Вы находитесь на странице: 1из 330

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ

ФГБОУ ВПО «АЛТАЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»


Лаборатория этнокультурных и религиоведческих исследований
Азиатский экспертно-аналитический центр
этнологии и международного образовательного сотрудничества

ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ


И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ
Коллективная монография
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

УДК 902
ББК 63.3
Э468

Рецензент:
доктор исторических наук А.В. Харинский

Ответственный редактор:
доктор исторических наук П.К. Дашковский

Э468 Элита в истории древних и средневековых народов Евразии [Текст] : коллективная мо-
нография / отв. ред. П.К. Дашковский. – Барнаул : Изд-во Алт. ун-та, 2015. – 330 с.: ил.
ISBN 978-5-7904-1997-3

В монографии рассматриваются теоретические и исторические аспекты изучения элиты в ко-


чевых обществах Евразии в эпоху поздней древности. Значительное внимание уделяется методоло-
гии и методике исследования элитных групп в социально-политической организации кочевников
Южной Сибири и Центральной Азии. На основе анализа археологического материала и письмен-
ных источников приводятся данные для выделения разных типов элит в социумах номадов. От-
дельное внимание уделено освещению сакрализации правителей номадов и влиянию религиозного
фактора на идеологическое обоснование легитимности власти.
Издание будет полезно историкам, религиоведам, археологам, этнографам и всем интере-
сующимся социально-политической историей кочевых народов Евразии.

УДК 902
ББК 63.3

Монография подготовлена при частичной финансовой поддержке гранта РГНФ


(проект №13-31-01204 «Формирование и функционирование элиты в социальной структуре
кочевников Саяно-Алтая в эпоху поздней древности и раннего средневековья»)

ISBN 978-5-7904-1997-3 © Оформление. Издательство


Алтайского госуниверситета, 2015

2
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

Ministry of education and science of the Russian Federation

Altai State University

Laboratory of the ethnocultural and religion science research

Asian Expert-Analytical Center of Ethnology and International Educational Cooperation

ELITE IN HISTORY OF ANCIENT


AND MEDIEVAL PEOPLES OF EURASIA

Collective monograph

Barnaul 2015

3
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Reviewer:
Doctor of Historical Sciences A.V. Kharinskiy

Managing editor:
Doctor of Historical Sciences P.K. Dashkovskiy

Elite in History of Ancient and Medieval peoples of Eurasia : collective monograph / Editor
P.K. Dashkovskiy. – Barnaul : ASU Publishing, 2015. – 330 р.

The book deals with the theoretical and historical aspects of the study of elites in nomadic societies
of Eurasia in Late Antiquity. Much attention is given to research methodology of elite groups in the socio-
political organization of the nomads of South Siberia and Central Asia. Based on the analysis of archaeo-
logical material and written sources data for demarcation of various types of elites in societies of nomads
is given. Special attention is paid to sacralization of rulers of nomads and the influence of the religious
factor on the ideological basis of the legitimacy of power.
The publication will be useful to historians, specialists on religious studies, archaeologists,
ethnographers and everyone who are interested in the social and political history of the nomadic peoples
of Eurasia.

The monograph was prepared under the partial financial support of the grant RHNF
(project №13-31-01204 «Formation and functioning of elite in social structure
of the Sayan-Altai nomads in the Late Antiquity and early Middle Ages»

4
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение (П.К. Дашковский) ............................................................................................................ 9

Глава I. Элита в социальном пространстве кочевого общества (теоретический


и методический аспекты) (П.К. Дашковский, И.А. Мейкшан)..................................................... 11
1.1. Теоретические принципы изучения элиты в социуме номадов.................................... 11
1.2. Формирование категорий маркирующих признаков элиты
в социальной структуре кочевых обществ ...................................................................... 15
1.3. Аристократия, знать, элита в кочевом обществе: терминологический аспект ........... 20

Глава II. Элиты в обществах кочевников Внутренней Азии (Н.Н. Крадин) ..........................26
Глава III. Элитарная субкультура ранних кочевников Южного Приуралья
и механизмы формирования раннесарматской культуры (Л.Т. Яблонский) ......................... 37
3.1. Наиболее ранние погребения «савроматского» культурно-хронологического
горизонта ................................................................................................................................ 37
3.2. Признаки погребального обряда элитарных погребений и комплексов...................... 46
3.3. Элитные могильники Южного Приуралья в предсарматское время
(V–IV вв. до н.э.).................................................................................................................... 47
3.4. Роль кочевых элит в процессе формирования раннесарматской культуры ................ 59

Глава IV. О погребениях скифских номархов (В.Ю. Мурзин) .................................................. 61

Глава V. Изучение региональной элиты кочевников Южной Сибири,


Западного Забайкалья и Северной Монголии эпохи поздней древности
(на примере пазырыкского общества и хунну) (П.К. Дашковский, И.А. Мейкшан) .............. 72

Глава VI. Группы элиты у сарматов (С.А. Яценко) ................................................................... 86

Глава VII. Религиозный аспект политической культуры и влияние буддизма


на процесс легитимации власти у номадов Центральной Азии
в хуннуско-сяньбийско-жужанский период (П.К. Дашковский, И.А. Мейкшан) ..................... 99

Глава VIII. Кочевые элиты Центральной Азии эпохи Тюркских и Уйгурского


каганатов (середина VI – первая половина IX в.) (С.А. Васютин) .......................................... 108
8.1. Специфика кочевых элит раннего Средневековья ......................................................... 108
8.2. Кочевые элиты в рунических текстах.............................................................................. 114
8.3. Особенности состава кочевых элит в эпоху Тюркских каганатов................................ 117
8.4. Особенности состава кочевых элит в эпоху Уйгурского каганата ............................... 125
Глава IХ. «Элитные» погребальные комплексы раннесредневековых тюрков
Центральной Азии (Н.Н. Серегин) ................................................................................................. 131
9.1. Историография, источники и методы исследования ..................................................... 131
9.2. «Элитные» погребальные комплексы Алтае-Саянского региона................................. 133
9.3. «Элитные» погребальные комплексы раннесредневековых тюрков Монголии......... 140

Глава X. Кочевая элита Степной империи, VI–IX вв.: взгляд на Других


(Цветелин Степанов)......................................................................................................................... 144
10.1. Другой – «укрытый за стеной», или о роли устойчивого топоса «граница» ............ 144
10.2. О свободе и другости, и об образах и знаках своего и чужого.................................. 151
10.3. Мировые религии и другость ........................................................................................ 160

Глава XI. Элита Волжской Булгарии (X – начало XIII в.): между Востоком
и Западом (постановка проблемы) (К.А. Руденко) ...................................................................... 167

5
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Глава XII. Управляющий класс в кочевой империи Ляо (907–1125 гг.) (Г.Г. Пиков) ......... 199
12.1. Источники информации о киданьском управляющем классе и их особенности...... 200
12.2. Особенности формирования и развития киданьского управляющего класса ........... 202
12.3. Киданьская элита и династия Елюй .............................................................................. 207
12.4. Специфика киданьской элиты........................................................................................ 218
12.5. Формирование бюрократической элиты в Ляо ............................................................ 223
12.6. Сферы деятельности киданьской элиты ....................................................................... 224
12.7. Судьба киданьской элиты после крушения империи Ляо........................................... 235

Глава XIII. Киданьские истоки монгольского «мироустроения» (Ю.И. Дробышев) ........... 240

Глава XIV. Титулатура монгольской элиты предимперского и раннеимперского


периода (Т.Д. Скрынникова) ............................................................................................................. 250

Глава XV. Торе в Центральной Азии (Р.Ю. Почекаев) .............................................................. 268


15.1. «Право» или «правление»?..............................................................................................268
15.2. От семейного клана к сословию .....................................................................................273

Заключение (П.К. Дашковский) ....................................................................................................... 283

Список сокращений ......................................................................................................................... 286

Библиографический список ........................................................................................................... 287

Summary ............................................................................................................................................. 325

Сведения об авторах ........................................................................................................................ 328

6
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

CONTENTS

Introduction (P.K. Dashkovskiy) ........................................................................................................ 9

Chapter I. Elite in the social space of the nomadic society (theoretical and methodical aspect)
(P.K. Dashkovskiy, I.A. Meykshan) ...................................................................................................... 11
1.1. Theoretical principles of the study of elite in nomadic society ........................................... 11
1.2. Formation of the categories of marking features of elite in social structure
of nomadic society ............................................................................................................... 15
1.3. Aristocracy, nobility, elite in nomadic society: terminology............................................... 20

Chapter II. Elites in nomadic society of Inner Asia (N.N. Kradin) ................................................. 26

Chapter III. Elite subculture of the early nomads of the Southern Urals and mechanisms
of the formation of early Sarmatians culture (L.T. Yablonskiy) ...................................................... 37
3.1. The earliest burial of «Savromatians» cultural-chronological horizon................................ 37
3.2. Features of funeral rites of elite burials and complexes ...................................................... 46
3.3. Elite burial grounds in the Southern Urals in preSarmatians time (V–IV centuries BC) ... 47
3.4. The role of the nomadic elite in the process of formation of the early Sarmatians culture . 59

Chapter IV. About the burials of Scythian nomarch (V.Yu. Murzin) ............................................. 61

Chapter V. The study of regional elite of nomads of Southern Siberia, Western Transbaikalia
and Northern Mongolia of Late Antiquity (by the example of Pazyryk society and Xiongnu)
(P.K. Dashkovskiy, I.A. Meykshan) ...................................................................................................... 72

Chapter VI. Elite groups of Sarmatians (S.A. Yatsenko) ................................................................. 86

Chapter VII. The religious aspect of the political culture and the influence of Buddhism
on the process of legitimation of power of nomads in the Central Asian
in the Xionggu-Xianbei-Rouran period (P.K. Dashkovskiy, I.A. Meykshan) ................................... 99

Chapter VIII. Nomadic elites of Central Asian in the period of Turkic and Uyghur Khaganate
(mid. VI – first half of the IX century) (S.A. Vasyutin) .................................................................... 108
8.1. The specificity of the nomadic elite of early Middle Ages.................................................. 108
8.2. The nomadic elite in runic texts........................................................................................... 114
8.3. The features of the composition of the nomadic elites in the Turkic Khaganate epoch ...... 117
8.4. The features of the composition of the nomadic elites in the Uyghur Khaganate epoch .... 125
Chapter IX. “Elite” funerary complexes of early medieval Turkic of Central Asia
(N.N. Seregin)....................................................................................................................................... 131
9.1. Historiography, sources and methods of research ............................................................... 131
9.2, “Elite” funerary complexes of the Altai-Sayan region ........................................................ 133
9.3. “Elite” funerary complexes of early medieval Turks of Mongolia...................................... 140

Chapter X. The nomadic elite of Steppe Empire in VI–IX centuries: A look at Other
(Ts. Stepanov)....................................................................................................................................... 144
10.1. Other – “covered behind the wall” or the role of sustainable topos “border” ................... 144
10.2. About freedom and otherness, and about the images and signs one’s own and others ..... 151
10.3. World Religions and otherness.......................................................................................... 160

Chapter XI. Elite of Volga Bulgaria (X – the beginning of XIII centuries): between East
and West (statement of problem) (K.A. Rudenko) ............................................................................ 167

7
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Chapter XII. Managing class in nomadic Liao Empire (907–1125 gg.) (G.G. Pikov) .................... 199
12.1. Sources of information about the Khitan management class and their features ................ 200
12.2. Features of the formation and development of the Khitan managing class ....................... 202
12.3. Khitan elite and Yelü dynasty ............................................................................................ 207
12.4. The specificity of the Khitan elite...................................................................................... 218
12.5. Formation of bureaucratic elite in Liao ............................................................................. 223
12.6. The field of activity of the Khitan elite.............................................................................. 224
12.7. The fate of the Khitan elite after the ruin of the Liao Empire ........................................... 235

Chapter XIII. Khitan’ sources of Mongol “world order” (Yu.I. Drobyshev) .................................. 240

Chapter XIV. Titles of Mongolian elite of the Pre-Empire and early Empire period
(T.D. Skrynnikova) ............................................................................................................................... 250

Chapter XV Torus in Central Asia (R.Yu. Pochekaev)...................................................................... 268


15.1. “Right” or “governance”?...................................................................................................268
15.2. From family clan to the bar ................................................................................................273

Conclusion (P.K. Dashkovskiy)............................................................................................................ 283

List of abbreviations........................................................................................................................... 286

List of sources and literature ............................................................................................................. 287

Summary ............................................................................................................................................. 325

Information About Authors ............................................................................................................... 328

8
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

ВВЕДЕНИЕ

Изучение исторических процессов, протекавших на территории степной полосы Евразии


в эпоху поздней древности и средневековье, демонстрирует сложность общественной и политиче-
ской организации кочевых народов. Не останавливаясь на дискуссионных моментах в трактовках
социо- и политогенеза номадов (см. обзор: Васютин С.А., Дашковский П.К., 2009), отметим, что
в различные периоды на данной территории возникали уникальные формы политий, которые в ко-
роткий срок подчиняли себе многие народы и огромные пространства. В последние годы появ-
ляются публикации, в которых все острее встает вопрос о необходимости и возможности изучения
элиты древних обществ, в том числе и кочевых народов. В связи с этим возникает необходимость
разработки как теоретических основ, так и установление конкретно-исторических особенностей
формирования и функционирования элиты номадов. Кроме того, происходит планомерное изуче-
ние элитных и рядовых погребальных памятников на обширной территории расселения кочевых
племен в Казахстане, Западной и Южной Сибири, Забайкалье, Северной Монголии, Южном При-
уралье и в других регионах. Накапливаемые археологические материалы позволяют сформировать
представление о наличии определенного «социального ранга» погребально-поминальных памятни-
ков, а также общественного статуса погребенного лица. При этом ученые выделяют совокупности
социальных маркеров, характерных как для археологических объектов с учетом их параметров, так
и для умерших, исходя из состава погребального инвентаря.
История изучения элитных памятников степной полосы Евразии, в том числе централь-
ноазиатского региона, отражена в отдельных историографических работах (Васютин С.А., Даш-
ковский П.К., 2009; Дашковский П.К., Мейкшан И.А., 2013а–б; 2014б; и др.), поэтому отметим
только следующие моменты. Элитные памятники кочевников стали привлекать внимание путеше-
ственников и ученых еще c XVIII–XIX вв. При этом если в XIX в. основное внимание уделялось
памятникам скифской эпохи, расположенным на Украине, то в XX в. вектор смещается в сторону
Центральной Азии и Южного Приуралья. Вместо термина «элита» отечественные ученые в импер-
ский и советский периоды истории использовали такие понятия, как «князь», «царь», «вождь»,
«аристократия». Термин «элита» для обозначения социальных групп, обладающих властью, начи-
нает использоваться в отечественной науке только с конца 1980-х – начала 1990-х гг. (Аки-
шев К.А., 1994; Боковенко Н.А., 1994, 2001; Галанина Л.К., 1994; Гуцалов С.Ю., 2007; Дашков-
ский П.К., 2005а–б, 2009а; Кузьмин Н.Ю., 1994; Марсадолов Л.С., 1997; Кубарев В.Д., 1992; Мас-
сон В.М., 1994; Миняев С.С., 2007; Серегин Н.Н., 2009, 2013; Тишкин А.А., 2005; Чугунов К.В.,
Парцингер Г., Наглер А.О., 2002; и др.). Его первоначальное значение распространялось на мас-
штабные археологические памятники, которые были «элитными» по отношению к рядовым по-
гребениям. В настоящее время ракурс проблематики начинает смещаться в сторону изучения са-
мой кочевой элиты как социальной группы, что позволяет рассматривать социально-политические
процессы в контексте властных отношений.
Для реконструкции и изучения элиты номадов возможно применять методологические прин-
ципы политологии и элитологии, что позволяет избежать односторонности археологических опре-
делений. Среди различных элитологических моделей, наиболее подходящих для изучения древних
обществ, является «теория элит», разработанная Г. Моской (1994). Согласно данной концепции, все
общества, независимо от уровня их развития, подразделяются на две группы – управляемых (масса)
и правящих (элиты). Таким образом, формируются базовые основания для проведения элитологи-
ческих реконструкций на примере кочевых обществ.
В данной коллективной монографии отражены основные результаты изучения элитных групп
у разных кочевых народов степной полосы Евразии от эпохи поздней древности и до Нового вре-
мени. Книга включает в себя 15 глав, написанных различными исследователями, которые представ-
ляют научные учреждения России, Украины и Болгарии. Главы подготовлены следующими автора-
ми: глава I – П.К. Дашковским, И.А. Мейкшаном (Россия, Барнаул, Алтайский государственный

9
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

университет); глава II – Н.Н. Крадиным (Россия, Владивосток, Институт истории, археологии


и этнографии народов Дальнего Востока ДО РАН); глава III – Л.Т. Яблонским (Россия, Москва, Ин-
ститут археологии РАН); глава IV – В.Ю. Мурзиным (Украина, Запорожье, Бердянский университет
менеджмента и бизнеса); глава V– П.К. Дашковским, И.А. Мейкшаном (Россия, Барнаул, Алтай-
ский государственный университет); глава VI – С.А. Яценко (Россия, Москва, Российский государ-
ственный гуманитарный университет); глава VII – П.К. Дашковским, И.А. Мейкшаном (Россия,
Барнаул, Алтайский государственный университет); глава VIII – С.А. Васютиным (Россия, Кемеро-
во, Кемеровский государственный университет), глава IX – Н.Н. Серегиным (Россия, Барнаул, Ал-
тайский государственный университет); глава X – Ц. Степановым (Болгария, София, Софийский
университет); глава XI – К.А. Руденко (Россия, Казань, Казанский государственный университет
культуры и искусств); глава XII – Г.Г. Пиковым (Россия, Новосибирск, Новосибирский государст-
венный университет); глава XIII – Ю.И. Дробышевым (Россия, Москва, Институт востоковедения
РАН); глава XIV – Т.Д. Скрынниковой (Россия, Санкт-Петербург, Институт восточных рукописей
РАН); глава XV – Р.Ю. Почекаевым (Россия, Санкт-Петербург, Национальный исследовательский
университет «Высшая школа экономики»).
Коллектив авторов надеется, что данная книга будет полезна историкам, археологам, этноло-
гам, политологам и всем интересующимся социально-политической историей народов Евразии.

10
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

Глава I
ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА
(теоретический и методический аспекты)1

1.1. Теоретические принципы изучения элиты в социуме номадов

В настоящее время в области социальных реконструкций всё чаще используются идеи


и принципы теории элит, разработанной в трудах итальянских социологов Г. Моски и В. Парето.
Основные установки данного направления базируются на том, что общество, какое бы оно ни бы-
ло, изначально делится на управляющих (элита) и управляемых (масса). Так, Г. Моска (1994,
с. 187) утверждал, что «во всех обществах, начиная с едва приближающихся к цивилизациям и кон-
чая современными передовыми и мощными обществами, всегда возникают два класса людей –
класс, который правит, и класс, которым правят».
Общие положения данной теории сводятся к тому, что: 1) исторический процесс и социаль-
ная динамика обусловливаются беспрерывной сменой элит. Круговорот элит преподносится
в качестве универсального закона истории; 2) утверждается, что неравенство является основой
социальной жизни. Лица, обладающие большим влиянием и богатством, составляют высший
слой общества – элиту; 3) исходной точкой построения социальной модели является абсолютиза-
ция политических отношений (в противовес абсолютизации экономических отношений в марксиз-
ме). Политическая власть является базисом социальных отношений, из которых наиболее значи-
мыми являются отношения господства и подчинения (Ашин Г.К., 1985, с. 41–49; Ашин Г.К. и др.,
1999, с. 30–38; Моска Г., 1994).
В современной элитологии представлены различные модели, подходы и методы, которые ис-
пользуются в процессе изучения феномена элитизма. К наиболее распространенным моделям от-
носятся следующие:
1. Этологическая или поведенческая модель, основанная на изучении кратического поведения
индивида или групп индивидов в обществе. В рамках данной модели анализируются биологические,
психологические, а также социальные факторы, способствующие реализации властных отношений.
2. Социокультурная модель базируется на анализе особенностей цивилизационного развития
общества, при этом специфика различных секторов управления (социального, экономического, по-
литического) непосредственно связана с доминирующим типом ментальных форм и сословно-
профессиональных групп.
3. Структурно-функциональная модель определяет признаки и особенности элиты, опираясь
на структурно-функциональный анализ общества, в результате которого выделяются наиболее ста-
тусные, структурообразующие группы.
4. Особое место занимает социально-конфронтационная модель, в которой развитие общества
в целом или отдельной локальной цивилизации строится на основе представления о ведущей роли
социальной конфронтации (классовой борьбы, столкновения элит) в истории. В таких концепциях в ка-
честве ведущих выступают категории групповых потребностей и корпоративных интересов. Полити-
ческая жизнь в этом случае редуцируется к социальным и экономическим структурам, генерирую-
щим систему соответствующих интересов (Ашин Г.К. и др., 1999, с. 197; Дольник И.Р., 1994, с. 25).
Представленные модели являются основной платформой для проведения социополитического
анализа. В большинстве случаев они вступают во взаимодействие между собой, определяя способы
и методы эмпирического вычисления элит и их признаков, формируя теоретические конструкты для
описания и обобщения материала, а также нацеливая на определенные источники информации.

1
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ (проект №13-31-01204 «Формирование
и функционирование элиты в социальной структуре кочевников Саяно-Алтая в эпоху поздней древности
и раннего средневековья»).

11
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

В процессе практического применения данных методологических установок были выработа-


ны различные подходы для определения сущности самого понятия «элита». По мнению Г.К. Аши-
на, в определении этой дефиниции можно выделить различные подходы. Наиболее распространен-
ными из них являются ценностный, структурно-функциональный, альтиметрический (или функ-
циональный) и т.д. Сторонники первого объясняют существование элиты неким превосходством
одних индивидов над другими, а представители второго – исключительной важностью функции
управления, что в свою очередь детерминирует исключительность роли меньшинства людей, вы-
полняющих эти функции (Ашин Г.К., 1985, с. 67).
Большинство политологов, ведущих эмпирические исследования элит, обращаются к альти-
метрическому подходу, предлагающему определение элиты «в широком смысле, включающему не
только лидеров, принадлежащих высшему эшелону власти, но и тех политиков, которые пользуют-
ся влиянием в пределах города, округа, штата, а также активистов партий, деятелей местного мас-
штаба» (Ашин Г.К. и др., 2001, с. 258).
Следует отметить, что альтиметрический или функциональный подход имеет ряд сущест-
венных недостатков, основным из которых является отсутствие четких критериев оценки социаль-
ного статуса индивида, а также текучесть и аморфность самого понятия «элита». С другой сторо-
ны, представляется возможным использование узкого подхода в процессе исследования элит,
предполагающего включение в данную группу фиксированного количества лиц, принадлежащих
к высшему эшелону власти, что помогает избежать подобных методологических трудностей
(Ашин Г.К. и др., 1999, с. 123; 2001, с. 158).
В настоящее время в политологической науке также происходит становление когнитивной
парадигмы, что во многом обусловлено критикой теории рационального выбора. Данный методо-
логический подход направлен не столько на выделение элиты, сколько на изучение поведения
агентов политических отношений. В рамках этой парадигмы была предложена новая модель по-
ведения человека, суть которой в том, что «человек делает выбор не на основе просчитанной оп-
тимальности решения, а на основе «удовлетворенности» тем или иным решением. Существен-
ным здесь является переключение внимания с результатов выбора на процедуру выбора» (Голы-
гин Е.Н., 2007, с. 93).
В современной общественной науке представлен также синергетический подход, который
позволяет рассматривать теорию элит не просто как политическую дисциплину, изучающую опре-
деленную страту в социальной системе, но, «основываясь на учении о системности бытия, опира-
ясь на принципиально новый понятийный аппарат, …дает возможность определить элиту как клю-
чевой элемент, структурирующий социальное пространство» (Васильева Л.Н., 2005, с. 75).
Элита, с данной методологической позиции, рассматривается как «совокупность носителей
наиболее значимых ценностей определенного человеческого сообщества, которые признаются
членами этого сообщества личностями, обладающими наивысшей компетенцией в какой-либо од-
ной или нескольких видах деятельности этого сообщества – культурной, религиозной, политиче-
ской, социально-экономической» (Васильева Л.Н., 2005, с. 75). Лица, принадлежащие к равным
социальным группам и выполняющие идентичные профессиональные функции в пределах каждой
из этих групп, находятся не в одинаковом социальном положении с точки зрения элитного статуса.
Такой статус уравнивает по значимости (с точки зрения общественного развития) обитателей
и верхних, и нижних этажей социальной пирамиды, если они являются представителями элиты
в рамках такого подхода.
Несмотря на достаточно продолжительное изучение феномена элиты в современном общест-
ве, рассмотрение этого явления в кочевом социуме предпринималось редко, и только в последнее
время подобная проблематика стала интересовать исследователей. Происходит развитие такого
направления, как «социальная археология», в рамках которой исследователи выработали различ-
ные критерии выделения социальных групп, приемлемые для определения элиты общества. Мето-
дологические установки данного направления сводятся к тому, что «характер общественной орга-

12
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

низации кочевников отражается в масштабах и особенностях погребально-поминальной обрядно-


сти» (Генинг В.Ф., 1977, с. 54; Дашковский П.К., 2005а, с. 241). Главной составляющей реконст-
рукции являются результаты изучения погребального обряда, зафиксированного археологически.
Эти материалы служат основой для моделирования социальной структуры, так как в погребальном
обряде отражена многосторонняя информация об обществе, а главное – о его социальной страти-
фикации. В связи с этим необходима «археологическая фиксация хорошо выделяющихся погре-
бальных комплексов эпохи бронзы, раннего железа и средневековья на большой территории степ-
ной полосы Евразии» (Тишкин А.А., 2005, с. 50).
Следует отметить, что консолидация элиты как отдельной группы в кочевом обществе про-
исходит в раннескифское время, что находит свое отражение в «царских» курганах Тувы и Горного
Алтая (Дашковский П.К., 2005а; Кирюшин Ю.Ф., Степанова Н.Ф., Тишкин А.А., 2003; Кирю-
шин Ю.Ф., Шульга П.И. и др., 2001; Аржан…, 2004; и др.). Этот факт свидетельствует о сущест-
венных социально-экономических и политических изменениях внутри социума номадов. С одной
стороны, появление элиты стимулировало развитие искусства и ремесленной деятельности, спо-
собствовало распространению своеобразной кочевой моды (Дашковской П.К., 2005а, с. 241).
С другой стороны, подобные объекты являются археологическим индикатором возникновения ран-
них кочевых политий, однако в большинстве случаев «материалы данной источниковой базы не
позволяют определить конкретный уровень их развития» (Хазанов А.М., 2006, с. 478).
В последующие периоды происходит усложнение социальной структуры кочевников, обра-
зуются «кочевые империи», что влечет за собой дальнейшее укрепление позиций правящей элиты.
Однако на археологическом материале прослеживается обратно противоположная тенденция:
«царские» погребальные памятники мегалитического характера сменяются менее масштабными
объектами, в некоторых случаях имеющими более сложные конструктивные элементы.
Объяснение данной тенденции возможно найти на мировоззренческом уровне. Следует от-
метить, что «для кочевников скифской эпохи евразийских степей характерна значительная степень
мифологизации сознания» (Тишкин А.А., Дашковский П.К., 2003, с. 244), что находит свое отра-
жение и в семантике погребальной обрядности номадов. Как отмечают исследователи, основное
назначение действий, совершаемых при погребальном обряде, заключается в создании модели
универсума, посредством чего должен осуществиться трансцендентный переход душевной суб-
станции человека в загробный мир. В этом качестве курган адекватен космограмме, связанной
с понятием мандалы (Дашковский П.К., 1996; 1997; Тишкин А.А., Дашковский П.К., 2003, с. 248).
Вероятнее всего, смешивание религиозных традиций, а также религиозный синкретизм способст-
вовали изменению мировоззренческих позиций кочевников, что нашло свое отражение в погре-
бальном обряде кочевой знати.
Таким образом, особенности погребальной обрядности «царских» курганов являются в пер-
вую очередь следствием специфики религиозных представлений кочевников. Учитывая тот факт,
что большая часть информации, заложенной в погребальном обряде, для нас недоступна, не сле-
дует отождествлять крупные археологические объекты с конкретной социальной группой. В такой
ситуации представляется возможным определить имущественный, профессиональный статус кон-
кретного лица, но утверждать наличие социальной группы, построенной на кратических (власт-
ных), а не на имущественных связях, которой является элита, достаточно сложно.
В настоящее время в проблеме выделения кочевой элиты возможно обозначить несколько
подходов. В большинстве случаев в решении подобной проблемы исследователи исходят из факта
наличия хорошо выделяющихся погребальных комплексов, которые маркируются как элитные
(Акишев К.А., 1994; Дашковский П.К., 2005а; Массон В.М., 1994; Тишкин А.А., 2005; и др.).
В данном случае логика построения социальной модели исходит от следствия (наличие погребаль-
ных памятников) к причине (социальные отношения). Тем не менее к проблеме выделения кочевой
элиты представляется возможным применение и обратного алгоритма – от социальных отношений
к погребальным памятникам.

