых языков’, mit falschen Zungen reden
‘говорить ложь’.

Борода в древности считалась символом силы, мудрости, волшебства,


чудодейственной силы, плодородия [Маковский 1996а: 52–53]. Как и волосы,
имеет своим главным признаком множественность, обилие. Обладает
продуцирующей функцией. Борода – атрибут Бога и других персонажей
божественного статуса (святых угодников, например), некоторых сказочных
героев (дедушка – золотая головушка, серебряная бородушка; сам с ноготь –
борода с локоть) [Славянские древности: 1: 229].
Сказанное относится ко всем традиционным культурам в целом. В
конкретных же фольклорных жанрах – в нашем случае в народной лирике –
количественные и семантические параметры соответствующих соматизмов
могут заметно различаться.
В песенном фольклоре трёх этносов волосы на лице обозначаются
лексемами борода, усы – у русских, Bart (единично: Ziegenbart ‘козлиная
борода’) – у немцев и beard, whiskers – у англичан.
Отметим, что борода, усы; Bart, beard, whiskers к числу частотных
лексем не относятся, что свидетельствует о довольно скромном месте их в
словесно-фольклорном портрете. Особенно не «повезло» усам. В русских
текстах в пяти случаях из шести усы встретились в формуле, и только в связи
с бородой. Не отметили мы существительного усы в южнорусских песнях и
онежских былинах. В немецких текстах усы тоже не упоминаются. В
английской песне единично употреблено существительное whiskers
‘бакенбарды’. Уточним: «бакенбарды – часть бороды, по щеке и до ушей»
[Даль: 1: 39].
Этнолингвисты отмечают, что во всех славянских языках развиты
иронические паремии, обыгрывающие мифологическую связь понятий
«борода» и «ум». Наличествуют они и в русских народных песнях.
У детины-сиротины ни уса, ни бороды,
Ни уса, ни бороды, ни ума в голове (Соб. 2, № 423)
У тебя нет, у зятюшка,
Ни уса, ни бородушки,
Ни сохи, ни боронушки (Кир., № 1384)

51
В словаре «Славянские древности» отмечается, что восточнославянская
борода функционирует как общеязыковой и фольклорный эпитет, а также как
метонимическое обозначение старика [Славянские древности: 1: 230].
Старый муж обужается,
Седая борода поворачивается (Соб. 3, № 124)
Седая борода, не во сне ли говоришь? (Соб. 3, № 124)
В народных представлениях славян борода выполняет защитные
функции, а потому дернуть за бороду считалось страшным оскорблением.
Особое отношение к данному соматизму отражено в пословице: борода
дороже головы [Маслова 2001: 135]. В русских песенных текстах
существительное борода актуализируется в ситуациях намеренного
оскорбления незадачливого мужчины.
Я о тын головой его стегну же,
О черную грязь бородою! (Кир., № 1310/34/)
Буде соли не хватит,
Мужа за бороду (Соб. 2, № 498)
То же в ситуации мужского самоуничижения:
Бородою буду печку мять! (Соб. 3, № 138).
Мять – ‘мести’ [СРНГ: 19: 93]
Формульное описание старого, нелюбимого мужа:
У такого зубов нет,
Борода же с помело –
И усы в рот свело! (Соб. 2, № 109)
Практически во всех случаях борода в русских текстах обнаруживает
наличие отрицательной коннотации, которая особенно отчётлива в
оппозиции реальный // идеальный муж: с бородой // молодой.
Мне не быть за тобой: Хоть принять такой побой, –
Мне не надо с бородой, Не любить бы с бородой:
Надо парень молодой (Соб. 2, Был бы молодой (Соб. 3, № 336)
№ 241)
Обратившись к словарным статьям «Bart» и «Beard», обнаруживаем,
что немецких песнях существительное Bart связано в основном с глаголами
бытийности: haben ‘иметь’, mit Bart sein ‘быть с бородой’ – и лишён той
коннотации неодобрительности, свойственной упоминанию о бороде у
русских. Bart – символ зрелости, опыта, мужественности.
В английских песнях существительное beard связано с глаголом to grow
‘расти’. Это ситуации неестественного быстрого взросления персонажа.
Борода используется в формуле «обильная и продолжительная трапеза, в
процессе которой борода может замаслиться, засалиться», как в песне о лисе
в птичнике. Как видим, и в песенном фольклоре немцев и англичан борода
теряет прежний мифологический, сакральный смысл и интерпретируется как
предмет вполне профанный.
К числу актуальных для фольклорно-языкового портрета концептов
относятся «лицо», «глаза» и «волосы».

52
Лицо. Известному мастеру социально-критического, философского и
бытового афоризма Г.К. Лихтенбергу принадлежат слова о том, что в мире
нет более замечательной и интересной поверхности, чем лицо человека.
Действительно, лицо — обращенная вперед часть головы,— как никакая
другая часть тела, несёт и анатомическую, и психологическую информацию,
оно передаёт весь диапазон человеческих эмоций, многократно выраженный
в чертах лица [Этинген 1997: 50].
Этнолингвистический словарь, рассматривающий народную анатомию
сквозь призму этнической культуры, определяет лицо как идентификатор и
символ человеческой личности, как отражение души, духовного мира и
переживаний человека, как часть тела, через которую осуществляется как
вредоносное (сглаз, порча, привораживание), так и благотворное (лечебное)
воздействие на человека. Для народной анатомии являются важными такие
части лица, как лоб (чело), через который происходит воздействие на чувства
и разум человека, глаза и губы – органы коммуникации человека с внешним
миром. Эти части лица (наряду с бровями и щеками) определяют
эстетическую привлекательность лица и личности в целом, красоту и/или
безобразие [Славянские древности: 3: 124]. Язык свидетельствует, что лицо
метонимически замещает человека, отражает его нравственные качества,
духовный мир, чувства и переживания. См. многочисленные русские
выражения типа: лицо мудрое, глупое, хитрое, тупое, бессмысленное;
показать свое истинное лицо, двуличный человек, не иметь собственного
лица и др. Подобных выражений немало и в других языках.
В контексте сказанного совершенно неслучаен тот факт, что концепт
«лицо» активно вербализуется в текстах русского, немецкого и английского
песенного фольклора. Причём удельный вес русской лексемы лицо в три раза
выше, чем немецких лексем Gesicht и Angesicht, и в четыре раза выше, чем
английского существительного face.
Помимо лексем лицо, Gesicht и face единично используются такие
вербальные реализации концепта «лицо», как русское рожа или немецкое
Amtsgesicht. Рожа – (прост.) то же, что и лицо. Слово рожа употребляется в
обиходно-бытовой речи с добродушно-пренебрежительным или
ироническим оттенком, а также как пренебрежительное обозначение
некрасивого лица, имеет отрицательное значение [Богуславский 1994: 141].
Каким же предстаёт русское лицо в народной лирике? Отметим шесть
словоупотреблений диминутивных форм личико и личко. Разумеется,
соответствующих форм в немецких и английских фольклорных текстах мы
не найдём. Единственное определение к существительному лицо –
постоянный эпитет белое (26 с/у из 61 возможного). Известно, что частота
эпитета белый, равно как и корня бел–, обусловлена его семантикой. Белое –
не столько имя цвета, сколько своеобразный фольклорный «артикль»
сверхположительной оценки, знак презумпции идеального качества
(подробнее об этом см.: [Хроленко 1992: 72-73]).
Помимо эпитетосочетания белое лицо фиксируются и другие
синтаксические конструкции типа лицо <быть> бело или лицо <быть>
53
(ровно) белый снег (снежок): Сушит Аннушка душа, Сушит Аннушка милая,
– Уродилась хороша: Лицо бело, щеки алы, Развеселые глаза (Соб-2, № 216);
Для чего, про что красна девица Уродилась хороша: Лице – белый снег (Соб-
3, № 249).
Лицо в русском фольклоре – это сочетание трёх цветов – белого,
красного и чёрного. Замечено, что на человека воздействует не только и не
столько один какой-то цвет, сколько определённое сочетание цветов, обычно
двух или трёх [Михайлова 1996: 54]. Психологи считают, что сочетание
красного и белого цветов (особенно – ярко-красного и ярко-белого) вызывает
у испытуемого чувство резкого сексуального голода и полового возбуждения
[Там же].
Народный эталон сексуальной привлекательности использует
А.С. Пушкин в характеристике своей героини: «белолица, черноброва», «всех
румяней и белее» [Михайлова 1996: 52]. Сочетание белого, чёрного и
красного как знак красоты фиксируется и в фольклоре других народов. Из
ирландской саги: «Три цвета будут у человека, которого я полюблю: волосы
его будут цвета ворона, щёки – цвета крови, тело – цвета снега» [Михайлова
1996: 49].
Динамизм цветовой характеристики предопределяет наличие
финитных глаголов с «цветовым» корнем (белиться, румяниться,
черниться):
С радости – лице белится, С печали – лице чернится.
Белится лице, румянится; Чернится лице, марается (Соб. 3,
№ 8)
Лицо предстаёт как экран эмоционального переживания с
характерными симптомами любовного чувства: Видно печаль и по ясным
очам, Видно кручинушку и по белому лицу (Соб. 3, № 10).
Психологам эта метафора близка: «Оно (лицо. – А.Х.) подобно
информационному экрану, на котором с высокой точностью и динамизмом
разыгрываются перипетии внутренней жизни человека. Именно с него в
процессе непосредственного общения считываются сложнейшие «тексты»
состояний, мыслей, интересов и намерений коммуникантов» [Барабанщиков,
Носуленко 2004: 355]. В статике и динамике лица видят источник
невысказываемой информации о поле, возрасте, этнической и расовой
принадлежности, социальном положении, намерениях, отношении, опыте и
чувствах людей. «Сложнейшие узоры переживаний человека, его
темперамент и характер оказываются как бы вынесенными вовне и
доступными восприятию другого» [Барабанщиков, Носуленко 2004: 357].
В других жанрах русского фольклора соматизм лицо тоже достаточно
частотная примета текста, хотя смысловые акценты могут быть иными. В
лексиконе былинной лексики [Бобунова, Хроленко 2000] словарная статья
«Лицо» в текстах онежских былин фиксирует 76 словоупотреблений. Почти в
половине случаев (37 с/у) наличествует общефольклорное эпитетосочетание
лицо белое. Как имя субъекта слово лицо используется чрезвычайно редко.
Авторы указанного выше словаря фиксируют всего два случая: <быть>
54
белый и <быть> как маков цвет. Фактически это предикативный колоратив.
Что касается существительного лицо как имени объекта действия, то заметны
отличия от того, что мы видим в текстах народной лирики. Лицо как
показатель эмоциональных переживаний называется редко: смениться в
лице, спасть с лица, пристыдить лицо, стыдить лицо (студ /стыд, студа,
стыдоба/ ‘застывание крови от унизительного, скорбного чувства’ [Даль: 4:
347]). Чаще (8 с/у) встретим формулу скорбить лицо (скорбить ‘плача,
обливаясь слезами, придавать скорбное выражение /лицу/’ [СРНГ: 38: 84])
Эстетическая характеристика лица встретилась дважды – красовитая
лицом и сверстна лицом (сверстна ‘Красива’ [СРНГ: 36: 241])
Чаще всего лицо упоминается в ситуации ‘ориентирование в
пространстве’: зайти с лица, подъехать со лица, привести пред лицо,
садиться / сидеть лицом, скакать наперед / назад лицом, скочить назад
лицом, становиться лицом, становиться супротив лица. В лирической
песне, как видели, такая ситуация не актуальна.
Как и в песне, в былинных текстах лицо – объект физического
воздействия, включая и силы природы: завеять лицо, зажарить /солнцем/
лицо, напушить лицо, поводить по лицу, приобтереть лицо, ударить по лицу,
умывать лицо, утирать лицо. Также крестить лицо.
В немецких и английских фольклорных текстах лексемы,
вербализующие концепт «лицо», прилагательными определяются весьма
редко. В немецких текстах это оценочные определения lieb ‘милый’, schön
‘прекрасный’, rauh ‘грубый’. Единичное «цветовое» прилагательное
dunkelbraun ‘смуглый’ использовано в песенной ситуации с цыганом.
Однажды встретилось blass ‘бледный’.
В английских песенных текстах все случаи – пример внешней оценки
физических достоинств лица: blooming ‘цветущее’, ugly ‘безобразное’, pretty
‘хорошенькое, прекрасное’.
В немецких песенных текстах лицо как субъект действия может lachen
‘смеяться’, leuchten wie ein Spiegel ‘светиться, как зеркало’, <sein> wie Milch
und Blut ‘<быть> как кровь с молоком’. Безусловный мажорный настрой!
Как объект действия лицо в немецких песнях встречается в нескольких
ситуациях:
 объект внимания: ins | nach Gesicht <schauen> ‘глядеть в лицо’,
sehen ‘видеть’, sehen ins Gesicht ‘смотреть в лицо’,
 предмет любви: lieben ‘любить’;
 объект физического воздействия: blasen ins Gesicht ‘дуть в лицо’,
leuchten ins Gesicht ‘светить в лицо’, blenden ‘ослеплять’, ins Gesicht
schlagen ‘ударить по лицу’;
 ответная реакция: rollen vom Gesicht ‘катиться с лица’, decken
Gesicht ‘прикрывать лицо’, sinken Gesicht ‘опускать’;
 действие, совершенное в присутствии объекта: ins Gesicht sagen
‘сказать в лицо’;

55
 предикативная характеристика лица: sein blass von Gesicht ‘быть
бледным с лица’, ein Gesicht wohl hundret Falten haben ‘иметь лицо
всё в сотнях морщин’;
 объект обращения: Wein doch nicht, lieb Gesicht, wisch die Tränen
ab! [Kl., 389] ‘Не плачь, милое лицо, вытри слезы!’
В текстах английского песенного фольклора лицо в качестве субъекта
действия выступило дважды. Примером может служить бережливо-
меркантильная оценка лица: My face is my future, sir, she said [Sh. I, 110G]
‘Мое лицо – мое будущее, сэр, сказала она’. Вторая субъектная конструкция
– <to be> turned into the wall ‘<быть> обращенным к стене’.
Лицо в качестве объекта встречается в нескольких песенных
ситуациях:
 объект внимания: to gaze on face ‘пристально смотреть в лицо’, to look
on face ‘смотреть’, to see face ‘видеть’, to show face ‘показывать’;
 действие, совершенное в присутствии объекта: to smile at / in face
‘смеяться в лицо’; to tell to face ‘сказать в лицо’;
 объект психологического воздействия: to curse face ‘проклинать’;
 объект физического воздействия: to rub in blood ‘тереть до крови’, to
come slip-slap into face ‘давать пощечину’, to give a smack in the face
‘звонко поцеловать в лицо’, to hit a clap in the face ‘дать пощечину’, to
slap in face ‘ударить в лицо’;
 место воздействия: <to be>on / in smbs face ‘быть на / в чьем-л. лице’, to
bleed on face ‘кровоточить на лице’.
В свое время, сравнивая русский и английский языки, А. Вежбицкая
пришла к выводу, что англо-саксонской культуре свойственно
неодобрительное отношение к ничем не сдерживаемому словесному потоку
чувств и что англичане с подозрением относятся к эмоциям, в то время как
русская ментальность считает вербальное выражение эмоций одной из
основных функций человеческой речи. «Эмоциональная температура текста»
у русских весьма высока, гораздо выше, чем в других славянских языках
[Вежбицкая 1997: 55]. Наши наблюдения говорят о подобном различии и
фольклорных текстов трёх сравниваемых традиций.
В русских народно-песенных текстах знаком любовной страсти
выступает «жар». Жар 1. Румянец на лице; 3. Любовь, сильная страсть
[СРНГ: 9: 71]: нажгать жаром лицо, проявиться жар в лице, проявиться
[жар] в лице.
Стояла, стояла, Я немножко с милым танцевала,
Жаром лицо, жаром лицо, Мил за ручку крепко жал,
Жаром лицо нажгала (Кир. Я руки не отнимала
№ 1178/6/) Появился в лице жар (Кир, № 1328
Проявился у Саши в лице жар (Соб. /15/)
2, № 285)
С существительным жар ассоциируются глаголы разгораться /
разгореться, пылать [кровь] в лице, разгорать лицо.

56
Приду домой, догадается, Разгорелось мое белое лицо
С чего лицо разгорается (Соб. 2, Зазноблялося сердечушко,
№ 56) Разыгралась кровь горячая (Соб. 2,
Отчего-то пылает в лице кровь? № 52)
Она пылает, лице разгорает (Соб. 3,
№ 85)
Образ «любовь – горение» предопределяет наличие прилагательного с
корнем – гар – или – пыл –:
Не шути-ка, парень, шуточки, Уж ты, вдовка, ты, вдовка моя,
Не задень меня по белому лицу: Вдовья, вдовина, победна голова,
Мое личико разгарчивое, Твое личико разгарчивое,
Ретиво сердце зазнобчивое! (Соб. 2, Ретиво сердце доносливое! (Соб. 2,
№ 52) № 116)
Разгарчивый ‘Фольк. Легко, быстро покрывающийся румянцем (о
лице, щеках)’ [СРНГ: 33: 301]. Диалектный словарь фиксирует также
разгарчистый. С тем же значением используются прилагательные
разгасивчивый, от Разгасить ‘Разгорячить, разрумянить кого-л.’ [СРНГ: 33:
301]; Разгаситься ‘Раскраснеться, разрумяниться’ [СРНГ: 33: 301].
Не щипли меня за белое лицо: Щечки алыя разгарчивыя:
Мое личико-то вспыльчивое, Разгорятся, так не уймутся (Соб. 2, № 56)
Симптомом любовного «жара» в русской народной лирике является
румянец:
Во всём белом вашем лице румянец играет (Кир., № 1340)
«Жару» и его симптому – румянцу – противостоит «остуда»
физическая или эмоциональная. Примеры физической «остуды»:
Вышла в сени Саша простудиться,
Чтобы жар с лица согнать (Соб. 2, № 285)
Пойду, выйду млада на крылечко,
Простужу бело лицо,
Чтобы жар с лица сошел (Кир., № 1328 /15/)
Простужать, простудить лицо, голову и т.д. ‘Освежить, вызывать
чем-л. ощущение свежести, бодрости’ [СРНГ: 32: 255].
Эмоциональная «остуда» связана со слезами:
У душечки ли у красной девицы Не плачь, девка, не плачь, красна,
Не дождичком ли белое лицо Не рони слез понапрасну:
смочило Слезы ронишь, лице мочишь,
Не морозом ли ретиво сердце Назад дружка не воротишь (Кир.,
познобило: № 1295/19/)
Смочило ли лицо белое, лицо
слезами,
Позябло ли лицо белое, лицо слезами,
Позябло ли ретиво сердце с тоски-
кручины

57
(Кир., № 1248/64/)
Следствие «остуды» – утрата красоты и её атрибутов – белил и румян:
Скоро Сашу взамуж отдадут,
Скоро волюшка минуется,
Красота с лица стеряется (Соб. 2, № 116)
Скоро, скоро девку замуж отдают,
Все минуются у девушки гульбы,
Красота с лица покатится (Кир., № 1289 /13/)
Вы, белилички, румянчики мои,
Полетите со бела лица долой (Соб. 2, № 454)
Белилички и румянчики – это не только косметические краски, но и
естественный цвет лица, теряемый горюющей героиней песни:
Вся гульба моя пропала,
Все румянцы с лица спали! (Соб. 2, № 111)
Румянцы ‘Румянец. Румянцы большие (о румяном человеке)’ [СРНГ:
35: 259]. В русской лирической песне лицо – объект любовного интереса:
Я зайду с бочка, Только наглядеться никак не могу,
Погляжу с личка, И ой да наглядеться, да
Как на яблочка (Кир., № 1185 /1/) насмотреться
И ой да я любить-то, любить не Ой да на твое белое лицо (Кир.,
люблю, 1330 /2/)
Лицо девушки может быть объектом физического воздействия,
включая элементы паракинесики.
Родной батюшка идет, Не щипли меня за белое лицо:
По всей улице ведет, Мое личико-то вспыльчивое (Соб. 2,
По белому лицу бьет, приговаривает № 56)
(Кир., № 1223 /39/) Не шути-ка, парень, шуточки,
Стал он с девушкой заигрывати, Не задень меня по белому лицу (Соб.
За бело лицо пощипывати (Соб. 2, № 52)
2, № 56)

Глаза. Известно, что глаза занимают важное место в языковой картине


мира. Их с древности наделяли сверхъестественными свойствами. Они
олицетворяют мифологический символ, связанный с магической силой,
благодаря которой божество или мифологический персонаж обладает
способностью видеть, оставаясь невидимым. Многие боги обладают столь
устрашающим взглядом, что его не выдерживают смертные. Вспомним
каменящий взгляд Медузы Горгоны эллинов. Глаз мифологического
существа (например, глаз Одина) нередко представляется в виде источника,
омываемого водой, как слезами. Мифологические представления о
магической силе взгляда, дурном и смертоносном взгляде находят развитие в
фольклоре [Мифы народов мира 1980: 306—307]. У многих народов глаз
олицетворял Солнце и Луну (свет, огонь, божественную силу, плодородие,
знания). В Древнем Египте символом могущества, власти над миром

58
признавалось Солнечное Око, или Око Ра [Этинген 2003 а: 133]. С глазами
как органом зрения соотносится попытка интуитивного проникновения во
внутренний мир человека, в его духовный мир, личностные качества и
свойства [Богуславский 1994: 233].
Концепт «глаза» в русской народной культуре вербализуется
лексемами очи и глаза. Око присутствует во всех славянских языках и
восходит к языку индоевропейскому [Фасмер: 3: 128-129], фиксируется в
Остромировом Евангелии 1057 г. Исследованию содержания и становления
концепта и соответствующей лексемы око в древнерусских и византийских
памятниках по материалам картотеки древнерусского словаря посвящена
специальная работа [Чернышева, Филиппович 1999]. Русское слово глаз в
современном значении отмечено лишь с конца XVI – начала XVII в.
Первоначально речь шла об одном глазе, глазном яблоке [Фасмер: 1: 409].
Иллюстрация в соответствующей статье исторического словаря относится к
1518 г. [СлРЯ XI-XVII: 4: 29].
Если в современной литературной речи оба слова отчётливо
дифференцируются в стилистическом отношении (око, устар. и трад. —
поэт. Глаз [МАС: 2: 607]. См. также [Шульская 1986]), то в русском
фольклоре, где дифференциация лексики идёт не по стилевой, а по жанровой
принадлежности, оба существительных воспринимаются как синонимы.
Например: Я в те пор дружка забуду, когда скроются глаза, Как закроют очи
ясны тонки белым полотном, И завеют очи ясны мелким желтеньким песком
(Кир., № 1307/31/).
Око в своём употреблении тяготеет к ситуациям статичным,
портретным. Как имя субъекта, это существительное связано с предикатами
атрибутивного характера (быть соколины, быть ясны соколины, быть
соколом, быть позаплаканы), единичен глагол без связки быть –
прольстить. Будучи именем объекта, слово очи вспоминается в ситуации
предполагаемой смерти (завеять очи песком, закрыть очи полотном) или
печали (видно печаль по ясным очам, слезить очи). В трети всех случаев
употребления очи – знак олицетворения и устойчивый компонент формулы в
функции вокатива (наглядитесь, очи ясные, в запас) (7 из 19). В
подавляющем большинстве случаев очи определяются постоянным эпитетом
ясные.
В русской фольклорной традиции в портретной характеристике
персонажа часто употребляется выражение «очи ясны – соколом», которое
предполагает два возможных толкования. Во-первых, оно может строиться
на аналогии признака: очи ясные, как ясны они у сокола; во-вторых, это
выражение может рассматриваться так: очи выглядят с вызовом, гордо, как
очи у сокола; здесь последнее слово более объемно включает в себя признак
«ясный» как один из многих [Еремина 1978: 87].
Что касается существительного глаза, то оно чаще всего используется в
ситуациях динамических, когда глаза – и субъект, и объект активных
действий:

59
 элемент паракинесики (взвести глазиком, замигать глазами,
поводить глазиком);
 средство контакта (глядеть в глаза, глядеть искоса в глаза,
зазирать глазом);
 знак личного присутствия (отказать в глаза, распроститься в
глазах, ругать в глаза);
 объект негативных действий (мести в глаза, наплевать в глаза,
насмеяться в глаза);
 формы реакции (вытаращить глаза, вышарачить глаза,
замигать глазами);
 ситуация плача (литься слёзы с глаз, политься слёзы из глаз,
покатиться слёзы из глаз, ронить слёзы из глаз);
 факт недостатка зрения (нет глаза). Отсюда определение к
существительному баба – низкоглаза. Прилагательное низкоглазый в
«Словаре русских народных говоров» даётся без толкования. Составители
приводят пример и ограничиваются указанием: ‘фольк. Знач.?’ [СРНГ: 21:
226], хотя ранее словарь фиксировал оборот низкий на гла́зы ‘со слабым
расстроенным зрением’ [СРГН: 6: 186]. Можно полагать, что это толкование
можно отнести и к прилагательному низкоглазый.
У существительного очи диминутив практически отсутствует, а у глаза
фиксируются формы глазик и глазушки. У существительного глаз нет и
постоянного эпитета, отметим лишь единичные определения типа
бесстыжий, весёлый, развесёлый и чёрный. Отсутствие постоянного эпитета
к существительному глаз парадоксальным образом компенсируется наличием
сложного прилагательного черноглазый, о чём разговор пойдёт позже.
Ассоциативные возможности у существительного глаз ниже, чем у
лексемы око.
Существительное глаза в лирических текстах используется в два раза
чаще, чем его синоним очи (41 против 19), а в русском былинном эпосе
количественное соотношение существительных глаз и око прямо
противоположно лирике: око используется в два раза чаще (161 против 69)
[Бобунова, Хроленко 2000: 24, 33]. Око в былинах знает только одну
диминутивную форму – очушки (14 с/у). Согласно наблюдению
А. Вежбицкой, русский суффикс –ушк–, столь любимый фольклором,
включает в себя семы ‘жалость; сочувствие’. Этим обусловлено наличие в
русском фольклоре слов, называющих абстрактные экзистенциальные
понятия, – горюшко, волюшка, работушка, смертушка, думушка,
заботушка, силушка, долюшка [Вежбицкая 1997: 54]. Глаза же могут
встретиться в формах глазеночки, глазищецка, глазища, глазушки. Как и в
лирике, былинные очи постоянно характеризуются как ясные (85 с/у из 116),
глаза же единично определяются как поповские. Заметно некоторое
преобладание «ориентирующего» прилагательного правый. Один раз отмечен
эпитет ясный.