13
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Следует отметить некоторые методологические трудности в изучении кочевой элиты, свя-


занные в первую очередь со спецификой самого понятия «элита». Изначально элита рассматрива-
лась как необходимое следствие организации общества. Предполагалось, что «во всех обществах
(начиная со слаборазвитых или с трудом достигших основ цивилизации вплоть до наиболее разви-
тых и могущественных) существуют два класса людей – класс правящих и класс управляемых»
(Моска Г., 1994, с. 187). Исходя из этого принципа наличие элиты в обществе кочевников детерми-
нировано наличием самой социальной организации.
Однако в настоящее время элита определяется как чисто функциональная группа, выпол-
няющая необходимые для любого общества обязанности, она закрепляет за собой определенный
статус, вырабатывает нормы поведения для лиц, входящих в нее, формирует свою субкультуру,
отличающуюся от культуры масс, а также ограничивает себя от других, не привилегированных
групп (Ашин Г.К., 1985, с. 84; Крушанов А.А., 2001, с. 684). Наличие таких специфичных характе-
ристик, как корпоративность и замкнутость, во многом усложняет или даже не представляет воз-
можным выделение кочевой элиты. Это обусловлено тем, что общественные отношения номадов
не достигли необходимого уровня развития, при котором проявляются черты элитизма в его со-
временном понимании.
Тем не менее данная проблема решается в рамках указанного выше синергетического подхо-
да, в соответствии с которым элитный статус присваивается индивидам, имеющим наибольшие
когнитивные способности в той или иной сфере деятельности, вне зависимости от их социально-
профессионального статуса. Таким образом, эти теоретические разработки представляются наибо-
лее применимыми к политическому анализу кочевого общества, разрешая тем самым возникшую
проблему целесообразности подобного изучения.
Имеющиеся теоретические разработки по данной проблеме в области археологии основной
задачей ставят перед собой выделение признаков, отражающих элитность погребального памятни-
ка как археологического объекта (Массон В.М., 1994, с. 3–4; Тишкин А.А., 2005, с. 50).
В работах, направленных на изучение социальной организации кочевников, понятие «элита»
или не упоминается вообще (Васютин С.А., 2007; Данилов С.В., 2005; Худяков Ю.С., 1997), или
затрагивается лишь вскользь, не останавливаясь на деталях (Васютин С.А., 2005б; Хазанов А.М.,
2006). Лишь некоторые авторы раскрывают механизмы формирования и развития элиты, а также
специфику взаимоотношений различных элитных групп в обществе номадов (см., например: Даш-
ковский П.К., 2005а; Савинов Д.Г., 2005).
Суммируя имеющиеся разработки в данной области, представляется возможным сформиро-
вать некоторые теоретические аспекты выделения элиты в обществе кочевников. Элита представ-
ляет собой определенную группу, которая характеризуется наличием корпоративных связей, внут-
ри которой развиваются собственная культура и нормы поведения, отличающиеся от культуры
масс. Данное обстоятельство необходимо учитывать в процессе выделения двойной и религиозной
элиты кочевников, так как контингент лиц, составляющих эти группы, может не соответствовать
приведенному требованию.
В рамках кочевой империи представляется возможным выделение этноса-элиты, а также
«двойной» элиты, сформировавшейся в результате реализации системы социально-этнического
подчинения (Савинов Д.Г., 2005, с. 32). В состав «двойной» элиты входят правители и знать под-
чиненных племен, наличие которых необходимо для осуществления управленческих функций на
данной территории.
Этнос, имеющий элитный статус, также возможно разделить на конкретные элитные группы,
такие как политическая, военная, религиозная, экономическая элита. Политическую элиту кочево-
го общества составляют аристократический род или несколько родов, ведущих свое происхожде-
ние от легендарного первопредка, что закрепляет за ними определенный социальный статус. Лиде-
ром политической элиты является правитель кочевого объединения, нередко заключающий в себе
сакральные свойства. При этом его политический и мировоззренческий статус определялся нали-

14
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

чием харизмы (Скрынникова Т.Д., 1997б, с. 109–112). Также в состав политической элиты могли
входить представители других этносов и культур, выполняющие роль советников при верховной
ставке. Вообще круг лиц, входящих в политическую элиту, достаточно широк. В некоторых случа-
ях представляется возможным выделение только политической элиты, так как другие типы элит
(военная, религиозная, экономическая) входят в ее состав.

1.2. Формирование категорий маркирующих признаков элиты


в социальной структуре кочевых обществ

Для последовательного анализа элитных групп в кочевых социумах необходимо привлекать


широкий круг источников, реконструировать систему кратических отношений, роли, функций эли-
ты, механизмов ее воспроизводства и функционирования. Традиционно считается, что «характер
общественной организации кочевников отражается в масштабах и особенностях погребально-
поминальной обрядности» (Генинг В.Ф., 1977; Ольховский В.С., 1995; и др.). Для изучения со-
циальной дифференциации по профессиональному или имущественному признаку данная методо-
логия, несомненно, является наиболее подходящей. Именно такой подход реализуется в большин-
стве исследований в области социальной археологии (см. обзор: Васютин С.А., Дашковский П.К.,
2009). В рамках обозначенной парадигмы ученые предлагают целый спектр признаков элитного
погребального обряда (Зданович Д.Г., 1997; Тишкин А.А., 2005; и др.). К ним относятся: монумен-
тальность и сложность надмогильных конструкций (Галанина Л.К., 1994, с. 77); сложность внут-
римогильной конструкции (Кузьмин Н.Ю., 1994, с. 127); сопроводительные человеческие жертво-
приношения (Миняев С.С., 1989, с. 116; Миняев С.С., Сахаровская Л.М., 2002, с. 110–111); боль-
шое количество сопроводительных захоронений жертвенных животных (Кукушкин И.А., 2004,
с. 276); повышенное количество инвентаря, в котором отмечен вещевой комплекс «элиты», вклю-
чающий в себя престижные вещи (оружие, упряжь), предметы роскоши, импортные и золотые из-
делия (Килуновская М.Е., 1994, с. 109); космологическая система организации сакрального про-
странства из кругов и квадратов (Марсадолов Л.С., 1989; Грязнов М.П., 1980); особенная слож-
ность и продолжительность погребального ритуала (Тишкин А.А., 2005, с. 50) и др.
Выявленные исследователями различные показатели отражают статус погребенного, но
лишь в определенной, иногда весьма ограниченной форме. В большинстве своем они характеризу-
ют сам погребальный памятник как археологический объект, являющийся элитным в сравнении
с другими сооружениями. Это обстоятельство накладывает априорную ограниченность на археоло-
гические источники. Для разрешения сложившийся ситуации необходимо использовать комплекс-
ный подход, основанный на изучении как археологических, так и письменных источников. При этом
особое внимание следует уделять анализу системы организации исследуемого общества, так как де-
ление на элиту-массу не является имманентно социальной системе. Возникновение элиты характери-
зуется особым этапом развития социальных отношений, таких как формирование корпоративных
связей, культуры, стиля жизни и др., многие из которых недоступны для слаборазвитых обществ.
Имеющиеся сегодня разработки в области исторического и социального развития кочевых
обществ позволяет провести изучение признаков элиты номадов, основанное на выделении наибо-
лее характерных ее особенностей. В результате можно рассмотреть обозначенную проблематику
в следующих аспектах.
1. Мировоззренческий аспект.
На уровне мировоззрения формируется представление о богоизбранности верховных прави-
телей, а также о святости существующих социальных отношений. Царь (фараон, вождь и т.п.) рас-
сматривался как гарант социального и мифологического порядка и гармонии как в земледельче-
ских, так и в кочевых социумах (Скрынникова Т.Д., 1989, с. 67; и др.). Как показали исследования,
начиная со скифо-сакского времени прослеживается традиция сакрализации правителя кочевого
общества Центральной Азии (Васютин С.А., 2004; Дашковский П.К., 2005б; 2007а; 2011; Кляштор-

15
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

ный С.Г., 2003; Мейкшан И.А., 2007; Скрынникова Т.Д., 1997б; Угдыжеков С.А., 1997; и др.).
Формирование генеалогических связей между правителем и божеством является важным элемен-
том в механизме реализации власти, так как священность личности или отдельного рода определя-
ет их неприкосновенность и уникальность.
В скифо-сакское время процесс сакрализации правителей проявлялся прежде всего в космо-
логических воззрениях на правителя и в монументальности погребально-поминальных комплексов
(Дашковский П.К., 2005б). С гунно-сарматского периода источники фиксируют особую сакраль-
ную титулатуру правителей. Так хуннуский шаньюй в официальных документах именовался «Не-
бом и Землей рожденный, Солнцем и Луной поставленный Великий шаньюй хунну» (Бичу-
рин Н.Я., 1950а, с. 58; Сыма Цянь, 2002, с. 333, 336), посредством чего постулировалась идея его
божественного происхождения. Демонстрация божественного происхождения правителей номадов
прослеживается и в эпоху средневековья. В орхонских текстах неоднократно подчеркивалась са-
кральность власти кагана – «небоподобный», «небом рожденный», «небом поставленный» (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 33, 37, 39), а также ее неотделимость от небесного божества Тенгри (Войтов В.Е.,
1996, с. 71–72; Кляшторный С.Г., 2003; и др.). Сакрализация тюркских каганов, как и всего рода
Ашина, имела уровень государственного культа (Дашковский П.К., 2009а; Жумаганбетов Т.С.,
2003), масштабность которого нашла отражение в мемориальных комплексах тюркской элиты
(Войтов В.Е., 1996).
В монгольской империи сакрализация правителя приобретает более разработанную систему
взаимоотношений хана и Неба. Основой иррационального статуса хагана является идея его боже-
ственного происхождения, общая для всех кочевых народов Центральной Азии. Возникает пред-
ставление о «харизме» правителя, посредством которой осуществляется вся его деятельность,
а также разрабатывается система взаимоотношений между Небом, как источником созидательной
силы, и ханом, как проводником этой силы в общество и мир в целом (Скрынникова Т.Д., 1989,
с. 69; 1997; Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д., 2006). Однако наиболее ярко идея божественного
происхождения власти средневековых монголов отразилась в процессе сакрализации Чингисхана
и всего рода Чингизидов, проявлявшейся посредством установления каменных стел, храмов, при-
несением жертв, а также почитанием личных вещей Тэмучина (Викторова Л.Л., 1997, с. 24).
Как видно из приведенного материала, сакрализация правителей кочевых обществ берет на-
чало в раннескифское время и логически развивается до эпохи монгольских завоеваний, оставаясь
неотъемлемым элементом политической культуры скотоводов центральноазиатских степей. Идея
божественного происхождения правящей династии в структуре мировоззрения номадов создает
определенные предпосылки для формирования элиты – это, в первую очередь, формирование
группы лиц, связанных родственными отношениями в виде священного рода или клана, а также
замкнутость данной группы в отношении «профанного» большинства. Наглядным подтверждением
этому служит четкое разделение тюркского общества на «кара-бодун» (народ) и властную элиту,
сохранившееся в текстах орхонских памятников (Васютин С.А., 2004, с. 99).
2. Функциональный аспект.
Одним из весьма важных вопросов элитологии является оценка роли элиты в развитии как
отдельного общества, так и всего исторического процесса в целом. Определяя элиту как «ключе-
вой элемент, структурирующий социальное пространство» (Васильева Л.Н., 2005, с. 75), иссле-
дователи признают исключительную необходимость ее функционирования для стабильного раз-
вития общества.
Системообразующие функции элиты возможно рассматривать на нескольких уровнях со-
циального пространства – на макроуровне она определяет динамику изменений общественной сис-
темы, образуя «социальные циклы»; на микроуровне элита насаждает культуру, культивирует не-
обходимые ценности и нормы в обществе, создает ситуацию конкурсного отбора наиболее приспо-
собленных элементов для включения их в свою группу (рекрутирование элиты) и т.д. (Ашин Г.К.,
1985, с. 43; Васильева Л.Н., 2005, с. 77).

16
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

В кочевом обществе элита также несет в себе организующие функции, действие которых
возможно рассмотреть на двух представленных выше уровнях. На уровне империи элита в первую
очередь создает необходимые условия для охранения своей власти, а также всей империи в целом.
Правитель кочевого общества, являясь лидером политической элиты, в то же время не сосредото-
чивал в своих руках всю полноту власти. Как отмечает Н.Н. Крадин (2002, с. 73), правители коче-
вых империй являлись верховными военачальниками и обладали монополией на представление
степной мультиполитии во внешнеполитических связях с другими странами и народами, в то время
как во внутренних делах большинство политических решений принималось племенными вождями.
Власть политического лидера в кочевом мире держится до тех пор, пока различные внутренние
партии и социальные группы видят в ней определенную выгоду. В связи с этим Л.Н. Гумилёв
(1967, с. 27–28) подчеркивал, что «покорность в степи понятие взаимообязывающее. Иметь в под-
данстве 50 тыс. кибиток можно лишь тогда, когда делаешь то, что хотят их обитатели; в противном
случае лишишься и подданных и головы».
Важное место в кочевых обществах занимала родовая аристократия, которая далеко не всегда
поддерживала кагана (хана и т.п.). Ее противовесом в данном случае могла выступать преданная
правителю группа, состоящая из административного аппарата ставки и дружины, так как проявлять
единовластие шаньюй, каган или хан могли лишь тогда, когда обладали достаточной военной силой
(Давыдова А.В., 1975, с. 142). Именно данная группа лиц составляет элиту кочевого общества.
На индивидуальном уровне влияние элиты номадов стимулировало развитие искусства и ре-
месленной деятельности, способствовало распространению своеобразной кочевой моды (Дашков-
ской П.К., 2005а, с. 241). Будучи единственным посредником между земледельческими цивилиза-
циями и степью, правитель номадного общества имел возможность контролировать перераспреде-
ление получаемой из оседло-городских обществ добычи, создавая тем самым представление
о «престижности» вещи, обладание которой демонстрирует высокий социальный уровень хозяина.
Статус «престижности» предмета распространялся не только в среде, близкой к ставке правителя,
но охватывал всю территорию кочевой мультиполитии. В связи с этим А.В. Харинский (2004,
с. 113–114) отмечал, что «обладание предметами, имеющими отношение к господствующему в ре-
гионе этносу, отражало важное социальное и политическое значение для жителей дальней перифе-
рии Центрально-Азиатского региона. Оно подчеркивало их культурно-политическую ориентацию
и имело важное символическое значение».
Отправление общегосударственных культов, имеющих первостепенную важность для ста-
бильного развития общества, также входило в сферу деятельности правителя кочевой политии.
Священнодействия, имеющие общеимперское значение, были у хунну, тюрков и монголов, являясь
мощной централизующей силой как на социальном, так и на мировоззренческом уровне (Васю-
тин С.А., 2004, с. 99; Васютин С.А., Дашковский П.К., 2009, с. 287–312; Дашковский П.К., 2008б;
2009б; Мейкшан И.А., 2008а, с. 61; Скрынникова Т.Д., 1989, с. 74).
В кочевом обществе военная доблесть и мужество являлись основным критерием формиро-
вания статуса и положения кочевника (Крадин Н.Н., 1993; Худяков Ю.С., 1997) и в целом элиты.
Еще Г. Моска (1994, с. 189) указывал на то обстоятельство, что в примитивных обществах, нахо-
дящихся на ранней стадии развития, военная доблесть – это качество, которое быстро обеспечивает
доступ в правящий или политический класс. Однако в обществах, находящихся на ранних стадиях
развития, ее можно считать нормальным явлением. И индивиды, проявляющие большие способно-
сти в военной области, легко добиваются превосходства над другими, при этом наиболее смелые
становятся вождями.
Милитаризованный характер организации кочевых обществ требовал от своих членов в пер-
вую очередь военных успехов. Война являлась механизмом естественного отбора наиболее силь-
ных, централизованных, дисциплинированных коллективов и выдающихся личностей, укрепляв-
ших свое положение и статус в ходе удачных военных действий. На основе данного принципа
формируется дружина правителя, объединяющим принципом в которой было не знатное происхож-
дение, а верность «вождю».

17
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

В результате военный предводитель с помощью преданной ему дружины мог соперничать за


влияние с традиционной знатью и в конечном счете узурпировать власть. При этом вокруг него скла-
дывалась новая, служилая знать, становившаяся опорой в борьбе как с внешними, так и с внутренни-
ми противниками (Крадин Н.Н., 1993, с. 199). В данном случае можно говорить о противостоянии
новой элиты и традиционной аристократической, отличающейся принципом формирования.
В контексте рассматриваемой проблемы важно обратить внимание не только на политиче-
скую и военную элиты, но также и на религиозную. В состав религиозной элиты в Тюркских
и Кыргызском каганатах входил каган как сакрализованная персона, его клан и окружение, мис-
сионеры, а также традиционные служители культа – шаманы, которые участвовали в наиболее зна-
чимых религиозных мероприятиях. Такой состав религиозной элиты стал формироваться
в кочевых империях еще в гунно-сарматское время (Дашковский П.К., 2008б; Дашковский П.К.,
Мейкшан И.А., 2011а). При этом следует отметить, что в повседневной жизни основной массы
номадов существенную роль по-прежнему играли главы семей и кланов, которые являлись носи-
телями сакральных знаний, связанных с обрядами жизненного цикла, особенно погребально-по-
минального. Однако их деятельность по своей форме и содержанию не выходила за рамки неболь-
шого родственного коллектива (Васютин С.А., Дашковский П.К., 2009, с. 312).
Необходимо также подчеркнуть, что в эпоху средневековья на территории Центральной
Азии распространенным явлением было формирование полиэтничных военно-политических образо-
ваний номадов (Кляшторный С.Г., Султанов Т.И., 2004; Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г., 2005; Сави-
нов Д.Г., 2005; и др.). В таких политиях, как правило, выделялась доминирующая этническая группа
из числа завоевателей, которая представляет собой высшую элиту. С другой стороны, внутри кочево-
го политического объединения формируется и поддерживается местная элита, представители кото-
рой могут занимать прочные позиции в социальной иерархии (Тишкин А.А., 2005, с. 53).
Кроме того, исследователи отмечали, что сложение государств в эпоху раннего средневеко-
вья сопровождалось обычно сменой политической гегемонии отдельных племен при сохранении
состава основного населения (Грач А.Д., 1966, с. 192). Борьба кыргызов с уйгурами является на-
глядным примером смены в регионе одного этноса-элиты на другой. Взаимоотношения между эт-
носом-элитой и другими племенами, входящими в Кыргызский каганат, были различны: подарки,
«подати», военная поддержка и др. (Савинов Д.Г., 2005, с. 36–37). Это обстоятельство позволяет
говорить об определенной межэтнической иерархии в государстве кыргызов (Дашковский П.К.,
2011 2015; Дашковский П.К., Мейкшан И.А., 2012б).
Таким образом, признаками кочевой элиты в первую очередь является реализация функций,
имеющих общеимперское значение, каналы использования которых недоступны для большинства
номадов. К ним следует отнести выполнение редистрибутивных и реципрокационных связей, ди-
пломатические, регулирующие, религиозные функции, организацию охраны подвластных террито-
рий, руководство набегами на соседние владения с целью получения добычи.
3. Культурный аспект.
Данный аспект включает в себя всё многообразие проявлений «элитной культуры», отражен-
ной в погребально-поминальной обрядности, материальной культуре, этикете, моде и др. Наиболее
выразительными объектами в этом случае являются «царские» погребальные и поминальные па-
мятники Южной Сибири и Центральной Азии.
Кроме погребально-поминальных комплексов, маркирующими признаками элиты выступают
престижные вещи, в первую очередь предметы импорта. Концентрируя в своих руках большую часть
военной добычи, представители элиты отбирали наиболее ценные предметы, что выразительно демон-
стрируют курганы хуннуских шаньюев (Крадин Н.Н., 1993, с. 199; Миняев С.С., 2009; Руденко С.И.,
1962). Именно элита формирует представление о «престиже» той или иной вещи, что в свою очередь
способствовало распространению своеобразной кочевой моды (Дашковской П.К., 2005а, с. 241). По
мнению С.А. Васютина (2004, с. 97), созданию ореола престижности и успеха вокруг тюркских кага-
нов во многом способствовала демонстрация богатства, особенно во время официальных мероприя-

18
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

тий и ритуалов. Владение богатством являлось важным фактором в формировании престижа прави-
теля, так как наличие «бюджета» кочевого государства необходимо для реализации отношений пре-
стижной экономики и, следовательно, сохранения империи (Крадин Н.Н., 1993, с. 196–197).
Однако не только импортные вещи могли выступать в качестве признаков элитности погре-
бения и принадлежности к группе «избранных» самого умершего. Важнейшим показателем соци-
ального статуса кочевника выступали характеристики костюмного комплекса, особенно пояс и го-
ловной убор (Добжанский В.Н., 1990; Яценко С.А., 2006; и др.). Функциональное назначение поя-
сов был достаточно широкое: от утилитарной функции опоясывания и затягивания верхней одеж-
ды до символического «опоясывания» сакрального пространства. Как отмечают исследователи,
с эпохи раннего железного века (VIII–VII вв. до н.э.) значительно повысилась символическая
и ранговая роль мужских поясов. Пояс как таковой стал иметь достаточно высокую сакральную
значимость – его изображения постоянно присутствуют на оленных камнях, которые, несомненно,
имели культовое значение в раннескифский период (Богданов Е.С., 2006, с. 79).
Кроме символического, пояса имели важное социально-политическое значение, обозначая
ранг владельца. Как отмечают А.Ю. Борисенко, Ю.С. Худяков и Юй Су-Хуа (2004, с. 88), «вожди
или цари скифских и сакских племен носили пояса, украшенные золотыми пряжками и бляхами».
Вполне очевидно, что право на ношение «золотых поясов», украшенных изделиями из драгоцен-
ных металлов, имели представители кочевой элиты. Принимая во внимание находки из кургана
Иссык, «золотой пояс» был важнейшим символом знатности и власти в обществе древних номадов.
Таким образом, представленные теоретические принципы и исторические данные свидетель-
ствуют о существовании в кочевых обществах такого института, как элита. Изучение данного яв-
ления в методическом аспекте должно включать определенную систему характеристик, которые
возможно проследить как в археологических, так и в письменных источниках. При этом для эпохи
поздней древности археологические материалы будут основным источником информации по дан-
ной проблеме, поскольку сведения письменных памятников либо отрывочны, либо совсем отсутст-
вуют. Несколько иная ситуация будет складываться при изучении кочевых обществ раннего сред-
невековья. Погребальный обряд вследствие усложнения религиозно-мифологической системы
и трансформаций в социально-политической организации будет уже не так информативен в соци-
альном аспекте, как в отношении предшествующих периодов.
В этой ситуации на первый план выдвигается изучение письменных источников, которые по-
зволят на основе анализа конкретных событий проследить механизмы функционирования элитных
групп. В то же время последнее утверждение не снимает значения социальной информативности
погребального обряда. Очевидно, что с эпохи средневековья статусность погребенного, как и при
жизни, подчеркивалась отдельными предметами (оружие, печать и др.) и элементами костюма
(пояс, головной убор и др.). Причем не исключено, что такие вещи изготавливались из органиче-
ского материала, что и обусловило их плохую сохранность в самих захоронениях, а это в свою оче-
редь затрудняет проведение исследований в обозначенном направлении. Кроме того, погребения
представителей отдельных элитных групп вообще могут быть не выявлены. В данном случае речь
идет о религиозной элите, в процессе изучения которой уже обращалось внимание на обнаружение
захоронений служителей культа (Дашковский П.К., 2005а; 2009б и др.).
В то же время, несмотря на обозначенные трудности, реализация теории элит в кочевнико-
ведческих исследованиях, несомненно, имеет перспективы. Такое направление позволяет глубже
понять механизмы образования и развития кочевых политий в контексте истории народов Цент-
ральной Азии и сопредельных территорий. В связи с этим важно также заметить, что в элитолии
выделяют как минимум шесть типов формирования элит: европейский, мусульманский, дальнево-
сточный, индийский (кастовый), примитивный и этнический (Волков С.В., 1999, с. 4).
Таким образом, в процессе применения комплексного подхода к вопросу изучения признаков
кочевой элиты формируются несколько групп взаимосвязанных дефиниций, в конечном итоге ха-
рактеризующих элиту с различных аспектов ее деятельности.

19
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Мировоззренческий аспект
1. Сакрализация персоны правителя.
2. Разделение общества на «сакральную» и «профанную» группы населения.
Функциональный аспект
На политическом уровне
1. Отправление культов, имеющих общезначимый характер.
2. Мироустроительная функция, реализующаяся за счет связи правителя и божества.
3. Организация охраны территорий, а также руководство набегами на владение соседей
с целью получения дефицитных продуктов.
4. Реализация редистрибутивных и реципрокационных связей.
5. Управление подвластными территориями (включая весь административный аппарат).
На индивидуальном уровне
1. Создание ситуации конкурсного отбора наилучших членов общества для реализации рек-
рутирования элиты.
2. Развитие «кочевой моды» и развитие представлений о «престижности» вещи.
Культурный аспект
1. Монументальность и сложность надмогильных конструкций.
2. Сложность внутримогильной конструкции.
3. Сопроводительные человеческие жертвоприношения.
4. Большое количество сопроводительных захоронений жертвенных животных.
5. Повышенное количество инвентаря, в котором отмечен вещевой комплекс «элиты»,
включающий в себя престижные вещи (оружие, упряжь), предметы роскоши, импортные и золотые
изделия.
6. Космологическая система организации сакрального пространства из кругов и квадратов.
7. Особенная сложность и продолжительность погребального ритуала.
Данные признаки не являются исключительными – они присущи для многих социальных
классов, однако максимальное их содержание в конкретной группе свидетельствует о ее элитном
статусе. Таким образом, в процессе применения комплексного подхода к вопросу изучения при-
знаков кочевой элиты формируются несколько групп взаимосвязанных дефиниций, в конечном
итоге характеризующих элиту с различных аспектов ее деятельности. В процессе дальнейшего на-
копления материала возможен поиск других признаков, отражающих феномен кочевой элиты во
всем его многообразии. Учитывая, что особенности социо- и политогенеза номадов демонстрируют
существенную специфику по сравнению с земледельческими обществами, можно полагать, что
и процесс развития элиты был своеобразен. Это дает основание для выделения еще одного типа
организации элиты – кочевого.

1.3. Аристократия, знать, элита в кочевом обществе: терминологический аспект

Реконструкция властных элементов в кочевых обществах требует от исследователя примене-


ния тех или иных дефиниций для обозначения группы лиц, выполняющих функции управления
и обладающих кратическими полномочиями. Традиционно для этого применяются такие катего-
рии, как «знать» и «аристократия», однако в настоящее время в области социальной археологии всё
чаще используется понятие «элита».
Вследствие наличия общих черт между данными определениями нередко происходит сме-
шение и потеря их идентичности, что в свою очередь негативно отражается на результате исследо-
вания. Во избежание подобных ситуаций необходимо обозначить характерные черты для каждой
из представленных выше категорий, определив их место и роль в общественной и политической
системах кочевников Центральной Азии пазырыкского и хуннуского времени.
В современной науке, в том числе в политологии и истории, далеко не всегда представлены
различия между знатью, аристократией и элитой. Так, в энциклопедическом словаре представлено

20
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

следующее определение: «...аристократия – привилегированная знать. Применительно к политиче-


ским элитам современного общества термин «аристократия» употребляется в негативном смысле»
(Политология, 1993, с. 27). Американский политолог Джерри Дэвид также отмечает, что аристо-
кратия – это «наследственная элита или класс знати» (Джери Д., Джери Дж., 2001, с. 37). Таким об-
разом, констатируется тот факт, что далеко не всегда представляется возможным дать конкретные
характеристики данным терминам, так как им часто задается идентичная смысловая нагрузка.
В то же время некоторые ученые указывают на то, что аристократия является не столько со-
словной стратой, сколько особой формой политической организации, при которой власть принад-
лежит привилегированным группам общества, внутри которых аккумулируется и ретранслируется
моральные, этические и духовные ценности социума (Зубец О.П., 2000, с. 169–170; Тощенко Ж.Т.,
1999, с. 71 и др.). Таким образом, анализируя имеющийся материал, представляется возможным раз-
делить категории «знать», «аристократия», «элита», а также обозначить их отличительные черты.
Как отмечалось выше, аристократия представляет собой форму политической организации
(Кредер А.А., 1998, с. 19), но в то же время отождествляется с привилегированным сословием, об-
ладающим властными полномочиями в рамках данной политической системы (Тощенко Ж.Т.,
1999, с. 71). К отличительным чертам аристократии можно отнести следующие: 1) родовое насле-
дование. В аристократическую среду достаточно трудно попасть «извне», в силу замкнутости
группы, однако для рожденных внутри ее, социальный статус сохраняется пожизненно, что опре-
деляет низкую социальную динамику аристократических родов. Именно данный фактор играет ос-
новную роль в процессе вырождения аристократии (Зубец О.П., 2000, с. 170); 2) ценностно-
нормативная ориентация. Следует отметить, что представители аристократии всегда являли собой
эстетический и этический идеал эпохи, тем самым сохраняя и передавая существующие нормы
и традиции из поколения в поколение; 3) консерватизм взглядов и убеждений. Постепенно аристо-
кратия олицетворяется с классическим, а впоследствии с современным консерватизмом. Ее черта-
ми становится защита традиционных устоев, убежденность в незыблемости ценностей, ориентация
на эволюционное направление в развитии общества и отвержение революционных изменений (То-
щенко Ж.Т., 1999, с. 71). Таким образом, перечисленные черты характеризуют аристократию как
замкнутую, достаточно малочисленную группу, которая имеет властные полномочия, но обладает
весьма низкой социальной динамикой, что отличает ее от знати и элиты общества.
Категория элиты достаточно схожа по своим характеристикам с аристократией, таким, на-
пример, как замкнутость группы, однако в отличие от последней элита является более динамичным
элементом политической системы. Определяя элиту как «ключевой элемент, структурирующий
социальное пространство» (Васильева Л.Н., 2005, с. 75), исследователи признают исключительную
необходимость ее наличия и функционирования для стабильного развития общества. Общие идеи
данного утверждения сводятся к тому, что: 1) исторический процесс и социальная динамика обу-
словливаются беспрерывной сменой элит. Круговорот элит преподносится в качестве универсаль-
ного закона истории; 2) утверждается, что неравенство является основой социальной жизни. Лица,
обладающие большим влиянием и богатством, составляют высший слой общества – элиту;
3) за исходную точку построения социальной модели берется влияние и роль отдельного индивида
(или группы индивидов) на развитие общества. Политическая власть рассматривается как базис
социальных отношений, из которых наиболее значимыми являются отношения господства и под-
чинения (Ашин Г.К., 1985, с. 41–49; Ашин Г.К. и др., 1999, с. 30–38; Моска Г., 1994).
С позиции синергетического подхода, представители элиты рассматриваются как носители
наиболее важных для общества ценностей и норм, обеспечивая тем самым их внедрение в массы.
Обладая высоким уровнем когнитивных способностей, а также большой вариативностью поведе-
ния, элита способна в критической ситуации в кратчайшие сроки стабилизировать систему, ориен-
тировав ее на оптимальный путь развития. В то же время элита, последовательно выбирающая
стратегию развития по принципу «наименьшего сопротивления», выводит социум, к которому
принадлежит, на тупиковый путь развития (Васильева Л.Н., 2005, с. 77–78).

21
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Для объяснения социальной динамики В. Парето разрабатывает теорию «циркуляции элит»,


в которой утверждается, что 1) социальная система стремится к равновесию и при выводе ее из
равновесия она с течением времени возвращается к нему; 2) процесс колебания системы и прихода
ее в исходное состояние равновесия составляет социальный цикл; 3) время перехода системы
от одного социального цикла к другому зависит от характера циркуляции элит (Ашин Г.К., 1985,
с. 42). В. Парето стремился представить исторический процесс в виде вечной циркуляции основ-
ных типов элит: «Элиты возникают из низших слоев общества и в ходе борьбы поднимаются
в высшие, там расцветают и в конце концов вырождаются, уничтожаются и исчезают… Этот кру-
гооборот элит является универсальным законом истории» (цит. по: Ашин Г.К., 1985, с. 43). Таким
образом, элита, как лучшее меньшинство, является необходимым элементом социокультурной ди-
намики: она ставит перед обществом конкретные цели и задачи для обеспечения благоприятного
развития системы, а также создает необходимые условия для их реализации.
Таким образом, можно обозначить следующие характерные черты элиты: 1) элита является
функциональной группой. Ее формирование и развитие непосредственно связано с существующей
ситуацией, изменение которой влечет за собой смену или частичную замену существующей элиты;
2) высокая социальная активность. Обладая развитыми когнитивными способностями, представи-
тели элиты способны быстро реагировать на дестабилизацию социально-политической системы,
в кратчайшие сроки ориентировав ее на оптимальный путь развития; 3) динамичность развития.
Именно элита является первичным звеном ретрансляции инноваций в обществе, культивируя пред-
ставление о престиже и моде, тем самым определяя уровень динамики всей социальной системы.
Понятие «знать» более обширное по своему содержанию, и обозначить его границы доста-
точно сложно. В научных исследованиях данный термин часто не употребляется обособленно,
но рассматривается в сопряжении с другими близкими категориями. А.А. Кредер (1998, с. 19) ука-
зывает на то, что «аристократия… в широком смысле – это сама родовая знать». Таким образом,
данная категория является более нарицательной, вбирая в себя характеристики правящего класса
в широком смысле слова, подходящие как для определения аристократии, так и элиты социума.
Тем не менее исходя из анализа базовых элементов понятия «знать» возможно выделить от-
личительные черты данного феномена: 1) отсутствие внутренних дефиниций; 2) среднее звено го-
сударственного аппарата. Принадлежность к знати указывает на наличие кратических полномочий
среднего порядка, а также определенное социальное положение. Вследствие этого знать занимает
промежуточное значение между низшими слоями общества и его элитой; 3) открытость и высокая
социальная мобильность. В отличие от аристократии и элиты, знать не представляет собой замкну-
тую группу, свободно включая в себя новые элементы. Наиболее способные индивиды в среде зна-
ти являются рекрутируемым потенциалом правящей элиты.
Таким образом, представленный обзор показал, что, несмотря на некоторые сложности
в уточнении границ представленных выше терминов, представляется возможным обозначить
их характерные черты, позволяющие в дальнейшем рассмотреть данные дефиниции на примере
социально-политических систем кочевников Сибири и сопредельных районов Центральной Азии.
Нужно отметить, что не следует рассматривать аристократию, элиту и знать в разрыве друг с дру-
гом, так как они взаимосвязаны многообразием внутренних и внешних отношений и их разделение
во многом носит условный характер.
Имеющийся опыт изучения особенностей политической организации кочевых обществ Си-
бири и Центральной Азии эпохи поздней древности и раннего средневековья демонстрирует слож-
ность общественных отношений, развитую систему «государственного аппарата», а также наличие
определенных групп населения, занятых вопросами управления политией номадов (см. обзор: Ва-
сютин С.А., Дашковский П.К., 2009; Крадин Н.Н., 1989, 2001в, 2002; Тишкин А.А., Дашков-
ский П.К., 2003; и др.). Данные разработки позволяют выделить категории «знать», «аристократия»
и «элита» в социальной структуре скотоводов, обозначить их признаки, а также проанализировать
деятельность этих групп по материалам письменных и археологических источников.

22
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

Рассмотрим сначала обозначенную проблематику в рамках носителей пазырыкской культуры


Алтая. Изучению социальных групп пазырыкского общества по материалам курганных могильни-
ков посвящена обширная научная литература, в рамках которой представлены различные модели
общественной дифференциации номадов (см. обзор: Грач А.Д., 1980; Марсадолов Л.С., 1997; Ру-
денко С.И., 1953; Суразаков А.С., 1983; и др.). Исследователями, как правило, выделяются три ка-
тегории памятников, каждая из которых в дальнейшем разделяется на отдельные подгруппы. Так,
М.П. Грязнов классифицировал имеющиеся памятники на три основные группы: 1) бедные, при-
надлежащие основной массе населения; 2) более богатые; 3) огромные «царские» курганы (Марса-
долов Л.С., 1997, с. 96). С.В. Киселёв (1951, с. 327–339) также выделял три категории курганов:
рядовые, средние и огромные «курумы».
Подобное социальное разделение погребений также представлено в работах А.Д. Грача
(1980, с. 46–48), где исследователь выделяет 1) царские курганы (Пазырык, Башадар, Туэкта);
2) погребения родовой дружинной аристократии (курганы с сопроводительными захоронениями
коней); 3) погребения людей низших социальных групп, как правило, безынвентарные. Следует
отметить, что трехчастное деление социальных рангов пазырыкских курганов вполне объективно.
Как отмечает Л.С. Марсадолов (1997, с. 97), «...классификации, подразделяющие все алтай-
ские курганы эпохи древних кочевников на большие средние и малые, легко позволяют даже без
раскопок отнести любой курган Алтая к той или иной социальной группе».
Тем не менее более детальный комплексный анализ характеристик погребений позволяет
в каждой из трех обозначенных дефиниций выделить несколько подгрупп, каждая из которых бу-
дет обладать собственными отличительными чертами. Л.С. Марсадоловым (1997, с. 98–99) была
предпринята дробная классификация социальных рангов пазырыкских курганов, где исследователь
определяет девять позиций, заключенных в трехчастной системе: 1) большие курганы (I–II ранги) –
погребения вождей племен (I ранг – Туэкта-1, Пазырык-2, Пазырык-3 и др.; II ранг – Башадар-2,
Шибе, Катанда и др.); 2) средние курганы (III–IV ранг) – погребения представителей племенной
знати (III ранг – Кутургунтас, Каракол-2, Ак-Алаха-3 и др.; IV ранг – Пазырык-6, Туэкта-7 и др.);
3) малые курганы (V–VIII ранг) – группы памятников основной части населения (Кок-су-1, курга-
ны №31, 26; Юстыд-XII, курган №4; Арагол, курган №5 и др.). В отдельный ранг исследователем
отнесены погребения «зависимых людей» (IX ранг), произведенные либо внутри погребальной
камеры племенных вождей (Пазырык-2, 5) или в заполнении могильной ямы (Башадар-10, Ак-
Алаха-3, курган №1).
Таким образом, представленная выше социальная дифференциация пазырыкского общества,
произведенная по материалам курганных памятников, позволяет достаточно четко обозначить ка-
тегории элиты, аристократии и знати кочевников. Так, погребениями элиты являются курганы, от-
носящиеся по представленной выше классификации к I–II рангам. Следует отметить, что изучение
элиты пазырыкского общества проводилось в работах П.К. Дашковского (2005а, с. 241), где автор
указывает на то, что «начиная с раннескифского периода у номадов стала формироваться властная
элита». Анализ погребально-поминальной обрядности пазырыкской культуры и результаты палео-
социального моделирования (Тишкин А.А., Дашковский П.К., 2003) позволяет говорить о наличии
элитных групп в обществе кочевников. Властная элита представлена вождями племен с соответст-
вующей аристократией, которая складывалась преимущественно по кровно-родственному принци-
пу (Дашковский П.К., 2005а, с. 242).
Развитая социальная дифференциация «пазырыкцев», основанная на имущественной, ранго-
вой, социальной, профессиональной и других категориях, создавала оптимальную ситуацию для
формирования строгой иерархичности общества, что находит широкое отражение в материалах
погребений. Для знати пазырыкского общества характерны памятники, отнесенные Л.С. Марсадо-
ловым к III–IV рангам, менее масштабные, чем «царские» курганы, но более многочисленные. Та-
ким образом, знать кочевников данного периода включала в себя родственников правителей, глав
семей и кланов, составляя достаточно широкую социальную группу.

23
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Аристократия как общественная дефиниция формировалась по кровно-родственным отноше-


ниям, ценностно-нормативная система которых не позволяла приток новых членов «со стороны».
К числу аристократических родов следует отнести линидж правителя кочевой политии, а также не-
которые другие рода, состоящие с ним в брачно-семейных связях. На материале курганных памятни-
ков данная группа маркируется в виде цепочки курганов, которая рассматривается исследователями
как последовательное погребение членов одного рода (Шульга П.И., 1989; Кубарев Д.В., Шуль-
га П.И., 2007, с. 49). Аристократия занимала лидирующее положение в обществе, сосредоточивая
в своих руках политическую, военную, экономическую сферу жизнедеятельности кочевников.
Таким образом, в кочевой среде Южной Сибири и Центральной Азии в период поздней
древности на примере пазырыкской культуры, опираясь на достаточно широкий фактический ма-
териал, представляется возможным разграничить категории элиты, аристократии и знати. Знать
в данный период времени являлась достаточно широкой социальной группой, включавшей в себя
«среднее звено» кочевого общества, и представлена широким набором археологических памятни-
ков. Элита «пазырыкцев» достаточно четко фиксируется по материалам «царских» курганов; она
входит в категорию знати, однако в отличие от последней сохраняет замкнутость, тем не менее яв-
ляясь открытой для рекрутирования.
Аристократия кочевников представлена в первую очередь правящим родом, который состав-
ляет «ядро» политической элиты, а также некоторых других родов, состоящих с правящим линид-
жем в брачных отношениях. В отличие от знати и элиты аристократия кочевников является прак-
тически замкнутой, воспроизводящейся за счет собственных ресурсов, социальной группой. Имен-
но представители аристократии занимают ключевые позиции в аппарате управления кочевой поли-
тией. На материалах погребальных памятников аристократия фиксируется по наличию ярко выра-
женных цепочек крупных курганов, которые возможно интерпретировать как родовой некрополь,
масштабность погребальной обрядности которых указывает на принадлежность к высоким ступе-
ням социальной иерархии.
Рассмотрим теперь дифференциации категорий «аристократия», «элита», «знать» на примере
хунну Западного Забайкалья и Северной Монголии. Для хунну Центральной Азии характерно услож-
нение социально-политической системы и формирование первой в истории кочевых народов крупной
политии – империи хунну (Крадин Н.Н., 2001а). Сам факт наличия подобного рода политической сис-
темы свидетельствует о высоком уровне социальной дифференциации номадов и формировании ин-
ститутов управления, необходимых для обеспечения нормального функционирования «государства».
Усложнение социальной структуры общества сюнну опосредованно отразилось и в археоло-
гическом материале. Анализ хуннуских захоронений показывает, что их можно разделить на не-
сколько групп, значительно отличающихся друг от друга по степени сложности погребальных кон-
струкций и богатству инвентаря (Давыдова А.В., 1978; 1982; Коновалов П.Б., 1976; 2008; Ми-
няев С.С., 1989; 1998; 2009; Миняев С.С., Сахаровская Л.М., 2007а; Полосьмак Н.В. и др., 2006;
2008а; Руденко С.И., 1962; и др.). Данные группы памятников достаточно наглядно демонстрируют
особенности социальной стратификации хуннуского общества.
Как уже отмечалось, первая классификация могильников сюнну создана Ю.Д. Талько-
Гринцевичем, которым было произведено обследование в конце XIX – начале XX в. большинства
известных памятников сюнну в Забайкалье. Основываясь на характеристике внутримогильного
сооружения, он разделил погребения на две группы: 1) погребения в лиственничных срубах.
В данную категорию попало подавляющее большинство могил, для которых характерным внеш-
ним признаком было наличие курганной насыпи (Ильмовая падь, Бурдун); 2) погребения в лист-
венничных гробах. Данный тип памятников был обнаружен главным образом в Дэрестуйском мо-
гильнике, где внешние признаки могил либо вообще отсутствовали, либо были выражены неболь-
шими каменными набросками (Давыдова А.В., 1978, с. 109–110).
Основа данного деления впоследствии была воспринята Г.П. Сосновским, который, допол-
нив ее фактическим материалом, обозначил первую группу памятников как суджинский тип, а вто-

24
Глава I. ЭЛИТА В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА...

рую – как дэрестуйский. Подобная классификация хуннуских памятников прочно вошла в научный
оборот, ограничив дальнейшие попытки создания какой-либо палеосоциологической модели по
материалам могильников сюнну. Данное обстоятельство объясняется не только простотой и на-
глядностью данного разделения, но также и дефицитом раскопанных памятников, что не позволяет
создать соответствующую социальную реконструкцию (Цэвэндорж Д., 1985, с. 53).
Имеющиеся опубликованные материалы раскопок хуннуских погребений позволяют произ-
вести их ранжирование в соответствии с социальным статусом умершего, что позволит выделить
на основе археологического материала категории аристократии, элиты и знати сюнну. Следует от-
метить, что исходя из особенностей курганной конструкции можно выделить могилы с подквад-
ратной в плане насыпью и дромосом, относящиеся к привилегированным слоям общества, а также
крупные погребения с круглой насыпью, относящиеся к военно-дружинной группе кочевников
(Доржсурен Ц., 1962, с. 41)
Наиболее масштабные курганы хунну представлены погребениями в Ноин-Уле (курганы №6,
20, 24 и др.) (Руденко С.И., 1962; Полосьмак Н.В. и др., 2008а–б) и пади Царам (Миняев С.С., Са-
харовская Л.М., 2007а–б). Характерными отличиями данной группы являются: 1) наличие мощной
насыпи с ярко выраженным дромосом; 2) погребения в двойных срубах и гробе; 3) богатый сопро-
водительный инвентарь с обширным комплексом импортных вещей; 4) возможные человеческие
жертвоприношения. Менее крупные курганные памятники хунну возможно разделить на две груп-
пы: 1) погребения с дромосом, внутримогильная конструкция представлена одним срубом, количе-
ство инвентаря небольшое, импортные вещи отсутствуют или достаточно малочисленны (Андреев-
ский курган Ноин-Улы; Ноин-Ула, курган №46; Ильмовая падь, курган №54); 2) крупные погребе-
ния с округлой насыпью без дромоса, внутримогильная конструкция представлена гробом, поме-
щенным в сруб, имеются погребения жертвенных животных, фиксируемых по наличию в могиле
голов крупного рогатого скота (Ильмовая падь, Черемуховая падь, Дэрестуйский могильник).
Для элиты хуннуского общества характерны памятники первой группы, представленные
большими курганами с дромосом. Проведенные изучения элитных групп хунну показали, что аб-
солютным лидером в среде политической элиты являлся, несомненно, шаньюй. Кроме него, дан-
ным социальным статусом обладали все лица, входящие в правящий род Люанди – жены (яньчжи),
сыновья (гуту), принцессы (цзюйцзы), младшие братья и другие родственники правителя, которые
располагались в его ставке, составляя аппарат управления империей (Материалы…, 1973, с. 101;
Мейкшан И.А., 2008а–б, с. 59; Крадин Н.Н., 2001а, с. 143).
Аристократия как социальная категория хуннуского общества достаточно трудно фиксирует-
ся по материалам погребальных памятников, однако данные письменных источников позволяют
с большой точностью реконструировать аристократические рода сюнну, к которым относятся соб-
ственно правящий род Люаньди, а также рода Хуань, Лань и Сюйбу (Крадин Н.Н., 2001а, с. 148),
с которыми поддерживались брачные отношения (Сыма Цянь, 2002, с. 329). Аристократия закреп-
ляла за собой посредством наследования наиболее важные административные и военные должно-
сти, создавая тем самым стабильную платформу управления империей, составляя ядро политиче-
ской элиты.
Таким образом, из приведенного материала видно, что «элита», «знать» и «аристократия»
являются хоть и смежными взаимопроникающими категориями, но тем не менее обладающими
собственными характерными признаками. Для каждой из рассмотренных культур формируются
свои отличительные особенности данных понятий, но тем не менее представляется возможным
выделить маркирующие их признаки по археологическим материалам и данным письменных ис-
точников. Подобное определение терминологии позволит, с одной стороны, придать ясность па-
леосоциологическим реконструкциям, а с другой – показать многообразие общественных отноше-
ний кочевников.