60
Сравнивая определения к лексемам Auge и eye с эпитетами к обоим
русским синонимам глаз и око, можно увидеть, что орган зрения в лирике
русских характеризуется как ясные (очи) – световая характеристика, цвет
передаётся специальным сложным наименованием черноглазый. Цветовая
характеристика глаз в немецком фольклоре гораздо шире. Это blau ‘голубой’,
blau und klar ‘голубой и ясный’, braun ‘карий’, rot ‘красный’, schwarz
‘чёрный’, schwarzbraun ‘тёмно-карий’. Сюда же можно отнести и единичное
marmoriet ‘словно мрамор’.
Цветовой диапазон характеристик глаз в английских фольклорных
текстах у́же: black ‘чёрный’, brown ‘карий’, coal-black ‘чёрный, как уголь’,
dark ‘тёмный’, sloeblack ‘чёрный, как тёрн’.
Как видим, цветовое впечатление от глаз носителей английского
песенного фольклора гораздо ближе к русской народной лирике. Заметно
стремление дифференцировать оттенки цвета через сравнение или через
дополнительную динамическую характеристику: black rolling ‘чёрный
вращающийся’, dark rolling ‘тёмный вращающийся’.
Заметим, что круг определений в английском и немецком песенном
фольклоре гораздо шире, чем в русском. В русских песнях глаза могут быть
заплаканы, позаплаканы, острыми завидущими, они не глядят, скрываются
(= закрываются) и доводят до конца лирического партнера; очи бывают
соколиными, ясными соколиными, соколом, позаплаканными и могут
прольстить (= прельстить). В английских лирических песнях глаза могут to
be full of tears ‘быть полными слез’, to be like a fountain full of tears ‘быть как
фонтан, полный слез’, to be overflow with tears ‘быть переполненными
слезами’, to look so dim ‘потускнеть’. В немецком песенном фольклоре
употребляются выражения Augen gehen j-m über ‘на глазах у кого-л.
выступают слезы’, weinen ‘плакать’, Äuglein nass machen ‘плакать’.
Выступая индикатором внутреннего состояния героя, глаза могут
lachen ‘смеяться’, можно Augen mit Scherz erfüllen ‘наполнять глаза шуткой’,
Hunger ist in die Augen gesetzt ‘в глазах затаился голод’. В английских текстах
наличествует выражение to take charge of eyes ‘понять выражение глаз’.
В песенном фольклоре в фокусе внимания находятся активно
действующие глаза, которые могут (не) глядеть, blicken ‘глядеть’, sehen
‘видеть’, to see ‘видеть’, can’t see ‘не видеть’, to behold ‘созерцать’.
В английской народной лирике глаза могут to delight ‘восхищать’, to
glitter like the bright stars by night ‘сверкать, как яркие звезды ночью’, to shine
like stars ‘сиять, как звезды’, to be like drops of dew ‘быть как капли росы’, to
be the sun and the moon ‘быть солнцем и луной’, можно to have diamonds in
each of eyes ‘иметь алмазы (бриллианты) в каждом из глаз’.
Глаза в немецком песенном фольклоре сравниваются с карбункулом:
sein wie Karfunkelstein ‘быть как карбункул’, звездами: sein wie Sterne ‘быть
как звезды’, по цвету – с ночью: sein wie die Nacht so schwarz ‘быть темным,
как ночь’.

61
Если очень темные глаза в немецкой фольклорной традиции
сравниваются с ночью, то в английской глаз sloeblack ‘черный, как терн’, as
black as black coal ‘черный, как черный уголь’.
В английском песенном фольклоре глаза like a fountain ‘как фонтан’,
like drops of dew ‘как капли росы’, like stars ‘как звезды’ – это сравнение
встречается и в немецком фольклоре Augen sind wie Sterne ‘глаза, как звезды’.

Брови. С концептом «глаз» тесно связан концепт «бровь». Брови –


поперечные возвышения кожи с волосами над глазами, препятствующие
стеканию пота с кожи лба на глаза – тоже не избежали культурного освоения.
Известно, что в доме древнего египтянина в знак траура по сдохшей кошке
брови сбривали всем членам семьи, а в доме японца то же самое делали в
связи с замужеством [Этинген 2003а: 139]. В древнерусском языке лексема
бровь была семантически сложнее, чем в современном русском языке,
поскольку могла значить ‘веко, глаз; мн. также ресница’ [СлРЯ XI-XVII: 1:
335]. Иллюстрация, подтверждающая это, относится к памятнику 1097 г.
Замечается несколько особенностей использования существительного
брови. Во-первых, в русской народной лирике брови только черные, что не
соответствует антропологическому типу северного русского крестьянина или
помора. Очевидно, что перед нами постоянный, «идеализирующий», эпитет,
а не характеризующее определение. Атрибут черный нередко
сопровождается прилагательным соболиный, явно содержащим сему
‘высокая ценность’. Соболиный ‘Народно-поэт. Густой, тёмный и
шелковистый (о бровях)’ [МАС: 4: 170]. Характеристика бровей – чёрные –
может представать как в форме согласованного определения (признак
постоянный), так и в форме предиката (признак устанавливаемый). Очевиден
формульный антонимизм лицо белое // брови чёрные:
Иная милая Лицом не белее,
Ничем меня лучше, Бровью не чернее (Кир., № 1377(3))
Во-вторых, в подавляющем большинстве случаев брови в пределах
узкого контекста ассоциируются с другими соматизмами – лицо, щеки, глаза,
очи, уста.
Брови предстают доминирующим элементом представления о типично
русской красоте. Пример из Тургенева: «Особенную красоту придавали её
глазам брови, густые, немного надвинутые, настоящие соболиные» («Вешние
воды»).
Раскрасавица прелестница была…
Чем красавица прельстила молодца?
Не лицом-красой, разве чёрными бровьми (Соб-3,
№ 268)
Двухкомпонентная формула «красота» встречается и в других русских
фольклорных жанрах, например, в былине:
Брови-то у нёй черна соболя,
И очи у нёй ясна сокола (Гильф. 2, № 123, 138)

62
Существенно заметить, что характерная для украинской народной
лирики пара «черные брови» – «карие глаза» редуцируется до единственного
эпитета чорнобривий, чорнобрива. Функционирует существительное
чорнобривка как символическое обозначение возлюбленного или
возлюбленной [Сукаленко 2004: 465].
В народной лирике брови фиксируются в описании нескольких
ситуаций.
(1) паралингвистический компонент общения:
Холост глазиком поводит,
Из ума выводит,
Чорны брови надымает,
На двор вызывает;
Он на дворик вызывает (Кир., 1176/6/)
(2) эмоциональное воздействие на партнера:
Прольстили очи ясныя твои,
Присушили черны брови молодца (Кир., № 1257/73/)
Устойчивое эпитетосочетание чёрные брови предопределило наличие в
песенных текстах прилагательного чернобровый, причём и этот эпитет
встречается чаще, чем само существительное брови (38 против 27).
У вдовушки дочь хорошая,
Дочь хорошая, звали Машинькой,
Звали: Маша чернобровая (Кир., № 1340)
Для этого эпитета гендерных ограничений нет. Чернобровым может
быть не только женский, но и мужской персонаж:
Чернобровенький мальчик, удалой,
Распослушай, что я те скажу (Кир., № 1384)
Чернобровы и символические замены персонажа – соловей, сухота.
Соловей, мой соловей,
Сизокрылый, молодой,
Чернобровой, веселой! (Кир., № 1190/6)
По закону фольклорной аттракции сложное прилагательное
чернобровый спровоцировало появление определения черноглазый (не
черноокий, как это ожидалось), хотя эпитетосочетание черные глаза
фактически отсутствует (всего один случай употребления эпитета черный
при существительном глаза). Количественно прилагательное чернобровый
преобладает над прилагательным черноглазый (38 против 17), причём
последнее вне связи с чернобровым не встречается:

Черноброва черноглаза сухота, Ой, кто ж у нас хорош,


Иссушила-искрушила до конца Ой, кто ж у нас пригож,
(Соб-2, № 447) Ой, кто ж чернобров, черноглаз?
Девка чернобровая, (Соб-4, № 510)
Сама черноглазая,
По горенке ходила (Кир., № 1340)

63
Удивительно, что ни в английской, ни в немецкой народной
лирической песне брови даже не упоминаются – классический пример
лингвокультурной лакуны. Примером лакуны для русской и немецкой песни
может служить «веко», которое единично фиксируется в тексте английской
песни – eyelid – и служит эквивалентом eye [Петренко 1996 б: 89].

Щека. Одной из доминирующих лексем, репрезентирующих


портретное описание человека, является щека. Заметим, что существительное
щека в истории русского языка имело значение ‘лицо’, поскольку щека и
лицо являлись омонимами. Исторический словарь русского языка в
словарной статье «Лицо» фиксирует значение ‘щека’ и иллюстрирует
примером: Аще тя кто ударит по лицю, обрати ему другое [СлРЯ XI-
XVII вв.: 8: 254].
В немецком песенном фольклоре концепту «щека» соответствуют
лексемы Wange ‘щека’, Backe ‘щека’ и Rosenwangen ‘розовые щеки’.
Наиболее частотен соматизм cheek ‘щека’ в английском песенном фольклоре.
Обычно щека являются показателем возраста, здоровья, молодости
(«Щечки кровь с молоком») или старости («Уж у нея давно щеки обвисли, не
молода») [Мазалова 2001: 22]. Аналогичная индикация присутствует и в
песенном фольклоре. Признаком привлекательности и здоровья у всех трёх
этносов считаются щеки всевозможных оттенков красного цвета: алый,
румяный; rosenrot, rosy, rot; red rosy, cherry.
В немецком устно-народном творчестве щеки единично
сопровождались эпитетом jugendfrisch ‘молодо-свежий’.
Если в английских песенных текстах речь идет о безжизненном теле,
употребляются эпитеты cold ‘холодный’ и cold clay ‘холодный, как глина’.
Для русских песенных текстов характерна конструкция
предикативного определения: <быть> алая, <быть> алая разгарчивая, <быть>
румяная. Добавим, что в русском народном творчестве при описании
положительного персонажа используются морфологические варианты
лексемы щека: щеченьки, щечки: Лице – белый снег, Во щечках – алый цвет
(Соб-3, № 249).
В английских песенных текстах отметим синтагматические связи
лексемы cheek с существительными: bright with cherry, cherry cheek ‘невеста с
вишневыми, вишневыми щеками’, cherry on cheeks ‘вишни на щеках’, with a
smile in her cheeks ‘с улыбкой на щеках’.
В песенном фольклоре всех трёх этносов соматизм «щека»
сопровождается сравнительными оборотами. В русских песнях это: будто
розаны росою скроплены; в саду аленький цветок; да ровно аленький цветок.
В английской народной традиции это: <to be> like cherries ‘<быть> как
вишни’, <to be> like roses ‘<быть> как розы’, <to blush> like roses
‘<зардеться> как маков цвет’.
Более вариативны сравнения в текстах немецких народных песен, щеки
могут: prangen wie Milch und Purpur ‘красоваться (блистать), как молоко и
пурпур’, <sein> süsse Feige ‘<быть> сладким инжиром’, <sein> wie
64
Morgenrot ‘<быть> как утренняя заря’, <sein> röter, als der Wein ‘<быть>
краснее, чем вино’.
Обратим внимание на синтагматические связи соматизма с глаголами.
В русских текстах щека управляется глаголами: <ударить> в щеку, бить по
щекам, оплести в (во всю) щеку, течь по щекам [слезы], ударить по щеке,
целовать в щеки.
Мамонька, мамонька, тело бело –
Как по щеке ударят, – белилец убавят,
По другой ударят, – другой убавят (Соб-3, № 45)
Считается, что человека физически оскорбить можно по-разному:
шлепнуть по ягодицам, дать подзатыльник, но, пожалуй, наиболее
оскорбительна пощечина, которую приравнивают даже к ране на «теле
чести», посягательству на личность [Этинген 1997: 63].
В немецких и английских текстах щеки – предмет любования, восторга,
поклонения. Можно prahlen mit den Wangen ‘хвалиться щеками’, их можно
streicheln ‘гладить’, to view ‘осматривать’. Прежде всего их можно целовать –
küssen, to kiss.
В английской народной лирике удельный вес существительного cheek
заметно выше, чем в песнях двух остальных этносов. Щека, как и губы,
характеризуются по цвету и тепловым ощущениям. Щеки (cheeks) в
английском фольклорном этническом портрете очень важный элемент
внешности.

Губы. В литературной поэзии от Пушкина до Бродского губам


отводится особое место и как символу любовного чувства, и как яркой
детали красоты и привлекательности, и как эффективному средству
паракинесики. Губы не только артикулируют звуки речи, но и
функционируют как вполне самостоятельный источник потаённой
информации.
Улыбку уст, движенья глаз
Ловить влюблёнными глазами (А.С. Пушкин).

По мне уже само движенье губ


существенней, чем правда и неправда:
в движенье губ гораздо больше жизни,
чем в том, что эти губы произносят (И. Бродский)
В русском песенном фольклоре лексема губы относится к числу
редких. В проанализированных текстах отмечено всего два
словоупотребления, да и те в одном песенном фрагменте:
У солдатки губы сладки,
У солдата слаже:
Солдат губы медом мажет (Соб. 4, № 387)
Редко использовалось слово губы и в эпической речи. Так, словарь
онежской былинной лексики указывает на семь словоупотреблений. Авторы
словаря отмечают особо: «губы в былине – знак греховности. Никаких
65
определений они не имеют, и единственный управляющий глагол при
лексеме губы – отсечь (единично – не надобно)» [Бобунова, Хроленко 2000:
27].
Немецкая лексема Lippe ‘губа’ с её четырьмя словоупотреблениями
частотностью тоже не отличается. Как субъект действия губы могут <sein>
frisch und gesund ‘<быть> свежими и здоровыми’, Dank wohlgefallen
‘выражать благодарность’. Губы можно schließen ‘сжимать’, überfließen
‘наполнять’. А вот в английских песенных текстах lips ‘губы’ – достаточно
частотная лексема: 27 словоупотреблений для соматизма в фольклорной
песне – это весьма высокий показатель. Почти во всех случаях
существительное lips определяется прилагательными, которые можно
классифицировать по группам: (a) цветовая характеристика (red ruby
‘красные рубиновые’, ruby ‘рубиновые’, lily-white ‘белые как лилия’);
(б) тепловые ощущения: (cold ‘холодные’, cold clay ‘холодные, как глина’,
lily cold ‘холодные, как лилия’); (в) вкусовые ощущения: sweet ‘сладкие’; (г)
оценка: (dear ‘дорогие’); (д) комплекс признаков: pale cold ‘бледные
холодные’, pretty ruby ‘красивые рубиновые’, sweet rosy ‘сладкие румяные’.
Lips определяется с помощью существительных: baby’s cold lips ‘холодные
губы ребенка’, lips of my own sailor ‘губы моего морячка’. Губы
характеризуются и с помощью предикативных конструкций: to be as cold as
clay ‘быть холодными, как глина’ , to be blue ‘быть синими’, <to be> sweet
‘<быть> сладкими’, to be so blue like the violets ‘быть, как фиалки, синие’.
Единственный управляющий глагол при существительном lips – это to kiss
‘целовать’.
В английских песенных текстах lips с определениями – знак жизни и
смерти. В первом случае губы дорогие, ярко-рубиновые, румяные, сладкие,
во втором – холодные, белые, синие. С мертвыми губами устойчиво
ассоциируются лилия и глина.

Уста. Русская лексема уста выделяется расплывчатой


концептуализацией, поскольку обозначает рот и губы как некоторую
целостность. В Словаре Даля уста толкуются как ‘рот человека; губы’ [Даль:
4: 514]. Малый академический словарь следует этой традиции и отмечает:
‘Трад.-поэт. и устар. Рот, губы’ [МАС: 4: 523]. Словарь М. Фасмера
свидетельствует, что уста своими этимологическими предками может
считать слова индоевропейских языков, именующие и рот, и губы [Фасмер:
3: 507].
Концептуальное несовпадение лексем уста и губы даёт основание
считать их квазисинонимами. Данные существительные имеют разные
значения и сферы употребления: уста – специфически человеческий орган, в
то время как губы могут быть органом животного. Во фразеологизмах и
других реликтовых формах наиболее продуктивно слово уста, так как слово
губы широко распространилось лишь в XVI-XVII вв. [Маслова 2001: 135].
Русская идиоматика, включающая в состав фразеологических единиц
компонент уста, обнаруживает связь этих идиом с процессом говорения,
66
коммуникации: в устах (звучать, быть и т.п.) ‘в чьем-л. языке, в речи, в
словах кого-л.’; из уст в уста, из уст (чьих) узнать, из первых уст, на устах
у всех, не сходить с уст, вашими устами (да) мед пить ‘хорошо, если бы
случилось так, как вы говорите’. Сема ‘говорить’ сохраняется и в
производных словах других частей речи: устно ‘изустно, живой речью’,
устить ‘наущать, наустить, подговаривать, подбивать, соблазнять’ [Даль: 4:
514].
Русская былина лексему уста использует активно. Словарь былинной
лексики фиксирует 63 словоупотребления. В пятидесяти случаях уста
определяются как сахарные. Самый частотный управляющий глагол –
целовать.
Целовала в уста его сахарные (Гильф. 1, № 8, 41)
В ряде случаев, когда речь идёт о казни неверной жены, уста
изофункциональны существительному губы. Им управляют глаголы
срубить, отрубить, отрезать. При этом эпитет сахарные при
существительном уста сохраняется, а при существительном губы
отсутствует [Бобунова, Хроленко 2000: 40].
В русских народных песнях существительное уста используется
гораздо реже и концептуальное содержание его ближе к семантике
существительного губы. Управляющие глаголы – припадать (к устам),
целовать (в уста), предикативная характеристика – <быть> хороши.
Старый муж к устам припадает (Соб. 2, № 353)

Шея. Слово шея в русских песенных текстах, как и в немецких,


низкочастотно. Элементом портрета его считать нельзя, поскольку оно
является компонентом идиом броситься на шею и дать по шее.
Да насилушки дождалась,
На шеюшку бросилась,
Слезми, млада, залилась (Соб. 4, № 274)
Не является «портретным» использование существительного шея в
былинной речи. Оно используется в двух эпических ситуациях – «срубить
голову» и «шапка, из-под которой не видно ни лица, ни шеи – ни спереди, ни
сзади».
Он ударил Добрыню по бело́й шеи (Гильф. 1, № 65, 348)
Сопереди не видно лица белаго,
Иззади не видно шеи белыи (Гильф. 1, № 67, 21)
В пяти словоупотреблениях из семи шея определяется как белая.
А вот в английской песенной традиции шея – актуальный элемент
портрета. Шея у женщин характеризуется как обнаженная, прекрасная,
оттененная волосами, украшенная платком.
And her bare neck was shaded with ‘Её обнаженная шея оттенялась её
her long ravening hair [Sh., № 160] длинными чёрными с отливом
волосами’
And her dark brown hair did shine If ‘И её каштановые волосы блестели и
shaded her neck and bosom fair [Sh., оттеняли её прекрасную шею и грудь’
67
№ 145B]
Шея – столь же актуальна и для портрета мужчины:
He threw the bugle round his neck ‘Он набросил охотничий рожок на
And together they rode away [Sh. I, его шею И вместе они поскакали
27, C] дальше’
And then she spied three chains of ‘И потом она заметила три золотых
gold монеты,
All round his neck hung down [Sh. висящие на его шее’
I, 48, A]
My neck shall pay for all when I ‘Моя шея заплатит за все, когда я
die, when I die, умру, когда я умру,
My neck shall pay for all when I die Моя шея заплатит за все, когда я
[Sh. II, 239, A] умру’