25
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Глава II
ЭЛИТЫ В ОБЩЕСТВАХ КОЧЕВНИКОВ ВНУТРЕННЕЙ АЗИИ

Проблематика элит, – скорее, предмет политической или социальной науки, где накоплен ог-
ромный теоретический и эмпирический опыт изучения данной социальной группы. Существует
большое число теорий и еще большее количество конкретных исследований, посвященных совре-
менным и традиционным элитам. Применительно к обществам эпохи политогенеза данная пробле-
матика разработана в меньшей степени. В частности, этот вопрос поднимался в контексте выделе-
ния элитных групп, связанных с теми или иными факторами властных отношений (Хазанов А.М.,
1979; Mann М., 1986; Куббель Л.Е., 1988; Earle Т., 1997; и др.).
Касательно обществ кочевников ставились различные вопросы: состав элиты в разных коче-
вых империях – у хунну (Pritzak О., 1954; Крадин Н.Н., 2002; Miller М., 2014; и др.) и в тюркских
каганатах (Escedy Н., 1972; 1977; и др.), инструменты и механизмы власти (Barfield Т., 1981; 1992;
Крадин Н.Н., 1996; 2007; Di Cosmo N., 2002), клановые и линиджные институты (Holmgren N.,
1986a–b), идеология и харизма (Pritzak О., 1952; Golden Р.,И. 1982; Скрынникова Т.Д., 1997б;
и др.). Существует безграничная литература, посвященная раскопкам элитных курганов кочевни-
ков различных исторических периодов – кочевникам Монголии эпохи керексуров и плиточных
могил (Honeychurch W., Wright J., Amartuvshin C., 2009; Hole J.-L. 2009 etc.), ранним номадам
Южной Сибири (Руденко С.И., 1953; 1960; Грязнов М.П., 1950; 1980; Tschugunov K., Parzin-
ger G., Nagler A., 2006), хунну (Руденко С.И., 1962; Коновалов П.Б., 2008; Miniaev S.S., Sak-
harovskaia L.M., 2006; 2007; Полосьмак Н.В. и др., 2011; Hyeung-won Yun, Eun-jeong Chang, 2011;
Эрдэнэбаатар Д. и др., 2015; Эрэгзэн Г., Алдармунх П., 2015; и др.), тюркам и уйгурам (Очир А.,
Данилов С.В. и др., 2013; Очир А., Эрдэнэболд Л., 2013; Серегин Н.Н., 2013), киданям (Stein-
hardt N., 2003; Крадин Н.Н., Ивлиев А.Л., 2015) и другим народам. Наконец, пришло время под-
вести определенные итоги и обобщить опыт изучения элит обществ кочевников (см.: Дашков-
ский П.К., Мейкшан И.А., 2013б).
В данной главе будут затронуты только некоторые аспекты этой поистине безграничной те-
мы. Среди рассматриваемых вопросов – каналы власть и типы элитных групп в обществах кочевни-
ков; роль престижной экономики, символика статуса и престижа, циклы элит в кочевых империях.
Сразу следует сказать, что ключевой вопрос в теории лидерства и элит, которыми задавались
многие исследователи, – как меньшинство достигает контроля над большинством и как оно умуд-
ряется поддерживать статус-кво (Mann М., 1986; Feinman G., 1995; Earle Т., 1997; Haas J., 2001;
Flannery К., Marcus J., 2012). Можно говорить, наверное, о трех ключевых каналах достижения вла-
сти – экономика, война и идеология. Экономическая власть основана на контроле над ключевыми
секторами экономики и ресурсами, а также на доступе к перераспределению ресурсов. Т. Эрл
(Earle Т., 2002, с. 192–194) предлагает выделять основные финансы и финансы богатства. В первом
случае имеется в виду контроль над реальными секторами экономики и их результатами – произ-
водством пищи, специализированным ремеслом, общественными работами и др. Финансы богатст-
ва представляют собой совокупность предметов, которые обычно не имеют утилитарного значения
(ценные вещи, изделия из благородных металлов, драгоценности, первобытные деньги, монеты
и др.). Поэтому во втором случае речь должна идти о поддержке ремесленников, производивших
престижно значимые для статуса товары (Brumfield Е.М., Earle Т., 1987), или о контроле над внеш-
ней торговлей (Saеnz С., 1991).
Рассматривая властные отношения власти в кочевых обществах, обязательно необходимо
учитывать особенности эволюции номадов в сравнении с их оседлыми соседями. Если в земле-
дельческо-городском обществе основы власти покоились на управлении обществом, контроле
и перераспределении прибавочного продукта, то в степном обществе данные факторы не могли
обеспечить устойчивый фундамент власти. Прибавочный продукт скотоводческого хозяйства нель-
зя было эффективно концентрировать и накапливать. Во-первых, специфика скотоводства предпо-

26
Глава II. ЭЛИТЫ В ОБЩЕСТВАХ КОЧЕВНИКОВ ВНУТРЕННЕЙ АЗИИ

лагает рассеянный (дисперсный) образ существования. Концентрация больших стад животных


в одном месте вела к перевыпасу, чрезмерному вытаптыванию травостоя, увеличению опасности
распространения заразных заболеваний животных. Во-вторых, скот нельзя было накапливать до
бесконечности, его максимальное количество определялось продуктивностью степного ландшафта.
В отличие от материальных богатств, скот требовал постоянного ухода и обновления (воспроиз-
водства). В-третьих, независимо от знатности скотовладельца все его стада могли быть уничтоже-
ны джутом, засухой или эпизоотией. Наконец, в-четвертых, значительное притеснение мобильных
скотоводов со стороны племенного вождя или другого лица, претендующего на личную власть,
могло привести к массовой откочевке от него.
Роль элиты кочевых обществ во внутренней экономической жизни была в целом невелика.
Здесь вся производственная деятельность осуществлялась внутри семейно-родственных и линидж-
ных групп лишь при эпизодической необходимости трудовой кооперации сегментов подплеменно-
го и племенного уровня (Bacon Е., 1958; Krader L., 1963; Толыбеков С.Е., 1971; Марков Г.Е., 1976;
Khazanov А.М., 1984; Масанов Н.Э., 1995; и др.). В силу всего этого власть предводителей степных
обществ не могла развиться до формализованного уровня на основе регулярного налогообложения
скотоводов. Большинство скотоводов были хозяйственно самостоятельны и лично независимы.
Степень влияния на них племенных предводителей и правителей вождеств была невысока. В коче-
вых обществах, не имевших в своем подчинении земледельческих территорий, обычным скотово-
дам приходилось компенсировать затраты вождей за отправление последними тех или иных обще-
ственных функций (рациональное перераспределение пастбищ и водных ресурсов; координация
перекочевок; охрана кочевий от врагов, диких зверей и антиобщественных элементов; политиче-
ские и торговые связи с иноэтничными группами и народами). Очевидно, что при этом верхушка
степного общества имела более высокий статус и пользовалась некоторыми привилегиями, полу-
чала подношения, использовала общественные запасы – запретные пастбища, общественные стада
и т.д. (Lattimore О., 1940; Хазанов А.М., 1975; Марков Г.Е., 1976; Irons W., 1979; Khazanov А.М.,
1984; Fletcher 1986; Barfield Т., 1992; Golden Р.В., 1992; Крадин Н.Н., 1992; Голден П.Б., 1993; Ма-
санов Н.Э., 1995; Salzman Р., 2004; Honeychurch W., 2015; и др.).
Власть правителей крупных степных политий, как правило, основывалась, главным образом,
на внешних источниках господства (Barfield Т., 1981; 1992; Khazanov А.М., 1984; Fletcher J., 1986;
Golden Р.В., 1992; Крадин Н.Н., 1992; 2007; Голден П.Б., 1993; Васютин С.А., 2005б; и др.). Прави-
тели являлись верховными военачальниками кочевых империй и обладали монополией на пред-
ставление степной мультиполитии во внешнеполитических связях с другими странами и народами.
Это посредничество накладывало на них обязательство перераспределять «подарки», дань и полу-
ченную во время набегов добычу. В делах же внутренних шаньюи и каганы обладали гораздо
меньшими полномочиями. Большинство политических решений принималось племенными вождя-
ми. Такая же двойственность обнаруживается в экономике любой кочевой империи. На примере
империи Хунну Т. Барфилд (Barfield Т., 1981, с. 52–57) подробно показал, как функционировал ме-
ханизм степной имперской машины. Шаньюй использовал набеги для получения политической
поддержки со стороны племен – членов «имперской конфедерации». Далее, используя угрозы на-
бегов, он вымогал от Хань «подарки» (для раздачи родственникам, вождям племени и дружине).
Из китайских «подарков» самую большую ценность представлял шелк. Он был включен
в число так называемых стратегических товаров, которые не могли обмениваться на торговых
рынках. Шелк можно было получить только в качестве «подарков» китайской администрации,
в обмен на так называемую дань, преподносимую императору Поднебесной. В литературе данные
отношения между Китаем и соседними народами, как правило, интерпретируют как особую форму
международной торговли, хотя для обозначения этих отношений используется традиционная тен-
денциозная терминология древнекитайских источников («дань», «данническая торговля» и пр.).
Шелк также являлся важным маркером социального статуса. Традиционно символика стату-
са и власти может затрагивать широчайший спектр самых разнообразных материальных объектов

27
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

и сторон жизнедеятельности – одежду, прическу, украшения, вооружение, убранство коня, речь,


поведение, пищу, предметы престижного потребления, специальные символы и знаки власти и ста-
туса (Крадин Н.Н., 2004, с. 141–148). Однако, поскольку у кочевников накопление материальных
богатств в значительной степени ограничено подвижным образом жизни, это обусловило, с одной
стороны, наличие ярких, но, с другой – достаточно легких и транспортабельных маркеров высоко-
го статуса. С давних времен в культурном мире степняков таковыми выступали лошадь, богато ук-
рашенный пояс, оружие, посуда из золота и серебра, парчовый халат и головной убор (Крамаров-
ский М.Г., 2001; Доде З.В., 2005).
Шелк в такой ситуации был идеальным маркером социальных позиций. Отсюда понятно, по-
чему расшитые золотом шелковые ткани так были популярны, в частности, у монгольских ханов.
Они представляли собой предмет престижного потребления, и эти товары были важным ресурсом
политической власти в обществе номадов. «Не найдет ли и для меня хоть шнурка от золотого поя-
са, хоть лоскутка от своей багряницы», – с такой просьбой обращается правитель Турфанских уйгу-
ров к Чингисхану (Козин С.А., 1941, §238). Впоследствии создание монгольской империи стимули-
ровало развитие текстильного производства в Западной Азии и поступление тканей в Монголию
и Китай. Т. Оллсон (Allsen Т., 1997) полагает, что это было обусловлено давними традициями кос-
мологии и символами высокого статуса народов степи. «Богатые одеваются в золотые да в шелко-
вые ткани, обшивают их перьями, мехами – собольими, горностаем, чернобурой лисицей, лисьими.
Упряжь у них красивая, дорогая», – свидетельствует венецианский путешественник (Книга Марко
Поло, 1956, с. 90).
Необходимо иметь в виду, что, поскольку речь идет о доиндустриальных обществах, в кото-
рых отношения между людьми выступают не в форме товарно-денежных, а личных связей, более
правомерно было бы говорить о так называемых реципрокных (дарообменных) отношениях (под-
робнее см.: Мосс М., 1996; Салинз М., 1999; Годелье М., 2007; и др.). С точки зрения рациональ-
ных экономических отношений обмен «данью» и «подарками» был совершенно абсурден, по-
скольку ответные дары многократно превышали первоначальные подношения. Институты пре-
стижной экономики являлись механизмом, соединявшим «правительство» степной империи и пле-
менных вождей племен, входивших в имперскую конфедерацию. Манипулируя подарками и ода-
ривая ими соратников и вождей племен по мере необходимости, шаньюй, хан или каган увеличи-
вали свое политическое влияние и престиж «щедрого правителя» и одновременно как бы связыва-
ли получивших дар «обязательством» отдаривания. Племенные вожди, получая подарки, с одной
стороны, могли удовлетворять личные интересы, а с другой – могли повышать свой внутрипле-
менной статус путем раздач даров соплеменникам или посредством организации церемониальных
праздников. Кроме того, получая от правителя степной империи дар, реципиент как бы приобретал
от него часть сверхъестественной благодати, чем дополнительно способствовал увеличению своего
собственного престижа.
Раздачи подарков хорошо отражены в письменных источниках. Китайские источники эпохи
династии Тан упоминали, что тюркские и уйгурские каганы раздавали подарки китайских импера-
торов вождям племен, а военные трофеи – своему войску (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 298, 299, 314,
330). Рашид ад-Дин (1952б, с. 90) описывал молодого Чингисхана как типичного редистрибутора:
«Этот царевич Тэмуджин снимает одетую (на себя) одежду и отдает ее, слезая с лошади, на кото-
рой он сидит, и отдает (ее). Он тот человек, который мог бы заботиться об области, печься о войске
и хорошо содержать улус». Однако массовыми раздачами занимался не только Чингис-хан (Рашид
ад-Дин, 1952б, с. 233), но и его ближайшие потомки, правившие империей до ее распада на незави-
симые улусы: Угэдей (Рашид ад-Дин, 1960, с. 19, 41), Гуюк (Рашид ад-Дин, 1960, с. 119, 121; Пла-
но Карпини 1957, с. 77), Мункэ (Рубрук Г., 1957, с. 146; Рашид ад-Дин, 1960, с. 142), Хулагуиды
(Рашид ад-Дин, 1960, с. 67, 100, 190, 215–217), а также вожди и предводители многих кочевых об-
ществ позднего средневековья и нового времени (Толыбеков С.Е., 1971, с. 121; Першиц А.И., 1994,
с. 146; Хафизова К.Ш., 1995, с. 201–202; и др.).

28
Глава II. ЭЛИТЫ В ОБЩЕСТВАХ КОЧЕВНИКОВ ВНУТРЕННЕЙ АЗИИ

Хорошо описаны редистрибутивные механизмы на примере ритуализированного обмена да-


рами между различными социальными стратами монгольского общества в Цинское время (с той
только оговоркой, что монголы в этот период уже не являлись кочевой империей и не получали
добычи от дистанционной эксплуатации Китая): «Низшее свободное сословие платило своему
нойону чисто номинальную дань, что рассматривалось не столько как экономическое или полити-
ческое подчинение, сколько признание своего ‘младшего’ положения перед ‘старшим’ – ханом или
нойоном, который принимал подношения и отдаривал младшего какими-либо вещами, скотом,
иногда даже крепостными из своего хозяйства. Обмен дарами совершался, как правило, публично,
на каком-либо массовом празднике типа Надома нескольких хошунов, и эта публичность в призна-
нии зависимого положения в значительной степени компенсировала материальную незначитель-
ность даров» (Жуковская Н.Л., 1988, с. 106).
Как правило, обмен подарками сопровождался проведением различных церемоний – пир-
шеств по тем или иным случаям, сезонных съездов элиты, религиозных ритуалов, свадебных и по-
гребальных обрядов и др. Повторяемость ритуалов является одним из важнейших механизмов под-
держания групповой идентичности и общей идеологии. С данной точки зрения следует отметить
еще одну важную функцию правителей степных сообществ – выступать священным посредником
между социумом и Небом (Тэнгри), что обеспечивало покровительство и благоприятствование со
стороны потусторонних сил. Согласно религиозным представлениям номадов, правитель степной
политии олицетворял собой центр общества и в силу своих сакральных способностей проводил
обряды, которые должны были обеспечивать обществу процветание и стабильность. Эти функции
имели для последнего громадное значение, поскольку одним из основных элементов идеологиче-
ской системы архаических и традиционных обществ была вера в магические свойства сакрального
правителя (Claessen H.J.M., 1978, с. 555–558; Куббель Л.Е., 1988; Скальник П., 1991; Скрыннико-
ва Т.Д., 1997б; Бондаренко Д.М., 1995; Сакрализация власти, 2005; и мн. др.). Подобный набор
идеологических обязанностей был достаточно типичен для правителя традиционного общества.
Сравнительно-историческое исследование 21 раннего государства, проделанное Х.Дж.М. Классеном
(Claessen H.J.M., 1978, с. 556), показывает, что в 18 из 19 случаев правитель обладал сверхъестест-
венным статусом; в 17 из 19 случаев он генеалогически был связан с богами; в 14 из 16 случаев он
выступал посредником между миром людей и миром богов; в 5 из 18 случаев правитель раннего
государства имел статус верховного жреца.
Правитель степной империи, как правило, выполнял наиболее важные религиозные обряды,
обеспечивая номадам покровительство со стороны сверхъестественных сил (Дашковский П.К.,
2011). В официальных документах периода расцвета уже Хуннуской кочевой империи шаньюй
именовался не иначе как «Небом и землей рожденный, солнцем и луной поставленный, великий
шаньюй сюнну» (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 58; Материалы..., 1968, с. 45). Прослеживается прямая
параллель именования правителя у древних хунну, тюрков и монголов: в китайской транскрипции
чэнли гуду («сын неба») примерно соответствует древнетюркскому tanri qut(y) («небопорожден-
ный») и монгольскому тэнгэрийн хyyд («сыновья неба») (Панов В.А., 1916, с. 2, 33–40, 36–42;
1918, с. 23–24). Сходство фиксируется не только на языковом уровне. Для хунну, тюрков и монго-
лов характерна близкая мифологическая система обоснования легитимности правителя степной
империи. В соответствии с этой системой: 1) Небо и Земля избирают достойного претендента на
престол; 2) Небо выбирает, а Земля порождает (т.е. переносит в мир людей) кандидата на трон,
и, вероятно, они (совместно с Луною и Солнцем) защищают и помогают своему избраннику;
3) конечная цель этих деяний – обеспечить благоприятствование кочевникам (Golden P.B., 1982;
Трепавлов В.В., 1993; Allsen Т., 1996; Kürsat-Ahlers E., 1994; Скрынникова Т.Д., 1997а; и др.).
Для многих кочевых империй Евразии был характерен общий обряд инаугурации. В Тюрк-
ском каганате вожди поднимали претендента на войлоке и девять раз обносили по солнцу вокруг
ханской юрты. После этого его сажали на оседланную лошадь и стягивали горло шелковой тканью,
спрашивая при этом, сколько лет он собирается править ханством. Схожие элементы были зафик-

29
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

сированы в хазарском обряде коронации. «Когда хотят назначить этого хакана, его приводят и ду-
шат куском шелка, пока чуть не обрывается его дыхание, и говорят ему: сколько (лет) хочешь цар-
ствовать? Он отвечает: столько-то и столько-то лет». В той или иной степени подобные черты
можно проследить в других крупных политиях евразийских кочевников. Систематизация данных
показывает, что очередность данной процедуры включала следующие этапы: 1) шаманы назначали
благоприятный для инаугурации день; 2) все присутствующие на церемонии снимали шапки и раз-
вязывали пояса – это открывало границы для проникновения сверхъестественных сил; 3–4) буду-
щего хана просили занять место на престоле, он символически отказывался в пользу более старших
родственников, но его «силой» усаживали на трон; 5) все допущенные на курултай приносили ему
присягу; 6) правителя поднимали на войлоке и 7) заставляли поклясться Небу царствовать справед-
ливо; 8) правителю совершали девятикратное поклонение; 9) по выходу из шатра все совершали
трехкратное поклонение Солнцу (Golden P.B., 1982; Трепавлов В.В., 1993; Скрынникова Т.Д., 1997а).
Согласно представлениям того времени, считалось, что процветание социума зависит от дан-
ных качеств правителя, от его харизмы, от его умения обеспечить благорасположение со стороны
Неба и других сверхъестественных сил. Это можно проиллюстрировать примерами из истории но-
мадных политий разных эпох, в частности, цитатой из «Алтан тобчи»: «Когда он (хаган. – Н.К.)
там жил, то среди народа не было болезней, не было ни падежа скота, ни гололедицы, ни голода»
(Лубсан Данзан, 1973, с. 271). В случае невыполнения правителем своих сакральных функций, если
вдруг случался массовый джут, эпизоотия и гибель скота от болезни, то неудачливого вождя могли
заменить или даже просто убить. Так, в 492 г. жужани отправились в поход на уйгуров двумя воен-
ными отрядами. Каган жужаней потерпел несколько поражений, а второй военачальник, его дядя,
все сражения выиграл. Номады посчитали, что само Небо требует смены власти. Они убили кагана
и возвели на престол его дядю (Материалы..., 1984, с. 278). Еще одно яркое свидетельство приве-
дено в летописи «Цидань го чжи», повествующее, что у киданей V–IX вв., «...если племена страда-
ли от бедствий и моровых болезней, а скот приходил в упадок, восемь племен собирались на со-
вещание и выставляли знамя и барабан перед следующим дажэнем, меняя таким образом князя»
(Е Лунли, 1979, с. 311). Однажды на шатер монгольского хана Ариг-буги – брата и противника Ху-
билая в борьбе за монгольский трон в XIII в. – налетел свирепый смерч. Шатер рухнул и поранил
много человек. Многие номады посчитали это событие за божественное предзнаменование и отко-
чевали от Ариг-буги (Рашид ад-Дин, 1960, с. 165).
Данные повествования являются классическим примером концепции традиционного господ-
ства М. Вебера, согласно которой оно (господство) базируется на убеждении в священном, непре-
рекаемом характере традиций, нарушение которых ведет к тяжелым магико-религиозным послед-
ствиям. Вся человеческая деятельность в подобном социуме нацелена на воспроизводство общно-
сти, на обеспечение стабильного порядка, устраняющего хаос и нестабильность. Легитимность
традиционного господства базируется на вере в наследственные способности правителей и жрецов
взаимодействовать с потусторонними силами и обеспечивать с их стороны содействие своему на-
роду (Weber М., 1922; Крадин Н.Н., 2004, с. 92–95).
Тем не менее идеология никогда не являлась доминирующей переменной в балансе различ-
ных факторов власти у кочевников. Жизнь степного общества всегда была наполнена реальными
тревогами и опасностями, которые требовали от лидера активного участия в их преодолении. Пра-
витель кочевой империи не мог быть только «Сыном Бога», издалека взирающим на копошащихся
у его ног подданных, подобно египетским фараонам или китайским императорам. Поэтому боже-
ственного статуса было недостаточно для сохранения единства степной империи, правитель но-
мадного общества обязательно должен был обладать реальными талантами военного предводителя
или же талантами организатора (отыскав способных полководцев), чтобы привести за собой нома-
дов к успеху на поле брани и обеспечить затем своих сподвижников богатствами оседлых народов.
Судя по данным источников, простые кочевники получали, в целом, весомую долю добычи
(в войске Бату-хана, например, 40% от всех доходов (Тизенгаузен В., 1884, с. 188)). Разумеется, все

30
Глава II. ЭЛИТЫ В ОБЩЕСТВАХ КОЧЕВНИКОВ ВНУТРЕННЕЙ АЗИИ

награбленное увезти с собой было нельзя. Источники, в частности, свидетельствуют, что у воинов
Тимура, «которые с трудом находили необходимое пропитание», после походов в половецкую
степь «скопилось столько лошадей и баранов, что во время возвращения, идя назад, они не были
в силах гнать их, а поэтому некоторых погнали, а некоторых оставляли» (Тизенгаузен В., 1941,
с. 172). Часто пленники и рабы гибли от тяжелых условий перехода, повозки с награбленным иму-
ществом приходилось бросать, спасаясь от погони. Однако нет оснований сомневаться, что в слу-
чае успешных походов результаты намного превосходили предполагаемые ожидания. «Обилие до-
бычи и скота доходило до того, что пешие нукеры возвращались обратно с 10 и 20 головами лоша-
дей, а одноконные – со 100 лошадьми и больше» (Тизенгаузен В., 1941, с. 118).
Для простых кочевников война была важным, а нередко и единственным способом поддер-
живать экономически независимое и достойное свободного скотовода существование, а для обед-
невших – достичь его. И именно рядовые номады нередко являлись зачинателями войн и граби-
тельских набегов, оказывая при этом давление на своих вождей и ханов. Напротив, обеспеченные
скотовладельцы, как свидетельствуют факты нового времени (впрочем, насколько указанная тен-
денция характерна для древности и средневековья – это еще вопрос), далеко не всегда предпочита-
ли принимать участие в набегах и грабежах. Своего имущества у них хватало для безбедного су-
ществования, средства для вступления в брак своим сыновьям они могли предоставить и без воен-
ной добычи, а участие в походах и сражениях связано с известной долей риска (Калиновская К.П.,
Марков Г.Е., 1987, с. 62).
По этой причине в большинстве кочевых сообществ правитель был вынужден балансировать
между аристократией и простыми номадами. Власть лидера нередко держится до тех пор, пока
различные внутренние партии и большие социальные группы видят в ней для себя выгоду.
В.В. Радлов (1893, с. 65) писал о кочевом хане, что «чем больше выгод доставляет он своим под-
данным, тем самостоятельнее становится и его власть и тем значительнее собирается вокруг него
государство». Стоило перегнуть палку, как срабатывали механизмы обратной связи. «Покорность
в степи, – заметил весьма метко в этой связи Л.Н. Гумилев (1967, с. 27–28), – понятие взаимообя-
зывающее. Иметь в подданстве 50 тыс. кибиток можно лишь тогда, когда делаешь то, что хотят их
обитатели; в противном случае лишишься и подданных и головы».
По этой причине было бы не совсем правильным считать, что возникновение кочевой импе-
рии представляло собой качественный скачок от племенного общества с сильными родовыми свя-
зями к военно-иерархической организации, в которой система традиционных кланово-линиджных
связей была бы заменена личными иерархическими отношениями. На самом деле любая степная
держава была в сущности «имперской конфердерацией» племен и/или вождеств, в которой новые
военно-иерархические отношения не только не сменили, а сосуществовали и переплетались
со сложной системой кланово-племенной генеалогии номадов (Скрынникова Т.Д., 1997а; Кра-
дин Н.Н., Скрынникова Т.Д., 2006).
Местные племенные вожди и старейшины были инкорпорированы в общеимперскую деся-
тичную иерархию. Но их реальная власть держалась на поддержке соплеменников и в известной
степени была автономной от политики центра. Возможности влиять на племена со стороны на-
местников были ограничены. Следовательно, главная опасность единству империи находилась
на уровне, связывающем подчиненные племена и имперских наместников. Данная ситуация
осложнялась стремлением иноэтничных кочевых племен и других владений к политической
независимости.
Вследствие этого любая кочевая империя, казавшаяся со стороны незыблемой иерархической
пирамидой, на деле являлась, в известном смысле, достаточно хрупким механизмом. Теоретически
ее правитель мог требовать от подданных беспрекословного подчинения и издавать любые прика-
зы, однако в реальности его политическое могущество было ограничено рядом объективных об-
стоятельств: 1) хозяйственная самостоятельность делала племенных вождей потенциально незави-
симыми от центра; 2) главные источники власти являлись достаточно нестабильными и находились

31
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

вне степного мира; они были связаны с организацией грабительских войн, перераспределением
дани и других внешних субсидий, налаживанием торговли с земледельческими странами; 3) все-
общее вооружение ограничивало возможности политического давления сверху; 4) перед недоволь-
ными политикой центра племенными группировками открывались возможности откочевки, дезер-
тирства на юг или восстания.
Поскольку евразийский степной коридор на востоке упирается в Приамурскую тайгу и Манчь-
журию, безопаснее было бежать на запад. Здесь степь тянется на многие тысячи километров,
и можно откочевать так далеко, что затраты на любую карательную экспедицию будут неоправ-
данны. Не случайно, все вынужденные «великие переселения» кочевых народов в истории Евразии
(начало миграции хунну в Европу со II в.; отток жужаней в Венгрию в VI в., уход киданей с Елюем
Даши в Восточный Туркестан в XII в., откочевка ойратов в Россию в XVII в.) происходили именно
в данном направлении.
Исходя из вышеизложенного, политические связи между племенами и органами управления
степной империи не были чисто автократическими. Надплеменная власть сохранялась в силу того,
что, с одной стороны, членство в конфедерации обеспечивало племенам политическую независи-
мость от соседей и ряд других важных выгод, а с другой – верховный хан и его окружение гаран-
тировали племенам определенную внутреннюю автономию в рамках империи.
Как можно было поддерживать вертикаль власти в подобном обществе? В отношениях с дру-
гими племенами верховный вождь или хан мог рассчитывать, в первую очередь, на поддержку
своих родственников. Поэтому для сохранения единства, помимо редистрибуции военной добычи
и подарков, правители кочевых империй использовали институт наместников из числа родствен-
ников и лично зависимых сподвижников. Подобная система, в частности, была прослежена на
примере Хуннуской кочевой империи (Barfield Т., 1981; Крадин Н.Н., 1996). В ней часть из высших
в империи сановников, носивших титул «темника», была поставлена во главе особых надплемен-
ных подразделений, объединявших подчиненные или союзнические племена в «тьмы» численно-
стью примерно по 5–10 тыс. воинов. Данные лица должны были являться проводниками политики
метрополии на местах. Точно так же были организованы другие кочевые империи Евразии. Систе-
ма улусов существовала во всех мультиполитиях кочевников евразийских степей: у усуней (Бичу-
рин Н.Я., 1950б, с. 191), у европейских гуннов (Хазанов А.М., 1975, с. 190, 197), в Тюркском (Би-
чурин Н.Я., 1950а, с. 270) и Уйгурском (Barfield Т., 1992, с. 155) каганатах, в Монгольской империи
(Владимирцов Б.Я., 1934, с. 98–110).
Кроме этого, во многих кочевых империях были специальные функционеры более низкого
ранга, занимавшиеся поддержкой центральной власти в племенах. В империи Хунну такие лица
назывались гудухоу (Pritsak О., 1954, р. 196–199; Крадин Н.Н., 1996, с. 77, 114–117). В Тюркском
каганате существовали функционеры, посылаемые для контроля над племенными вождями (Бичу-
рин Н.Я., 1950а, с. 283). Тюрки также посылали своих наместников тутуков для контроля над зави-
симыми народами (Бичурин Н.Я., 1950б, с. 77; Материалы..., 1984, с. 136, 156). Чингисхан после
реформ 1206 г. приставил к своим родственникам для контроля специальных нойонов (Козин С.А.,
1941, §243).
Еще один очень важный вопрос – это циклическая динамика элиты в империях номадов. Те-
матика циклов степных политий Внутренней Азии рассматривалась многими исследователями.
Так, японский историк Дз. Тамура выделил два больших цикла в истории Северной Евразии:
1) цикл древних империй кочевников засушливой зоны Внутренней Азии (II в. до н.э. – IX в. н.э.):
хунну, сяньби, жужани, тюрки, уйгуры; 2) цикл средневековых завоевательных династий, происхо-
дивших из таежной (чжурчжэни, маньчжуры) или степной (кидани, монголы) зон (X – начало
XX в.): Ляо, Цзинь, Юань, Цин. Общества первого цикла взаимодействовали с Китаем на расстоя-
нии, государства второго – завоевывали земледельческий Юг и создавали симбиотические госу-
дарственные структуры с дуальной системой управления, оригинальными формами культуры
и идеологии (Tamura J., 1956).