Волосы. В традиционной культуре этносов волосы являются


необходимым элементом различных обрядов – от свадебных до похоронных,
а также составляют часть этнического портрета.
Обратимся к русским народно-песенным текстам. Слово волосы в
северорусских текстах встретилось всего два раза, а в южнорусских – один.
Не сидела бы красна девица одна. «Еще что же ты, Параша,
Не чесала бы русы волосы частым Не весело идешь?
гребешком, Позаплаканы глаза,
Не заплетала бы трубчатой косы Порастрёпаны волоса!» (Кир.,
(Кир., № 1271/87/) № 1363/16/)
Этот феномен объясняется просто. Концепт «волосы» в русской
традиционной культуре вербализуется двумя другими существительными –
кудри и коса (об этом подробнее ниже).
Возникает вопрос, каково место лексемы волосы в текстах других
жанров. По данным словаря фольклорной лексики, в онежских былинах
отмечено 44 словоупотребления существительного волос. В 14 с/у это
компонент популярной в былинных текстах пословицы о женском
интеллекте: «У ней волос долог, ум короток». Значительная часть
словоупотреблений приходится на описание ситуации, когда любящая жена
отправляется на выручку попавшего в беду мужа и ей приходится жертвовать
своей прической, принимая обличие мужчины – волосы брить, обрубить,
подбривать, подрубить, подстригать. Во всех этих случаях волос никак не
определяется. В русском эпосе волосы выступают и знаком возраста:
Приберите вы мне невесту супротив меня Возрастом и волосом (Рыбн., т. 1,
с. 426)
Что же касается немецкого и английского фольклора, то здесь дело
обстоит иначе. Наиболее часто волосы (hair) упоминаются в английских
народных песнях, в немецких же песенных текстах слово Haar (Härl,
Härlein)встречается реже.
Если сопоставить соответствующие зоны в словарных статьях
русского, английского и немецкого фольклора, можно увидеть, как
68
дифференцирована цветовая характеристика волос в традиционной культуре
трёх этносов. Специалисты различают шесть видов основных цветов,
присущих человеческому волосу, – черный, каштановый, русый, белый
(блондин), рыжий, пепельный, – и насчитывают до тридцати вариантов
комбинаций разных видов [Этинген 2002: 147]. В двух из трёх русских
словоупотреблений использовано прилагательное русый. В немецких песнях
цветовая палитра волос достаточно разнообразна, поскольку из 25
словоупотреблений в 19 лексема Haar характеризуется прилагательными,
причем 17 из 19 – прилагательные колоративные. В английских песенных
текстах hair определяется прилагательными с морфемой ‘чёрный’: coal-black
‘черный, как уголь’, curlyblack ‘чёрный кудрявый’. Аналогичные эпитеты мы
найдём и в немецких текстах – kohlschwarz ‘черный, как уголь’ и
schwarzlockig ‘черный кудрявый’. Общими для немецких и английских
текстов являются эпитеты со значением ‘тёмно-каштановый’.
Только в немецких песенных текстах отмечены колоративные
определения с морфемой ‘золотистый’ – golden ‘золотой’, goldfarb kraus
‘золотистого цвета кудрявый’, goldfarbig ‘золотистого цвета’.
Следует добавить, что цвет волос в традиционной культуре весьма
значим. Исследовательница ирландского фольклора Т.А. Михайлова
неоднократно отмечала, что в ирландской эпической традиции в эталон
мужской женской красоты входили золотистые волосы, тёмные, чёрные в ней
ассоциируются с низким социальным или этническим происхождением, а
также с проявлением хтонической сущности персонажа [Михайлова 1996:
50]. А.Н. Веселовский отмечал, что излюбленный цвет волос в эпосе сербов и
русских – русый, а в средневековой поэзии Запада – золотистый. Последнее
объясняется не столько эстетическими особенностями, сколько историко-
культурными причинами – наследие римского вкуса: светлорусые волосы –
любимый цвет у греков и римлян, все гомеровские герои белокуры, кроме
Гектора [Веселовский 1940: 75].
В немецких песнях отмечены также blond ‘белокурый’, blondgelockt
‘белокурый’, braun ‘каштановый’, gelb ‘желтый’, kirschenschwarz ‘темно-
вишневый’, rot ‘рыжий’.
В английской песне отмечаем long ravening ‘длинный с черным
отливом’. Соотносительны немецкие и английские эпитеты, определяющие
характер волос ‘курчавые’ – kraus и curled, ‘вьющиеся’ – lockig и curly.
Немецкое существительное Haar и английское hair в функции имени
субъекта действия предполагают конструкции, которые характеризуют цвет
и форму волос, а также их состояние. В немецких народных песнях:
kohlschwarz <sein> wie Schimmel ‘<быть> черным, как смоль’; в английских –
to be coal-black ‘быть черным, как уголь’, to be black as a raven’s feather ‘быть
черным, как вороново крыло’, to be curly ‘быть вьющимся’, <to be> like the
velvet so soft ‘<быть> таким мягким, как бархат’, to grow grey ‘седеть’, to hang
down ‘ниспадать’, to hang over ‘свисать’, to lay ‘лежать’, to shine ‘блестеть’.
В немецких и английских песенных текстах действия, производимые с
волосами, разнообразны и направлены, прежде всего, на украшение
69
внешности: ein Kränzlein auf das Haar setzen ‘надевать венок на волосы’, auf
dem Haar tragen ‘носить на волосах’, streichen ‘пригладить’, to curdle
‘закручивать’, to go <a comb> through/in one’s hair ‘прикасаться <гребнем> к
волосам’.
Глаголы со значением ‘стричь, подстригать, отрезать’, возможные в
русском эпосе, но практически отсутствующие в русской лирике, обычны для
немецких и английских песенных текстов. Так, в немецком тексте говорится
о подстригании волос, когда персонаж против своей воли должен идти в
монастырь.
Как было сказано выше, минимальное количество словоупотреблений
существительного волосы в русских народно-песенных текстах
компенсируется наличием двух слов – кудри и коса. Родовое обозначение
заменяется видовыми.

Кудри ‘вьющиеся или завитые волосы’ в русских народно-песенных


текстах отличаются строгой гендерной определенностью. Они наличествуют
исключительно у мужчин. В Словаре Даля подмечено: «В песнях кудри
вообще волосы молодеческие» [Даль: 2: 211].
В большей части словоупотреблений существительное кудри
определяется прилагательными, среди которых выделяется постоянный
эпитет русые. Другие определения единичны. Это жёлтые – влияние
севернорусской былинной традиции; частые – пример фольклорной
аттракции – переноса определения с существительного гребешок на
существительное кудри: Частым гребешком расчесала, Кудри расчесала
(Соб. 2, № 309); чёрные – Мы бросались за полковницьком во сине море, Мы
хватали ёво за церны кудри (Кир., № 1277 /1/); распрекрасные. То же видим и
в южнорусском песенном фольклоре, где на 13 с/у существительного кудри
фиксируем 4 с/у прилагательного русый и одно черные.
Кудри как субъект действия служат своеобразным знаком предельной
степени мужской привлекательности благодаря присущему им свойству
завиваться, причём завиваться особым образом:
А у добра, добра молодца
Да кудри, кудри завивалися –
Да не в ряд один, а ровно в три ряда (Соб. 2, № 158)
По состоянию кудрей можно судить о здоровье и психологическом
состоянии мужчины. Русская пословица свидетельствует: С радости кудри
вьются, с печали секутся.
Как у молодца кудри русыя,
По плечам лежат, по бровям висят (Соб. 3, № 238)
Результат вполне ожидаем:
Тем кудрям да распрекрасным все люди дивилися,
А красны девицы любовалися (Соб. 2, № 158)
Способность кудрей завиваться объясняется не их природным
свойством, а вмешательством женщины:
У дородна было добра молодца
70
В три ряда кудри завивалися,
Не сами кудри завивалися:
Завивала их красна девица (Кир., № 1250 /66/)
Кудри как имя объекта действия чаще всего управляются глаголами
завивать и чесать (расчесать).
Чешет свои кудри, Завила кудри добра молодца
Чешет свои русы Красна девица (Кир., № 1244/60/)
Частым гребнем,
Частым гребешком (Кир.,
№ 1233 /49/)
Поскольку в волосах заключена жизненная сила, полагают этнографы,
любые манипуляции с ними приводят к изменению состояния персонажа, на
которого направлены эти действия [Мазалова 2001: 51].
Чесать и завивать кудри – знак «гульбы-неги»:
Муж не слушает жены-то никогда:
Он со вечера буйну голову чесал,
Со полуночи русы кудри завивал,
Завивши кудри, на гуляньице пошёл (Кир., № 1290 /14/)
Русские подметили ассоциативную связь: внимание к кудрям –
состояние безделья. Кудри кудрями, а дело делом [Даль: 2: 211].
«Кому чесать кудри» – формула любовного выбора:
Сам своим кудрям, Доставалися кудри, доставалися русы
Сам своим русым Старой бабушке чесать:
Приговаривает: Она не умеет, она не горазна
Кому мои кудри, кому мои русы Мои кудри чесать, мои русыя чесать!
Доставалися чесать? (Кир., № 1233 /49/)
Кудри в народной лирике как символ молодечества могут существовать
отдельно от молодца, как в ситуации «на реке девушка платье мыла»:
Что на реченьке на Казанке, Платик завязала;
Речке на Казанке, Милу дружку я отсылала,
Тут-то девушка платье мыла… Кудри отсылала;
На воде кудри изловила, Частым гребешком расчесала,
Кудри изловила; Кудри расчесала;
В тальянский плат вязала, Гулять милого снаряжала
(Соб-2, № 309)
Существительное кудри устойчиво ассоциируется с существительным
голова:
Со вечера муж головушку чесал,
По зеркалышку желты кудри завивал (Соб-2, № 487)
Что чесала буйну голову родная сестра,
Завивала русы кудри моя суженая (Соб-3, № 237)
Сопоставление словарных статей «Кудри», составленных на базе
народно-песенных и былинных текстов, бытующих на Русском Севере,
демонстрирует жанровое своеобразие функционирования рассматриваемого
имени существительного. Обратимся к лексике русской былины [Бобунова,
71
Хроленко 2000], в которой лексема кудри относится к числу достаточно
частотных. Помимо частоты употребления лексика и эпос одинаково
отражают гендерную специфичность кудрей. Отличие словоупотреблений
рассматриваемого слова в былинных текстах от функционирования его в
песенных текстах существенно. Если постоянным эпитетом кудрей в лирике
служит прилагательное русый, то в эпосе это прилагательное жёлтый (96
случаев из 118). Один раз в тексте сказителя Тимофеева встретилось
эпитетосочетание русые кудри, да трижды отмечено переносное значение
слова кудри: Из ноздрей у коня да искры сыплются, Из ушей у коня да в
кудрях дым стаёт (Гильф., 3, № 226/30). Как имя субъекта действия кудри
выступают в роли показателя характера движения персонажа: кудри (не)
сворохнутся, качаются, рассыпаются. В подавляющем большинстве случаев
кудри вспоминаются тогда, когда персонажа подвергают физическому
воздействию: брать/взять, захватывать, оттаскать, поваживать,
повыхватить, схватить, тащить, ухватить, хватать/хватить за кудри.
Можно в былинах лежать кудрями в куст, поклониться кудрями до земли,
потряхивать кудрями, прорасти сквозь кудри, сповить гнездо в кудрях.
Заметное жанровое различие в функционировании существительного
кудри в пределах одной – русской – народной культуры даёт основание
полагать, что в других культурах следует ожидать не меньших различий в
вербализации концепта «кудри» и в функционировании соответствующих
лексем.
«Локон» в немецкой лирике вербализуется существительным Locke,
которое в проанализированных текстах встретилось всего один раз, да и то в
контексте с отрицательной коннотацией. Соответствующая английская
лексема lock ‘локон’ к числу частотных тоже не относится. Весь ряд
определений к существительному lock состоит из прилагательных curdling
‘завивающийся’, curly ‘вьющийся, курчавый’, yellow bold ‘желтый крутой’.
Именем субъекта lock не выступает, а как имя объекта действия связано с
конструкциями, относящимися к двум ситуациям. Первая – украшение
внешности: to comb out ‘расчесывать’, to powder ‘пудрить’. В английской
культуре считалось правилом хорошего тона носить длинные завитые
волосы, посыпанные пудрой и надушенные духами, как для женщин, так и
для мужчин.

Коса – вид женской прически, наделяемый брачной символикой. Коса


символизирует готовность девушки к браку. В свадебных обрядах и песнях
коса – символ невесты. Одну косу носили девушки (в том числе и старые
девы), две косы – замужние женщины. Обрядовая перемена причёски
невесты (расплетание – заплетание косы) символизировала заключение брака
и изменение статуса девушки. Расплетание косы означало прощание с
девичеством, заплетание двух кос и надевание женского головного убора –
переход невесты в группу женщин [Славянские древности: 2: 615-616].
Русская пословица косу вниманием не обходит: Коса девичья краса;
Красная краса, русая коса; Подруги косу плетут на часок, а свахи на век
72
[Даль: 2: 172]. Коса – компонент диалектных фразеологических единиц,
называющих элементы свадебного обряда: выкупа́ть косу ‘дарить подарки
родственникам невесты’; плата за́ косу ‘плата невестой денег во время
заплетания ей косы’; ко́су продавать ‘брать выкуп за невесту’; пропивать
косу ‘угощать вином накануне свадьбы’; ходить на косу ‘ходить на
свадебное угощение’; чесать косу ‘расчесывать и заплетать косу невесте
накануне венчания’; косой трепать ‘не выйти замуж, остаться в девушках’
[СРНГ: 15: 43-44].
Как видим, коса – яркий гендерный признак. Однако в диалектной речи
гендерная определенность наличия косы может нейтрализоваться.
Диалектные словари отмечают у слова коса значение ‘волосы мужские и
женские’. Вологодский пример: Братье-то схватились за косы. В рязанских
говорах, а также в тамбовских, пензенских и саратовских – ‘волосы на
голове, хотя бы и остриженные’ [СРНГ: 15: 43]. В русской народной лирике
эта недифференцированность снимается, и коса противостоит кудрям как
символическая оппозиция.
Коса в народной лирике, как и кудри, определяется постоянным
эпитетом русая. Полагают, что общелирический эпитет русая не изображает
особенностей облика героини, а входит как постоянный элемент в ситуации и
воспринимается как одно целое со словом, к которому относится
[Афанасьева 1980: 94]. В онежских былинах, где коса вспоминается редко –
всего 6 с/у на триста пространных текстов, – она определяется не только как
русая, но и как жёлтая, жёлто-русая. Явный перенос цветовой
характеристики кудрей на косу.
Прилагательное трубчатая ‘на трубку похожий, долгий, с пустотой
внутри’ в русском фольклоре связано исключительно с существительным
коса. Трубка – сверток какого-л. материала [Деулино 1969: 565]. В Словаре
Даля приводится пример: «Природна трубчатая коса, дорога девичья краса»
[Даль: 4: 436].
Существительное коса фиксируется как в ситуациях обрядовых, так и в
ситуациях семейно-бытовых. К разряду обрядовых следует отнести
несколько формул: расплести косу, разложить косу надвое, растрепать
косоньку. Известный фольклорист С.Ю. Неклюдов отмечает, что заплетание
женских волос и собирание их в причёску есть знак сдерживания
эротической энергии, знак воздержания, в то время как расплетание,
распускание и расчёсывание символизирует высвобождение этой энергии
[Неклюдов 1977: 22]. Синонимом словосочетания нерастрёпанная коса
выступает словосочетание своя воля.
В песенных текстах собственно обрядовые действия описывается
предощущение замужества, отсюда бережное отношение к косе. Уход за
косой – важный момент психологической подготовки к замужеству. Отсюда
устойчивая формула плести косу.
Заставила золовушка
Работу работать,
Что работу работать –
73
Трубчатую косу плести (Соб. 2, № 615)
Золовка домой кличет – голову чесати,
Голову чесать, косу заплетати (Соб. 2, № 619)
Небрежное отношение к процессу «плести косу» в крестьянском мире
осуждается. Для жениха состояние косы возлюбленной – предмет внимания.
«Ты девчоночка, радость моя, Головки долго не чешешь,
Я на тебе не женюся: Когда три, когда четыре
Неурядливо, девушка, Русыя косы не плетешь! (Соб. 2,
ходишь, № 236)
В семейно-бытовых песнях описываются ситуации «наказание жены» с
упоминанием косы. Например:
Буде хлеба те не хватит, –
Жену за косу (Соб. 2, № 498)
Или ситуация «проклятие». Согласно мифопоэтической традиции,
волосы представляют собой средоточие жизненных сил человека,
символизируют его здоровье, жизнь [Маковский 1996б: 157], поэтому потеря
волос приводит к уменьшению жизненной силы или даже к смерти: «У кого
разом все волосы выпадут, тому скоро умереть» [Мазалова 2001: 52]. В
севернорусских песнях отмечаем примеры недоброго пожелания: Чтобы у
тебя, золовка, отпала головка, Коса отвалилась! [Соб. 2, № 618]. В этой связи
отметим ситуацию «внутреннего протеста» девушки против ограничения её
свободы. Например:
Я во сердце взойду, – Русу косу оторву,
Рассердитуюся, Сама на игрище пойду! (Соб. 2,
Во ретивое взойду, № 615)

Южнорусский материал обнаруживает аналогичные с севернорусским
материалом тенденции в функционировании лексемы коса. В семи случаях
из девятнадцати она определяется как русая, единично – как дробная.
Обратим внимание на случаи, когда коса и кудри выступают
атрибутами белой лебеди и сизого селезня – символов женщины и мужчины.
С-по этой по струечке бела лебедь Что да у сизаго было у селезня
пловет, В три ряда косы заплеталися;
Шолком коса переплетаная, По воде плывут, да по тихия,
Золотом коса пере(в)иваная (Кир., По тихой лебединыя.
№ 1324/11/) Не сами косы заплеталися:
Тут и плавала серая утица; Заплетала косы серая утица
Не одна она плавала: с сизым (Кир., № 1250/66/)
селезнем.

В описании птиц, символизирующих любовные отношения, гендерная


определенность смазывается. У селезня косы отождествляются с кудрями
молодца. Кстати, диалектологи у слова кудри отмечают ещё одно значение –

74
‘украшения из перьев селезня – полоса чёрной бахромки, обшитая по краям
бусами и по бокам с пятью селезневыми кудрями на каждой стороне’ [СРНГ:
16: 13].
Совсем по-другому обстоят дела в немецкой и английской лирике. В
анализируемых нами немецких песнях лексема Zopf ‘коса’ отмечена всего
один раз в ситуации «танцы».
Fliegen die Zöpfele, wirbelt der Kranz ‘Развеваются косы, вертится венок’
[Kl., 691]
Поиск лексем plait и braid, называющих женскую косу, в собрании
английской лирики С. Шарпа положительного результата не дал.

Лента. Непременной частью косы как вида девичьей причёски


является лента. Лента – элемент украшения, выделяющий лиц по их
половозрастному статусу и обрядовой роли и маркирующий ритуальные
предметы – символы. Лента в этой функции известна преимущественно
восточным и западным славянам [Славянские древности: 3: 96].
Красная девица погуливала,
Гребешком головушка учесаная,
Лентой коса перевиванная:
Завтра у батюшки честен пир (Кир., № 1209/25/)
У русских лента в косе была знаком того, что девушка на выданье. Со
дня просватанья лента заплеталась только в полкосы, к ней крепился знак
просватанья – длинная широкая лента (Заонежье) [Славянские древности: 2:
616].
Не теряй, девушка, своей красоты,
Не расплетывай трубчатой косы,
Не выплетывай ленты алыя,
Ленты алыя, подаренныя,
Что дарил меня мил сердечный друг (Кир., № 1259/75/)
В причёске девушки лента составляла единое целое с её косой
(связывала, замыкала, охраняла косу) и была символом девственности и
готовности к замужеству. В восточнославянском свадебном обряде лента –
обязательная деталь убранства невесты (на первом этапе свадьбы, до
венчания); перед венчанием она отдавала (или «продавала») ленту подругам
как символ своей девичьей чести [Славянские древности: 3: 96].
Лента в косе была символом любовного притязания, знаком принятого
девушкой предложения.
Холостой мальчик ко девушке ходил,
Много злата, много серебра носил,
По любови в косу ленточку купил (Кир., № 1340)
В этой связи в русской лирике лексема лента может приобретать
новые, неожиданные значения, например, ‘средство письменного общения’.
Из рук валечек уронила, Частым гребешком расчесала,
По локоть ручки обмочила, Алой ленточкой привязала,