32
Глава II. ЭЛИТЫ В ОБЩЕСТВАХ КОЧЕВНИКОВ ВНУТРЕННЕЙ АЗИИ

Л. Квантен предложил несколько иной принцип разграничения между древними и более


поздними кочевниками. Империи раннего периода (хунну, сяньби, жужани) представляли, по его
мнению, конфедерации племен, основанные на военном успехе и харизме предводителя. Империи
переходного периода (тюрки и уйгуры) установили контроль над Шелковым путем, а кидани научи-
лись управлять смешанными оседло-кочевыми структурами. Поздний период приходится на время
господства монголов. Создание империи Чингисхана было обусловлено сочетанием разнообразных
факторов. Падение юаньской династии означало конец степного фактора мировой истории (Kwan-
ten L., 1979).
Отчасти похожая точка зрения была сформулирована Н. Ди Космо. На основании способа
получения доходов от внешнего мира он выделил четыре этапа в истории региона: 1) период дан-
нических империй – от хунну до жужаней (209 г. до н.э. – 551 г. н.э.); 2) период торгово-данни-
ческих империй тюрков, хазар и уйгуров (551–907 гг.), когда номады научились получать доходы
от внешнего обмена; 3) период дуально-административных империй (907–1259 гг.), когда номады
научились завоевывать земледельческие цивилизации (кидани, чжурчжэни, монголы до Хубилая);
4) период зрелых империй (1260–1796 гг.), которые наряду с прочими способами эксплуатации ис-
пользовали методы прямого налогообложения (монголы и их западноазиатские наследники, мань-
чжуры) (Di Cosmo N., 1999; Ди Космо Н., 2008). Красивая спираль степной истории была нарисо-
вана Н. Шираиси. Он рассматривает эволюцию кочевых империй в рамках спиральной эволюции
от состояния раздробленности к фазе централизации и постепенной децентрализации. При этом
каждый виток от хунну до монголов характеризуется все большим расширением дуги власти, мак-
симально расширяясь в XIII в. (Шираиси Н., 2008).
Возможно, одна из самых очаровательных концепций периодизации степей Внутренней
Азии принадлежит перу Т. Барфилда. По его мнению, можно установить синхронность процессов
роста и упадка кочевых империй и аналогичных процессов в Китае. Кочевники не стремились
к непосредственному завоеванию южного соседа, они предпочитали дистанционную эксплуата-
цию. Развал централизованной власти в Китае приводил к кризису степи и освобождал послед-
них от давления как со стороны кочевников, так и со стороны китайцев. Освобожденные
от внешнего прессинга, народы Маньчжурии создавали свои государственные образования и за-
хватывали земледельческие области на юге. Такая циклическая структура политических связей
между народами Китая, Центральной Азии и Дальнего Востока, по мнению Т. Барфилда (Bar-
field Т., 1992, с. 8–16; Барфилд Т., 2002), повторялась трижды в течение двух тысяч лет: от хунну
до жужаней, от тюрков до гибели Юань и от Мин до Синьхайской революции, которая прервала
эту круговую эволюцию.
Данная точка зрения критиковалась отдельными исследователями за ряд фактических неточ-
ностей (Drompp M.R., 2005; Васютин С.А., 2010; Тишин В.В., 2015). Действительно, только хунну-
ско-ханьский цикл примерно совпадал, тогда как в дальнейшем же динамика взлетов–упадков ки-
тайских династий и степных империй шла в асинхронном ритме. В немалой степени это связано
с тем, что Т. Барфилд, к сожалению, не учел такой важный внутренний фактор, как динамика чис-
ленности элиты степной конфедерации. Впервые именно Ибн-Хальдун еще в XIV в. подметил, что
династии, созданные кочевниками, живут не более трех-четырех поколений и от поколения к поко-
лению они теряют способность к групповой консолидации (асабийя).
В процессе работы над книгой об имперской конфедерации Хунну автору этих строк удалось
эмпирически установить факты перепроизводства элиты в хуннуском обществе. Они вписывались
в три четкие цикла: соответственно 209–126, 126–60 гг. до н.э., 30 г. до н.э. – 48 г. н.э. Переход
между первым и вторым циклами завершился относительно мирной сменой системы престолонас-
ледия от брата к брату. Второй цикл завершился тридцатилетней гражданской войной. А послед-
ний, третий, цикл привел к окончательному распаду на Северную и Южную конфедерации хунну.
Эти циклы почти точно совпали со структурно-демографическими циклами династии Хань (Кра-
дин Н.Н., 1996).

33
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Логически данный механизм должен был функционировать примерно следующим образом.


Поскольку в имперских конфедерациях кочевников в среде элиты распространен полигамный брак,
воспроизводство высших страт должно было осуществляться в геометрической прогрессии. Допус-
тим, что некий правитель степного общества имел как минимум пять сыновей от главных жен. При
таких темпах воспроизводства он должен был бы иметь 25 внуков и 125 правнуков! При этом если
на детей приходилось в качестве наследства примерно по 20% совокупного ресурса политии, то
уже на каждого из внуков – всего по 0,8%.
Разумеется, это идеальная модель: кто-то умирал в детстве, кто-то погибал в военных похо-
дах. Не все потомки имели право на наследование статуса, равного положению своего родителя
(как правило, преемником мог быть старший сын от главной жены или его единокровные братья).
Но в случае необходимости встречались попытки сделать исключение для других сыновей, напри-
мер, для детей от молодых любимых жен. Однако, помимо детей от главной жены, были и другие
сыновья, жены, дочери и зятья, а кроме них братья, племянники, дядья и пр., каждого из которых,
в силу их происхождения, следовало наделить определенным количеством людей и скота. Возмож-
ности обеспечить всех достаточным количеством подчиненных людей и скота были резко ограни-
чены экологическими пределами. Как правило, уже во втором поколении начиналась сильная кон-
куренция между представителями элиты, а более трех–четырех поколений кочевые империи не пе-
реживали. Начиналась гражданская война, которая заканчивалась либо полным крахом, либо но-
вым объединением после уничтожения всех конкурентов.
Поскольку эта особенность функционирования степных политий впервые была отмечена
Ибн-Хальдуном (он, правда, писал об утрате асабийи), было предложено называть ее законом
Ибн-Хальдуна (Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д., 2006). Однако учитывая, что теоретическая зна-
чимость наблюдений Ибн-Хальдуна уже не раз стимулировала назвать то или иное заключение его
именем, имеет смысл выделить несколько подобных законов. Описываемая здесь закономерность
впоследствии получила солидное теоретическое обоснование. П. Турчиным (Turchin Р., 2003, с. 38–40;
132–136, 212) была построена изящная математическая модель, в которой учтены такие показатели,
как высокая скорость умножения элиты, доходы государства, снижение асабийи. А.В. Коротаев
(2006) развил и углубил эти идеи, применив их к истории средневекового Египта.

Династические циклы степных империй Внутренней Азии

Цикл, Цикл, Кол-во Кол-во


годы лет ханов поколений
209–126 83 3 3
Империя Хунну 126–60 66 12 4.5
30 BC – 48 AD 84 8 3
414–492 78 6 5
Жужаньский каганат
492–552 60 4 4
Тюркский каганат 1 552–630 78 12 5
Тюркский каганат 2 682–740 58 6 3
742–795 53 7 5
Уйгурский каганат
795–839 44 5 4
Империя Чингисхана 1206–1260 46 4 3

В таблице приводятся династические циклы степных империй Внутренней Азии. Особый ин-
терес вызывает динамика циклов первой из кочевых империй Внутренней Азии – Хуннуской. Та-
ких циклов было три. Интересно, что второй и третий циклы хуннуской элиты приходятся как раз
на время распространения так называемых террасных элитных могил хунну. Термин «террасные
могилы» был предложен У. Бросседер (Brosseder U., 2009) для обозначения элитных курганов хун-

34
Глава II. ЭЛИТЫ В ОБЩЕСТВАХ КОЧЕВНИКОВ ВНУТРЕННЕЙ АЗИИ

ну с дромосом. Согласно радиоуглеродным датировкам их распространение приходится на I тыс.


до н.э. – I тыс. н.э. Из этого следует, что на настоящий момент не известно ни одного элитного за-
хоронения хунну, относящегося к периоду расцвета кочевой империи во времена шаньюя Модэ
и его преемников. Исходя из вышеизложенного вполне логично связывать второй кризис перепро-
изводства хуннуской элиты с террасными погребениями.
В этой связи следует также отметить мнение А.А. Ковалева, согласно которому погребальная
обрядность элиты раннего периода империи Хунну была другой. Он раскопал совместно с Д. Эр-
дэнэбаатаром одно погребение, которое может быть связано с высокостатусными группами ранних
хунну (Ковалев А.А., Эрдэнэбаатар Д., Идерхангай Т.О., 2011). Имеет смысл также обратить более
пристальное внимание на погребальную обрядность доимперских культур на территории Внутрен-
ней Монголии (Тянь Гуанцзинь, Го Сусинь, 1983; У Энь, 1983; 1990; Pang Lin, 2011). Кроме того,
следует иметь в виду, что в этот период шаньюй Хуханье находился под влиянием Китая и он явно
мог заимствовать китайский церемониал.
Важно отметить, что в эпоху династии Хань китайский цикл почти полностью совпал с цик-
лами хуннуской элиты. Однако впоследствии из-за разной продолжительности структурно-
демографических циклов в Китае и циклов численности элиты степных конфедераций их такты
часто не совпадали. Так кризис и гибель Второго Тюркского и Уйгурского каганатов пришлись на
периоды стабильности в империи Тан. Однако все циклы империй монгольских степей вписыва-
лись в хронологические рамки 45–85 лет, что соответствовало трем–пяти поколениям (табл.).
Наибольшее количество фактов по численности семей элиты обеспечено источниками по
истории монгольских ханств. В частности, известно, что у Чингисхана было около 500 жен
и наложниц (Рашид ад-Дин, 1952а, с. 68). Сын его единокровного брата Бельгутая Джауту имел
100 сыновей, за что получил шутливое прозвище «сотник» (Рашид ад-дин, 1952а, с. 57, 59). Бату
имел 26 жен (Рубрук Г., 1957, с. 92). У Хубилая было 22 сына от четырех жен и еще 25 сыновей
от наложниц (Книга Марко Поло, 1956, с. 104–105). Можно только представить, какое это было
огромное потомство – наследники Потрясателя Вселенной! Уже во времена Джувейни так назы-
ваемый золотой уруг (т.е. род) Чигисхана составлял порядка 20 тыс. человек (Juvaini, 1997, с. 43,
594). На курултае 1311 г. присутствовало 1400 чингизидов, имевших ханские титулы (Вернад-
ский Г.В., 1997, с. 139).
Империя Чингисхана не прошла полный Ибн-Хальдуновский цикл, поскольку ее размеры
были настолько велики, что ресурсов хватило на всех потомков основателя империи. Держава бла-
гополучно разделилась после смерти хагана Мунке (1259 г.) на отдельные части из-за невозможно-
сти управления такой огромной территорией. Уже во времена Угедея, чтобы проехать все владения
чингизидов с запада на восток понадобился бы не один месяц. Когда умирал хаган, целостность
империи оказывалась под угрозой. Начинался длительный период регентства, и власть оказывалась
в руках кого-либо из близких родственников. Регентство длилось до тех пор, пока курултай не из-
бирал нового правителя степной империи. Монгольская держава была настолько велика, что про-
ходили долгие месяцы и годы, прежде чем удавалось собрать достаточный «кворум» из родствен-
ников, который был бы легитимен принимать подобные решения. Различные силы выдвигали своих
кандидатов, но часто положение регентов давало им определенные преимущества (Fletcher J., 1986;
Флетчер Дж., 2004).
Однако после разделения империи перед всеми правителями улусов встала проблема обеспе-
чения ресурсами представителей царствующей элиты. Так, в Китае монголы были изгнаны обратно
в степь после одного столетнего цикла. Как писал Б.Я. Владимирцов (1934, с. 175): «Дело дошло
до того, что давать в удел было уже нечего. Чингисханидов стало так много, что всем уже не хва-
тало оттоков и аймаков в удел и владение. К концу XVII в. в разных местах монгольского мира по-
являются совсем мелкопоместные нояны, а затем младшие члены феодальных семей не получают
уже в удел настоящих albatu, они должны удовлетворяться одними «домашними слугами», обыч-
ным кочевым достоянием, скотом, в первую очередь. Благодаря этому значительное число чингис-

35
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

ханидов оказывается в положении совершенно таком же, в каком были представители высшего
класса albatu, т.е. табунаги, сайды и т.д.».
Возможно, только в Оттоманской империи нашли решение задачи Ибн-Хальдуна. Там меха-
низм наследования был институализирован таким образом, что круг естественных претендентов
был сужен до одного кандидата. Участью других был шелковый шнурок или другие менее гуман-
ные варианты снятия своей кандидатуры. Это несколько увеличило светские циклы Османского
государства до 200–300 лет (Turchin P., Hall T., 2003, с. 54). В конечном счете, судьба кочевого об-
щества зависела от того, насколько правитель степной державы был способен решить проблему
перепроизводства элиты. Если это не удавалось, империя номадов, как писал Ибн-Хальдун, редко
переживала три–четыре поколения и оставалась обреченной на забвение, «подобно огню в све-
тильнике, когда кончается масло».

36
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

Глава III
ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ
И МЕХАНИЗМЫ ФОРМИРОВАНИЯ РАННЕСАРМАТСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Проблема формирования раннесарматской культуры решается уже около столетия (Ростов-


цев М.И., 1918) и имеет огромную историографию (библиография: Таиров А.Д., 2007). Сегодня все
исследователи, кажется, согласны в том, что прародина раннесарматской культуры определяется
в Южном Приуралье, в регионе, который включает районы Урало-Илекского междуречья, юго-
восточного Башкортостана, западные районы Челябинской области. Сравнительно недавние рас-
копки памятников на территории Западного Казахстана (Курманкулов Ж. и др., 2002; Гуца-
лов С.Ю., 2004; 2010–2011; Сдыков М.Н., 2008) уверенно позволяют включить и этот регион в аре-
ал формирования раннесарматской культуры.
При этом многие исследователи полагают, что в Южном Приуралье памятники раннего же-
лезного века, связанные с ранними кочевниками, в массе своей не могут быть датированы ранее
второй половины VI в. до н.э. Исключения типа знаменитого Гумаровского кургана (Исмаги-
лов Р.Б., 1987; Зуев В.Ю., Исмагилов Р.Б., 1999) только подтверждают это правило.
По данным С.Ю. Гуцалова (2004, с. 115), в Южном Приуралье насчитывается не более один-
надцати захоронений, которые можно более или менее уверенно датировать VII – первой полови-
ной VI в. до н.э., а хорошо документированных памятников «переходного», по К.Ф. Смирнову
(1964), типа (VIII–VII вв. до н.э.) нет вообще (Гуцалов С.Ю., Бисембаев А., 2005, с. 78). При этом,
по мнению А.Д. Таирова (2007, с. 257, 279), в Южном Приуралье к VIII – первой половине VI в.
до н.э. достаточно уверенно могут быть отнесены только четыре вводных погребения. Из всех по-
гребений Южного Приуралья, датированных К.Ф. Смирновым (1964, с. 39–40) VI в. до н.э., к пер-
вой половине этого столетия можно более или менее уверенно отнести погребение в основной мо-
гиле 5 кургана №1 урочища Лопасина у с. Любимовка. Все остальные погребения датируются вто-
рой половиной столетия или его концом.
Следует признать, таким образом, что на «раннесакском» культурно-хронологическом гори-
зонте степи Южного Приуралья оставались практически не заселенными. И прав С.Ю. Гуцалов
(2004а, с. 115), утверждая, что ситуация здесь кардинально меняется только начиная со второй по-
ловины VI в. до н.э. Именно в это время в степях Южного Приуралья появляется довольно много-
численная группа захоронений, объединенных сходными признаками погребального обряда и ти-
пологическим составом сопровождающего инвентаря (Статистическая обработка…, 1994).
Создается впечатление о том, что в эпоху существования раннесакского горизонта степи
Южного Приуралья были практически безлюдными на протяжении нескольких столетий после
эпохи поздней бронзы.
В более или менее массовом порядке наиболее ранние памятники кочевников Южного При-
уралья нигде не датируются ранее второй половины VI в. до н.э., но далее численность их нараста-
ет и на упомянутых выше пространствах приуральской степи начинается процесс формирования
культуры ранних кочевников Южного Приуралья1.

3.1. Наиболее ранние погребения «савроматского» культурно-хронологического горизонта2

На территории Уральской области Казахстана к раннему периоду этого культурно-хронологи-


ческого горизонта относится, очевидно, захоронение в могильнике Илекшар (рис. 1.-4) (курган №1,
погребение 4) (Гуцалов С.Ю., 2009а; рис. 66, 67). В нем специфично надмогильное глиняное со-
оружение. Но некоторые признаки погребального обряда и типологический состав сопровождаю-

1
О термине см.: Пшеничнюк А.Х., 1983; Яблонский Л.Т., 2010.
2
Подробнее о культурно-хронологических горизонтах см.: Яблонский Л.Т., 2007а, 2011б; 2012;
2013а; Bashilov V.A., Yablonsky L.T., 1998.

37
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

щего инвентаря могут являться маркерами погребений элитарной группы данного культурно-хро-
нологического горизонта. К ним относятся наличие деревянного подкурганного сооружения, захо-
ронения взнузданных лошадей на поверхности древнего горизонта в пределах погребальной пло-
щадки, широкопрямоугольная могильная яма, углами ориентированная по сторонам света, наличие
среди инвентаря предметов «ахеменидского круга» (Трейстер М.Ю., Яблонский Л.Т., 2012), брон-
зовые трехлопастные втульчатые наконечники стрел со сводчатой головкой, железный меч, желез-
ные пластинки панциря, подпружные пряжки, украшенные в зверином стиле (его относительно
ранний вариант). Автор публикации приводит целый список синхронных памятников Южного
Приуралья (в Западно-Казахстанской и Оренбургской областях), в которых видит аналогии илек-
шарскому комплексу (Гуцалов С.Ю., 2009а, с. 76 и сл.). И это избавляет нас от необходимости
приводить его вновь. Погребение сначала было датировано концом VI – серединой V в. до н.э. (Гу-
цалов С.Ю., 2009а, с. 75). Позже дата погребения была уточнена, в том числе стеклянным сосудом,
в пределах первой половины V в. до н.э. (Гуцалов С.Ю., Трейстер М.Ю., 2012а, с. 24–25). По мнению
авторов раскопок, оно относится к «переходному» времени (Гуцалов С.Ю., Бисембаев, 2005, с. 78).
В Уральской области Казахстана к этому же периоду относится могильник Кырык-Оба-II
(рис. 1.-6) (Курманкулов Ж. и др., 2002; Скифы…, 2007; Сдыков М.Н., 2008; Гуцалов С.Ю., 2010,
2011). В кургане №15 могильную яму окружал мощный глиняный вал. Прослежены следы дере-
вянного перекрытия в виде сруба. Большая могильная яма четырехугольной формы имела длинный
ступенчатый дромос, подходящий к ней с юго-востока (Гуцалов С.Ю., 2010, с. 52–54). Разнообраз-
ный инвентарь могильника (рис. 2) позволил автору датировать памятник в пределах конца VI –
середины V в. до н.э. (Гуцалов С.Ю., 2010, с. 64).
С.Ю. Гуцалов (2011, с. 81, 93) трактует погребения могильника как захоронения знати. При-
мечательно, что именно в этом памятнике впервые для Южного Приуралья фиксируются деревян-
ные перекрытия могил шатрового типа, в том числе сожженные и кольцевые валы вокруг могил, ши-
рокопрямоугольные могилы с дромосами, отходящими на юг, погребения на древнем горизонте,
южная ориентировка погребенных. Автор предполагает, что именно здесь находился в то время
центр южно-приуральских номадов (Гуцалов С.Ю., 2011, с. 95), я бы добавил – их элитарных родов.
На территории Урало-Илекского водораздела, в Оренбургской области, перечисленные признаки по-
гребального обряда еще проявятся, но относительно позже – в могильнике Филипповка-1 (см. далее).
Серия захоронений конца VI – V в. до н.э. была исследована также в могильнике Лебедевка-II
в Западно-Казахстанской области (рис. 1.-7) (Скифы…, 2007; Гуцалов С.Ю., 2008). По данным
С.Ю. Гуцалова, курганы содержали воинские захоронения в больших подпрямоугольных ямах, ог-
раниченных двойными валами из «белой глины или известняка», квадратной или прямоугольной
формы. В могилах совершали как индивидуальные, так и коллективные захоронения. Покойники
располагались на спине. В индивидуальных погребениях – головой на запад, а в коллективных –
ортогонально. Могильные ямы перекрывали накатом, лежавшим на поперечной балке и покрытым
берестой или корой сосны. Характером сопровождающего инвентаря (рис. 3) автор датирует все
курганы в пределах V в. до н.э. (Гуцалов С.Ю., 2008, с. 39).
Синхронные курганы есть и в левобережье Илека, на территории Оренбургской области.
В 1911 г. И.А. Кастанье доследовал ограбленные местными крестьянами курганы в бывшем Ураль-
ском уезде. В отчете о раскопках (Кастанье И.А., 1913) не приводятся точные сведения о местона-
хождении этих курганов. Но там упоминается, что курганы находятся близ с. Покровка на возвы-
шенности левого берега Большой Хобды, у ее слияния с р. Илек (Кастанье И.А., 1913, с. 72–83).
В этом районе и ныне расположено упоминаемое И.А. Кастанье село Покровка, а в 5 км к востоку
от него на левом берегу Хобды (современное название притока Илека) находится единственная
хорошо выраженная возвышенность. Ее северный склон, спускающийся к реке, занимали курганы
эпохи бронзы – могильник Покровка-9, а на гривке располагался курганный могильник Покровка-2
(Яблонский Л.Т., 1993). Он насчитывал 27 насыпей. На самой высокой точке возвышенности нахо-
дились рядом два самых больших кургана (№1 и 2). К началу археологических разведок в 1991 г.
обе насыпи были еще хорошо видны прямо из деревни.