75
По пальцам ручки ознобила, На ленточке подписала,
На воде кудри изловила, В Ярославль город отослала
Русы изловила, (Кир., № 1264 /80/)
Лента определяется то как голубая, то как алая. К сожалению,
недостаток эмпирического материала не даёт возможности уточнить
символику этих цветов применительно к ленте и к косе в целом.
Семантически тесной связи ленты с косой как знака брачной
символики песенный фольклор англичан, например, не знает. Анализ
словоупотреблений существительного ribbon ‘лента’ в текстах из собрания
С. Шарпа показывает, что однозначной семиотической доминанты в
действиях с лентой нет. Лента – это подарок:
I have brought you fine jewels and ‘Я приносил тебе прекрасные
fine, fine golden rings, драгоценности и кольца золотые,
And a ribbon of apparel and fifty Тряпичные ленты (ленты
fine things [Sh., 151A] одеяний) и полста изящных
вещей’
– это атрибут обрядовой процессии:
Give them white gloves and pink ‘Раздайте им всем белые перчатки
ribbons all и розовые ленты,
And when I'm dead they'll tell the И когда я умру, правду они
truth: изрекут:
There go a wild and wicked youth. Туда уходит буйная, озорная
[Sh., 243B] (шаловливая) молодость'
– это знак состояния в браке:
I will buy you a bunch of white ‘Куплю я тебе пучок белых лент,
ribbons Чтоб талию ты его красивую
To tie about his bonny bonny waist перевязала,
To let the ladies know that he's И чтобы знали дамы, что он
married [Sh., 54A] женат’
– это украшение головного убора:
The hat that he wear on his head ‘Убор, что он носил на своей
Was neatly trimmed with ribbons голове,
red [Sh., 310] Был аккуратно отделан лентою
красной'
– это украшение для волос:
His bunch of blue ribbons ‘Его пучок синих лент
I'll wear o'er my head [Sh., 168A] Я буду носить на своей голове’
He promised to meet me at Bonny ‘На ярмарке Бонни Брук меня
Brook Fair встретить обещал он
With a bunch of blue ribbons to tie С пучком синих лент, чтоб волос
up my hair [Sh., 126A] мой подвязать'
Нет семантически тесной связи ленты с волосами как знака брачной
символики и в песенном фольклоре немцев.
В русской фольклорной картине мира есть концепт «кра́сота», которого
нет ни в немецкой, ни в английской традиционной обрядности. Кра́сота
76
(краса) – широкозначное слово, называющее концепт интегрального
характера. Кра́сота – символ девичества и атрибут невесты в свадебном
обряде. В восточнославянских и польских свадебных фольклорных текстах
воплощением девичьей красоты является коса незамужней девушки.
Поэтический образ красоты может приобретать антропоморфные,
зооморфные и фитоморфные черты: красота прощается с невестой, молится в
церкви, улетает пташечкой, её сеют и т.д. [Славянские древности: 2: 651].
Семиотика концептов «лента» и «красота», неразрывно связанных с
концептом «коса», делает возможным рассмотрение их в соматическом
контексте.
Итак, при абсолютной топологической тождественности лица его
концептуализация и вербализация обнаруживают не только черты сходства,
но и различия. Можно говорить о концептуальной, репертуарной
(используемой в исследуемом корпусе текстов), квантитативной и
культурной асимметричности в репрезентации лица и его частей.
Концептуальная асимметричность видна на примере концептов «рот» и
«губы» у немцев и «уста» у русских.
Репертуарная асимметричность обнаруживается прежде всего в форме
лакун, то есть отсутствия в фольклорных текстах лексем, называющих тот
или иной элемент лица. Русские считают бровь важной чертой портрета, в
немецких и английских текстах соответствующие лексемы не фиксируются.
Нет в русских текстах слова подбородок, а в английских, хоть и редко,
упоминается chin. В английской песне встретилось eyelid ‘веко’, а в русских
и немецких песнях аналога нет. Сходство в использовании соматической
лексики в песенных текстах трёх этносов обнаруживается на уровне ряда
концептов, которые одинаково редко реализуются носителями фольклора, –
«лоб», «ухо», «нос», «рот», «зубы», «борода», «усы».
Квантитативную асимметричность можно продемонстрировать на
примере английских лексем cheek ‘щека’ и lips ‘губы’, которые встречаются
чаще, чем их эквиваленты в других сравниваемых традициях. Несколько
чаще, чем русские, упоминают язык носители немецкого и английского
фольклора. Если русские очень редко упоминают шею, то англичане этот
концепт реализуют гораздо чаще.
Культурная асимметричность отчётливо заметна на примере одинаково
частотных эквивалентов в трех традициях. Так, концепт «лицо» в русской,
немецкой и английской фольклорно-песенной традиции, вербализуемый в
основном лексемами лицо, Gesicht (Angesicht) и face, предстаёт этнически
дифференцированным, причём русская традиция заметно отлична от
традиции германских этносов как в количественном, так и в качественном
отношении. Русская фольклорная песня гораздо чаще обращает внимание на
лицо лирической героини. При этом песня никогда не даёт лицу специальных
характеристик эстетического характера – красивое оно или безобразное.
Русское лицо всегда белое. «Белое» – интегральная идеализирующая
характеристика по умолчанию всегда красивого и всегда достойного
человека. Поскольку цвет для русских – «умозрение в красках»
77
(Е.Н. Трубецкой), изменение белого цвета лица – показатель сильных,
контрастных эмоциональных переживаний – «жара» или «остуды». В
немецких и английских песнях сильные чувства и яркие эмоции
описываются иными способами.
Сходство и различие в частотности и функционировании лексем,
называющих волосы на голове и лице в фольклорных текстах трёх этносов,
обусловлены не только единством соматической топологии головы и лица,
но и этнокультурными факторами и эстетическими предпочтениями,
идеалами каждого из этносов. В немецких и английских текстах концепт
«волосы» вербализован словами с родовым значением, в русских же лексема
волосы единична, доминируют гендерно противопоставленные лексемы
кудри и коса. Русский песенный фольклор акцентирует внимание на
обрядово-гендерной стороне прически мужчины и женщины, немецкий и
английский фольклор сосредоточен на эстетической стороне описания волос.
Отсюда различия в их цветовой характеристике: русые у русских,
золотистые (с уклоном в тёмные) у немцев и чёрные у англичан. Различны и
глагольные ряды, сопровождающие существительные, вербализующие
концепты «кудри» и «коса». У русских глаголов преобладают имена
обрядовых и ритуальных действий (чесать, завивать, заплетать,
расплетать, распускать). В немецких и английских песнях преобладают
глаголы, называющие элементы ухода за волосами, их украшением и
изменением.
Культурно предопределены различия на уровне синтагматики и
парадигматики соматизмов. Так, этнически дифференцирован цвет глаз и
набор соответствующих эпитетов.
Этнический взгляд на лицо человека различаются точкой
фокусировки вниманиями характером периферийного зрения. Лицо
человека видят оба этноса и представляют его лексемами face и лицо.
Различие видится в том, что английское face используется
функционально: лицо как способ передачи информации, русское лицо
(обычно белое — предельно положительная коннотация) — экран
эмоциональной жизни, сигнал красоты, то есть портретно в полном смысле
этого слова.
У каждого этноса своя «точка красоты». У англичан это щеки и губы,
а потому лексемы lips и cheek весьма частотны и обладают широкой
дистрибуцией, определяются эпитетами и сравнительными оборотами. Для
русских эта «точка» — брови и глаза. Универсальная формула русской
мужской и женской красоты — «брови черна соболя, глаза ясна сокола».
Возможны и культурно-идеологические (религиозные) оценки
элементов внешности человека, и тогда один денотат может быть представлен
двумя лексемами с полярной коннотацией, как у русских, где губы — знак
греховности, а уста ассоциируются с ритуальным поцелуем.

78
ПРАКТИКИ ТЕЛА В СТРУКТУРЕ
ЭТНИЧЕСКОЙ ИДЕНТИФИКАЦИИ

В 1909 г. Осип Мандельштам написал стихи: «Дано мне тело — что


мне делать с ним, Таким единым и таким моим». В них главное слово —
единым. Чуть раньше американский философ и психолог, один из создателей
прагматизма У. Джеймс (1842–1910) заметил: «Тело есть центр бури, начало
координат, постоянное место напряжения в цепи нашего опыта. Всё
вращается вокруг него и ощущается с его точки зрения» (цит по: [Князева
2009. Эпиграф]). В наши дни активно разрабатывается концепция телесной
природы сознания. Эта концепция ориентирована на выявление телесных
детерминант познания, жизни и духовной деятельности человека. Согласно
концепции, человек как существо мира средних размерностей (мезокосма)
организует свою картину мира в соответствии с параметрами собственной
телесности, которая определяет основные направляющие его мыслительной и
преобразующей активности, которые, в свою очередь, оказывают обратное
влияние на функционирование телесности [Телесность… 2009].
Телесность сознания, подчёркивает Е. Князева, не означает отрицания
идеальности его продуктов, но указывает на необходимость учёта телесных
детерминант духовной деятельности и познания, поскольку сознание
отелеснено, воплощено, а тело одухотворено, оживлено духом [Князева 2009:
31]. Объект познания и способ его познания зависят от строения тела и его
конкретных функциональных особенностей, способностей восприятия и
движения в пространстве. Существуют телесные нити, управляющие
разумом. «…Мыслит человек не только мозгом, чувствует не только
сознанием, он мыслит и чувствует всем своим телом» [Там же: 49]. Через
двигательную активность, через действия формируются когнитивные
(добавим: коммуникативные) способности живого организма как в
онтогенезе, так и в филогенезе [Там же: 32, 34].
Тело — активный участник речевого процесса. Канадским учёным из
университета Мак-Гилла в Монреале удалось разрешить загадку, как
взрослым людям, потерявшим слух, удаётся сохранять правильную речь, не
слыша своих собственных слов в течение долгих лет. Выбрали пять
добровольцев, потерявших слух взрослыми, их слуховые аппараты на время
эксперимента отключили, чтобы не слышали звучание собственной речи.
Испытуемым прикрепили небольшой прибор на челюсть, немного
сдвигавший её в сторону, что искажало произнесённый звук. При этом им
предлагали произносить слова, появляющиеся на экране компьютера, не
слыша их. Выяснилось, что глухие люди корректировали положение своей
челюсти, сдвигая её против действия аппарата, и восстанавливали
правильное звучание. Во время речи, которые испытуемые сами не слышали,
положение челюсти автоматически оценивалось как неправильное и
исправлялось. Результаты исследования свидетельствуют о существовании
двух систем, контролирующих правильное произношение, — слуховой и

79
двигательной. Человек помнить не только звучание данного слова, но и
положение органов речи, а также их движение, соответствующее его
произношению [http://www.inauka.ru/news/article85890].
Сознание выполняет свои когнитивные функции в действии и через
действие — в этом выводе заключено теоретическое обоснование природы
параязыка.
Разумеется, представление о теле занимает своё место в языковой
картине мира и может быть рассмотрена на предмет обнаружения
идентифицирующих характеристик тех или иных телесных практик.
Обратимся к фольклорной традиции русских, немцев и англичан.

Тело. Концепт «тело» представлен в народно-песенной традиции русских,


немцев и англичан с различной степенью частотности. Наибольший
удельный вес его – в русской песне, в полтора раза ниже он в английской
лирике, а в немецкой – ниже в четыре раза.
Лексема тело в фольклорных текстах представлена в двух значениях –
(а) собственно человеческое тело и (б) останки умершего человека. Оба
значения разведены в гендерном отношении: первое значение связано с
сюжетами о героине песни, второе – с ситуацией смерти героя – реальной
или предполагаемой.
Объединяющий момент для двух значений – тема насилия как над
женщиной (наказание плетью), так и над мужчиной (физическая смерть).
Тема насилия очевидна даже в тех случаях, когда героине шьют «цветное»
платье.
У моего у подьячего,
На его на новых сенях,
Там сидят слуги верные,
Они шьют платье цветное
На мое тело белое,
На мое тело нежное (Соб. 3, № 2)
Платье ассоциируется с плетью, и оба существительные
изофункциональны.
У моего у татарина,
На его новых сенях,
Сидят слуги неверные,
Плетут плети ременныя
На мое тело белое,
На мое тело нежное (Соб. 3, № 2)
Даже в единичном случае, когда тело вспоминается вне ситуации
прямого насилия:
Девье тело припотело,
Понежиться захотело (Соб. 2, № 89),
– присутствует тема эмоциональной зависимости.

80
В обоих значениях лексема тело характеризуется постоянным
эпитетом белое, который своей семой ‘жизнь’ контрастирует с глаголами,
обладающими иными семами. Эпизодически используются определения
девье и нежное в описании женского тела и определения молодецкое,
безотецкое или мертвое, когда упоминается тело мужчины.
Существительное тело в функции субъекта используется редко, только
когда фиксируется факт его наличия или состояния.
На цёрных-то на грязях лежит тело белоё,
Не избито тело, не изранено,
Ружьем тело изпостреляно (Кир., № 1282/6/)
В «женской» версии тело обозначает объект воздействия и управляется
глаголами соответствующей семантики (плести плети на тело,
прохлыстать по телу, просвистеть по телу, хлыснуть по телу).
Шелковая плетка
Всее ночь прохлыстала
По моем телу белому,
По платью по цветному (Соб. 2, № 501)
В «мужской» версии ряд управляющих глаголов шире. Тело можно
раскидать, расклевать, мочить дождём, сушить солнцем, терзать зверями.
К телу либо никто не приступает, либо к нему прилетают в образе птиц
женщины семьи. Тело стремятся покрыть, схоронить, зарыть.
Во всех случаях существительное тело фиксируется в форме
единственного числа. При необходимости нарисовать картину множества
поверженных тел используется форма телеса:
На чужой дальней сторонушке
Головами поле усеяно,
А рудою поле вливано,
Телесами поле вкрывано! (Соб. 6, № 126)
Значение песенной формы телеса отличается от значения фиксируемой
академическими словарями русского языка самостоятельной лексемы: Телеса
мн. Разг. шутл., ирон. Тело толстяка, толстухи [МАС: 4: 348].
Немецкая народно-песенная традиция к концепту «тело» обращается
нечасто. В немецких песенных текстах концепт «тело» связан с понятием
‘жизнь’: Leib und Leben ‘тело и жизнь’, в немецкой фольклорной традиции
Leib und Seele ‘тело и душа’ эпизодично упоминаются в ситуации, когда
неразрывность ассоциируется с гармонией, хорошим состоянием персонажа.
Лексема Leib (12 с/у) определяется как schneeweiss ‘белоснежное’, frisch
‘свежее’, jung ‘молодое’.
Английская фольклорная традиция актуализирует концепт «тело»
несколько чаще, чем немецкая, но уступает в этом отношении русской.
Атрибутивный ряд к существительному body ‘тело’ отличается от
соответствующих русского и немецкого рядов: dead ‘мертвый’, fair
‘прекрасный’, little ‘маленький’, nailed ‘прибитый гвоздями’, poor
‘несчастный’, shrinking ‘усохший’.

81
Тело в английской народной лирике упоминается при описании
нескольких ситуаций. В преобладающем большинстве словоупотреблений
лексема body выступает в значении ‘останки умершего человека’, что
подтверждают синтагматические связи как с прилагательными (см. выше),
так и с глаголами: to bind ‘связывать’, to bear ‘нести’, to bring ‘приносить’, to
bury ‘хоронить’, to destroy ‘разрушить’, to fling down ‘сбрасывать на землю’,
to guard ‘охранять’, to have ‘иметь’, to keep from the hounds ‘охранять от
собак’, to lie in ‘лежать в’, to lay (low) down ‘положить’, to send ‘посылать,
отправлять’, to throw overboard ‘выбросить за борт’, to see ‘видеть’, to sit
down by ‘сесть около’, to spy ‘разглядеть’, to plunge ‘окунуть’, to throw
‘бросить’, to wrap ‘заворачивать’. В этом видится некоторая близость к
русской традиции.
Итак, концепт «тело» в трёх фольклорных традициях актуализируется
по-разному. В русской лирике он частотен, семиотически структурирован с
акцентом на гендерный аспект.

Голова. Концепт «голова» во всех трёх народно-песенных традициях


актуализируется весьма активно, особенно в русской лирике, где лексема
голова используется в трёх значениях – ‘верхняя часть тела человека’ (65 %
всех с/у), ‘в изголовье’ (МАС трактует как оттенок прямого значения) (6,3 %)
и ‘о человеке как носителе каких-либо свойств, качеств’ (28,7 %). В
нескольких случаях просматриваются следы иных значений. Например:
На чужой дальней сторонушке
Головами поле усеяно (Соб. 6, № 126) —
слово голова сохранило реликтовое значение ‘убитый’ [СлРЯ XI-
XVII вв: 4: 63]. За пределами семантической структуры лексемы,
кодифицированной академическими словарями, остаются случаи типа:
Ахти, хмель, мой хмель, веселая голова,
Веселая голова, широкая голова (Соб. 2, № 422),
где хмель – причина, веселая и широкая голова – следствие поведения
лирического героя. Налицо песенная формула ‘под хмельком’.
Количество и характер эпитетов и определений зависит от значения
лексемы голова. В прямом значении атрибуция оставляет 20 %, т.е. только в
каждом пятом случае существительное голова определяется прилагательным.
Доминирует постоянный эпитет буйная (17 из 176 с/у). В значении ‘о
человеке как носителе каких-л. свойств, качеств’ степень атрибуции гораздо
выше – 68,6 5 %. Постоянных эпитетов в этом ряду два – буйная и удалая.
Если прилагательное буйная используется в случаях прямого и переносного
значения рассматриваемой лексемы, то удалая во всех наших примерах –
только в случаях с переносным значением.
Различны ряды единичных определений. В прямом значении это
характеристика волос – гладкая, замашная, золотая, кучерявая, лебедна(я),
серебряная, в переносном – определение характера персонажа или его
судьбы – бедная, беспутная, веселая, запобедная, запобедная молодецкая,
игреливая и шутливая, молодая разудалая, молодецкая, молодецкая
82
безотецкая, невдалая, неразумная, победная, простая, разудалая, старая,
удалая молодецкая завдалецкая.
Во всех без исключения значениях лексемы голова фиксируются
многочисленные случаи диминутивов головушка, головка и головонька.
Существительное голова как имя объекта действия управляется
глаголами различной семантики. Среди них глаголы (а также глагол быть с
именем) физического и интеллектуального состояния: <быть> больна от
головушки, бродить в голове [хмель], клонить голову [сон], ни ума в голове,
спуститься в голову [хмель]. Значительна роль глаголов физического
воздействия: отсекать голову, приломить голову колом, сесть на голову,
срубить голову, стегнуть головой о тын, сымать (саблей) голову. Самый
частый глагол этой семантики – чесать голову. Ряд глаголов связан с идеей
покрытой/непокрытой головы: <быть> на головушке платок, замотать
голову, свалить с головы шляпу, одеть венок на голову, поснимать шляпу с
головы ветер, свалиться с головы, связать голову камкой, связать голову
платком, сдуть шляпу с головы, соволочь с головы шапку, терять с головы
платок.
Движение головы может быть элементом коммуникации – параязыка, а
потому фиксируется несколько глаголов с паракинесическим значением:
гладить по голове, закачать головою, покачать головою, склонять голову. К
ним близки глаголы, передающие эмоциональные состояния персонажа
песни: не мочь поднять головы, повесить голову, присушить кудри к голове.
В былинных текстах соматизм голова относится к числу наиболее
частотных. Словарь былинной лексики [Бобунова, Хроленко 2000: 25] в
трёхстах текстах онежских былин фиксирует его в 650 с/у. То же
разнообразие форм (глава, главища, головища, головка, головочка,
головушка), но преобладают те же формы, что и в лирике, – головка (39) и
головушка (153). Более чем в трети всех словоупотреблений голова
определяется как буйная (241), а вот удалой она предстала единожды.
Концепт «голова» в немецкой народной лирике вербализуется
существительными Kopf ‘голова’ (11 с/у) и Haupt ‘голова’ (13 с/у).
Этимологический словарь сообщает, что слово Kopf первоначально было
наименованием посуды – кубка, чаши, кружки. Оно возникло (как и
английское cup ‘чашка’ ) на основе заимствования из латинского cuppa
‘чаша’. Обозначением части тела данное слово стало благодаря значению
Hirnschale ‘черепная коробка’ (так от лат. Слова testa ‘блюдо’ возникло
франц. tête ‘голова’). В нововерхненемецком Kopf как обозначение части тела
стало преобладать над словом Haupt ‘голова’, которое сегодня употребляется
только в высоком стиле, поэтическом языке и в переносном значении [Duden:
7: 1963: 359–360]. Это заметно в конструкциях с обращениями: O Haupt voll
Blut und Wunden, Voll Schmerz und voller Hohn O Haupt, zum Spott gebunden
Mit einer Dornenkron, O Haupt, sonst schon gezieret mit hochster Ehr und Zier,
Jetzt aber hoch schimpfieret: Gegrüßet seist du bei mir! [Kl., 770] ‘O голова, в
крови и ранах, полная боли и издевок, о голова, обвязанная терновым венком

83
для насмешек, о голова, все же прекрасно украшенная высочайшим почетом
и убранством, но сейчас и поруганная: приветствую тебя!’
В английском корпусе песенных текстов концепт «голова»
вербализуется существительным head, которое используется гораздо чаще,
чем его немецкие эквиваленты. Во-первых, мы отмечаем наличие
немногочисленных случаев, когда head определяется прилагательными fine
‘прекрасная’, poor ‘бедная’, youthful ‘молодая’, weary ‘уставшая’. Попутно
заметим отличие английского атрибутивного ряда к слову head от
аналогичного ряда определений к русскому слову голова. Во-вторых,
практически все словоупотребления слова head сопровождаются
притяжательными местоимениями her, his, my, their, your. Преобладают his
‘его’ и my ‘моя’.
Как имя субъекта действия head связано с предикатами: to ache
‘болеть’, to be bald ‘быть лысым’, to be heavy ‘быть тяжелым’, to be blind
likewise ‘быть как слепой’, to begin to weep ‘начинать плакать’.
My head is so heavy I cannot get up [Sh.1, № 30]
His head was bald, and his beard was grey [Sh.1, № 40]
My poor head was aching, my poor heart is breaking [Sh.1, №
133]
Как имя объекта английское слово head может быть включено в
следующие группы:
 голова как местонахождение другого объекта, прежде всего
головного убора: <to be> at/on ‘<быть> у/на’, to have upon ‘иметь на’, to put
upon ‘класть на’, to throw upon ‘бросать на’, to wear over ‘носить вокруг’;
 голова как объект физического воздействия: to beat over ‘бить
по’, to bind ‘перевязать’, to bother ‘беспокоить’, to cut off ‘отрубить’, to dash
‘разбивать’, to take hold of ‘схватить за’, to tie up ‘перевязать’, to try a napkin
round ‘примерить салфетку вокруг’;
 движения головой: to bow ‘наклонить’, to droop ‘повесить,
понурить’, to hang down/out ‘повесить’, to lie ‘положить’, to nod ‘склонить’, to
poke out ‘высунуть’, to put out ‘высовывать’, to raise ‘поднимать’, to rest
‘прислонить’, to shake ‘качать отрицательно’, to turn aside ‘отвернуть’, to turn
‘повернуть’;
 голова как место ментальных процессов: to come into ‘приходить
в’, to find in ‘найти в’, to lie in ‘находиться в’, to run into ‘приходить в’.

Плечи. В народных представлениях плечи – одна из дистальных точек


тела, через них происходит взаимодействие с внешним миром. Так, колдун
может испортить человека прикосновением к его плечу [Мазалова 2001: 33].
В картине мира плечо обнаруживает вариантность концептуализации.
Академический словарь русского языка лексему плечо толкует как ‘часть
туловища от шеи до руки’ [МАС: 3: 141]. В анатомии плечом называют
верхнюю часть руки до локтевого сустава. Исторический словарь указывает
ещё на одну концептуализацию плеча – ‘Дв. и мн. Часть спины между
лопаток; спина, лопатки’ [СлРЯ XI-XVII вв.: 15: 92]. По Далю, плечо – часть
84
тела от шеи до локтя, или до половины трети раменной кости [Даль: 3: 126].
Старое название этой части тела – рамена – сохранилось в славянских
языках. Академический словарь русского языка фиксирует рамена ‘Трад.-
поэт. Плечи’ [МАС: 3: 638].
Как замечает В.И. Даль, плечо – представитель силы, могуты, власти
[Даль: 3: 126]. Видимо, поэтому употребительность слова плечо по жанрам
русского фольклора существенно различается. Минимальна она в заговорах.
Всего три словоупотребления существительного плечо нашла
О.А. Карамышева в анализируемом ею собрании русских заговоров
[Карамышева 2002: 21]. Видимо, плечи ассоциируются со здоровьем, и
потому в народной медицине они почти не фигурируют. В традиционной
русской культуре плечи являются символом здоровья и молодечества –
«раззудись плечо». Широкоплечий – позитивная характеристика мужского
телосложения. Составители словаря былинной лексики обнаружили, что
плечо в русском эпосе – одна из частотных лексем. Соответствующая
словарная статья учитывает 158 словоупотреблений. Постоянными
эпитетами к существительному плечо служат прилагательные богатырский и
могучий. Наиболее часты в былинных текстах конструкции (рука)
застояться/ остояться/ устояться в плече, бросить через плечо – речь идёт
о богатырском поединке, накинуть на одно плечо – верх молодецкой
щеголеватости, повесить голову ниже плеч – и в горе молодец широк
[Бобунова, Хроленко 2000: 34].
Плечо может предстать как одна из эротических зон:
У девушки плечо разгорелось горячо,
Разгорелось, разболелось, как калинушка красна,
Как калинушка красна, во сыром бору росла (Соб. 2, № 82)
Это телесный аналог жара, который обычно проступает в лице
героини песни.
Какие-либо определения к существительному плечо в лирике
отсутствуют. Субъективная оценка передаётся диминутивами плечики,
плечишки и плечушки.
Да уж как мой-ет муж
Со кроваточки скочил,
Шелковую плеть схватил,
Меня по плечикам стегнул (Соб. 2, № 596)
Особняком стоит «портретная» конструкция со словом плечи: лежать
по плечам (кудри):
У него ль кудри, кудри русыя,
Поразчесаны, разбумажены,
По плечам лежат, полюбить велят (Соб. 4, № 64)
Трехаршинною, трехполтинною…
Как у молодца кудри русыя
По плечам лежат, по бровям висят (Соб. 3, № 238)
В немецком песенном фольклоре лексемы Achsel ‘плечо,
подмышка’, Schulter ‘плечо’ являются своеобразным знаком предела.
85
Die konnte sie, wenn sie wollte, ‘Которые она могла бы при
von den Knien bequem bis unter желании дотянуть легко от колен
die Achseln zieh’n [Kl., 401] до плеч’

Ich wollte ja nur schau’n, ob die ‘Я хотел только посмотреть, не


Kleine vielleicht schon bis an meine достает ли малышка возможно уже до
Schulter reicht [Kl., 398] моего плеча’
В английской лирике «плечо» встречается чаще, чем в немецких, но
реже, чем в русских текстах. Shoulder ‘плечо’ используется в пяти
конструкциях с глаголами: to look over left shoulder; to hang over| down
shoulder (hair); to cut head off shoulders; to throw round shoulder (blanket); to
beat over shoulder.
Как и back ‘спина’, shoulder связано с идеей переноски, что
предполагает наличие именных конструкций: with firelock on shoulder ‘с
кремневым ружьём на плече’; with rag-bag on shoulder ‘с мешком для всякой
всячины на плече’.
Плечи, как и спину, в русской традиции можно охарактеризовать как
‘страдающие’, в немецкой – как ‘измеряющие’ и в английской – как
‘работающие’.

Грудь. Концепт «грудь» актуализирован во всех трёх фольклорных


традициях.
Академические словари русского языка выделяют два значения
лексемы грудь: ‘передняя часть туловища от шеи до живота’ и ‘молочные
железы, выступающие двумя выпуклостями на верхней передней части
туловища; каждая из этих двух выпуклостей’ [БАС-2: 3: 359]. Подавляющее
большинство словоупотреблений, зафиксированных нами в текстах,
реализуют первое значение. К примерам второго значения, видимо, можно
отнести фрагменты:
Разоспался, разметался,
Разметал белыя руки
На Натальины белыя груди (Соб. 6, № 317)
Ты своей сушишь девьей красотой,
Девьей красотой, грудью белою,
Грудью белою, трубчатой косой,
Трубчатой косой, лентой алою,
Лентой алою подаренною,
Подареньица дружка милаго (Кир., № 1246/62/)
В русских былинах, где лексема грудь чрезвычайно частотна (228 с/у),
женская грудь именуется диалектными словами пельки, перьки и титьки:
А я вижу-то по пелькам, что ты женской полк (Гильф. 2, № 102, 227)
Хочет пластать груди белыя, А видит по перькам что женской пол
(Гильф. 2, № 94, 216)
И бьёт бабу по титькам, пинал под гузно (Гильф. 3, № 290, 70)

86
В лирических песнях, записанных в тех же регионах, что и былины,
подобных диалектных слов нет.
Как субъект действия грудь связана с глаголами болеть, вздыматься,
нагрустеть, щемить, общая сема которых ‘страдание’, что даёт основание
говорить о наличии в народно-поэтической лексеме грудь оттенка значения
‘символ средоточия чувств, переживаний человека’ [БАС-2: 3: 359]. Это
соотносится с тем, что, по народным представлениям, в груди локализуется
душа, а потому в лирических песнях грудь представляется вместилищем
эмоций и нравственных качеств человека. Грудь – место локализации сердца
– органа чувств. Чтобы доказать свою искренность, героиня просит пороть,
распороть свою грудь.
Есть ли на свете такой человек, Кто бы посмотрел ретивое
Кто бы распорол мою белую грудь, сердце? (Соб. 3, № 8)
По этой причине грудь в русской песне устойчиво ассоциируется с
сердцем, что проявляется как в именных словосочетаниях типа сердце с
грудью или грудь сердце, так и в ассоциативных рядах типа грудь … сердце.
Прострели, душа моя, в ретивое сердце,
В ретивое сердечушко с моей белой грудью (Кир., 3 1261
Есть ли на свете такой человек,
Кто бы распорол мою белую грудь,
Кто бы посмотрел ретивое сердце? (Соб. 3, № 8)
Немецкая лексема Brust используется в двух значениях – ‘грудь’:
Ich drückte sie an Mund und Brust, da ‘Я прижимал ее к устам и груди, она
war sie voller Herzenslust [Kl., 293] была полна отрады’
и ‘душа’:
Du, Rhein, bleibst deutsch wie meine ‘Ты, Рейн, останешься немецким,
Brust [Kl. 523] как моя душа’
Brust имеет варианты – диминутивы – Brüstelein ‘грудка’ и Brüstlein
‘грудка’. Если в русских песнях грудь может быть только белой, то в
немецких атрибутивный ряд шире: frisch ‘свежая’, rund ‘круглая’, schneeweiss
‘белоснежная’, schön ‘прекрасная’, weiss ‘белая’. Заметим, что этот ряд
характеризует прежде всего женскую грудь. В русских и английских песнях
такой гендерной выделенности мы не находим.
Из трёх фольклорных традиций английская актуализирует концепт
«грудь» чаще других. Концепт вербализуется тремя именами – breast, bosom
и breast-bone. Существительное breastbone (breast-bone, breast bone) ‘грудь,
грудная кость’ восемь раз встретилось исключительно в ситуации «Мария
грудью кормит младенца Иисуса».
The first great joy that Mary had ‘Первой большой радостью Марии
It was the joy of one, была радость видеть своего
To see her own son Jesus собственного сына, который сосёт
To suck at her breast bone, её грудь, сосёт её грудь. Какое это
To suck at her breastbone, good man, счастье!’
How happy may you be [Sh. I, 354,C]

87
Хотя толковые словари английского языка разводят breast и bosom с
одним и тем же денотатом по стилистическому признаку – breast, например,
нейтральное, а bosom стилистически выделенное, – в фольклорных текстах
они выступают как полные синонимы, используемые в одном
микроконтексте, например:
And on his soft bosom I'd build up my ‘На его нежной груди я совью своё
nest, I'd lay my head down on his гнездо, я буду класть голову на его
white snowy breast [Sh.I, 166] белоснежную грудь’

В русском фольклоре грудь мертвого персонажа может стать местом,


куда прилетают и сидят в виде птиц мать, сестра и жена. В народных
представлениях у русских с образом птицы связывалось представление о
душе человека [Константинова 2003: 4]. В английском народно-песенном
фольклоре из груди мёртвого тела могут расти цветы, чаще всего белая роза,
которая в похоронных обрядах является символом вечной весны и
воскресения.
В английском песенном творчестве лексема breast употребляется и в
значении ‘душа’: to build in ‘строить в душе’, to find in breast ‘находить в
душе’, to keep in breast ‘хранить в душе’.

Бок. В корпусе русских песенных текстов зафиксировано одиннадцать


словоупотреблений лексемы бок. Как соматизм (‘правая или левая часть
туловища, тела’) это слово употреблено всего четыре раза.
Сяду, лягу я на тесовую Все взголовьице слезами
Новую кровать: Оболью (Кир., № 1252/68/)
Всю кроваточку ногами
Истопчу, Со каменьица бока мои болят,
Всю периночку боками Со крапивы бока спрыщевали
Изомну, (Соб. 2, № 305)
В остальных случаях бок является компонентом фразеологизма или
самостоятельным словом – наречием.
Лежать на боку ‘Прост. Ничего не делать, лентяйничать’:
Кабы этому детинушке
Чарочка зеленаго вина,
Табакерочка серебряная,
Пролежал бы в кабаку на боку,
Проглядел бы красным девкам за реку (Соб. 2, № 233)
По бокам кого-, чего-л. ‘По обе стороны’:
По бокам-то стоит два три сторожа! (Кир., № 1384)
Спит тоска на голых досках,
На голых досках, на палатенках.
Складу в голову кручину,
По бокам тоску-печаль,
Сам гулять пойду (Кир., № 1198/14/)
Боком к кому-, чему-л. ‘Вполоборота к кому-, чему-л.’:
88
Кружком, бочком повернись! (Кир., № 1224/40/)
В немецких песнях наличие концепта «бок» не зафиксировано. В
английских он вербализован существительным side ‘бок’:
I longs wish to lay by that young man ‘Я страстно желала лечь около того
and close to by his side [Sh. II, 195A] молодого человека и прижаться к
его боку’

Живот. «Живот» относится к числу тех концептов, которые в одной из


фольклорных традиций не вербализуются, а в других актуализируются
весьма редко. В анализируемом корпусе русских народных песен
существительное живот в значении ‘часть тела у человека и животных, в
которой расположены печень, желудок, кишечник, селезёнка и другие
органы’ [МАС: 1: 483] зафиксировано в 13 словоупотреблениях. В немецких
песнях концепт «живот» не упоминается вовсе. В двух томах английских
песен выявлено всего четыре словоупотребления существительного belly
‘живот’.
Лакунарность концепта, с одной стороны, и малочисленность, с другой,
могут быть объяснены тем, что живот в трёх сопоставляемых фольклорных
традициях символизации не подвергался, хотя в русской лирике, где
частотность немного выше, намёк на движение в сторону символики
заметить можно. В русских текстах существительное живот в прямом
значении используется крайне редко, например, в ситуации отравления:
Наваривши зло коренье, дружка в гости позвала.
Я позвавши дружка в гости, стала потчевать его;
Напоивши, накормивши, стала спрашивать его:
«Каково тебе, любезный, каково на животе? (Кир.,
№ 1364/17/).
В большинстве случаев в русских текстах живот сопрягается с
существительными сердце:
Сокрушила молодца,
Живот-сердце до конца (Соб. 3, № 468)
Будучи составной частью композита, компонентом формулы, живот
едва ли может считаться именем брюшной полости. Это нечто иное.
Расширение семантического объёма фольклорного слова, как уже было
показано ранее (см.: [Хроленко 1992]), ведёт к асемантизации и связанной с
этим способности обретать широкозначность. Диалектные словари
фиксируют у слова живот такое значение, как ‘грудь’ [СРНГ: 9: 156], с
иллюстрациями из песенного собрания Соболевского. Слово грудь выступает
синонимом к композиту живот-сердце:
Надорвало-то живот-сердце, плакавши,
Нагрустела грудь, тяжело вздыхаючи,
Еще все, мой свет, тебя дожидаючи! (Соб. 3, № 354)
Наличие омонимичного слова живот ‘жизнь’ (возможно, переносного
значения) даёт основание предполагать, что в народной лирике живот
означает не только подвздошную часть живота, как отмечает диалектный
89
словарь, но и здоровье человека. Недаром же существует приветствие-
пожелание с животом! ‘с выздоровлением’ [СРНГ: 9: 156].
Молодка, молодка,
Молода нездорова:
Головушка больна,
Живот-сердце ноет,
Ноет-занывает… (Соб. 2, № 501)
Ой, не ноет мое сердце, не болит ли
Мой живот (Соб. 4, № 704)
Семантический объём слова живот может расшириться и включить в
себя содержание существительного сердце, и тогда живот становится
тождественным животу-сердцу. Ср.:
То тем крыльцам ведут к венцу
Красну девицу-душу.
Дружка берёт за рученьку, жених за другу,
Третий стоит, живот-сердце болит,
Любил девушку, не взял (Кир., № 1340)
Третий стоит, живот болит: любил да не взял (Соб. 5,
№ 661).
Существительное живот – компонент ассоциативного ряда сердце …
живот … очи … голова, формирующего формульный блок «высокая степень
влюбленности»:
А и ты меня, сударушка, высушила,
Без морозу ретивое сердце вызнобила,
Пустила сухоту по моему животу,
Рассыпала печаль по моим ясным очам,
Присушила черны кудри ко буйной голове,
Заставила ходить по чужой стороне,
Приневолила любить чужу мужнюю жену (Соб. 3, № 464).
Широкозначность русского слова живот и положительная коннотация
способствуют превращению существительного в ласкательное слово.
Васильюшка животочек –
Тот мой миленький дружочек (Соб. 2, № 25)
Это обстоятельство фиксируется и диалектологами [СРНГ: 9: 157-159].
Все примеры при этом приводятся из народных песен: Душка моя
Марьюшка, Живот мой Трифонович! (Ряз.); Только любит да с Петром
спать, Только любит животом назвать (Смол.); Припаду, послушаю, Как
Алексей жену кличет: Душка женушка Авдотьюшка, Животик Лексеевна
(Орл.) [СРНГ: 9: 157, 159].
В немецкой народной лирике, как уже говорилось, вербализация
концепта «живот» нами не зафиксирована. В английских песенных текстах
соответствующее существительное belly использовано четырежды, и во всех
случаях речь идёт о чревоугодии или беременности.
And carry your big belly home to ‘И неси свой большой живот
your mum [Sh. I, 174] домой своей маме’
90
В примере: Ухватила посередь живота (Кир., № 1257/73/) – в неявной
форме содержится семема ‘пояс; талия’, однако концепта «талия» в русской
народно-песенной традиции нет. Не зафиксирован он и в немецких песенных
текстах. В английском же фольклоре этот концепт актуализирован и
представлен двумя лексемами – waist ‘талия’ и middle ‘разг. талия’.
No lace shan’t go round my waist ‘Никакое кружево не опояшет
[Sh. II, 122D] мою талию’
Waist характеризуется как bonny ‘красивая’ и small ‘тонкая’. Как имя
субъекта действия талия может to be slender ‘быть тонкой’ и to be swell
‘увеличиваться’. Как имя объекта «талия» возможна в двух ситуациях:
(1) изменение размеров (чаще в случае беременности): <to be> thick in
the waist ‘<быть> полной в талии’; to grow thick in the waist ‘полнеть в талии’;
to grow thisher round ‘поправиться’;
(2) манипуляции с талией: to go round ‘опоясывать’; to put hand round
‘обхватить руками’; to take by ‘брать за’; to tie about (round) ‘обвязать’; to
strap smth. round ‘завязать вокруг’.
Итак, даже сравнительно редкие соматизмы обнаружива.т
этнокультурные различия в своём функционировании. Векторы
семантического развития слов, вербализующих рассматриваемый концепт, в
двух традициях полярно противоположны. Русское слово живот,
этимологически связанное со значением ‘жизнь’, движется «вверх», в
сторону «сердца». Английское же соответствие обозначает биологическую
сторону жизни.

Спина – одно из самых уязвимых мест человеческого организма,


«болевая точка», а потому в языковой картине мира спина ассоциируется с
чрезмерным трудом или же наказанием. В русской народной традиции было
принято наказывать за какой-либо проступок ударами по спине [Токарев
2003: 102]. Это видно по песенным текстам, где спина – место наказания.
А сказали: во солдатах хорошо, -
По три денежки во суточки дают,
По сту лозанов во спинушку кладут! (Соб. 6, № 39)
Хотя спинушка набита,
Дак сударушка нажита (Соб. 6, № 161)
Хотя спинушка болит,
Сударушка говорит,
Вечерком ходить велит.(Соб. 6, № 161)
Правда, хоть и спинушка моя больно избита, –
Но зато милушка у меня нажита! (Соб. 3, № 247)
Половина всех словоупотреблений существительного спина
использована в диминутивной форме спинушка с «суффиксом сочувствия»
(А. Вежбицкая). Глагольный ряд свидетельствует, что спина в русской
народной песне – объект наказания и боли. Отрицательная коннотация
ощутима и во фразеологизме гнуть спину ‘кланяться’:

91
Я ведь тебя, девушка, не силой взял,
Свата посылал, свату кланялся,
Спину гнул, да кафтан изорвал (Соб. 2, № 38)
В немецких песнях отмечено всего три словоупотребления
существительного Buckel ‘горб; спина’. Спина выступает как знак тяжкого
труда, о чем свидетельствуют глаголы schwitzen ‘потеть’, tragen auf ‘носить
на’.
В английских текстах back ‘спина’ встречается гораздо чаще, чем в
немецких, и примерно так же, как и в русских песнях, однако ситуации, в
которых упоминается спина, отличны от ситуаций в русских тестах. Спина в
английской фольклорной традиции видится с поклажей, а потому на неё
кладут, на ней несут, с неё снимают. Существительное back сопровождается
следующими глаголами: <to be> on back ‘<быть> на спине’, to lay smb. on
‘положить к.-л. на’, pinne on ‘прикреплять на’, to take smb. on (to) ‘взять к.-л.
на’, to throw on ‘бросить на’; with the buck on back ‘с самцом оленя за спиной’,
with budget to back ‘с сумкой за’; to pull from ‘стянуть с’, to take from (off)
‘снять с’, to tear from (off) ‘сорвать с’.
Во всех трёх традициях спина может служить паракинесическим знаком
«безразличие».
Now he turned his back upon her ‘Теперь он повернулся к ней
And viewed the watery stream [Sh. спиной И смотрел на водный
I, 2A] поток’
У русских спина – знак супружеского равнодушия:
Он ложится спать не по-людски,
Не по-людски, – по-дурацки:
Он к стене лицом, ко мне спиною,
Ко мне спиною, поясницею…(Соб. 2, № 475)
Кстати заметить, что в этом примере использован в качестве
квазисинонима соматизм поясница. Это единственный случай, когда
упоминается концепт «поясница». Ни в немецких, ни в английских
фольклорных текстах этот концепт не актуализирован.
У немцев фразеологизм ‘наплевать’ включает компонент Buckel: den
Buckel runter rutschen.

Рука. Концепт «рука» – самый востребованный во всех трёх


фольклорных традициях. Это не случайно. Человек в собственном смысле
этого слова начинается с руки. Энгельсовская трудовая теория
происхождения человека акцент ставит на руке. Рука (архаическое значение
слова рука ‘орудие собирания (в кучу?), загребания’) – верхняя конечность
человека. В этимологии слова рука (от renk – ‘собирать’) подчеркивается её
важнейший признак: она является естественным орудием труда [Мазалова
2001: 33]. Еще греческий философ Аристотель называл руки «орудием
орудий». Древнеегипетский иероглиф «рука» означал проявление, действие,
жертвование, активность, земледелие. Сам человеческий язык начинается с
92
руки, с выразительного жеста. Зазвучавшее слово не отменило движение рук.
Язык слов постоянно сопровождается параязыком, одной из двух составных
частей которого считается паракинесика.
Считалось, что рука – это тот орган, с помощью которого можно
заглянуть в иной мир, что рука – это своеобразный рупор сакральной речи,
что линии на ладони – это божественные знаки, предрекающие человеческую
судьбу [Плуцер-Сарно 20046 436]. Неслучайно обилие фразеологизмов с
компонентом рука (положить руку на сердце; ударить по рукам и т.д.) и
дериватов типа ручаться, порука, обручиться и т.д. Значимы также действия
руки, как рукоплескания (о символике рукоплесканий см.: [Плуцер-Сарно
2004]).
Концепт «рука» в русском, немецком и английском языках вербализуется
по-разному. Русское слово рука означает ‘каждая из двух верхних
конечностей человека от плечевого сустава до кончиков пальцев’.
Академический словарь русского языка указывает на оттенок значения ‘та
же конечность от запястья до кончиков пальцев; кисть’ [МАС: 3: 737]. То,
что в русском языке считается оттенком значения и не имеет специального
звукового оформления, в немецком и английском языке
концептуализируется как «Arm» и «arm» и вербализуется специальными
словами Hand и hand. Контексты дают основание считать, что русское
фольклорное слово рука в большинстве случаев в своём значении ближе к
немецкому и английскому слову Hand и hand.
Концептуализацию рук и ног как состоящих из двух составных частей
объясняют результатами анализа 109 языков. Оказывается, что языки
народов, обитающие в более холодном климате, оценивают «значимость»
отдельных частей рук и ног, а потому в них чаще обнаруживаются
лексические оппозиции типа английских arm/hand, leg/foot. Связывают с
этим и культурный фактор: необходимость большей номенклатуры одежды,
предназначенной для защиты рук и ног (со ссылкой на А.М. Кузнецова
[Демуцкая 2004: 165]). Однако парадоксально отсутствие в русском языке,
функционирующем в суровом климате, подобной оппозиции.
В 74 с/у из 80 использованы диминутивные формы ручка, рученька и
ручушка. В английских текстах диминутивов нет, в немецких – редкие
лексемы Händlein ‘ручка’ и Ärmlein ‘ручка’.
Любопытно сравнить атрибутивные ряды к лексемам, называющим
руку или часть её.
белая 38, левая 6, нежная 2, правая 32, холодная 1
Рука
Arm blank ‘блестящий; чистый (до блеска)’ 2, schmal ‘тонкий’ 1,
schneeweiss ‘белоснежный’ 1
Hand gross ‘большой’ 1, leicht ‘легкий’ 1, lieb ‘любимый’ 1, recht
‘правый’ 3, schmal ‘тонкий’ 1, schneeweiss ‘белоснежный’ 5,
sicher ‘уверенный’ 1, stark ‘сильный’ 1, weiss ‘белый’ 2, weiss kalt
‘белый холодный’ 1, voll ‘щедрый’ 1, zitternd ‘дрожащий’ 1

93
arm open ‘открытый’ 1, right ‘правый’ 3
hand bloody ‘окровавленный’ 1, holy ‘святой’ 1, lily-white ‘лилейно-
белый’ 10, milk-white ‘молочно-белый’ 1, pretty little
‘хорошенький маленький’ 1, right ‘правый’ 6, upper ‘верхний
(высший)’ 1, white ‘белый’ 2, writing ‘пишущий’ 1
Как видим, совпадает колоративная характеристика руки как белой.
Однако есть различия и в этой характеристике. Для русских белая рука – это
не столько цвет, сколько оценка. Для немцев и англичан цветовая доминанта
поддерживается наличием специфичных сложных прилагательных с
внутренним сравнением типа schneeweiss ‘белоснежный’ или lily-white
‘лилейно-белый’ и milk-white ‘молочно-белый’. Общим является также
наличие «ориентирующих» характеристик – правая или левая рука. В целом
набор определений руки в немецкой и английской лирике шире и
разнообразнее.
Сравним использование лексем как имен субъекта действия.
Рука <быть> без перстня 2, <быть> белешеньки 2, <быть> белые 3,
<быть> вверху 3, болеть 1, загрязниться 1, замараться 2,
защелкать 2, мараться 2, опуститься 5
Arm spannen ‘сжимать’ 1
Hand dringen ‘просовывать’ 1, leiten ‘вести’ 1, schaffen ‘творить’ 1,
<sein> ans Schwert ‘<быть> у меча’ 1, <sein> weiss wie Kreiden
‘<быть> белым, как мел’ 1, tragen ‘носить’ 1
arm to be full of posies ‘полные маленьких букетиков’ 1, to entwine
‘сплетать’ 1
hand <to be> ‘<быть>’ 1, in to come slip slap ‘давать пощечину’ 2, to
be bound together ‘быть связанным’ 1, can do ‘мочь сделать’ 1, to
go cold ‘быть холодным’ 1, to handle ‘обращаться’ 1, to slip
‘скользить’ 2
Рука как имя субъекта действия в русских текстах связано скорее не с
действием, а состоянием. Обычно состояние – быть белыми – изменяется:
руки болеют, грязнятся, мараются, опускаются, остаются без перстня, и
только в редких случаях от радости они могут защелкать. Руки мараются не
от грязной работы, от отрицательных эмоций. Это напоминает ситуацию с
лицом в русской песне.
Рука как объект действия связана с гораздо более широким кругом
глаголов, выражающих разнообразные действия и состояния.
Руки – живой орган, говорящий символическим языком. Они
жалуются, плачут, проклинают, прогоняют, бьют, ласкают [Энциклопедия
символов, знаков, эмблем 2000: 425]. Так, руки участвуют в процессе
коммуникации, выражают особое внимание, уважение: брать за руку,
браться за руку, bei der Hand nehmen ‘брать за руку’, (не) важивать за руку,
взять за руку, to take by ‘взять за’, приматься за руку, дружеское приветствие
или прощание: жать за руку, жать руку, пожимать руку, to shake hands
‘пожимать руки’, drücken ‘пожать’, подать руку, протянуть руку, to stretch