38
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

Рис. 1. Карта-схема Южного Приуралья с археологическими памятниками савроматского


культурно-хронологического горизонта: 1 – Альмухаметовский; 2 – Бердянка; 3 – Березки; 4 – Илекшар;
5 – Красноуральский; 6 – Кырык-Оба-II; 7 – Лебедевка; 8 – Мечетсай; 9 – Ново-Кумакский;
10 –Покровка; 11 – Прохоровка; 12 – Пятимары; 13 – Филипповка-1; 14 – Яковлевка;
15 – Переволочаны (по: Влияния…, 2012, рис. 73)

39
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 2. Могильник Кырык-Оба-II. Инвентарь (по: Гуцалов С.Ю., 2010)

40
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

Рис. 3. Могильник Лебедевка-II (курган №6, центральное погребение). Инвентарь: 1 – зеркало;


2 – ритон; 3 – серьги; 4 – сосуд (1 – бронза; остальное – стекло) (по: Влияния…, 2012, рис. 26)

Насыпь кургана №2 имела в диаметре около 43 м, а ее высота над уровнем современной


дневной поверхности достигала 2 м. В самом центре насыпи располагалось воронкообразное уг-
лубление диаметром до 7 м и глубиной до 80 см от поверхности насыпи. Раскопки кургана прово-
дились под руководством Н.Л. Моргуновой и Т.Н. Трунаевой (1993). В профилях насыпи фиксиро-
вались следы поздних перекопов. Центральная могила по форме в плане приближалась к овалу
с размерами 9,5×8 м и длинной осью была направлена широтно. В заполнении ямы прослеживался
«лаз» размерами 6×4 м. В заполнении встречались кости современных животных, а также желез-
ные гвозди и петли, обрывки шнура и остатки крепежных досок. Авторы публикации датировали
эти находки 30–50 гг. ХХ столетия и отнесли их к грабителям (Моргунова Н.Л., Трунаева Т.Н.,
1993, с. 16). Нельзя исключить однако, что эти вещи имели отношение к раскопкам И.А. Кастанье
1911 г. Истинное дно ямы имело размеры 465×510 см, и ориентировано оно было длинной осью

41
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

меридионально. Глубина могилы – 314 см от поверхности материка–?1. У южного борта ямы, под
слоем коры были найдены кости скелета лошади и предметы конской упряжи, в том числе желез-
ные предметы, покрытые золотой фольгой (Моргунова Н.Л., Трунаева Т.Н., 1993, с. 16). По мне-
нию авторов раскопок, это погребение датируется в пределах конца VI – V в. до н.э. Два впускных
в насыпь захоронения были датированы наконечниками стрел V в. до н.э. (рис. 4). Они не были по-
тревожены.
Насыпь кургана №1 по форме в плане приближалась к овалу с тотальными размерами
66×54 м. Раскопки кургана проводились под руководством Л.Т. Яблонского и В.Л. Егорова (Вед-
дер Дж. и др., 1993). «Грабительский» вкоп в центре насыпи имел в плане форму прямоугольника
с размерами 10×5 м. Наибольшая высота сохранившейся насыпи – 2,5 м от уровня современной
дневной поверхности. Под насыпью была расчищена погребальная площадка, с выстланной камы-
шом поверхностью. В центральной части площадки камыш был подожжен. Мощность камышового
слоя достигала 25 см. Бревна деревянной конструкции, сооруженной на поверхности древнего го-
ризонта, перекрывали слой камыша и лежали радиально. Они были уложены не менее чем в пять
слоев. Их внешние концы покоились на поверхности древнего горизонта, а внутренние были при-
подняты, опираясь на подсыпку, которая состояла из рыхлой коричневой супеси, перемешанной
с интенсивными продуктами горения дерева и камыша. С севера к деревянному сооружению при-
мыкал полукольцевой вал. В центральной части погребальной площадки на поверхности древнего
горизонта была найдена бронзовая литая жаровня (?) с двумя петлевидными ручками.
У подножия юго-восточного сектора насыпи были расчищены плотные скопления костей
лошади и конские черепа (14 единиц), уложенные в ряд, иногда в анатомическом сочленении
с нижними челюстями (головы). Они лежали за пределами насыпи на поверхности погребенной
почвы и были перекрыты естественными отложениями и слоем распашки. В толще насыпи было
зафиксировано десять ям. Все они начинались с поверхности насыпи, имели разные формы и раз-
меры и заглублялись в толщу материка на глубину от нескольких сантиметров до 97 см. Заполне-
ние всех ям рыхлое, состоящее из коричневой супеси, перемешанной с продуктами горения. Ника-
ких находок ямы не содержали, и их следует рассматривать, очевидно, как грабительские шурфы
начала ХХ в. Две из этих ям, расположенные вблизи центральной части насыпи, выделяются пра-
вильными прямоугольными контурами, значительной глубиной (до 97 см) и относительно боль-
шими размерами – 140×75 см.
Находки из курганов у с. Покровка раскопок 1911 г. включают халцедоновую печать ахеме-
нидского типа в золотой оправе, клык в золотой оправе, украшенный зернью, третичную раковину
в золотой оправе с петлей для подвешивания, бляшки овальной формы с изображением компози-
ции из двух вывернутых голов грифонов на длинных шеях, золотую бляшку квадратной формы
с розеттой c четырьмя цветками лотоса по углам, золотые бляшки в форме головок льва с двумя
петельками сзади, золотые пронизи в форме головок волка с отверстиями для нашивания или про-
дергивания шнура, золотые обоймы от деревянного сосуда в виде стилизованных фигур птиц, зо-
лотые и стеклянные бусы, другие находки (рис. 4)2.
Предметы были впервые проанализированы и опубликованы М.И. Ростовцевым (1918, с. 19–
22), который датировал их сначала VI–V вв. до н.э. Позже он передатировал их V в. до н.э.
(Rostovtzeff М.I., 1922, р. 124). С такой датой согласились П. Рау (Rau Р., 1929, s. 46), Б.Н. Граков
(Grakov B.N., 1928, р. 60) и К.Ф. Смирнов (1964, с. 47, 52). В настоящее время дата комплекса ус-
танавливается в пределах первой половины V в. до н.э. (Трейстер М.Ю., Яблонский Л.Т., 2012,
с. 54). Этим же временем по находке бронзовой жаровни предположительно может быть датирован
и курган №1 могильника Покровка-2. Датировке не противоречит и находка здесь характерного

1
У авторов раскопок – «от поверхности горизонта» (Моргунова Н.Л., Трунаева Т.Н., 1993, с. 16).
2
Вся коллекция И.А. Кастанье из Покровки хранится сейчас в Центральном государственном му-
зее Республики Казахстан. Приношу глубокую благодарность директору музея Н. Алимбаю за возмож-
ность ознакомиться с коллекцией из Покровки.

42
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

бронзового наконечника стрелы (Веддер Дж. и др., 1993, рис. 24.-1). Остатки разрушенного погре-
бения 2 в этом кургане, найденные на поверхности древнего горизонта, содержали кости лошади
(Веддер Дж. и др., 1993, с. 24, рис. 23). Это также один из маркеров данного культурно-
хронологического горизонта. Курганы №1 и 2 могильника Покровка-2, видимо, синхронизируются.
Составом сопровождающего инвентаря в могильнике выделяется погребение 2 в кургане №3
могильника Покровка-2 (центральное захоронение в нем было полностью ограблено в древности).
Среди находок в погребении пожилой женщины найдены золотые нашивные бляшки (рис. 5.-4, 5),
серебряное зеркало (рис. 5.-1), каменный жертвенник (рис. 5.-6), характерные конусовидные золо-
тые височные подвески (рис. 5.-2, 3) (Яблонский Л.Т. и др., 1994, с. 33–35; Davis-Kimball J.,
Yablonsky L., 1995–1996, р. 6–7, 13. Pl. 3). Находками погребение может быть датировано второй
половиной VI – V в. до н.э. К этой дате независимо от нас пришли и исследователи звериного сти-
ля из данного погребения (Переводчикова Е.В., Таиров А.Д., 2010, рис. 7)1.

Рис. 4. Могильник Покровка-2. Инвентарь.


Раскопки И.А. Кастанье, 1911 г. (по: Влияния…, 2012, рис. 80)

1
На рисунке 7 нашивка из погребения 2 кургана №3 Покровки-2 ошибочно помещена под №4.
Предмет, отмеченный в подрисуночной подписи под №34, никакого отношения к могильнику Покров-
ка-2 на самом деле не имеет.

43
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 5. Могильник Покровка-2 (курган №3, погребение 2).


Инвентарь: 1 – зеркало; 2, 3 – височные подвески; 4, 5 – нашивки; 6 – алтарь (жертвенник)

Золотые серьги с конусовидными подвесками были рассмотрены в статье Вл.А. Семенова


(1999, с. 165–170). По приведенным аналогиям (в частности, могильники Бес-Оба в Казахстане
и Комсомольский в Астраханской области) их верхняя дата лежит в пределах второй половины
VI – начала V в. до н.э. По опубликованной в статье картографии подобных находок можно судить
о том, что они распространены на огромной территории от Нижнего Поволжья до восточного Па-

44
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

мира и их следует рассматривать в качестве маркеров «савроматского» культурно-хронологичес-


кого горизонта на его раннем этапе.
Синхронным ранним курганам в Покровке является другой курганный могильник левобе-
режного Илека – Пятимары, частично раскопанный экспедицией К.Ф. Смирнова (1964). Дата ком-
плекса – не позднее первой половины V в. до н.э. или не позднее начала V в. до н.э. (Смирнов К.Ф.,
1964, с. 52; 1975, с. 35). Курганы содержали, в частности, большие подпрямоугольные ямы, пере-
крытые деревянными конструкциями. Среди находок – фрагменты сосуда ахеменидского типа
иполихромного стекла, золотая оковка на деревянный сосуд, роговая пластина с резным изображе-
нием сцены борьбы двух хищников и копытного животного, предметы конской упряжи, выпол-
ненные в традициях скифо-сибирского звериного стиля.
Надо подчеркнуть, что ранние кочевники в южно-приуральском регионе заведомо являются
мигрантами. Об этом свидетельствует хронологическая лакуна между археологическими памятника-
ми эпохи поздней бронзы и раннего железа в несколько столетий. Вообще, представление о плав-
ности перехода от одной эпохи к другой на востоке евразийских степей должно быть пересмотрено
в пользу вывода о невозможности непосредственного выведения культур ранних кочевников ре-
гиона из предшествующих культур эпохи бронзы (Таиров А.Д., 2003; Яблонский Л.Т., 2003).

Рис. 6. Могильник Пятимары (курган №4, погребение 3). Инвентарь: 1 – чашечка; 2 – лепной сосудик;
3, 4 – серьги; 5 – оковка (обойма) деревянного сосуда; 6–8 – детали конской упряжи
(1 – стекло; 2 – глина; 3–5 – золото; остальное – бронза)

45
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

А.Д. Таиров (2007, с. 127, 164) неоднократно отмечал роль элитарных слоев в формировании
культуры ранних кочевников Приуралья. Также была сформулирована гипотеза о том, что в аван-
гарде мигрантов в Южное Приуралье шли именно элитарные группы (Таиров А.Д., 2005; 2006).
Если с этой гипотезой согласиться, а для этого, как мне кажется, есть все основания, то
именно в самых ранних памятниках кочевников Южного Приуралья и надо искать признаки, ха-
рактеризующие элитарную материальную и духовную культуру этих мигрантов.

3.2. Признаки погребального обряда элитарных погребений и комплексов

Предполагают, что некоторые признаки погребального обряда и типологический состав со-


провождающего инвентаря могут являться маркерами погребений элитарной группы кочевников.
В скифской археологической культуре к таким признаками относили размеры надмогиль-
ных и могильных сооружений, присутствие и количество сопроводительных конских и человече-
ских жертвоприношений, состав и богатство инвентаря (см., например: Бунятян Е.П., 1985б).
Однако Л.К. Галанина (1994, с. 77) приводила убедительные аргументы, что ни один из перечис-
ленных признаков не является ни абсолютным, ни универсальным на обширных территориях
скифского мира.
Думаю, что для каждого из регионов этого мира в соответствии с концепцией М.П. Грязнова
(1955) следует искать собственный и специфический набор признаков, характеризующий элитар-
ные погребения и элитарные комплексы погребений (могильники).
Обзор вышеприведенных материалов показывает, что к числу таких признаков могут отно-
ситься следующие:
1) наличие в захоронении предметов, выполненных из драгоценных металлов;
2) погребальное сооружение в большой могильной яме с дромосом и деревянным перекрытием;
3) наличие в составе предметов сопровождающего инвентаря предметов импорта (в нашем
случае, прежде всего, древностей «ахеменидского круга»1;
4) наличие следов жертвоприношений;
5) наличие в могильнике курганов с большими насыпями;
6) наличие воинских захоронений с разнообразными и богато украшенными предметами
вооружения;
7) наличие богатых женских захоронений с инвентарем, определяемым как жреческий.
Эти признаки маркируют, на наш взгляд, элитарный статус погребенного, а иногда и элитар-
ный статус целого могильника, оставленного элитарным кочевым родом. При этом совершенно не
обязательно, чтобы все курганы такого могильника отличались большими размерами, лишь неко-
торые из них. Примером может служить могильник Филипповка-1, в котором только две насыпи
превышали 8 м в высоту, но почти во всех погребениях, даже при условии их почти стопроцентной
ограбленности, были встречены предметы, выполненные из золота и серебра (Яблонский Л.Т.,
2013б), металлов, которые и в это время считались драгоценными и показателями социального
престижа в погребальном обряде (Яблонский Л.Т., 2014а).
А.Д. Таиров и А.Г. Гаврилюк (1988, с. 143–145) правильно отмечали, что частично эти сим-
волы были заимствованы у находящихся в то время на более высокой ступени общественного раз-
вития скифских племен степи и лесостепи Восточной Европы.
В контексте нашей темы важно отметить, что «в межэтнические контакты ранее всего всту-
пают относительно элитарные слои населения: правящие классы, аристократия, купечество…
У элитарных слоев гораздо больше возможностей ознакомиться и усвоить элементы иноэтниче-
ской культуры. В то же время, поскольку они выступают в качестве референтной группы по отно-
шению к нижестоящим социальным слоям, понятно, что усвоение элитой новшеств подчас почти
автоматически приобретает для последних престижное значение» (Арутюнов С.А., 1982, с. 13).

1
О термине см.: Трейстер М.Ю., Яблонский Л.Т., 2012.

46
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

Часто, но не всегда, перечисленные признаки выступают в погребальном обряде ранних ко-


чевников в комплексе. В хронологическом аспекте, судя по археологическим данным, наиболее
ярко этот комплекс проявляется в памятниках, которые в Южном Приуралье датируют обычно
в пределах конца V – IV в. до н.э. В плане относительной хронологии эти памятники предшеству-
ют раннесарматской культуре и отражают завершающий или переходный этап «савроматской» ар-
хеологической культуры (о термине см.: Скрипкин А.С., 2008).

3.3. Элитные могильники Южного Приуралья в предсарматское время1 (V–IV вв. до н.э.)

Могильник Березки-1, курган №5 (Мышкин В.Н. и др., 2000; Скарбовенко В.А., 2005) . Рас-
положен в Самарской области. Дата – конец V – начало IV в. до н.э.
Насыпь 30,7×35,5 м, высота – 0,51 м, ров. Надмогильное сооружение в форме земляного ва-
ла, облицованного березовыми жердями; над валом – крыша в виде деревянного настила; поверх
настила – сырцовые кирпичи, уложенные по радиальной схеме.
Погребальное сооружение: могильная яма трапециевидной формы, перекрытая тонкими де-
ревянными жердями. Сооружение было сожжено в ходе погребального ритуала.
Находки: в том числе стеклянный флакон ахеменидского производства, золотая обойма дере-
вянного сосуда, серебряная серьга, портупейный кожаный пояс с бронзовыми накладками.
Пол погребенного (определение антрополога) – мужской.
Могильник Альмухеметово, курган №8 (Пшеничнюк А.Х., 1983), расположен в Башкорто-
стане, на левом берегу Кизила. Дата – конец V – первая половина V в. до н.э.
Насыпь обложена валунами, диаметр 21 м, высота 2,5 м.
Погребение единственное на горизонте, под сооружением из радиально уложенных березо-
вых бревен в виде шатра с низким подпрямоугольным срубом под перекрытием.
Находки: в том числе бронзовое зеркало ольвийского типа, каменный жертвенник.
Могильник Красноуральский (Бытковский О.Ф., 2012). Расположен в Новоорском районе
Оренбургской области.
Насыпь кургана №1 диаметром 31 м и высотой 1,2 м, окружена ровиком. Под насыпью – че-
тыре погребения.
Центральное погребение (ограблено) совершено в большой могильной яме с дромосом и де-
ревянным перекрытием шатрового типа, в которой были расчищены скелеты двух взрослых людей
и подростка.
Среди находок – синий стеклянный косметический сосудик, вероятно, ахеменидского произ-
водства.
Могильник Кырык-Оба-II. Расположен в Уральской области Казахстана. Погребения
в больших квадратных и прямоугольных ямах с дромосами, в круглых ямах и коллективные на по-
верхности древнего горизонта. К югу от могильной ямы на уровне погребенной почвы – захоро-
нение взнузданного коня. Высота курганов 1,5–5,0 м. Диаметры насыпей 20–50 м.
Дата – VI–V вв. до н.э. (Сдыков М.Н., Бисембаев А.А., 2006, с. 114–116; Гуцалов С.Ю.,
2009б, с. 182–188; 2010, с. 51–66; 2011, с. 81–96; Смаилов Ж.Е., 2006, с. 139–141; 2007; 2012; Смаи-
лов Ж.Е., Сейткалиев М.К., 2007, с. 159–162; 2009, с. 178–181; Сейткалиев М.К., 2009, с. 62–69).
В кургане №1 (диаметр насыпи 40 м) на поверхности древнего горизонта было зафиксирова-
но обугленное деревянное сооружение шатрового типа и земляной вал полукольцевидной формы.
Из находок отметим стеклянный туалетный сосудик (в насыпи); из погребения 3 кургана №2 –
фрагмент стенки стеклянного туалетного сосудика, золотую накладку в виде головы грифона,
стеклянный туалетный сосудик, фаянсовую фигурку-амулет в виде скарабея с тремя египетскими
иероглифами; из погребения 4 кургана №2 – алабастр.
1
По традиции, сложившейся в отечественной археологии, сарматская эпоха начинается в IV в.
до н.э., вероятно, в середине – третьей четверти этого столетия (Яблонский Л.Т., 2012).

47
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

В кургане №12 (Гуцалов С.Ю., Трейстер М.Ю., 2012б) была зафиксирована квадратная
в плане яма (7,5×7,5 м) с дромосом шириной до 1 м и шатровым перекрытием. Она была окружена
земляным валом и сопровождалась захоронениями лошадей и жертвенным комплексом (у авторов
публикации – «клад»), состоявшим из предметов конской упряжи.
Авторы публикации датируют погребение V в. до н.э.
Среди находок – фрагмент стеклянного туалетного сосудика, золотая нашивка с тисненым
изображением припавшего к земле хищника кошачьей породы.
Курган №23 могильника также содержал могильную яму размерами 7,2×6,4 м с дромосом
и деревянным перекрытием шатрового типа. В дромосе было совершено захоронение ребенка.
Из этого погребения происходят, в частности, фаянсовая шкатулка, явно импортного произ-
водства, золотые и серебряные оковки деревянных сосудов, разнообразные круговые сосуды, золо-
тая гривна, золотые серьги с подвесками, золотые нашивные бляшки, серебряные скрепы. Авторы
публикации датируют погребение первой половиной V в. до н.э.
Могильник Лебедевка-II (курган №6). Могильник расположен в Уральской области Казах-
стана и включает в себя 37 объектов (34 кургана и 3 сооружения). Дата – VI–V вв. до н.э. (Мошко-
ва М.Г., Кушаев Г.А., 1973; Железчиков Б.Ф. и др., 2006, с. 8–10; 54, рис. 3; Гуцалов С.Ю., 2007,
с. 75–80; 2008, с. 38–46, рис. 1; 2009а, с. 188–189; 2009, с. 306–324, рис. 1; Мошкова М.Г. и др.,
2011, с. 164–165; Гуцалов С.Ю. и др., 2012в).
Курган №6 занимал центральное место в цепочке и являлся в ней самым большим (диаметр
30 м при высоте насыпи 2,25 м).
Погребение совершено в большой яме квадратной формы, перекрытой деревянным насти-
лом. Над ямой сооружен склеп из известняковых блоков с деревянным перекрытием. Склеп окру-
жен валом прямоугольной формы на основании из мела, выполнен из саманных блоков на глиня-
ном растворе. Дно погребальной ямы было устлано покрывалом (?) органического происхождения
черного цвета толщиной 1–1,5 мм (войлок ?).
Одежда погребенной была покрыта золотыми бляшками, стеклянными и янтарными бусина-
ми. В изголовье фиксировалось конусовидное в плане скопление золотых же бляшек в виде голов
оленя, принадлежавших, видимо, головному убору.
Из находок отметим золотые серьги с подвесками, ожерелье, включающее золотые подвески,
разнотипные золотые нашивные бляшки головного убора, стеклянный туалетный сосудик, стек-
лянный ритон в форме уточки.
Могильник Мечет-сай. Расположен в Соль-Илецком районе Оренбургской области. Из 25 кур-
ганов могильника было раскопано десять. Дата – IV в. до н.э. (Смирнов К.Ф., 1975; Мошкова М.Г.
и др., 2011; Фирсов К.Б., 2012).
В погребении 5 кургана №8 были обнаружены остатки надмогильного сооружения в форме
сруба или клети из бревен липы. Под деревянным сооружением находилась большая грунтовая мо-
гила с дромосом.
Среди находок – бронзовые, обтянутые золотой фольгой гривны, серебряные (?) височные
кольца, серебряные (?) браслеты.
Новокумакский могильник находится близ Орска в Оренбургской области. В нем насчитыва-
лось около 70 курганов, датированных IV в. до н.э. (Мошкова М.Г., 1961, с. 115–126; 1962, с. 206–
242; 1972, с. 27–48; Савельева Т.В., Смирнов К.Ф., 1972; 1973, с. 214–219; 1977а, с. 3–51, с. 4, рис. 1;
1978, с. 58–59; Мошкова М.Г. и др., 2011, с. 163; Трейстер М.Ю., Шемаханская М.С., 2012).
Под насыпью кургана №1 (диаметр более 50 м, высота 2,7 м) была обнаружена большая
квадратная яма с дромосом и деревянным перекрытием шатрового типа и закладом из каменных
плит у входа в могильную яму. Погребение было ограблено. В нем было захоронено не менее шес-
ти человек.
Тем не менее на деревянном перекрытии были найдены серебряный ритон с протомой коня
и золотая литая гривна (рис. 7).

48
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

Рис. 7. Могильник Новокумакский (курган №1, погребение 3).


Инвентарь: 1 – ритон; 2 – гривна (1 – серебро; 2 – золото) (по: Влияния…, рис. 34)

Могильники у с. Покровка. Располагаются на левом берегу Илека в районе с. Покровка


(Соль-Илецкий район Оренбургской области). В 1911 г. два кургана, грабительски раскопанных
жителями с. Покровки, были доследованы членом Оренбургской Архивной комиссии И.А. Каста-
нье. В 1991–2001 гг. Илекской экспедицией ИА РАН здесь были полностью раскопаны пять мо-
гильников: Покровка-1 (17 курганов), Покровка-2 (27 курганов), Покровка-7 (4 кургана), Покровка-8
(6 курганов) и Покровка-10 (ок. 100 курганов), которые содержали в том числе захоронения второй
половины VI–IV вв. до н.э. (Кастанье И.А., 1913, с. 73–83; Ростовцев М.И., 1918, с. 19–22, табл. VI;
Курганы левобережного Илека, 1993–1996; Яблонский Л.Т., 1998а, с. 97–119; 1999, с. 325–339; Ку-
ринских О.И., 2008, с. 63–85; 2010, с. 218–221; Малашев В.Ю., Яблонский Л.Т., 2008, с. 5–6; Трей-
стер М.Ю. и др., 2012).
Курган №2 (раскопки И.А. Кастанье, 1911 г.) был разграблен жителями с. Покровки в 1911 г.
По слухам, при ограблении здесь были найдены золотые сосуды. И.А. Кастанье обнаружил в насы-
пи «деревянный помост, под которым находился мел, а ниже на глубине 3 аршин (ок. 2,14 м) – ло-
шадиные кости». Дата – начало V в. до н.э. (Смирнов К.Ф., 1964, с. 47, 52), вероятно, около сере-
дины столетия (ср.: VI–V вв. до н.э. (Ростовцев М.И., 1918, с. 19–22); V в. до н.э. (Rostovtzeff M.I.,
1922, р. 124; Rau P., 1929, р. 46); V в. до н.э. (Grakov B., 1928, з. 60); начало – первая половина V в.
до н.э. (Трейстер М.Ю. и др., 2012)).