94
forth ‘вытянуть вперед’, bieten ‘протягивать’, geben ‘давать’, reichen
‘протягивать’, strecken ‘вытягивать’, махать / махнуть рукой.
Как бы дома ты была, За белы руки взяла,
Вышла, встретила меня, Поцеловала, обняла [Соб 3, № 242]
Гостинаго сына,
Римский философ и ритор Квинтилиан подметил параязыковые
возможности руки: «Мы требуем, зовём, отпускаем, угрожаем, просим,
проклинаем кистью руки. Мы выражаем ею страх, радость, горе, сомнение,
одобрение, раскаяние, соотношения, количество, число и время» (цит. по:
[Этинген 2004: 169]). Об этом же писал итальянский поэт Д. Кардуччи в
стихотворении «Гимн руке»:
Рука приглашает, рука угрожает,
Рука салютует, рука отрицает,
Рука благодарна, рука указует,
Рука соглашается и досадует.
Над всеми частями всего человека
Прославься, рука, до скончания века (цит. по: [Этинген 2004:
168])
Высказывалось мнение, что человеческие руки настолько
выразительны, что подчас могут рассказать о своем обладателе гораздо
больше, чем его лицо, высказывания, а в иных случаях – и поступки.
В русских народных лирических песнях персонажи в ряде ситуаций
держат, жмут, прижимают или поджимают руки к сердцу. В народных
представлениях русских этот жест символизирует искренность или же
информирует о волнении.
Праву рученьку весьма крепко жал, Крепко к сердцу прижимал
Праву ручку со колечком (Соб. 2, № 285)
Вдовушка стоит у печки,
Белы ручки держит у сердечка (Кир. 2/1, № 1305 (29))
В английском устном народном творчестве в аналогичных ситуациях
руки кладут на левую грудь — место расположения сердца.
Специалисты утверждают, что европейская метафизика руки получает
новое продолжение в христианстве. Христианство – это религия сердца и
открытой протянутой руки.
В песенном фольклоре Arm чаще всего используется в описаниях
любовных отношений персонажей. Особенно явно это можно проследить в
английских песенных текстах. Синтагматические связи данной лексемы с
существительными достаточно вариативны: love’s arms ‘объятия любимого’,
the arms of smb. ‘чьи-либо объятия’, in (bonny)boy’s arms ‘в объятиях
красивого мальчика’, in dada’s arms ‘в объятиях отца’, in girl’s arms ‘в
объятиях девушки’, in man’s arms ‘в объятиях мужчины’, in the tinker’s arms
‘в объятиях лудильщика’.
В фольклоре любовный контакт передается рядом глагольных форм:
лежать на руке, лежаться на руках, класть спать на руку, ложиться на

95
руку, обнять рукой. Аналогичные глаголы видим в песнях немцев и
англичан.
Руки человека по сравнению с другими органами наиболее четко
связаны с представлениями о правом и левом [Мазалова 2001: 33]. В русских
песенных текстах преобладает лексема правый, существенно реже
прилагательное левый. В большинстве мифологических представлений левая
рука воплощала отрицательное начало, нечиcтоту [Этинген 1997: 92]. В
русском песенном творчестве левый не имеет негативной оценки,
употребляется для ориентации, указания расположения предмета, как и
правый.
На ней платице белешенько, Во правой руке розовый цветок,
Косыночка алешенька, Во левой руке немецкий узелок
(Кир. 2/1, № 1203(19))
По правую руку стояли князья-бояре,
По левую руку стояли друзья-братья (Соб. 3, № 237)
В английской и немецкой фольклорной традиции упоминалась только
правая рука: right ‘правый’, recht ‘правый’.
В немецких текстах народных песен персонажи поднимают руки в
молитве: emporheben ‘поднимать’, erheben ‘вздымать’, или могут falten die
Hände ‘сложить руки’.
Просить руки или отказать в руке было в свадебном кодексе символом
будущей женитьбы [Энциклопедия символов, знаков, эмблем 2000: 427].
Значение ‘согласие на брак, готовность вступить в брак’ является
абстрактным, удаленным от основного конкретного значения слова «рука» —
«верхняя конечность человека» [Попова 2002а: 158]. В английском и
немецком песенном фольклоре были выявлены словоупотребления лексем,
номинирующих концепт «рука» в данном значении с глаголами: to catch hold
of ‘ухватить за’, to join ‘соединять’, to win ‘завоевать’, bieten ‘протягивать’,
reichen ‘протягивать’.
Отмечалось, что в европейской культуре оппозиция рука – нога
вписывается в целую сеть других ассоциативно-метафорических цепочек:
рука – труд, нога – безделье, рука – социум, нога – сакральный смысл и
божественный ритм. Отсюда вывод этнографов о том, что групповой танец
племени – первая историческая форма молитвы. Парность соматизмов рука и
нога – характерная особенность русского языка и языка фольклора в
частности.
Выразительные жесты руки озвучились и стали фразеологизмами. В
английских и немецких песенных текстах были выявлены устойчивые
фразеологические сочетания с анализируемым соматизмом: to tip (in) ‘давать
на «чай», to marry out of hand ‘жениться сразу’, <to be> near at hand ‘быть
под р.’, an der Hand ‘поблизости’, mit sicher Hand ‘уверенно’, hand in hand,
Hand in Hand, ‘рука об руку’. Популярное изображение соединенных рук,
символа союза и дружбы, так называемое рукопожатие, впервые появилось у
компании «Hand in Hand Fire Office» [Энциклопедия символов, знаков,
эмблем 2000: 428].
96
В немецких песенных текстах Hand была зафиксирована во
фразеологических сочетаниях в значении ‘помощь’: j-m die Hand bieten
‘помогать кому-л.’, zur Hand nehmen ‘прибегнуть к помощи’, j-m die Hand
reichen ‘приходить на помощь кому-л.’, mit Herz und Hand ‘всей душой’, zur
Hand gehen ‘помогать’. Единично было зафиксировано die Hand darauf geben
‘клясться’, когда героиня хочет уехатьсо своим возлюбленным.
So gib mir Hand und Mund darauf [Kl., 249] ‘Так поклянись мне’

Нога. В народных представлениях славян нога символизирует землю,


нижний мир и связана с архетипом «ноги – принадлежность дьявола»,
поэтому большинство устойчивых выражений с данным соматизмом имеют
негативную коннотацию (унести ноги (уйти от опасности), в ногах правды
нет /приглашение сесть/) [Маслова 2001: 136-137].
Концепт «нога» в фольклорной картине мира занимает заметное место,
что обусловлено рядом функций данного соматизма, среди которых и опора,
и балансир, и рессорные свойства. И нужны они нам для передвижения тела
[Этинген 1997: 114].
В русском песенном фольклоре концепт «нога» вербализуется
лексемами нога (63), колено (19); в немецкой народной традиции – Fuss ‘нога
(ступня)’ (21), Bein ‘нога’ (8), Knie ‘колено’ (3), Kindesbeine ‘детские ноги
(детство)’ (1); в английском народном творчестве – лексемами knee ‘колено’
(58), foot ‘нога (ступня)’ (45), leg ‘нога’ (16), heel ‘пятка’ (5), toe ‘палец на
ноге’ (4), lap ‘колено (когда человек сидит)’ (2), shin ‘голень’ (2).
Фиксируемые в немецком и английском песенном фольклоре лексемы
Bein и leg ‘нога’ по семантике и функции употребляются в значении ‘опора’,
тогда как Fuss и foot ‘нога (ступня)’ в народных представлениях
преимущественно ассоциируются с передвижением. В русских лирических
песнях существительное нога, судя по синтагматическим связям, по
семантике ближе к лексемам foot и Fuss.
Соматизм в доброй половине словоупотреблений выступает в
диминутивных формах ноженька и ножка:
Приходила ко мне тайная подружка, Правой ноженькой затопала,
Золото резно колечко украла; Левой рученькой притрепала (Соб.
За Дунай речку закопала, 2, № 278)
В немецкой фольклорной традиции было зафиксировано только одно
прилагательное с уменьшительно-ласкательной лексемой Füsslein ‘ножка’ -
zart ‘нежный’.
Атрибутивный ряд к соматизму включает несколько определений,
среди которых доминирует постоянный эпитет резвые. Резвые ноги, прежде
всего, характеризуют молодого жизнерадостного человека в расцвете сил
[Мазалова 2001: 40]: Резвы ножки заплясали, ой заплясали (Соб-2, № 376).
Органично наличие «ориентирующего» определения правый:
Пала я мамоньке в правую ножку
И в правую ручку (Соб. 3, № 45)

97
Из послания ап. Павла к Римлянам, из гимнографии и из произведений
отцов церкви в оригинальных произведения древнерусских книжников
вошло эпитетосочетание «прекрасные ноги». В словах апостола Павла об
апостолах – проповедниках благовествования: «Как прекрасны ноги
благовествующих мир, благовествующих благое!» – красота ног понимается
в духовном, а не в вещественном смысле: «прекрасные ноги» – это
праведные души апостолов. Считается, что русский перевод
соответствующего древнегреческогоу слова – ‘прекрасные’ удачнее, чем
перевод английский – beautiful, в котором утрачивается сема ‘хороший’
[Щёголева 2004].
А вот как характеризуются ноги в немецких и английских песнях.
Bein link ‘левая’ 2
Fuss zart ‘нежная’ 1
leg active ‘активная’ 1, bandy ‘кривая’ 1, own ‘собственная’ 1
foot lily-white ‘лилейно-белая’ 2, pretty little ‘хорошенькая маленькая’
4, tender ‘нежная’ 1

Нога обнаруживает устойчивую парность с соматизмом рука.


Прищипало ноженьки, до ключика идучи,
И прищипало рученьки свежу воду черпати…(Соб. 3, № 13)

Колено. Если основным значением соматизма нога является – «вид


необходимой опоры», тогда колени, как часть ног, противопоставлены им,
так как в составе некоторых идиом приобретают квазисимвольное значение
«вид недопустимой опоры» (встать на колени – «выразить свою покорность»)
[Маслова 2001: 69-70]. Колено – одновременно означает часть тела,
коленный сустав, место сгиба ноги, а также чье-то потомство, поколение,
род, племя [Мазалова 2001: 41].
Концепт «колено» вербализован во всех трёх фольклорных традициях:
колено, Knie ‘колено, knee ‘колено’.
Академический словарь русского языка у соматизма колено фиксирует
два значения: (1) ‘Часть ноги, в которой находится сустав, соединяющий
бедро и голень, место сгиба ноги’ и (2) ‘Ноги от этого сустава до таза’ [МАС:
2: 72].
В немецких песнях Knie встретилось всего в трёх словоупотреблениях.
Английская лексема knee является самой частотной из лексем,
номинирующих концепт “колено”. Эпизодично оно сопровождается
определениями: bended ‘согнутый’, в единичном словоупотреблении – lily-
white ‘лилейно-белый’.
В английских песенных текстах актуальна именная конструкция
принадлежности: angel’s knee ‘колени ангела’, Betsy’s knee ‘колени Бетси’,
Mary’s knee ‘колени Мэри’, mother Mary’s knee ‘колени матери Марии’.
Преклонение колен всегда символизировало покорность,
поверженность, даже неполноценность, при-земленность [Этинген 1997:
108]. В английских песенных текстах активизирована соответствующая
98
группа глаголов: <to be> down on knees ‘стоять на’, to beg on knees ‘просить,
стоя на коленях’, to bow knees ‘сгибать’, to bow down to knees ‘поклониться
низко в колени’, <to fall> down on knees ‘упасть на колени’, to pray on knees
‘молиться на коленях’.
Колени в народных песенных текстах англичан и русских являются
местом расположения: to take on ‘взять на’, to sit on ‘сидеть на’, to dance
upon/on ‘танцевать на (ребенок)’, to dandle on ‘качать на’, to nurse on
‘нянчить (ребенка) на’, to place across ‘разместить на’, to put on ‘положить
на’.
В народных представлениях колени нередко являются точкой
разделения низа и верха: to be down knee ‘быть ниже колена’, to come trickling
down knee ‘капать вниз с колена (кровь)’, to fly above knee ‘летать выше
колена’, to tie above ‘привязать выше’.
А колода-то под полом,
По колени в землю втоптаная (Кир., № 1384)
Колени используются также в описании межличностных отношений
персонажей: to tickle ‘щекотать’, stossen an das Knie ‘толкать в колено’.
В английских песенных текстах была выявлена лексема heel ‘пятка’ (5
с/у). Пята – крайняя часть стопы, дистальная точка человеческого тела, через
которую она соприкасается с землей. Через пятку осуществляется контакт
человеческого тела и окружающего мира [Мазалова 2001: 43]. Пятка –
уязвимое место, связанное с представлениями о смерти [Там же: 45]. Отсюда:
to catch by ‘хватать за’, to hit ‘ударять’. Отмечен также фразеологизм с
компонентом heel: to take to one’s heels ‘удирать’.
В английском песенном фольклоре упоминался toe (4 с/у) ‘палец на
ноге’ с глаголами: to put on ‘класть на’, to touch ‘дотронуться’.

Сердце. Тема «сердца» выступает как неотъемлемая часть


общечеловеческой культуры. Сердце является своеобразным органом,
который участвует во всех жизненных проявлениях человека с самого
рождения до последнего вздоха. Сердце, образно выражаясь, — «всюду».
Еще в папирусе Аменхотепа, полторы тысячи лет до нашей эры, указано,
что если врач приложит палец к шее, голове, кистям, предплечьям, ногам,
то везде найдет сердце, ибо оно не только указывает путь к каждому
органу, но и звучит в нем [Этинген 1997: 202].
Сердцу как анатомическому объекту издревле поклонялись, его
воспевали и проклинали, приносили в жертву. Так, в древней Мексике в
период войн в честь бога войны Кецалькоатля ацтеки-жрецы убивали
пленных рабов. Каждую очередную жертву жрецы возлагали на жертвенный
камень, каменным ножом рассекали грудь, вырывали сердце и кидали его в
глиняные чаны, а одно из них по ритуалу съедалось жрецами. У финикийцев
и жителей Карфагена кровавые мистерии посвящались богине луны,
плодородия и любви Танит. В честь ее у пленных мужчин вырывали сердца
[Руднев 1989: 16-17].

99
В христианской мистике сердце есть центр не только сознания, но и
бессознательного, не только души, но и духа, не только духа, но и тела, не
только умопостигаемого, но и непостижимого; одним словом, оно есть
абсолютный центр [Гаврюшин 1990: 68].
Сердце трактуется Далем как «грудное чрево», «нутро» и даже
«нутровая середина».
Сравним репрезентацию данного концепта в традиционном
фольклорном сознании русского, немецкого и английского этносов.
«Сердце» входит в число ста наиболее частотных слов различных
сводов русских народных лирических песен. В немецких и английских
песенных текстах лексемы Herz (201) и heart (251) ‘сердце’ являются тоже
самыми частотными.
В русском и немецком песенном творчестве в ряде случаев
употреблялись диминутивные варианты: сердечко, сердечушко, сердеченько,
сердечико, Herzchen ‘сердечко’, Herzelein ‘сердечко’.
С парнем девица целуется,
Горяченько обнимается,
Ко сердечку прижимается (Соб. 2, № 52)
Постоянным песенным эпитетом к существительному сердце является
прилагательное ретивое – ‘пылкое, горячее’ [МАС: III: 710]. Данная
характеристика свойственна и для других фольклорных жанров: былина
[Бобунова 1999: 27], сказка [Мильдон 2001: 136], заговоры [Хроленко,
Петренко 2002: 44-46].
Твое личико разгарчивое,
Ретиво сердце доносливое (Соб. 2, № 116)
Сердце – ключевое слово в словосочетаниях, выражающих
«человеческие сущностные силы», нравственные качества – варварский, злой,
tapfer ‘смелый’, valiant ‘храбрый’, bang ‘робкий’, froh ‘веселый’, fröhlich
‘радостный’, treu ‘верный’, false ‘лживый’, very (very) ‘настоящий’.
В Англии у отважных людей hearts of oak ‘сердца из дуба’.
Чаще всего сердце выступает выразителем различных эмоций, причем
отрицательные явно преобладают. Самый частотный глагол – надорваться –
выражает крайнюю степень проявления горестных чувств. Другие
субъектные глаголы: зазнобляться, занывать, изныть, ныть, тужить,
унывать, позябнуть, поизныть, растосковаться, сокрушаться, страдать,
щемить, empfinden ‘чувствовать’, sich kränken ‘обижаться’, in Kummer liegen
‘печалиться’, spüren ‘чувствовать’, to be in lesson of sorrow and woe
‘испытывать горе и скорбь’ – дают яркое представление о песенной функции
анализируемого соматизма – синекдохи.
Надорвется сердце, слезно плакавши, Все тебя, мой милый,
Слезно плакавши, да рыдаючи, вспоминаючи! (Соб. 3,
№ 355)
Es schläft mein Herzchen fein [Kl., 710] ‘Спит моё сердечко чутко’
Одним из показательных качеств человека можно назвать его
поведение. Именно по поведению судят о характере человека, о его
100
склонностях и возможностях. Среди основных отличительных черт его
поведения выступают самостоятельность, независимость действий от кого-
либо, или это качество можно назвать свободой действий. Такое свойство
приписывается сердцу: оно способно: (не) воротиться, (не) стерпеть, in die
ferne ziehen ‘тянуть в даль’, in grossen Trauen stehen ‘доверять’, trauen
‘верить’, auf ewig verlassen ‘покидать навсегда’, erwachen ‘просыпаться’,
lassen ‘оставлять’, schlafen ‘спать’, im Kampf vereint sein ‘быть объединенным
в борьбе’, to be fit + инф. ‘быть способно, готово’, to be with ‘быть с кем-то’,
to go along ‘уходить’, to prove ‘доказывать’, to rue ‘раскаиться’, to take (no)
rest ‘отдыхать (не отдыхать)’, to wander ‘скитаться’.
В песенных текстах сердце приобретает семантическую
характеристику одушевленности, другими словами, олицетворяется. Одной
из антропоморфных способностей сердца является способность издавать
звуки, обладание голосом: erklingen ‘зазвучать’, <sein> wie ‘ne Lerche
‘<быть> как жаворонок’, singen und jauchzen ‘петь и ликовать’, to be full of
melody ‘полно музыки’, to cry ‘кричать’, to make for to sing ‘заставлять петь’.

Da singet und jauchzet das Herz [Kl., 63] ‘Тут сердце ликует и поет’

Сердце олицетворяет самого человека, вследствие чего управляется


следующими глаголами: treiben ‘гнать’, vermissen ‘скучать’, to betray
‘предать’, to cause to sin ‘заставить грешить’, to cause to wander ‘заставить
блуждать (заблудиться)’, to charm ‘очаровать’, to court away ‘соблазнять’, to
have sweet heart ‘иметь любимую’, to rove for ‘скитаться из-за’.
Сердце является местом возникновения желаний: <не быть>
желанной в сердце, <быть> приветливым к сердцу, <быть>
(рас)приятливым к сердцу, в(о)злюбить сердцем, (не) давать <назло>
сердцу, (не) давать <назолу> сердцу, erwecken ‘будить’, grüssen in
‘приветствовать в’, lieben in ‘любить в’, von Herzen lieben ‘любить всем
сердцем’.
Сердце ассоциируется с сокровищем, драгоценностью: recht von
Diamant sein ‘быть cловно из бриллианта’, ewig bei j-m bleiben ‘вечно
оставаться у кого-л.’, sein allzeit dein ‘всегда быть твоим’, sein men eigen
‘быть моим’, to be mine ‘быть моим’, to steal (away) ‘украсть’, bestellt sein
‘быть предназначенным’, behalten ‘сохранять’, bewahren ‘сохранять’, bieten
‘предлагать’, bringen ‘приносить’, <geben> ‘<давать>’, kehren ‘возвращать’,
Herz zum Pfand nehmen ‘брать сердце в заклад’, rauben ‘похищать’, to steal
‘красть’, schenken ‘дарить’, schützen ‘защищать’, verlangen ‘требовать’, to
gain ‘добиться, завоевать’, to have (got) ‘владеть, иметь’, to win ‘завоевать’.
Сердце в народных представлениях является очень чувствительным,
хрупким органом и может пострадать не только от физических, но и от
вербальных, эмоциональных воздействий: auftrennen tun ‘раскалывать(ся)’,
entzweibrechen ‘расколоть(ся)’, brechen ‘разбивать(ся)’, to break
‘разбивать(ся)’, to burst ‘разорвать(ся)’.