49
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Предположительно, из раскопок этого кургана происходят, в частности, следующие находки:


печать в золотой оправе, клык-подвеска в золотой оправе, третичная раковина в золотой оправе,
золотые бляшки с изображением композиции из двух вывернутых голов грифонов на длинных ше-
ях (4 экз.), золотая бляшка квадратной формы с изображением четырех лепестков лотоса, золотые
бляшки в форме головок льва, золотые пронизи в форме головок волка, четыре золотые обоймы
от деревянного сосуда, золотые бусины, фрагменты стеклянного сосуда, подвеска в виде когтя
птицы зеленого стекла.
Дата – начало V в. до н.э. (Смирнов К.Ф., 1964, с. 47, 52), вероятно, около середины этого
столетия (ср.: VI–V вв. до н.э. (Ростовцев М.И., 1918, с. 19–22); V в. до н.э. (Rostovtzeff M.I., 1922,
р. 124; Rau Р., 1929, р. 46); V в. до н.э. (Grakov В., 1928, р. 60)).
Покровка-2. Погребение 2 кургана №3/1993, впускное, расположено к северу от центрально-
го погребения 1, у внутренней стенки глинобитного вала; прямоугольная могильная яма со скруг-
ленными углами с перекрытием из досок. Захоронение пожилой женщины, положение вытянутое,
на спине, головой на запад, на подсыпке из гумуса, покрытой слоем коры.
Дата – конец VI – начало V в. до н.э. (Яблонский Л.Т. и др., 1994, с. 33–35, 129, рис. 50;
с. 155–156, рис. 76–77; Davis-Kimball J., YablonskyL., 1995, р. 6–7, 13. Pl. 3; Яблонский Л.Т., 1998а,
с. 99–100, 111–112, рис. 4–5; 1999, с. 328–329, рис. 3–4; 2009а, с. 265–268, рис. 9–11; Wedder D.,
2004, р. 19–20, figs. 6–8).
Среди находок – пара золотых височных подвесок, золотые бляшки, нашивные с изображе-
нием лежащего кошачьего хищника (3 шт.), золотая пронизь, серебряное, богато орнаментирован-
ное зеркало, каменный жертвенник, костяной амулет.
Одиночный курган Яковлевка-II расположен в юго-восточном Башкортостане.
Дата комплекса – конец V – IV в. до н.э. (Сиротин С.В., 2010, 2012).
Диаметр насыпи – 50 м, высота – 3,67 м. Надмогильное сооружение из березовых бревен над
разграбленной центральной могилой (коллективное погребение). Центральное и восемь впускных
индивидуальных захоронений вокруг.
Погребение 4 (подбой) – богато украшенное бронзовое зеркало, круговой сосуд, серебряные
оковки деревянного сосуда, бусины из золотой фольги, золотая пронизь.
Могильник Переволочанский расположен в юго-восточном Башкортостане. Он насчитывал
12 насыпей (Пшеничнюк А.Х., 1983), диаметром от 25 до 40 м и высотой от 0,5 до 4 м. Дата – IV в.
до н.э. (Сиротин С.В., 2008, с. 139). Под насыпями курганов, по большей части ограбленных, были
обнаружены деревянные конструкции и захоронения на уровне поверхности древнего горизонта,
а также коллективные могильные ямы с дромосом и деревянным перекрытием. В кургане №3 был
найден золотой браслет.
Позже в могильнике были исследованы еще два больших кургана. В них зафиксированы со-
жженные деревянные конструкции шатрового типа с коллективными погребениями, окруженные
дополнительными индивидуальными захоронениями. Также были найдены, в частности, золотые
предметы – пронизки, височная подвеска, обоймы от деревянного сосуда. Курганы неоднократно
подвергались ограблениям, и золотых предметов в них было, видимо, больше.
Могильник Филипповка-1. Однако в наиболее сконцентрированном и ярком виде черты
элитарного погребального обряда проявляются в материалах могильника Филипповка-1. Памятник
расположен на возвышенном участке равнины Урало-Илекского водораздела и датируется концом
V – IV в. до н.э. (Pchenichniuk А.Н., 1994, р. 64–65; Пшеничнюк А.Х., 2013; Яблонский Л.Т., 2008а–б;
2013; Yablonsky L.Т., 2010, р. 129–143).
Здесь было раскопано 27 курганов различной величины, в том числе два кургана, которые по
размерам насыпей (высота более 8 м) и количеству сокровищ, содержавшихся в погребениях, мо-
гут быть отнесены к разряду «царских». Под насыпью кургана №4 были обнаружены четыре по-
гребения, которые датируются в пределах конца V – IV в. до н.э. Центральное погребение было
оформлено в виде большой ямы с дромосом и деревянным перекрытием шатрового типа, которое
в ходе погребального ритуала было сожжено. Остальные захоронения располагались вокруг цент-

50
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

рального под периферийной частью насыпи. Материалы раскопок этого кургана публиковались
неоднократно и, не имея возможности даже просто перечислить сделанные в нем находки, я отсы-
лаю читателя к этим публикациям (Яблонский Л.Т., Мещеряков Д.В., 2007; Яблонский Л.Т.,
2007б–в, 2008в; 2013б; Yablonsky L.Т., 2007, 2010) (рис. 8–9).

Рис. 8. Могильник Филипповка-1 (курган №4, погребение 2). Инвентарь: 1 – гривна;


2 – портупейная пряжка; 3 – умбон горита; 4, 5 – колчанный крюк; 6 – темлячная подвеска

Характеризуя могильник в целом в контексте этой работы, отмечу следующие основные чер-
ты его погребального обряда:
1) почти стопроцентное нахождение больших ям с дромосом и деревянным перекрытием
шатрового типа под центральными частями насыпей;
2) многоактность и коллективность погребений в ямах с дромосами;
3) частое сожжение деревянных перекрытий могил с дромосами в ходе погребального ритуала;
4) наличие изделий из драгоценных металлов почти во всех захоронениях, в том числе в кур-
ганах с небольшими размерами насыпей;
5) система индивидуальных захоронений в подбоях, в ямах с деревянным перекрытием
и в ямах без дополнительных конструкций, располагавшихся вокруг центрального погребения под
периферийными частями насыпи.
6) наличие в составе сопровождающего инвентаря импортных предметов и, в первую оче-
редь, ахеменидского производства или ахеменидского круга;
7) наличие мужских (вождеских) захоронений лиц высокого социального ранга;
8) наличие женских жреческих захоронений, в том числе лиц высокого социального ранга.

51
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 9. Могильник Филипповка-1 (курган №4, погребение 4).


Золотая гривна (женская) (по: Влияния…, 2012, табл. 90)

Рассмотрим эти характеристики подробнее. Хотя могильные ямы с дромосами и деревянны-


ми перекрытиями встречались и в других могильниках Волго-Уральского региона, нигде они не
составили столь значительной доли среди прочих. Есть основания полагать, что после IV в. до н.э.
коллективные погребения в ямах с дромосами в Приуралье уже не встречаются (Таиров А.Д., Гав-
рилюк А.Г., 1988, с. 143).
Группа авторов (Мошкова М.Г. и др., 2011) выступила с предположением, что эти могилы
были оставлены какой-то особой этнической группой кочевников. Эта идея встретила возражения
со стороны автора этой работы (Яблонский Л.Т., 2011б), который доказывал, что этот погребаль-
ный обряд является характеристикой не этнической, а социальной и принадлежит статусным родам
ранних кочевников Южного Приуралья.
А.Д. Таиров (2007) отмечал, что такие погребения известны на территории Китая, по крайней
мере, с позднешанского времени (эпоха поздней бронзы) и характерны именно для захоронений
знати. По его словам, погребальные конструкции с дромосом являются маркерами элитарного по-
ложения в обществе.
1. В отличие от дополнительных (периферийных) захоронений, центральные, с шатровым
перекрытием являются, как правило, коллективными, а ведь именно ради них сооружались перво-
начальные насыпи курганов. Это еще раз делает оправданным предположение о высоком социаль-
ном статусе погребенных по этому обряду. Характерна ситуация в царском кургане №1 могильни-

52
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

ка Филипповка-1 с центральным дромосным захоронением и индивидуальным боковым, явно


впущенным в уже готовую насыпь (Яблонский Л.Т., 2014б).
2. Перекрытия могильных ям в царских курганах №1 и 4 могильника Филипповка-1 были со-
жжены в ходе погребального обряда1, что делает допустимым предположение о социальном содер-
жании этого признака. Два других кургана (№13 и 15) могильника содержали предметы из золота.
3. Вообще, предметы из золота содержались даже в индивидуальных погребениях под не-
большими курганными насыпями (Яблонский Л.Т., 2013а).
4. Кольцевые планировки курганов станут характерными для курганных могильников ранне-
сарматской культуры Южного Приуралья. Это один из признаков погребального обряда, который
роднит обряды савроматской и раннесарматской эпох и служит одним из аргументов в гипотезе
о «генетической» связи «савроматской» и раннесарматской археологических культур (Смир-
нов К.Ф., 1964; Мошкова М.Г., 1974).
5. Импортные предметы находили в большинстве захоронений могильника Филипповка-1 (кур-
ган №1 – два погребения; №4 – четыре погребения; №11, 15, 17, 29) (20% от общего числа раскопанных).
Основная масса находок представлена стеклянными, серебряными и бронзовыми сосудами,
золотыми украшениями (серьги, гривны, браслеты, нашивки), предметами культа (рис. 10–13).

Рис. 10. Могильник Филипповка-1 (курган №15, погребение 1).


Элемент нагрудного украшения (золото, эмаль) (по: Влияния…, 2012, цв. табл. 30)

1
Справедливости ради надо сказать, что иной точки зрения придерживается А.Х. Пшеничнюк
(2013), который полагает, что сожжение перекрытий могильных ям – это дело рук грабителей (ср.: Си-
ротин С.В., 2008).

53
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 11. Могильник Филипповка-1 (курган №4, погребение 5).


Золотая подвеска (по: Влияния…, 2012, табл. 93)

Рис. 12. Могильник Филипповка-1 (курган №1, погребение 1).


Инвентарь: 1–3 – серьга; 4 – облицовочная плитка; 5 – брелок; 6 – пронизь
(4 – паста; 6 – агат, золото; остальное – золото) (по: Влияния…, 2012, цв. табл. 21)

54
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

Рис. 13. Могильник Филипповка-1 (курган №4, погребение 4).


Золотой браслет: 1– 2 – общие виды; 3–4 – детали (по Влияния…, табл. 100)

Все эти предметы были получены из погребений могильника, которые выделялись своим богат-
ством даже на общем его фоне. Таковы, в частности, захоронения из обоих царских курганов (№1 и 4).
Это дает возможность предположить, что импортные вещи в ходе погребального обряда распределя-
лись, прежде всего, именно в высших элитарных стратах рода или были получены ими при жизни
в качестве наград, быть может, при распределении добычи от военного грабежа. Комплексы этих
предметов, безусловно, относились к погребениям военачальников, в которых, кроме того, находили
и высококачественное и прекрасно оформленное наступательное и защитное вооружение. Мужчины,
погребенные в таких могилах, и стали прообразами древних катафрактариев (Яблонский Л.Т., 2014в).
В массе женских погребений Филипповки-1 выделяются те из них, которые могут быть связа-
ны с функциями отправления культов. По-видимому, в эти функции входили обряды нанесения та-
туировок. В рядовых захоронениях могильника неоднократно зафиксированы наборы предметов для
нанесения татуировок – каменные «палитры» для растирания и смешивания разноцветных красок, кос-
тяные и железные татуировочные иглы, специальные железные ножи с загнутыми вверх лезвиями.
По-видимому, жрицы в сообществе, оставившем могильник, также были социально детерми-
нированы. Наиболее богатое захоронение жрицы было найдено в дополнительном погребении цар-
ского кургана №1.
Под восточной полой кургана вблизи края насыпи была обнаружена нетронутая грабителями
могильная яма. По форме в плане она приближалась к прямоугольнику общими размерами
3,57×2,6 м. Длинной осью она была ориентирована параллельно насыпи кургана на этом участке.
Глубина ямы составляла 3,7 м. На уровне погребенной почвы и в профиле бровки насыпи зафикси-
рованы остатки бревен деревянного перекрытия погребальной камеры. На дне ямы на многослой-
ной подстилке из коры, камыша и травы был расчищен человеческий скелет с исключительно бо-
гатым и разнообразным погребальным инвентарем (рис. 14).

55
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 14. Могильник Филипповка-1 (курган №1, погребение 2). Общий план после расчистки

Захоронение принадлежало женщине1. Она лежала в вытянутом положении на спине, голо-


вой в южный сектор. В изголовье слева находился сделанный из луба ларь, заполненный доверху
предметами, включавшими две литые серебряные фиалы (одна из них использовалась в качестве
крышки для другой); стеклянные и серебряный туалетные сосудики; кожаный ремень с прикреп-
ленными к нему бронзовыми бубенчиками; плетеную покрытую кожей коробочку, доверху напол-
ненную большими жуками (скарабеи и носорог); две костяные и одну бронзовую татуировальные
иглы; наполненные пигментами кожаные мешочки; каменную орнаментированную (раскрашенную)
по венчику чашечку с минеральным агрегатом2 ярко-голубого цвета; сосудики из кожуры каштана
и грецкого ореха; обработанные и необработанные камни; предметы из янтаря, деревянный сосуд
с золотыми накладками и ручкой, выполненной в виде объемной фигуры медведя (рис. 15).

Рис. 15. Могильник Филипповка-1 (курган №1, погребение 2).


Золотая накладка (обойма) на деревянный сосуд

1
Определение генетиков.
2
Агрегат минеральный – скопления и срастания минеральных индивидов (кристаллов и зерен) од-
ного и того же или разных минералов, отделенных друг от друга поверхностями раздела (минералогия).

56
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

Рис. 16. Могильник Филипповка-1 (курган №1, погребение 2). Солярная подвеска

Между ларцом и черепом находилась золотая бляха: от центрального звена отходят золотые
цепочки с удлиненно-каплевидными подвесками. Предмет в целом (рис. 16) изображает солнечный
диск; центральная часть округлой формы выполнена из золота в технике перегородчатой мозаики
из разноцветного стекла. В центре украшения изображено мировое древо с охраняющими его кро-
ну мифологическими птицами симургами, частично покрытыми рыбьей чешуей. Корни дерева
уходят в подземный мир. Венчает композицию распростершая крылья главная птица симург – ох-
ранительница.
К северу от короба лежало большое серебряное зеркало с позолоченной ручкой, украшенной
в зверином стиле, и рельефной позолоченной композицией на тыльной стороне диска. В центре
диска – изображение орла, окруженное фигурками крылатых быков в полный рост и внешним рас-
тительным фризом из чередующихся «пальметт» двух видов (рис. 17). Трехчастная композиция
в целом отражает мифологическое понимание древними иранцами структуры мира, как и в случае
с нагрудной бляхой.
Зеркало помещалось в футляр из коры, который застегивался с помощью гагатовой пронизи-
пуговицы. Под зеркалом найдены серебряный туалетный сосудик; деревянный предмет; белемнит;
кожаный мешочек с черным пигментом; бусы из стекла, золота, самоцветов и бирюзовая подвеска,
оправленная золотом; подвески из перламутра и резного камня; бронзовая и костяная ложечки;
шесть золотых татуировальных иголок; кремневый (неолитический) наконечник стрелы; оселок,
под которым лежала пара железных ножей, инкрустированных золотом.
Севернее зеркала стоял деревянный сосуд с серебряными накладками и носиком-сливом. Ря-
дом с ним лежали предметы из железа. Под северным бортом могилы располагалось скопление
обработанных деревянных брусков.
В юго-восточном углу погребальной камеры находился деревянный сосуд с роговой крыш-
кой, гравированной в зверином стиле. Он украшен золотыми накладками, одна из которых служила
ручкой и была выполнена в виде объемной фигуры кулана или самки (безрогой) джейрана. Сосуд
был помещен в плетенный из прутиков футляр, расшитый бисером.
Севернее лежало большое (диаметром 33 см) серебряное блюдо с ложковидным орнаментом,
колчан с бронзовыми наконечниками стрел. Колчан многослойный, выполнен из луба, коры и ко-
жи. Рядом с колчаном находились его детали: меловая, яшмовая и золотые пронизи.

57
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 17. Могильник Филипповка-1 (курган №1, погребение 2). Зеркало (серебро, золото)

У правой стопы располагалось деревянное блюдо и сосуд-алабастр в отдельном футляре.


В пределах блюда стоял серебряный туалетный сосудик, заключенный в футляр из коры, и крупная
золотая бусина в мешочке, расшитом бисером и бусами. Футляры украшены семью золотыми про-
низями.
К северу от алабастра найдены две каменные палитры и пестик для растирания татуироваль-
ных пигментов и сопровождающие их многочисленные предметы, из которых отметим кожаный
ремешок с бронзовыми колокольчиками; лошадиный клык, наполненный красной охрой; пронизи
из полудрагоценных камней и морские раковины; разнообразные камни; скорлупу грецкого ореха;
костяную ложечку.

58
Глава III. ЭЛИТАРНАЯ СУБКУЛЬТУРА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ...

За пределами подстилки находились бронзовые предметы: в северо-западном углу могиль-


ной ямы – чайник на ножках и ковш, у восточной стенки – жаровня. В северо-восточном углу мо-
гилы расчищен уздечный набор, который состоял из железных удил, бронзовых псалиев и бляшек.
Одежды (платье, рубаха и шаль) погребенной были украшены многочисленными нашивками,
изображающими цветы-розетты; сцены терзания сайгака пантерой; сайгака, свернутого в кольцо, –
всего 656 штампованных нашивок из золотого листа. Кроме того, «бахрома» шали представлена
золотыми цепочками из мелких литых деталей. Рукава рубахи расшиты разноцветным золотым
и стеклянным бисером, образующим сложный геометрический орнамент.
В районе височных костей черепа находились две литые золотые подвески с деталями, вы-
полненными в технике перегородчатой стеклянной мозаики, подобно тому, как были сделаны на-
грудное украшение и браслеты.
На каждом пальце рук находились литые золотые перстни (10 шт.) с изображениями в звери-
ном стиле на щитках. Это фигуры лежащих с подогнутыми ногами оленей, рога которых превра-
щаются в протомы грифонов (рис. 18).

Рис. 18. Могильник Филипповка-1 (курган №1, погребение 2). Золотые перстни

На запястья были надеты по два браслета: один – из каменных стеклянных и золотых бус,
другой – из золотых деталей, которые оправляли элементы из сердолика.
Захоронение датируется в пределах IV в. до н.э. и синхронно, таким образом, погребению 1
этого кургана.

3.4. Роль кочевых элит в процессе формирования раннесарматской культуры

По мысли А.Д. Таирова (1998, с. 87–88), конец VI в. до н.э. знаменуется усилением подвиж-
ности Урало-Аральского региона, что было связано с изменениями этнополитической ситуации
в Средней Азии и в Хорезме, в частности. Далее, со ссылкой на работы Е.Н. Черныха (1987, 1989),
он пишет о том, что «миграции и переселения способствуют социальной дифференциации общест-
ва, выделению в нем военной прослойки, возрастанию роли военных вождей…, деформируются ос-
новные структуры нормативного фактора, закреплявших положение отдельных этносоциальных
группировок…»
Выше мы отмечали богатство сопровождающего инвентаря таких могильников, как Филип-
повка-1 и 2, Переволочаны, Кырык-Оба-II и Лебедевка-II в Западном Казахстане. Материалы этих
памятников показывают тенденцию формирования прохоровской культуры Южного Приуралья на
первом этапе, когда ее основополагающие черты были присущи кочевой знати (Гуцалов С.Ю.,
2007, с. 91).
Погребальные конструкции с дромосом являются маркерами элитарного положения в обще-
стве и характерны для раннего этапа прохоровской культуры (Таиров А.Д., Гаврилюк А.Г., 1988,
с. 143, 147, 151–152; Таиров А.Д., 2005, с. 234).

59
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Могут возразить: далеко не все из упомянутых выше памятников являются, очевидно, эли-
тарными с точки зрения богатства сопровождающего погребенных инвентаря. Действительно, на-
пример, коллективные погребения на возвышенности Сакар-Чага в Хорезме не только не содержат
ценных, с материальной точки зрения вещей, но и даже предметов вооружения (Яблонский Л.Т.,
1998б).
Но в этом контексте мы должны вспомнить разработки С.А. Арутюнова (1983) о возможно-
сти постепенного вертикального (сверху-вниз) перемещения престижных ценностей от элитарных
слоев общества к низовым. Тогда оказывается, что наиболее богатые захоронения в ямах с дромо-
сами являются и относительно наиболее ранними в Приуралье (V (если не VI) – первая половина
IV в. до н.э.), а сравнительно бедными (по инвентарю) – относительно более поздние, датирую-
щиеся временем от второй половины IV в. и даже первыми веками нашей эры. В Хорезме в первые
века нашей эры воспоминания об обряде захоронения в могилах с дромосами еще сохранялись
в IV–V вв. н.э., но в такие сооружения устанавливались уже оссуарные захоронения, принципиаль-
но лишенные какого бы то ни было инвентаря (Яблонский Л.Т., 1999).
Начиная со второй половины IV в. до н.э. в обществе ранних кочевников Южного Приуралья
наступают новые социально-экономические перемены, которые находят отражение в признаках их
погребального обряда. Яркие примеры тому дают, в частности, материалы эпонимного для россий-
ской археологии Прохоровского могильника. Импортными находками, имеющими хорошо хроно-
логически атрибутированные аналогии в Средиземноморье, наиболее ранние погребения этого мо-
гильника датируются второй половиной или третьей четвертью IV в. до н.э. (Балахванцев А.С., Яб-
лонский Л.Т., 2008; 2009; Трейстер М.Ю., 2008) при том, что большинство захоронений могильни-
ка относятся к III в. до н.э., а отдельные – и ко II в. до н.э. (Яблонский Л.Т., Мещеряков Д.В., 2008).
Лишь один курган могильника (А), расположенный в центральной части памятника, по сво-
им габаритам (высота около 3,5 м, диаметр насыпи – 38 м) (Зуев В.Ю., 2003, с. 55) может быть со-
поставлен с насыпями приуральских курганов V–IV вв. до н.э. Но мы никогда не узнаем дату его
захоронений. В современности насыпь этого кургана использовалась и используется под кладбище,
и раскопки его не возможны.
Ареал могильников переходного к раннесарматскому времени велик и охватывает террито-
рии Среднего Поволжья на Севере и Уральской области Казахстана на юге, левобережье Волги на
западе и районы юго-восточной Башкирии на востоке. Здесь, как в огромном котле, вываривались
основные элементы раннесарматской культуры и погребального обряда ее носителей. И этот про-
цесс завершился не ранее III в. до н.э., когда на смену могильникам савроматской эпохи и переход-
ного времени, опять повсеместно, появляются памятники классической раннесарматской (прохо-
ровской) культуры. Но в это время роль кочевой элиты уже не проявляется столь явственно, как
ранее. Причины этого явления выходят за рамки обсуждения в этой главе и должны быть рассмот-
рены в специальном исследовании.
Итак, до наступления фазы «А» степи Южного Приуралья на протяжении нескольких столе-
тий после эпохи поздней бронзы были практически безлюдными. Уже это обстоятельство позволя-
ет с уверенностью говорить о том, что ранние кочевники появились здесь именно в результате ми-
грации. В авангарде этих миграций выступали элитарные группы номадов, которые своими гран-
диозными погребальными сооружениями как бы «метили» вновь освоенные ими пастбища. Такие
миграции отражают памятники Южного Приуралья фазы «А». Это могильники Илекшар, Кырык-
Оба, Лебедевка в Западном Казахстане (рис. 1). В степном Оренбуржье элитарные памятники ран-
них кочевников данной фазы отсутствуют, но отдельные захоронения, к ней относящиеся, извест-
ны по материалам могильников Покровка-1 и 2 (Савельев Т.В., Яблонский Л.Т., 2014).

60
Глава IV. О ПОГРЕБЕНИЯХ СКИФСКИХ НОМАРХОВ

Глава IV
О ПОГРЕБЕНИЯХ СКИФСКИХ НОМАРХОВ

Прежде чем рассматривать поставленный нами вопрос, нужно, хотя бы в общих чертах, ос-
тановиться на характеристике общественного строя скифов.
Сразу же необходимо заметить, что данная проблема всегда была и есть предметом ожив-
ленных дискуссий. Во многом эти споры обусловливались не только потребностями научного
развития, но, к сожалению, и теми идеологическими догмами, которые господствовали в то или
иное время. Пожалуй, наиболее свободным, не испытывающим давления каких-либо устоявших-
ся схем был в этом вопросе основоположник современного скифоведения М.И. Ростовцев, взгля-
ды которого до сих пор заметно влияют на современное осмысление скифской истории. Именно
М.И. Ростовцев (1918; 2002, с. 37–39), рассматривая характеристику скифского общества в своей
известной работе, изданной в 1918 г. и переизданной в 2002 г., заметил значительное сходство
его структуры с Хазарским каганатом и Золотой Ордой, что позволило ему трактовать его как
военно-феодальное государство.
Действительно, сама система организации скифской орды (деление Скифии, во главе кото-
рой стоял верховный царь, на три царства, которые, в свою очередь, делились на номы) внешне
весьма напоминает феодальную. Если она и отличалась от феодального общества в его классиче-
ском виде (что, в принципе, само по себе весьма размытое определение), заслуга М.И. Ростовцева,
несомненно, состоит в том, что он первым подчеркнул своеобразие устройства скифского общест-
ва по сравнению с другими, более известными в то время государственными образованиями древ-
ности – прежде всего, греческими полисами и Римом. Надо заметить, что в настоящее время с по-
явлением в исторической науке и социологии такого понятия, как «прафеодальное общество» или
«раннефеодальное общество», выводы М.И. Ростовцева выглядят достаточно актуально.
Однако с установлением советской власти единственно правильной в отечественном скифо-
ведении была признана маркcистско-ленинская теория развития общества, предусматривающая
стадиальное его развитие, основанное на эволюции системы производственных отношений. Есте-
ственно, сравнивать общественный строй скифов с феодальным стало уже невозможно по опреде-
лению, поскольку это никак не вписывалось в прокрустово ложе пяти последовательных общест-
венно-экономических формаций. Поэтому выбор для ученых того времени был невелик – тракто-
вать скифское общество как первобытнообщинное на стадии его разложения («военная демокра-
тия») или же как рабовладельческое.
Если первая точка зрения возобладала в трудах С.А. Семенова-Зусера (1931), В. Равдоникаса
(1932, с. 5), С.А. Жебелева (1953, с. 87), то ко второй склонялись такие известные ученые, как
А.П. Смирнов (1966, с. 59), Б.Н. Граков (1950), А.И. Тереножкин (1966), в какой-то степени
М.И. Артамонов (1972, с. 62; 1974, с. 143).
Однако сторонники второй точки зрения по-разному определяли время формирования скиф-
ского рабовладельческого государства. А.И. Тереножкин считал, что оно начало формироваться
уже в период переднеазиатских походов и окончательно сложилось в VI в. до н.э., Б.Н. Граков от-
носил начало такого процесса к концу V в. до н.э., а окончательное его завершение связывал с эпо-
хой Атея. М.И. Артамонов искал истоки скифской государственности в истории позднескифского
царства в Крыму.
Как известно, в 50–70-е гг. ХХ в. в среде советских историков развернулась широкая дискус-
сия относительно азиатского способа производства (Никифоров В.Н., 1975, с. 6–12), которая при-
вела к значительной либерализации подходов относительно устоявшихся ранее схем.
Нельзя не отметить, что советские историки, вынужденные корректировать свои выводы
с тем или иным положением марксизма, развернули свою дискуссию под «защитным зонтиком»
работы К. Маркса, во многом действительно провидческой, посвященной формам, которые пред-
шествовали капиталистическому производству (http://www.marxism-leninism.narod.ru/Library/Marx/