101
Представляемый орган внутреннего восприятия во многом наделяется
свойствами реального органа кровообращения. Каждый носитель языка
безошибочно указывает на грудь как место расположения сердца. Точная
локализация сердца обусловливает и понятие о компактности этого органа –
сердце располагается в левой стороне груди: liegen ‘лежать’, to lie ‘лежать’;
держать у сердца, лежать на сердце, отложить от сердца,
прижать/прижимать к(о) сердцу, прижиматься ко сердцу, спать у сердца,
укатиться на сердечко, уснуться (не) у сердца, drücken an ‘прижимать к’, ans
Herz legen ‘класть на сердце’, to press to ‘прижать к’.
Традиция русской культуры основывает понятие честности и
искренности (важные и значимые культуремы для русского народа) с
обрядовым действием клятвы и соответствующего жеста (прижимания руки
к левой стороне груди), указывающего на сердце [Пименова 1999: 147]:
жать <руки> ко сердцу, поджать <руки> к сердцу.
Праву ручку со колечком
Крепко к сердцу прижимал (Соб. 2, № 285)
Сердце, символизируя моральные, нравственные качества, передает
истинные чувства человека: aus Herzens Grund ‘от всего сердца’, mit Herzen
danken ‘сердечно благодарить’, aus dem Herzen rinnen ‘струиться из сердца’,
mit Herz sagen ‘сказать от сердца’, to wish to heart ‘желать от сердца’, aus dem
Herz gehen ‘идти от сердца’; является органом мышления: вложить (мысли) в
сердце, to fill with hear ‘наполнить слухами’.
Что ты, парень, такой бравый, Вложил мысли в мое сердце
Вдруг за ласковый такой, И залил тоску-печаль (Соб. 3,
№ 328)
Желая доказать свою искренность персонаж просит: смотреть сердце,
посмотреть сердце.
Кто бы посмотрел ретивое сердце? (Соб. 3, № 8)
В немецком песенном фольклоре сердце можно: sehen ‘видеть’. Здесь
подразумевается некий разумный, интеллектуальный смысл, ведь глаза
людей видят не зрачками, которые смотрят, а сознанием, управляющим
зрачками [Фрейденберг 1978: 27].
Ich habe dir zehnmal ins Herzchen ‘Я смотрел десять раз в твоё
gesehen [Kl., 309] сердечко’
Согласно исследованию, проведенному С.Е. Никитиной, сердце –
‘вместилище души’. Слова сердце и душа могут быть синонимичны в узких
контекстах [Никитина 1993: 125]: for heart and manfully ‘для души и
храбрости’, to be sorry to our very heart ‘быть огорченным до глубины души’,
von Herzen froh sein ‘радоваться от души’, to believe in ‘верить в’, to love in
heart ‘любить в душе’, to sigh in ‘вздыхать в’, to wish in ‘желать в’.
Спать у молодца на коленях,
У души, у сердца под гусельцами (Соб. 2, № 27)
В фольклорной традиции трех этносов «сердце» используется часто в
эмоционально-оценочном значении при обращении или в качестве
приложения для названия дорогого, любимого человека. Обращение
102
необходимо, «чтобы побудить слушателя слушать, обратить его внимание на
речь говорящего» [Пешковский 1956: 407].
Отчего ты, сердце, страдаешь? (Соб. 2, 85, 1)
Колотили, сердце мой (Кир., 1217)
Полно, сердце, сокрушаться (Кир., 1273)
Полно, сердце, тебе биться (Кир., 1366)
Willst mich verlassen, liebes Herz, ‘Хочешь меня покинуть,
auf ewig? [Kl., 468] любимый, навсегда?’
Auf, bei den frohen Stunden, mein ‘В веселые часы, сердце моё,
Herz ermuntre dich! [Kl., 99] взбодрись!’
Mein Herz, bleib frei und munter! ‘Моё сердце, оставайся
[Kl., 165] свободным и бодрым!’
My heart I’ll ell[yield] my ring to ‘Милая, я хочу сохранить мое
save [Sh. II, 220] кольцо’
O my heart, she did cry [Sh. II, ‘О, мой милый, закричала она’
219]
Огромное количество образов, знаков, языковых штампов и
общеязыковых фразеологизмов с лексемой сердце составляют весьма
значительный пласт нашего интеллектуального обихода. Имеет место и
олицетворение – ассоциативное перенесение внешних признаков и
внутренних характеристик человека на предметы, явления, животный и
растительный мир, приписывание им антропоморфных свойств
[Константинова 1997: 12].
В фольклорной лирике сердце редко употребляется в чисто
соматическом значении ‘центральный орган кровообращения’, гораздо чаще
является своеобразной эмблемой любви, испытывает положительные
(радость, веселье, ликование) и отрицательные (печаль, страдание, тоска)
эмоции. В русской народно-песенной традиции негативные переживания
доминируют, тогда как в немецкой и английской лирике персонажи
подвержены разнообразным эмоциям в равной степени.
Итак, рассмотрение телесных практик, отражённых в народно-
песенных текстах трёх этносов позволяет сделать вывод, что эти практики
могут служить в качестве этнических идентификаторов, хотя и не в той мере,
как, скажем, словесный портрет, восприятие цвета или символика мира птиц.
Сходств гораздо больше, чем различий. Это можно объяснить единством
телесной природы человека, сходством физиологических возможностей и
процессов, общностью базовых эмоций, выделенных Ч. Дарвином, сходством
элементов параязыка. Однако отличия есть. Прежде всего в количественной
асимметрии: русская фольклорная традиция гораздо чаще обращает
внимание на тело, а потому и больше в нём различает. «Дано мне тело…» —
это констатация не только выдающегося поэта, но и ощущение всего этноса.
Тело в русской традиции, во-первых, носитель эмоций, во-вторых, повод для
эмоций над мёртвым телом.
Русская традиция, в отличие от немецкой или английской, обращается
к концепту «живот», расширяет значение соответствующей лексемы за счёт
103
обозначений понятий «жизнь», «эмоциональный опыт», «любовь /
любимый». У русских спина ассоциируется с наказанием, у немцев – с
тяжёлым трудом, у англичан – с поклажей.
Меньше всего этнических различий в содержании фольклорных
концептов «рука» и «сердце». Нивелирующие тенденции объясняются
антропогенезом («рука породила человека») и спецификой христианского
мировидения, в котором рука и сердце играют ключевую роль.
Этническое своеобразие реализации концептов ярче всего проступает в
синтагматике, прежде всего на уровне атрибуции: ряды эпитетов в разных
традициях существенно различаются. Русские атрибутивные ряды стремятся
к предельной редукции, к замене ряда единственным постоянным эпитетом,
что объясняется тенденцией символизации и семиотизации русского
концепта в рамках устно-поэтического творчества.

104
УСТОЙЧИВОСТЬ ИДЕНТИФИЦИРУЮЩИХ
ЭТНОКУЛЬТУРНЫХ ХАРАКТЕРИСТИК

Выводы, сделанные на материале четырёх концептосфер,


подтверждаются анализом других фрагментов фольклорно-языковой
картины мира. Так, в кандидатской диссертации А.М. Бобунова была
предпринята попытка на материале двух кластеров «небо» и «одежда»
обнаружить «культурные смыслы» и в названиях существующей объективно,
независимо от нашего сознания, природы, и в наименованиях, называющих
созданные человеком материальные объекты [Бобунов 2012].
Небо. Русские и англичане живут под одним и тем же небом. В их
языках и фольклорных текстах наличествуют соотносительные
наименования небесных светил и воздушных явлений. Основу словников
составляют существительные (звезда, месяц, дождь; air ‘воздух’, sky ‘небо’,
star ‘звезда’ и др.), среди которых выделяются сложные наименования
(daybreak ‘рассвет’, moonlight ‘лунный свет’). Глаголов и прилагательных
значительно меньше (заиндеветь, растуманиться; вьюжистый, громовой,
морозный; to rain ‘лить дождем’, to snow ‘сыпать снегом’; dewy ‘росистый’,
cloudy ‘облачный’, sunny ‘солнечный’).
В обеих народно-песенных традициях примерно одинаковое
количество соответствующих языковых единиц: 41 — в русской традиции и
43 — в английской. Однако суммарное количество словоупотреблений в
английской лирике в полтора раза выше, чем в русской. В группе
высокочастотных слов совпали лишь две лексемы: sun – солнце и wind –
ветер. Весьма значимым для русской традиции является понятие «заря»,
также важны наименования осадков (дождь и снег). В английской народной
поэзии особое место занимают существительные dew ‘роса’, air ‘воздух’ и
прилагательное foggy ‘туманный’.
Хотя концептосферы «небо» в русской и английской песенной
традиции имеют общие черты, наблюдаются количественные и качественные
отличия. Например, концепты «иней» и «метель» вербализированы только в
русском фольклоре. Отмечается своеобразие концептуализации (например,
заря, зорюшка, заря-бела-день, заря-бела-свет, зорюшка-заря – в русской
народной лирике и dawn, daybreak, daylight, break of day – в английской).
Лексема dew ‘роса’ зафиксирована 62 раза, а роса – 4; аir – 21 раз, а воздух –
1.
«Небесные» наименования у англичан используются в качестве объекта
сравнения (her hair hung over her shoulders just like two threads of dew ‘её
волосы свисали с плеч, как две нити росы’; young men’ll change like the wind
‘молодые люди изменятся, как ветер’; her eyes like stars did shine ‘её глаза
сияли, как звезды’) или в функции обращения – в русском (свети, месяц;
пеки, солнышко; не бушуй, ветер). В русских песенных текстах «небесные»
наименования функционируют в качестве обращений (свети, месяц; пеки,
солнышка; не бушуй, ветер). Существительное солнце в русском фольклоре
имеет постоянный эпитет красное, не характерный для английской лирики.
105
Так что конкретный кросскультурный анализ фольклорных текстов
подтверждает высказанную ранее мысль о том, что «небо всегда служило
людям грандиозным экраном с зеркальным отливом: из рассказов о нём
древними, да и не слишком древними, культурами мы больше узнали о них
самих, чем о звёздах. Каждая культура имеет такое небо, какого
заслуживает.… Небо, каким мы его видим, – вооружённым или
невооружённым глазом – это всегда разумное небо культуры.» [Шевченко
2004: 66].
Уместно отметить, что небо своеобразно не только в картинах мира
разных этносов, но и в индивидуальных картинах мира отдельных творцов
культуры. Андрей Белый убедительно показал, что небо в творчестве трёх
русских поэтов, Пушкина, Баратынского и Тютчева, живших в одно и то же
время в одной и той же стране, — это три разные картины неба [Белый 1983].
У поэта и его переводчика картины неба могут оказаться разными. Возьмём
для примера «The Song of Hiawatha» | «Песнь о Гайавате» Г. Лонгфелло и
его бунинский перевод, единодушно признаваемый вершиной
переводческого искусства. Ограничимся кластером «Небо», объединяющим
концепты объектов и явлений, известных всем людям Земли без
исключения (небо, солнце, луна, звезды, восход, закат и т. д.).
Сразу же отметим количественное несовпадение кластеров под-
линника и перевода. У Лонгфелло «небо» представлено двадцатью
лексемами, у Бунина их 34. Отличие обусловлено как словарным составом
языка (луна и месяц в русском и только moon в английском), так и
своеобразием русской языковой картины мира. По-разному в текстах
представлено само небо. У Лонгфелло присутствует название этого
феномена — sky (30. Здесь и далее цифры в скобках обозначает количество
словоупотреблений во всем тексте), heavens (40) и единично устаревшее ether (1).
У Бунина к именам небеса (15) и небо (53) прибавляются номинации в
форме словосочетаний типа бездна неба (1), глубь небес (1), простор небес
(1), свод неба (2), свод небес (1), свод небесный (1). Эти «параметрические»
номинаты заставляют думать, что в русской картине мира небо — это не
просто некое пространство над землей, а космос, глубокий, бездонный,
просторный, устройством своим — свод — похожий на храм.
По-разному определяется прилагательными небо в подлиннике и
переводе. У Лонгфелло небо — широкое, безоблачное, расколотое, вос-
точное, западное, у Бунина — красное, синее, темное, оно сияет голубой
бездной.
Концепт «солнце» в переводе упоминается чаше, чем в оригинале (51
против 28). Лексемы sun | солнце только дважды определены одинаково —
великое и ночное. Солнце у Лонгфелло теплое, горячее, красное, для
Бунина оно яркое, светлое, гаснущее, вешнее. В переводе солнце согревает,
пригревает, светит жарко, а в подлиннике мы встретим только to warm.
Практически во всех случаях, когда Лонгфелло употребляет слово
morning 'утро', в переводе находим лексему рассвет. Даже выражение all
night Бунин переводит как до рассвета. Пять раз встретилось в переводе
106
слово зарево, хотя в оригинале соответствующего ему слова glow нет
вовсе.
Одежда. Известно, что одежда — наиболее семиотизированная
подсистема предметного кода культуры, наделенная широким кругом
значений и функций. Это один из главных знаков (наряду с речью, именем,
нательным крестом) культурного статуса человека, его выделенности из мира
природы. По этой причине этнографов и культурологов, диалектологов и
этнолингвистов интересует многообразие предметов одежды, их половая,
возрастная, социальная, региональная и этническая обусловленность.
А.М. Бобунов выявил, как соотносительные наименования (например,
платье – gown; перчатка – glove; шляпа – hat; одевать – to dress), так и
специфичные для каждого этноса (армяк, лапти, сарафан – в русской
традиции; breast-plate ‘нагрудник’; garter ‘подвязка’; stay-lace ‘шнуровка для
корсета’; stomager ‘суживающийся книзу перед корсажа; украшенный
корсаж’) – в английской). Детальное рассмотрение словников наименований
дало основание для наблюдений. Так, в русских песнях большее внимание
уделяется названиям тканей и материалов для одежды. Таких лексем в
русских текстах в пять раз больше, чем в английских. Это атласная шаль,
драповое пальто, миткалевая рубаха, нанковый халат, шелковый чулок. В
русских песенных текстах отмечается происхождение одежды или материала
(аглицкий платок, бухарская шаль, итальянский платок, немецкий бархат,
шведская опояска). В английской лирике чаще отмечается принадлежность
одежды (soldier’s coat ‘солдатский мундир’, tinker’s clothes ‘одежда
лудильщика’ и man’s clothes ‘мужская одежда’). Большим разнообразием
отличаются русские глаголы, называющие действия, связанные с ношением
одежды, что обусловлено использованием в русском тексте однокоренных
слов для называния того или иного действия (носить, нашивать, износить;
наряжать, наряжаться, обрядиться, снарядиться) и употреблением
синонимов (надевать, накидать; раздевать, снимать, скидывать,
сбрасывать), что, как оказалось, не характерно для английских песен.
Замечено, что в английском фольклоре не упоминаются предметы для
завязывания одежды по талии, в то время как в русской песенной традиции
это значимый элемент колстюма персонажа, о чём свидетельствует
следующий перечень лексем: пояс, кушак, опояска; запоясать, опоясаться,
отпоясать, распоясывать. По данным этнолингвистического словаря, в
русской культуре пояс — очень важный элемент одежды. У русских, как и у
всех славян, пояс рассматривался как знак принадлежности к миру людей.
Пояс – символ «одетости», без него, как и без креста (для женщины – и без
платка), человек выключался из социальной и культурной сферы. Находиться
в обществе без пояса у русских считалось грешно и неприлично: Покидавши
добрый молодец, В глаза насмеялся: Что при всем-то ли мире, при всем при
народе, При всем при народе, Что снимал-то ли, снимал со девушки шалевый
платочек, Шалевый платочек, Во вторых-то ли снимал со девушки шелков
поясочек, Шелков поясочек (Соб. 5, № 596).

107
Любопытен вывод исследователя о том, что в английском фольклоре
наименования одежды и тканей реже сочетаются с глаголами с семантикой
дарения, в то время как в русской лирике перечень таких сочетаний
разнообразен (дарить перчатки; дарить обновкой, ленточкой, платком;
подарить шаль, юбку; даровать бархату, опояску, пожаловать платком;
сулить кушак, перчатки, сапоги, плису на тулуп). Более прагматичные
англичане высказывают лишь намерения о подарке в обмен на определенные
действия со стороны девушки (I'll buy you fine beaver and fine silken gowns, I'll
buy you fine petticoats flounced down to the ground, If you will prove loyal and
constant to me, And forsake your own true love and get married to me ‘Я куплю
тебе отличного бобра <бобровую шапку> и прекрасные шелковые платья, я
куплю тебе отличные юбки с оборкой до земли, если ты будешь мне верной,
и покинешь свою настоящую любовь, и выйдешь за меня замуж’).
Флора. Царство растительности для человека, начинающего познавать
себя и окружающий мир, было своеобразным зеркалом. Мифология
беспрестанно черпала свои сюжеты и образы из мира деревьев, цветов и
трав. Это убедительно показал Д.К.Зеленин в своей обобщающей работе
«Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов» [Зеленин
1937]. В западноевропейском и восточном народном творчестве отсутствует
ракитовый куст — символ одиночества в русском эпосе и лирике. В
украинском фольклоре наиболее популярны в качестве символов такие
частотные фитонимы, как барвинок 'многолетняя трава, цветущая весной
крупными синими цветами, листья которой сохраняют зелёный цвет даже
под снегом', рута 'травянистое растение, отличающееся приятным стойким
запахом', базилик 'растение с сильным пряным запахом', цветок
папоротника и др.
Для японцев листья папоротника означают пожелание многих удач в
наступающем году, листья мандарина — пожелание, чтобы речь
говорящего была насыщена остротами и каламбурами, вечнозелёные листья
сосны — долголетие, бамбук — пожелание стойкости и силы, омар с
панцирем на спине — чтобы старость была защищена от невзгод [Тер-
Ованесян 1968: 189].
В латышском фольклоре smilga 'полевица, метлица, тонкий длинный
стебель, пушистая метелочка, шелковистая на ощупь, играющая на солнце,
если она усеяна росинками' является олицетворением девической
стройности, лёгкости, грациозности [Абызов 1984: 285].
С полным основанием полагаем, что фитонимы в языке русской и
английской лирической песни, обладают особыми коннотациями, отбором
лексем, их частотностью, сочетаемостью, семантикой и поэтическим
функционированием, характеризуются определенным сходством и
различием.
Сопоставим несколько опорных слов-фитонимов из собрания
курских [Халанский 1904] и английских [Sharp 1974] песен. Лексико-
тематическая группа «растительный мир» в лирических песнях из

108
собрания С. Шарпа включает в себя 41 лексему, из собрания
М.Г. Халанского — 54.
Мы выделяем следующие группы и подгруппы названий растений: (1)
собственно фитонимы; (2) партитивы (существительные, обозначающие части
растений); (3) обобщенные, родовые наименования типа дерево или tree;
(4) лексемы, обозначающие (а) виды цветов; (6) овощей; (в) фруктов и
фруктовых деревьев. При этом мы не разграничиваем случаи, когда одно и
то же существительное обозначает и растение, и его плод или цветок на
том основании, что в языке фольклора нередко трудно определить, в
каком из этих значений употреблено это слово (например, вишенье, слива,
груша и т.д.).
Собственно фитонимы: береза (24), верба (2), дуб (11), ель (2), ива
(2), калина (47), камыш (2), кипарис (1), ковыль (12), крапива (13), липа (3),
лопух (2), люб-трава (2), мурава (36), мята (9), орех (5), осина (5), полынь
(11), просо (1), пшеница (9), ракита (2), рожь (10), рябина (23), сосна
(33), табак (1), хмель (13), яблоня (15);
briar/brier 'шиповник' (9), chestnut 'каштан' (1), ivy 'плющ' (2), laurel
'лавр' (2), lime 'липа' (1), moss 'мох' (2), myrtle 'мирт' (2), mulberry
'шелковица, тутовое дерево' (1), oak 'дуб' (5), reed 'камыш' (2), seeweed
'морская водоросль' (1), sycamore 'платан' (2), willow 'ива' (2).
Фитонимы-партитивы: ветка (29), колос (3), корень (11), лист (23),
метёлка (2), отросток (3), початок (3);
bloom 'цветущая часть растений' (24), blossom 'цветение
плодовых деревьев' (3), leaf 'лист' (23), seed 'семя, зерно' (10), thorn 'шип,
колючка' (7).
Фитонимы — родовые наименования : дерево (7), куст (20), рассада
(2), растение (1), трава (66), цветок (36);
berry 'ягода' (2), bush 'куст' (29), corn 'хлеба, зерно' (8), crop 'хлеб
на корню' (3), flower 'цветок' (59), grass 'трава' (23), herb 'трава' (2),
shrub 'куст, кустарник' (1), tree 'дерево' (79).
Лексемы, обозначающие (а) цветы : василёк (7), мак (3), роза (2);
cowslip 'калужница болотная' (3), daisy 'маргаритка' (3), lily 'лилия'
(14), marigold 'ноготки' (1), primrose 'примула' (5), rosebud 'бутон розы' (9),
rosemary 'розмарин' (2);
(b) овощи: горох (2), капуста (1), лук (2), чеснок (3);
parsley 'петрушка' (2), pepper-corn 'зернышко перца' (1);
(c) фрукты: виноград (23), вишня (3), груша (7),
клубника (1), малина (18), смородина (5), яблоко (16);
apple 'яблоко' (6), cherry 'вишня (ягода)' (18), pear 'груша' (1), plum
'слива' (2), zifig 'инжир' (3).
Анализ списка фитонимов в составе русской и английской
фольклорной лексики говорит о его достаточной обширности (54 и 41 лексема
соответственно) и о высокой частотности некоторых единиц этого списка
(калина, сосна, береза, рябина, трава, цветок, куст; bush, grass ), и об
очевидном несовпадении частотных лексем в обоих языках. Например,
109
лексема трава в русском фольклоре — самый частотный фитоним, а
английский эквивалент grass относится к числу среднечастотных.
Сравним, как представлены концепты «цветок», «куст» и. «дерево» в
народных песнях русских и англичан.
Любопытно отметить несовпадение систем определений к
существительному flower / цвет(ок). Английское мировидение отмечает
аромат цветов и предпочитает эпитеты общей положительной оценки —
'хороший, прекрасный, красивейший, прелестный, превосходный' и почти
не замечает окраски цветов ('белый, красный, синий' — единичны). Цветы
в русском мировидении характеризуются прежде всего со стороны
цветовых ощущений — алый, лазоревый, голубой и т. д. Специальные
оценочные прилагательные отсутствуют. Дело в том, что в русской
традиционной культуре цвет не просто цветовая волна, но и оценка —
«умозрение в красках» (Е. Н. Трубецкой). Русская ментальность не
разграничивала и не противопоставляла этическое и эстетическое, а
потому у цвета в русской культуре присутствует второе значение —
«моральное, душевное», что подтверждают и на материалы. Об оценочном
компоненте в структуре прилагательных белый, алый, лазоревый уже сказано
немало. Обобщающие материалы см. в книге: [Хролснко 1992]. Отметим
наличие характерных русских глаголов белеться, голубеться, алеться.
Куст в английской народной лирике — зеленый, колючий, цветущий,
ассоциирующийся с шиповником, недаром же сам частотный английский
фитоним briar/brier. Русский же куст почти всегда имеет видовой
определитель (калиновый, малиновый, кленовый, лавровый, смородинный).
Любопытно отметить, что в русских эпических текстах (былинах) куст
всегда только ракитовый.
Дерево в английском фольклоре — любимый лирический топос.
Фитоним tree более чем в десять раз встречается чаще, чем русский
фитоним дерево. По своей художественной функции английское дерево ближе
к русскому кусту — излюбленному русскому лирическому топосу.
Характерно, что системы эпитетов к tree и куст структурно близки.
Итак, системное сравнение всего трёх концептов («цветок», «куст»,
и «дерево») выявляет существенные различия в характере их лексемной
реализации — частотности, дистрибуции, функции и, следовательно, в
семантической структуре, что необходимо учитывать при переводе народно-
поэтических текстов или устно-поэтических лексем в структуре литературных
произведений.
Золото. В лексиконе русской и английской народной песни
наличествуют эквивалентные лексемы золото и gold. Отметим сразу, что
в примерно равных по объёму корпусах текстов английская лексема
используется в семь раз чаще (52 против 8), чем русская, что само по себе
примечательно. Правда, следует добавить, что частотное русское
прилагательное золотой при редком употреблении английского
прилагательного gold (42 против 8) выравнивает диспропорцию.

110
В английской народной песне золото предстаёт в своей вещной
ипостаси. Это то, что добывают, имеют, приносят, дают, любят, не хотят,
отнимают, спасают, ценят. Золото предстаёт как денежное средство: гинеи
золотом, фунты в золоте. Золото — это собственность, а потому оно
принадлежность отца, матери, моё, её, ваше. Золото привлекает своим
блеском и цветом, и определения к слову gold характеризуют прежде всего
эту сторону: bright 'блестящее', glittering 'сверкающее', shining yellow
'сияющее желтым цветом'. Из золота может быть сделан стул, гроб, но чаще
всего это цепи. Прилагательное gold 'золотой' использовано всего восемь раз.
Золотыми в английской лирике видятся часы, кольца, цепочки, шпоры,
замки, камуфляж (переодевания).
В русской лирике существительное золото используется крайне редко.
Анализ песенных контекстов показывает, что во всех случаях в слове
господствует сема 'украшение': золотом шьют, увивают, ореховая клеточка
стоит на золоте, золотом осыпают. Всего две лирические реалии сделаны из
золота. Это шапочка и венок. Явно, что и здесь речь идёт не о драгоценном
металле, а головном украшении.
Поскольку золото в русской лирике — знак особой выделенности и
красоты, то логично, что в песенных текстах гораздо чаще используется
прилагательное золотой. Практически во всех контекстах у этого
прилагательного реализуется переносное значение. Особенно в тех
случаях, когда речь идёт о народно-лирической флоре и фауне:
павушка золотые перышки, олень золотые рога, сокол золотые
опутенки, верба золотая ветка, конский хвост золотая труба, груша-
яблонь кора золотая (все примеры из курских народных песен).
Строго определен круг золотых предметов. Это атрибуты свадебного
обряда — золотой венец и венок, перстень, чара, ключ, подкова,
карета.
Своеобразие этнического менталитета, различие в иерархии ценностей
носителей фольклора двух народов можно видеть на примере даже одного
слова, ибо язык, по удачному замечанию одного исследователя, говорит
умнее и честнее, чем человек, пользующийся этим языком. В русском
существительном золото на первый план выступает сема 'красота', в
английском слове gold наличествует сема 'ценность'.

Подведём итоги. Этнический аспект народно-песенной лексики


видится в наличии национально специфичного угла зрения на целый
фрагмент фольклорной картины мира; в специфике концептуализации,
то есть в наличии/отсутствии тех или иных концептов в аналогичных
фрагментах фольклорной картины мира (отсутствие в русской народной
песне дрозда и жаворонка, в английской песне воробья, галки, иволги,
павы, сокола, щегла, ястреб; также бровей на лице); в степени
частотности упоминания о тех или иных концептах; в своеобразии
концептуализации одного и того же объекта. Даже лицо человека может
концептуализироваться по-разному: возможен единый концепт
111
«борода-усы» ('волосы на лице') или «лицо-щека» (отсюда правое и левое
лицо в наличии специфичных национальных концептов типа лазоревый
(лазоревые цветы); в речевом использовании окказиональных имен,
обозначающих специфические концепты фольклора (например,
белозоревый, белорозовый); в особенностях семантической структуры
фольклорного слова; в символизации концептов и, как следствие,
актуализации в семантической структуре слова соответствующего
элемента (утка в русском фольклоре, символизирующая мистические
силы, фатальную предопределенность в конкретной коннотации
фольклорных лексем (так, green 'зелёный' обнаруживает со-значение
'праздничный, торжественный, нарядный, ожидающий радости,
выделенный из обыденного состояния'); в различии (возможно
контрастном) коннотации имен, реализующих один и тот же концепт. Так,
cuckoo — яркий мажорный образ в мужской и женской ипостаси и
кукушка — знак тревоги и жалости; в характере синтагматических связей
фольклорных лексем. Отсюда этнически своеобразные совокупности так
называемых постоянных эпитетов.

112
ИСТОЧНИКИ МАТЕРИАЛА
Сокращения

Kl — Deutche Lieder. Texte und Melodien Ausgewählt und eingeleitet von


Ernst Klusen. – Frankfurt am Main und Leipzig, 1995.
Sh. – Sharp's Collection of English Folk Songs. London, 1974. Vol. I
Воронеж — Народные песни Воронежской области / Под ред. С.Г. Ла-
зутина. Воронеж, 1974.
Гильф. – Онежские былины, записанные А.Ф. Гильфердингом летом
1871 года: В 3-х т. – Изд. 2-е. – СПб., 1894–1900.
Гуляев — Гуляев С.И. Былины и песни южной Сибири. Новосибирск,
1952.
КД – Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым.
– 2-е изд. М., 1977.
Кир — Песни, собранные П.В. Киреевским. Новая серия. Вып. II. Часть I:
Песни необрядовые. – М., 1917.
Кир. — Песни, собранные П. В. Киреевским: Новая серия. М., 1917. Ч.
1; М., 1929. Ч. 2.
Кир. т. 1 — Собрание народных песен П.В. Киреевского: Записи
Языковых в Симбирской и Оренбургской губерниях / Подготовка текстов
к печати, статья и комментарии А. Д. Соймонова. Л., 1977.
Курск — Курские народные песни / Сост. П. Бульбанюк, П. Лебедев.
Курск, 1962.
Лир. рус. св. — Лирика русской свадьбы. Л., 1973.
Лопатин — Сборник русских народных лирических песен
Н.М. Лопатина и В.П. Прокунина. М, 1889.
Мез. – Песенный фольклор Мезени. Л., 1967.
Мезень — Песенный фольклор Мезени / Изд. подгот. Н.П. Колпакова и
др. Л., 1967.
Новгород — Традиционный фольклор Новгородской области: По записям
1963—1976 гг. Л., 1979.
Пермь — Лирические народные песни / Собрал и составил
И.В. Зырянов. Пермь, 1962.
РФЛ — Русский фольклор в Латвии / Сост. И.Д. Фридрих. Рига, 1972.
Рыбников — Песни, собранные П.Н. Рыбниковым. Т. 1—4. М., 1861 —
1867. Переизд.: 2-е изд. Т. 1—3. М., 1909—1910.
Соб. — Великорусские народные песни: В 7 т. / Изданы
А.И. Соболевским. Спб, 1895—1902.
Хал. — Халанский М.Г. Народные говоры Курской губернии: Заметки и
материалы по диалектологии и народной поэзии Курской губернии. Спб.,
1904.

113
СЛОВАРИ

Duden – Duden 1989 – Das große Wörterbuch der deutschen Sprache in 10


Bänden. Bibliographisches Institut & F. A. Brockhaus AG. Dudenverlag:
Mannheim, Leipzig, Wien, Zürich; 1989.
БАС — Словарь современного русского литературного языка. – М.; Л.:
Изд-во АН СССР, 1948 – 1965. – Тт. 1-17
Даль — Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т.
М.: Русский язык, 1978-1980.
ЛЭС — Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Сов.
энциклопедия, 1990.
МАС — Словарь русского языка: в 4 т. / под ред. А.П. Евгеньевой. – 2-е
изд., испр. и доп. – М.: Русский язык, – 1981–1984
МАС – Словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. А. П. Евгеньевой. – 2-е
изд., испр. и доп. – М.: Рус. яз., 1981–1984. – Т. 1–4.
НИЭ — Новая иллюстрированная энциклопедия: в 20-ти т. – М.: Большая
Российская энциклопедия, 2000 – 2001
Сл.РЯ XI-XVII — Словарь русского языка XI-XVII веков. – М.: Наука,
1975
СРНГ – Словарь русских народных говоров. – М.; Л (СПб), 1965– Вып. 1–
39 (издание не завершено).
Фасмер — Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В
четырёх томах. М.: Прогресс, 1986.
ФСРЯ — Фразеологический словарь русского языка. – М.: Сов.
энциклопедия, 1967
ФЭС 1998 — Философский энциклопедический словарь. – М.: ИН ФРА –
М, 1998.

114
ЛИТЕРАТУРА

Berlin B, Kay P Basic color terms: their universality and evolution. Berkeley,
1969. 1969;
Абызов Ю. Мир дайн и проблемы их перевода // Латышские дайны. Рига,
1984.
Автамонов Я.А. Символика растений в великорусских песнях //
Журнал Министерства народного просвещения. — СПб., 1902, ноябрь.
Апресян Ю. Д. Образ человека по данным языка: попытка системного
описания // Вопросы языкознания.– 1995. – № 1.
Арнхейм, Рудольф. Новые очерки по психологии искусства. М.: Прометей,
1994.
Афанасьева Л.А. Эпитет в частушках // Эпитет в русском народном
творчестве. М.: Изд-во МГУ, 1980. С. 93 – 103.
Бахилина Н.Б. История цветообозначения в русском языке. М.: Наука,
1975.
Белый А. Пушкин, Тютчев и Баратынский в зрительном восприятии
природы // Семиотика. М.: Радуга, 1983. С. 551–556.
Березович Е.Л. Язык и традиционная культура: Этнолингвистические
исследования. М.: Индрик, 2007.
Бобунов А.М. Контрастивный словарь языка русского и английского
песенного фольклора как база кросскультурного исследования: автореф. дис.
… канд. филол. наук. Курск, 2012.
Бобунова М.А. Сердце в русском эпосе // Лингвофольклористика. Вып. I.
Курск, 1999. С. 27–29.
Бобунова М.А. Словарь языка русского фольклора: лексика былинных
текстов. Курск: Изд-во ГУИПП «Курск», 2000. Вып. 1.
Бобунова М.А., Хроленко А.Т. Словарь языка русского фольклора: лексика
былинных текстов. Курск: Изд-во ГУИПП «Курск», 2000. Вып. 1. 112 с.
Бобунова М.А., Хроленко А.Т. Конкорданс русской народной песни. Том
1. Песни Курской губернии. Курск: Изд-во КГУ, 2007.
Бобунова М.А., Хроленко А.Т. Конкорданс русской народной песни. Том
2. Песни Архангельской губернии. Курск: Изд-во КГУ, 2008.
Бобунова М.А., Хроленко А.Т. Словарь языка русского фольклора:
Лексика былины // Курск: Курск. гос. ун-т, 2005.
Богуславский В.М. Словарь оценок внешности человека. М.: Космополис,
1994.
Вайнштейн О. Б. Деррида и Платон: деконструкция логоса // Мировое
древо. 1992. № 1. С. 50–72.
Варакина Е.Р. Картина мира в ранней лирике Георгия Иванова // Филол.
науки. 2008. № 2. С. 38-47.
Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М.: Русские словари, 1997.
Вендина Т. И. Цвет в словообразовании // Слово и культура. М., 1998.
Веселовский А.Н. Историческая поэтика. Л.: Худож. литература, 1940.
Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. М.: Гнозис, 1994.
115
Гаврюшин Н.К. Сердце в христианской и индийской мистике // Вопросы
философии. 1990. № 4. С. 62–87.
Герд А. С. Введение в этнолингвистику: Учебное пособие. – СПб.: Изд-во
СПбГУ, 1995.
Герд А.С. Введение в этнолингвистику: Курс лекций и хрестоматия. – 2-е
изд, испр. СПб.: СРбГУ, 2005.
Грязнова А.Т. Вербально-образная картина мира в «римском цикле»
А.Н. Майкова // РЯШ. 2011. № 5. С. 58–63.
Гурина М. Философия / Пер. с фр. М.: Республика, 1998.
Дабева М. Епитети в българската народна песень. София, 1939.
Дагурова Д. В. Из истории слова сердце в русском языке XI–XVII вв. //
Филологические науки. 2000. № 6. С. 87–95.
Демуцкая А.В. Сопоставление языковых картин мира в русском и
английском языках на примере моделирования внутренних свойств человека
через внешность // Логический анализ языка. Языки эстетики:
Концептуальные поля прекрасного и безобразного. М.: Индрик, 2004. С. 162–
168.
Джегутанов Б.К., Стрельченко В.И., Балахонский В.В., Хон Г.Н. История и
философия науки: Учебное пособие для аспирантов. СПб.: Питер, 2006.
Дурбайло М.А. Гагаузские народные баллады с образом желтой змеи //
Советская тюркология. Баку, 1990. № 2. С. 31–47.
Еремина В.И. Поэтический строй русской народной лирики. Л.: Наука,
1978.
Жуковская Н.Л. Категории и символика традиционной культуры монголов.
– М.: Наука, 1988. Глава «Цвет» (с. 153–169).
Зеленин Д.К. Тотемы — деревья в сказаниях и
обрядах европейских народов. М.– Л., 1937.
Карамышева О.А. Соматизмы в текстах заговоров (на фоне фольклорной
традиции) // Опыт сопоставительного анализа в лингвофольклористике.
Курск, 2002. С. 12–54.
Климчук Ф.Д. Волосы жёлтые (русые) // Palaeoslavica. 2007. XV. P. 347-
350.
Князева Е. Телесная природа сознания // Телесность как
эпистемологический феномен. М.: ИФРАН, 2009. С. 31–70
Кокаре Э.Е. Комплексный анализ народной песни // Фольклор. Песенное
наследие. М., 1991. С. 23–30.
Колесов В.В. История русского языка в рассказах. Л.: Просвещение, 1982.
Константинова С.К. Семантика олицетворения. Курск: Изд-во КГТУ,
1997.
Корнилов О.А. Языковые картины мира как производные национальных
менталитетов: учебное пособие. 3-е изд. испр. М.: КДУ, 2011.
Мазалова Н.Е. Человек в традиционных соматических представлениях
русских. СПб., 2001.
Макеева И.И. Бяше же лицьмь красьнъ …(Эстетическая оценка в
древнерусском словесном протрете) // Логический анализ языка. Языки
116
эстетики: Концептуальные поля прекрасного и безобразного. М.: Индрик,
2004. С. 428–436.
Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в
индоевропейских языках: Образ мира и миры образов – М.: Гуманит. изд.
центр ВЛАДОС, 1996(а).
Маковский М.М. Язык – миф – культура. Символы жизни и жизнь
символов. М.: Русские словари, 1996(б).
Маслова В.А. Лингвокультурология: учеб. пособие для студ. высш. учеб.
заведений. М.: Издательский центр «Академия», 2001.
Мильдон В.И. «Сказка — ложь...» (вечно женственное на русской земле)
//Вопросы философии. 2001. № 5. С. 132–148.
Мифы народов мира. М.: Сов энциклопедия, 1980. Т.1. С. 306-307.
Мифы народов мира: Энциклопедия. Второе издание. Т. 1. – М.: Сов.
энциклопедия , 1987.
Михайлова Т.А. Кровь на снегу // Вестник МГУ. Серия 9. Филология.
1996. № 2. С. 48–55.
Михайлова Т.А. Цвета красоты // Логический анализ языка. Языки
эстетики: Концептуальные поля прекрасного и безобразного. М.: Индрик,
2004. С. 437–445.
Моисеев Н.Н. Проблема возникновения системных свойств // Вопросы
философии. 1992. № 11. С. 25-32.
Моисеев Н.Н. Расставание с простотой. – М.: Аграф, 1998.
Налимов В.В. В поисках иных смыслов. М.: Прогресс, 1993.
Неклюдов С.Ю. О функционально-семантической природе знака в
повествовательном фольклоре // Семиотика и художественное творчество.
М.: Наука, 1977. С. 193-228.
Никитина С.Е. О статусах красоты в современной народной культуре:
прекрасное и красивое // Логический анализ языка. Языки эстетики:
Концептуальные поля прекрасного и безобразного. М.: Индрик, 2004(а).
С. 638–649.
Никитина С.Е. О тезаурусных портретах человека (на материале
фольклорных текстов) // Scripta linguisticae applicatae. Проблемы прикладной
лингвистики. Вып. 2 / отв. ред. Н.В. Васильева. – М.: «Азбуковник», 2004(б).
Никитина С.Е. Культурно-языковая картина мира в тезаурусном описании
(на материале фольклорных научных текстов): Дисс. В виде научного
доклада на соискание учёной степени доктора филологических наук. М.,
1999.
Никифоров А. Саратов, Сарыагач, Саркел // Наука и жизнь. 1993. № 11.
С. 22.
Петренко О. А. Этнический менталитет и язык фольклора. Курск: Изд–во
КГПУ, 1996. С. 17–53
Пешковский A.M. Русский синтаксис в научном освещении. М.: ГУПИ,
1956.
Пименова М.В. Этногерменевтика языковой наивной картины внутреннего
мира человека. Кемерово, 1999.
117
Плотникова А.А., Усачёва В.В. Дом в языке и культуре // Живая старина.
М., 1996. № 1.
Плуцер-Сарно А. Символика рукоплескания // Новое литературное
обозрение. 2004. № 69. С. 434–443.
Попова А.Р. Выражение символики «рука — согласие на брак» в лексике и
фразеологии русского языка // Фразеология и миропонимание народа //
Материалы междунар. науч. конф.: в 2 ч. Ч. 1. Фразеологическая картина
мира / Сост. В.Т. Бондаренко, Г.В. Токарев. Тула: Изд-во Тул. гос. пед. ун-та
им. Л.Н. Толстого, 2002. С. 158 -163.
Попова З.Д., Стернин И.А. Понятие «концепт» в лингвистических
исследованиях. Воронеж: Изд-во Воронеж. гос. ун-та, 1999.
Попова А.Р. Полисемант рука и реализация его лексико-
фразеообразовательных возможностей в русском языке: автореф. дис. ...
канд. филол. наук . Орел, 2004.
Рогинский Я.Я. Об истоках возникновения искусства. М.: Изд–во МГУ,
1982.
Руднев В.А. Древо жизни: Об истоках народных и религиозных обрядов.
Л.: Лениздат, 1989.
Славянские древности: Этнолингвистический словарь в 5-ти томах / Под
ред. Н.И. Толстого. Т. 1: А – Г. – М.: Междунар. отношения, 1995.
Славянские древности: Этнолингвистический словарь в 5-ти томах / Под
общей ред. Н.И. Толстого. – Т. 2: Д – К (Крошки) – М.: Междунар.
отношения, 1999.
Славянские древности: Этнолингвистический словарь в 5-ти томах / Под
общей ред. Н.И. Толстого. – Т. 3. К (Круг) – П (Перепелка). – М.: Междунар.
отношения, 2004.
Сукаленко Н.И. Сопоставление портретов человека в трёх культурных
ареалах: славянском, ближневосточном и дальневосточном // Логический
анализ языка. Языки эстетики: Концептуальные поля прекрасного и
безобразного. М.: Индрик, 2004. С. 458–470.
Телесность как эпистемологический феномен. М.: ИФРАН, 2009.
Тер-Ованесян Д.В. Такой я видел Японию. М.,
1968.
Токарев Г.В. Концепт как объект лингвокультурологии (на материале
репрезентаций концепта «Труд» в русском языке): монография. Волгоград:
Перемена, 2003.
Толстая С.М. Постулаты московской этнолингвистики // Etnolingwistyka.
18. Lublin, 2006. С. 7–28.
Толстой Н.И. Некоторые проблемы и перспективы славянской и общей
этнолингвистики // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. Т. 41,
№ 5. 1982. С. 397-405.
Толстой Н.И. О предмете этнолингвистики и её роли в изучении языка и
этноса // Ареальные исследования в языкознании и этнографии (Язык и
этнос). Л., 1983. С. 181-190.

118
Толстой Н.И. Этнолингвистика в кругу гуманитарных дисциплин //
Н.И. Толстой. Язык и народная культура: Очерки по славянской мифологии и
этнолингвистике. М.: Индрик, 1995.
Толстой Н.И., Толстая С.М. О словаре «Славянские древности» //
Славянские древности: Этнолингвистический словарь в 5 т. Т. 1. М.:
Международные отношения, 1995. С. 5–14.
Фоли, Джон. Энциклопедия знаков и символов. М.: Вече, 1997.
Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М.: Наука, 1978.
Фрумкина Р. М. Культурологическая семантика в ракурсе эпистемологии //
Известия АН. Серия ЛиЯ. 1999. Т. 58. № 1. С. 3–10.
Хопияйнен О. А. Отражение «культа поля» в языковой картине
англосаксов // Язык образования и образование языка. Великий Новгород,
2000.
Хроленко А.Т. Семантика фольклорного слова. Воронеж: Издательство
ВГУ, 1992.
Хроленко А.Т. Жёлтый в русских былинных текстах // Живая старина.
1997. № 4. С. 6-7.
Хроленко А.Т., Петренко О.А., Карамышева О.А. Опыт сопоставительного
анализа в лингвофольклористике. Курск: Изд-во Курск, гос. пед. ун-та, 2002.
Хроленко А.Т. Основы лингвокультурологии / Изд. 3. М.: Флинта: Наука,
2006.
Хроленко А.Т. «Жёлтые пятна» славянского фольклора //
Palaeoslavica. XVI. № 2. 2008. С. 289–294.
Чернышёва М.И., Филиппович Ю.Н. Историко-лексикологическое
(тематическое) исследование: экспериментальный опыт на основе
информационной технологии // Вопросы языкознания. 1999. № 1. С. 56–83.
Шведова Н.Ю. Теоретические результаты, полученные в работе над
«Русским семантическим словарём» // ВЯ. 1999. № 1. С. 3-16.
Шевченко В.В. Человек зодиака // Человек. 2004. № 2. С. 54-66.
Шмелёв А.Д. «Русская ментальность» в зеркале лексических данных //
Этническое и языковое самосознание. М., 1995. С. 168–169.
Шмелёв А.Д. Не так быстро — но меняется // Знание — сила. 2008. № 12.
С. 27–34.
Шмелёв А.Д. Русская языковая картина мира // Россика / Русистика /
Россиеведение. Книга 2. Язык / История / Культура. М.: РГГУ, 2010. С. 16–
39.
Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск: Наука, 1993.
Шульская О.В. Глаза и очи в русской поэзии XX в. // Проблемы
структурной лингвистики 1983. – М.: Наука, 1986. С. 127–140.
Щёголева Л.И. «Поистине прекрасны ноги благовествующих мир...» //
Логический анализ языка. Языки эстетики: Концептуальные поля
прекрасного и безобразного. М.: Индрик, 2004. С. 122–128.
Энциклопедия символов, знаков, эмблем / сост. В. Андреева [и др.]. М.:
Локид; Миф, 2000.
Этинген Л.Е. Волосы и ногти // Человек. 2002. №5. С. 145–157.
119
Этинген Л.Е. Как же вы устроены, господин Тело? М., 1997.
Этинген Л.Е. Конечности // Человек. 2004. № 4. С. 167–179.
Этинген Л.Е. Орган зрения // Человек. 2003. № 1. С. 131–139.
Этинген Л.Е. Орган слуха // Человек. 2003. № 2. С. 119–126.
Яковлева Е. С. Час в русской языковой картине времени // Вопросы
языкознания. 1995№ 6.

СОДЕРЖАНИЕ

1. Этнолингвистика как научная дисциплина 3


………………………….
2. Русская этническая идентичность в фольклорно-языковой
картине мира ……………………………………………………………… 11
2.1. Картина мира как идентифицирующий признак ………… 11
2.2. Цвет как идентификатор в фольклорно-языковой картине
мира …………………………………………………………………. 18
2.3. Этнокультурная специфика отражения окружающего мира
(Мир птиц в русской и английской фольклорной картине
мира)………………………………………………………………….. 32
2.4. Словесный портрет как средство идентификации
этнической личности ………………………………………………. 45
2.5. Практики тела в структуре этнической идентификации … 79
2.6. Устойчивость идентифицирующих этнокультурных
характеристик ………………………………………………………. 105

Источники материала и сокращения …………………………………. 113


Словари ………………………………………………………………… 114
Литература …………………………………………………………….. 115

120