61
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Marx3.htm). В ней упоминалась и отдельная «азиатская» форма собственности. В другой работе –


«К критике политической экономии» – К. Маркс (1959, с. 7) пишет: «В общих чертах, азиатский,
античный, феодальный и современный, буржуазный способы производства можно обозначить как
прогрессивные эпохи экономической общественной формации».
К сожалению, в дальнейшем «теоретики марксизма» значительно упростили линию развития
общества, намеченную К. Марксом, сведя ее к внешне простой «пятичленке», исключив тем самым
многовариантность исторического развития.
Ярким примером новых веяний стали работы известного историка Л.С. Васильева (1981),
в частности его статья о вождестве как протогосударственном образовании. Согласно его опреде-
лению (Васильев Л.С., 1981, с. 175), вождество или чифдом – это структура, основанная на прин-
ципах конического клана, возглавляемая сакрализированным лидером и знакомая с социальной
стратификацией. В отличие от государства, эта структура свободна еще от легализованного при-
нуждения и насилия. Ее главной функцией является административно-экономическая.
Коснулась эта дискуссия и скифоведения. Под влиянием работ Б.Д. Шелова (1972) и А.М. Ха-
занова (1972), как прямо пишет об этом А.И. Тереножкин (1977), он уже в 1977 г. признал ошибоч-
ной свою прежнюю точку зрения и охарактеризовал скифское общество как раннеклассовое.
Что же представляло собою раннеклассовое скифское общество?
В связи с этим необходимо кратко остановиться на удельном весе рабства в социально-эко-
номической структуре скифского общества.
Единственным достоверным источником, подтверждающим наличие у скифов института
рабства, является рассказ Геродота (IV, 2) о неких слепых рабах (упоминание об их слепоте явля-
ется, вероятно, неправильной трактовкой информации, изложенной его скифскими собеседника-
ми), которые использовались при доении кобылиц. Иными словами, речь здесь идет о сугубо пат-
риархальном рабстве.
Противоречит тезису о широком распространении рабства и сюжет об убийстве скифами
каждого сотого пленника (Геродот IV, 62), т.е. потенциального раба. Это вполне объяснимо –
ведь даже возможности «экспорта» рабов были в то время весьма ограничены. По наблюдению
Ю.В. Павленко (1990), достаточно большую потребность в невольниках испытывали лишь те
греческие полисы, экономика которых ориентировалась на внешний рынок (Милет, Самос, Афи-
ны и др.). При этом в древнегреческом мире преобладало мелкое крестьянское производство, ко-
торое не испытывало особой нужды в большом количестве рабов. Однако, основываясь на дан-
ных о применении рабского труда у средневековых кочевников, А.И. Тереножкин (1977, с. 18)
считал, что рабство у скифов могло быть более распространено, чем это следует из письменных
источников. При этом рабы могли использоваться не только в домашнем, но и в скотоводческом
хозяйстве.
Таким образом, у скифов, по А.И. Тереножкину, явно прослеживается сосуществование двух
укладов – феодального, который пронизывал все иерархические уровни собственно скифского об-
щества от верховного владыки до рядового номада, и рабовладельческого, базирующегося на под-
невольном труде, где использовались, прежде всего, обращенные в рабство плененные противники.
Все это напоминает феодально-рабовладельческий уклад, который Л.С. Васильев и И.А. Сту-
чевский (1966) выделили в качестве одной из форм докапиталистических обществ. К близкой точ-
ке зрения склонялся и А.И. Тереножкин (1977, с. 25).
В нашем представлении скифское общество было более близко к раннефеодальному, которое
отличалось многоукладностью (Гуревич А.И., 2007, с. 196–197). Впрочем, как справедливо замети-
ли Л.С. Васильев и И.А. Стучевский (1966, с. 87) в ходе дискуссии о моделях и эволюции докапи-
талистических обществ сочетание рабовладельческого и феодального укладов в различных ситуа-
циях было неодинаковым. С нашей точки зрения, скифское общество было таким, где феодальный
уклад явно превалировал.

62
Глава IV. О ПОГРЕБЕНИЯХ СКИФСКИХ НОМАРХОВ

Так же, как и другие подобные общественные организации, оно к тому же усложнялось пе-
режитками родоплеменного строя (например, основанная на вымышленном кровном родстве всех
скифов родоплеменная структура скифской орды) и элементами рабовладения.
Раннефеодальный уклад зиждился, прежде всего, на сочетании коллективной собственности
на землю с частной собственностью на скот (Бунятян Е.П., 1984; 1985а), что обусловливало лич-
ную независимость каждого члена общества, в том числе и рядовых общинников, способных вести
самостоятельное хозяйство. Как свидетельствуют этнографические данные, для этого средняя ко-
чевая семья должна была иметь около 20–25 голов скота в условном перерасчете на лошадь (Маса-
нов Н.Э., 1995, с. 39).
Естественно, слой рядовых общинников не был однородным в имущественном отношении
(Бунятян Е.П., 1985б, с. 91–97). На одном его полюсе находилась достаточно немногочисленная,
судя по археологическим данным, прослойка безлошадных скифов, не имевших, подобно скифу
Стратону, упомянутому поэтом Пиндаром, даже кибитки (Схолии к комедиям Аристофана,
ст. 941), – то ли рабы, принятые в состав патриархальной семьи, то ли утратившие в силу каких-то
причин свое имущество рядовые общинники. На противоположном полюсе находилась наиболее
зажиточная и также весьма незначительная в количественном отношении часть рядовых скифов,
приближающееся по своему имущественному статусу к скифской знати. По всей вероятности, ими
были главы скифских родов и, соответственно, предводители родовых воинских подразделений
или главы больших семей1, состоявших из двух-трех поколений, их многочисленных слуг из числа
бедных родственников и домашних рабов.
Основную массу рядовых скифов, вероятно, составляли «восьминогие» Лукиана (Скиф или
гость, 1), т.е. обладатели кибитки, пары волов и определенного количества скота, необходимого
для нормального существования семьи.
Однако все скифы, независимо от их имущественного положения, были, прежде всего, вои-
нами – предметы вооружения, хотя бы их минимальный набор в виде наконечников стрел, обнару-
жены в 97,4% скифских мужских погребений (Бунятян Е.П., 1985б, с. 92). Это давало им относи-
тельную личную свободу, ограниченную, однако, потребностями всего кочевого сообщества.
Вершину скифской пирамиды занимал верховный царь и его ближайшие сподвижники
из числа высшей скифской аристократии. Среди них были цари двух менее значительных царств2
и владетели номов, под которыми, вероятно, следует понимать крупные военно-племенные под-
разделения скифской орды. Все они, очевидно, были связаны своим происхождением с правящим
родом.
Создание трехчленной административно-военной структуры Скифии (два «крыла» и «центр»
или, как обозначил Геродот (IV, 62; IV, 120) более понятными грекам терминами – три царства-
басилеи, одно из которых – «великое») было связано, согласно скифской этногенетической легенде
(версия Г–1 по Д.С. Раевскому), с именем Колоксая, разделившим Скифию между тремя своими
сыновьями. Тем самым сакрализировалась сама существующая система, поскольку Колоксай сим-
волизировал на космологическом уровне одну из сфер мироздания (Грантовский Э.А., 1960, с. 9),
а само трехчленное деление Скифии являлось воплощением на социально-политическом уровне
идеальной трехчленной модели мира (Раевский Д.С., 1977, с. 72).
Однако у скифов, как и у других кочевников, начальным толчком к формированию триадной
военно-политической организации послужило разложение первобытнообщинных отношений, вы-
деление знатных и правящих родов.

1
По С.А. Плетневой (2010, с. 139), у половцев такие семьи – «кош» или «аил» не были равнове-
ликими по численности и богатству. В зависимости от экономических и внеэкономических причин
(в частности, от степени знатности семьи) все они стояли на разных ступенях иерархической лестницы.
И в некоторых случаях глава такой семьи приближался по своему положению к главе рода.
2
По всей вероятности, три «царства», на которые делилась скифская орда, можно весьма условно
сопоставить с улусами более поздних монголо- и тюркоязычных кочевников.

63
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

В кочевых обществах с их характерной, организованной по родоплеменному принципу


структурой по такой схеме строились отношения господства и зависимости между родовой знатью
и рядовыми общинниками. При этом более слабым племенам отводилось особое место – как пра-
вило, «левое крыло» – в рамках уже относительно единой родоплеменной структуры кочевого
союза. Так формировалась основа – два неравноправных «крыла» будущей триадной организации.
В отличие от последней, такая организация получила название «дуальной». Формирование трех-
членной организации на основе дуальной происходило в момент завоевания кочевниками новых
групп населения – в случае со скифами речь идет о киммерийцах. С выделением «центра» – этой
наиболее привилегированной части кочевого общества, триадная организация окончательно
оформлялась и становилась орудием господства правящей верхушки («центра»), которая опиралась
на «природных» подданных (обычно «правое крыло» новой орды), над только что подчиненными
группами населения, объединенных в «левом крыле» новой военно-политической организации
(Карагодин А.И., 1984, с. 26–34).
При этом правое крыло выполняло функцию постоянного войска, левое – военного ополче-
ния, а центр – органа военно-политической власти (Стратанович Г.Г., 1974). Как нам представляет-
ся (Мурзин В.Ю., 2014, с. 81–82), «центр» или «главное царство» во главе с верховным царем
скифской орды составляли скифы-царские, правое «крыло» их «природные» подданные – скифы-
кочевники, а левое крыло – потомки покоренных киммерийцев, которыми мы считаем скифов-
γεωργοί. В связи этим важна точка зрения выдающегося ираниста В.И. Абаева (Дискуссионные
проблемы..., 1980, с. 130), который предложил скифов-γεωργοί считать не «скифами-земледель-
цами», как переводился этот термин ранее исходя из древнегреческого языка, а огреченым назва-
нием скифов-«gau-varga», т.е. тех, что разводят скот. Кроме того следует заметить, что скифы-
царские, скифы-кочевники и скифы-γεωργοί, вероятно, имели собственную достаточно сложную
родоплеменную структуру – что-то наподобие, например, родоплеменной структуры трех казах-
ских жузов – «Уш Алаш» (Масанов Н.Э., 1995, с. 55–64)), родоначальниками которых были три сына
Алаш-хана, мифологического прародителя казахского народа (Валиханов Ч.Ч., 1985а, с. 308).
Именно эти племенные группировки, входившие в состав трех скифских «царств», по-
видимому, и можно считать Геродотовыми номами.
Если со стратификацией курганных погребений рядовых скифов, как мы видели, ныне осо-
бых проблем не возникает, то с выделением среди курганных памятников высшей скифской ари-
стократии курганов того или иного ранга дело обстоит намного сложнее.
Для примера возьмем памятники конца V – IV в. до н.э., исследованные на территории севе-
ропричерноморской Степи, т.е. памятники эпохи наивысшего расцвета северопричерноморской
Скифии. В свое время Б.Н. Мозолевский (1979, с. 152, 157, табл. ІV) разделил курганы скифской
знати на четыре группы в зависимости от высоты надмогильного сооружения, заметив при этом,
что ранг погребенных в них лиц нельзя определять лишь по этому признаку. Г.Н. Курочкин (1980)
предложил расширить список признаков, определяющих ранг лиц, погребенных в курганах коче-
вой аристократии. В него он включил трудовые затраты при сооружении погребальных комплек-
сов; количество сопровождающих человеческих захоронений; количество конских сопровождаю-
щих захоронений; богатство инвентаря, а именно количество изделий из драгоценных металлов.
Несомненно, все эти моменты (кроме «богатства инвентаря») нашли свое отражение при
анализе наиболее известных погребений скифской знати, например кургана Чертомлык (Алек-
сеев А.Ю., Мурзин В.Ю., Ролле Р., 1991, с. 144).
Вместе с тем нельзя согласиться с Ю.В. Болтриком (2004; 2013, с. 199), который сводит пробле-
му ранжирования курганов высшей скифской аристократии практически лишь к сравнению трудо-
затрат, затраченных на сооружение курганной насыпи. По сути, такой подход практически не от-
личается от подхода Б.Н. Мозолевского – ведь абсолютно понятно, что чем выше была насыпь, тем
больше труда было затрачено на ее возведение. При этом исследователь (Болтрик Ю.В., 2004,
с. 88) на основании объемов курганных насыпей выделил несколько категорий курганов высшей

64
Глава IV. О ПОГРЕБЕНИЯХ СКИФСКИХ НОМАРХОВ

скифской аристократии: 1) курганы верховных царей (117–82 тыс. куб. м); 2) курганы членов
царской семьи (?) (40–36 тыс. куб. м); 3) родственников царя (?) (13–11 тыс. куб. м); 4) колпако-
носцев1 «первого уровня» (7,7–6,6 тыс. куб. м); 5) колпаконосцев «второго уровня» (4,2–2,4 тыс.
куб. м). Затем Ю.В. Болтрик (2004, с. 86, 89) высказал мысль о том, что каждому рангу соответ-
ствовало «определенное количество повозок материала», более того, по его мнению, имело место
государственное регулирование уровня погребальных почестей в зависимости от социальной по-
зиции умерших2.
Между тем так называемые курганные насыпи представляли собой достаточно сложные
архитектурные сооружения. Этот тезис не вызывает сейчас никаких возражений. Подробнее про-
демонстрируем это на примере кургана Чертомлык.
Основным материалом, использованным при его возведении, были пластины дерна. По на-
блюдению немецких палеопочвоведов М. Кламма, Г. Фиброка и Б. Мейера (Алексеев А.Ю., Мур-
зин В.Ю., Ролле Р., 1991, с. 306), для его строительства понадобилось 70 000 куб. м грунта, т.е. не-
сколько меньше, чем представлялось Ю.В. Болтрику. Это означает, что с этой целью был срезан
дерн на площади около 35 га, причем дерн брали в непосредственной близости от возводимого
кургана. Сооружение из дерна было укреплено тремя концентрическими клиновидными,
сужающимися кверху, прослойками, состоявшими из грунта того же происхождения, но который,
для придания ему необходимой жесткости, был утрамбован или утоптан в увлажненном состоянии.
Естественно, для подобного строительства привлекалась значительная масса людей. Мы не
знаем, да и едва ли узнаем точное их количество, однако можем предположить, что в нем участво-
вали представители всех крупных подразделений скифской орды, объединенных под властью ве-
ликого царя Скифии, погребенного в Центральной гробнице Чертомлыка.
Такой вывод позволяют сделать наблюдения известного специалиста в области античной ар-
хитектуры С.Д. Крыжицкого, изучавшего остатки каменной вертикальной стены (высотой до 2,5 м),
окружавшей надмогильное сооружение Чертомлыка, благодаря которой создавалось впечатление,
что надмогильное сооружение покоится на высоком каменном цоколе, как бы визуально отделяв-
шем этот рукотворный холм от окружающего рельефа.
С.Д. Крыжыцкому при анализе кладки наиболее сохранившегося участка этой стены длиною
около 40 м удалось выявить, как минимум, семь так называемых захваток, т.е. участков стены,
возводимых одновременно разными группами строителей, с использованием разной техники
(кладка постелистая однорядная и иррегулярная с разной степенью однородности) и с применением
камня различных пород (известняк или серый гранит) и различного размера. Таким образом, толь-
ко в строительстве этого сравнительно небольшого участка стены (общий размер стены примерно
80×90 м) участвовало семь групп людей, обладавших различной техникой каменной кладки.
Естественно, при подсчете труда, затраченного на сооружение погребальных сооружений,
необходимо учитывать и размеры подземных погребальных сооружений, характерных для конца
V – IV в. до н.э., – так называемых скифских катакомб.

1
По Лукиану (Лукиан. Скиф или гость, 1) – πλοφóριχοι (пилофоров), т.е. носящих особый голов-
ной убор, что в вольном переводе может означать «колпаконосцев». Однако остроконечные войлочные
шапки, как свидетельствуют материалы торевтики и изобразительного искусства, были характерной
особенностью всех кочевников Великой степи в скифское время. Вероятно, здесь речь идет о лицах,
традиционные головные уборы которых дополнялись особым декором. Уникальным в этом смысле яв-
ляется головной убор «Золотого человека» из кургана Иссык (Акишев К.А., 1978, с. 43–46). Однако, как
справедливо заметил А.М. Хазанов (1975, с. 181), мы не знаем, идет ли речь в рассказе о пилофорах обо
всей скифской аристократии или о какой-то ее части.
2
Не хочется приводить неуместные аналогии, но четкая регламентация почестей, оказываемых
представителям скифской знати после смерти, предложенная Ю.В. Болтриком, невольно вызывает
в уме ассоциацию с намного более поздними советскими традициями – кого-то из государственных или
партийных деятелей было положено хоронить на Новодевичьем кладбище, кого-то – в Кремлевской
стене, иных – у Кремлевской стены, а в исключительных случаях тела помещались в Мавзолей.

65
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

При этом их глубина не является определяющим фактором. Это объясняется тем, что глуби-
на1 подземных сооружений зависела не столько от пожеланий «архитектора кургана» (а наличие
таких специалистов у кочевников у нас не вызывает сомнения), сколько от особенностей грунта,
в котором вырубались камеры – своеобразные погребальные покои.
Например, в том же Чертомлыке глубина Центральной гробницы составляла 10,82 м и под-
земные камеры были сооружены в суглинке естественной плотности, что обеспечивало относи-
тельную устойчивость их сводов, а ниже – примерно с глубины 12 м, как показали две гидрогео-
графические скважины, пробуренные на кургане, начинался плывун, проходка которого и в на-
стоящее время сопровождена значительными техническими сложностями (Алексеев А.Ю., Мур-
зин В.Ю., Ролле Р., 1991, с. 319).
Более показательный признак – площадь подземных сооружений. Если не принимать во
внимание курган Огуз, погребальное сооружение в котором представляло собой каменный склеп,
сложенный на дне огромной (16,3×16,3×6,6 м) ямы из хорошо отесанных блоков (Ильинская В.А.,
Тереножкин А.И., 1983, с. 138), что абсолютно нехарактерно для курганов скифской аристократии,
исследованных на территории северопричерноморской Степи, но, несомненно, потребовавший
очень значительных затрат труда для его сооружения, то наиболее обширным погребальным со-
оружением в Степи является, пожалуй, пятикамерная катакомба Центральной гробницы Чертом-
лыка (Алексеев А.Ю., Мурзин В.Ю., Ролле Р., 1991, с. 54–64).
Многокамерные гробницы также были выявлены в курганах Козел2 и Большая Цымбалка
(Ильинская В.А., Тереножкин А.И., 1983, с. 149). Двухкамерная катакомба была сооружена в Цент-
ральной гробнице Солохи (Манцевич А.П., 1987, рис. 4). Зафиксированы многокамерные катаком-
бы и в менее значительных по высоте курганах: Мордвиновском-I, Мордвиновском-II и др.
В некоторых случаях у архитекторов средних, скажем так, по размерам курганов также на-
блюдается стремление претворить в жизнь нечто подобное, но несколько иным способом. Так, под
насыпью Бердянского кургана было обнаружено три основных и одновременных катакомбы.
Об этом свидетельствует материковый выкид из них, прослеженный на уровне погребенного чер-
нозема (Мурзін В.Ю., Фіалко О.Є., 1988, с. 88), а это означает, что катакомбы Бердянского кургана
могут рассматриваться как некий эквивалент многокамерным гробницам Чертомлыка, Козла,
Цымбалки и Солохи и др.
Впрочем, Ю.В. Болтрик (2000) склонен считать, что под насыпями и других средних
по размерам курганов скифской аристократии, в частности под насыпью Гаймановой Могилы, нет
впускных погребений, а все они являются основными, т.е. они подобны Бердянскому кургану.
Но такому предположению противоречит, в частности, четко зафиксированная очередность погре-
бений на той же Гаймановой Могиле (Бидзиля В.И., Полин С.В., 2012, с. 57, рис. 41).
Количество погребенных вместе с основным покойным слуг не всегда возможно устано-
вить по причине практически тотального ограбления центральных могил. Их наибольшее количество
(9) было зафиксировано в Чертомлыке (Алексеев А.Ю., Мурзин В.Ю., Ролле Р., 1991, с. 143, табл. 2).
То же самое касается и захоронений коней, которые достаточно хорошо сохранились лишь
в отдельных конских могилах. Между тем, как справедливо заметила М.А. Очир-Горяева (2012,
с. 454), в погребальных сооружениях кочевников степей Евразии конские погребения занимали
место дорогого сопровождающего погребального «инвентаря», соответствующего статусу важных
транспортных животных. В отличие от других транспортных животных, которые также использо-
вались в хозяйстве кочевников, кони были показателем социального престижа покойного.

1
Во всех погребениях высшей скифской аристократии она довольно значительна – наибольшая
(12,5 м) зафиксирована в Бердянском кургане (Мурзін В.Ю., Фіалко О.Є., 1998, с. 88).
2
В.А. Ильинская и А.И. Тереножкин упоминают четыре камеры в кургане Козел. Однако, как со-
общил мне в частном письме А.Ю. Алексеев, опираясь на архивные данные, он допускает, что Цент-
ральная гробница Козла была пятикамерной, а ее план был почти тождественен планировке Централь-
ной гробницы Чертомлыка.

66
Глава IV. О ПОГРЕБЕНИЯХ СКИФСКИХ НОМАРХОВ

Если исходить из этого тезиса, то к числу скифских аристократов наивысшего социального


ранга следует отнести лиц, покоящихся в центральных гробницах Чертомлыка и кургана Козел
(по 11 коней в трех отдельных конских могилах).
Однако этот показатель «срабатывает» далеко не всегда. Так, в одном из скифских курганов-
гигантов – Александропольском (высота около 21 м) – рядом с центральной гробницей была выяв-
лена одна конская могила с захоронением одного коня (Ильинская В.А., Тереножкин А.И., 1983,
с. 136), а в кургане Чмырева Могила, высота которого не превышала 6 м, рядом с впускной ката-
комбой находилась конская могила со скелетами десяти лошадей (Ильинская В.А., Теренож-
кин А.И., 1983, с. 148).
Более показателен в этом плане состав конской узды. Роскошные уздечные наборы соответ-
ствовали высокому статусу, но не самих коней, а погребенного в этом кургане человека (Очир-
Горяева М.А., 2012, с. 454). Тем не менее и в данном случае уловить определенные закономерно-
сти не так уж и просто. В том же кургане Козел отсутствовали золотые украшения деталей узды,
а в Чмыревой Могиле, например, были выявлены роскошные конские уборы, в состав которых
входили многочисленные золотые, серебряные и бронзовые украшения.
Еще более размыт такой показатель, как «богатство погребального инвентаря», на основа-
нии количества найденных изделий из золота и серебра.
Во-первых, практически все центральные погребения в курганах скифской аристократии ока-
зались ограбленными в древности с той или иной опустошительностью.
Во-вторых, не понятен принцип подсчета – не ясно, следует ли считать за одну единицу
и такие шедевры древнего ювелирного искусства, как золотой гребень из кургана Солоха, сереб-
ряная амфора из кургана Чертомлык или пектораль из Толстой Могилы, и небольшую золотую
нашивную бляшку. Кроме того, как считать – скажем, женский головной убор, декорированный
золотыми пластинами и бляшками, как одну единицу или каждое его украшение учитывать как
единицу.
По нашей просьбе А.Ю. Алексеев подсчитал количество всех золотых и серебряных украше-
ний, найденных в Центральной гробнице Чертомлыка. По его примерным данным, оно составляет
4030 золотых и 90 серебряных изделий. Но каким образом это можно увязать с определением ста-
туса погребенного в ней лица, остается совершенно неясным.
В целом основные критерии социального ранжирования курганов можно охарактеризовать
таблицей, в основу которой положены наблюдения А.Ю. Алексеева (Алексеев А.Ю., Мурзин В.Ю.,
Ролле Р., 1991, с. 143, табл. 2).
Основываясь на этих и других признаках, выдающиеся специалисты в области археологии
и истории скифов А.И. Тереножкин и В.А. Ильинская (1983, с. 124–139) выделили четыре кургана,
которые они считали погребальными памятниками верховных скифских царей: Солоху, Чертом-
лык, Александрополь и Огуз. А.Ю. Алексеев склонен расширить этот список за счет Толстой Мо-
гилы и Цымбалки. Это следует из того, что один из этих курганов он считает возможной усыпаль-
ницей Атея – одного из наиболее выдающихся и известных царей Скифии (Алексеев А.Ю., 2003,
с. 276). Надо сказать, что А.Ю. Алексеев (2003, с. 276, 279) посвятил этой теме – соотношению ди-
настической истории Европейской Скифии с эталонными памятниками скифов – не одно свое ис-
следование, подведя их общий итог в своей фундаментальной монографии, отметив при этом всю
деликатность этой проблемы.
Поскольку это занятие оказалось весьма привлекательным в силу возможностей, которое оно
представляет исследователю для демонстрации своего неординарного мышления, по проторенному
А.Ю. Алексеевым пути пошли и другие ученые, подходя к этому вопросу более прямолинейно.
О перипетиях этого поиска наглядно свидетельствуют хотя бы попытки поиска гробницы одного
из сыновей скифского царя Ариапифа – Орика (Кузнецова Т.М., 2012). В связи с этим можно заме-
тить, что занятие это, бесспорно, увлекательное, но чем-то сродни гаданию на кофейной гуще.

67
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Преобладающий мате-
Кол-во Кол-во
риал украшений сбруи
Высота
Памятник кон-
ске- золо- сереб- брон- насыпи, м
ских камер «слуг»
летов то ро за
могил
Чертомлык (централь-
3 11 + + 5 Не менее 9 Около 21
ное погребение
Козел 3 11 + + 4 или 5 Не менее 3 14
Огуз (центральное каменный
1 4 + Не менее 4 Около 20–21
погребение) склеп
Цымбалка 1 6 + + 3 Не менее 1 Около 15
Солоха (впускное Досыпка
1 5 + + 1 3
погребение) с 15 до 18
Толстая Могила 2 6 + + 2 Не менее 3 8
Солоха (центральное
1 2 + 2 ? Около 15
погребение)
Александрополь (пер-
1 1 + 1 ? Менее 21
вичное погребение)
Краснокутский 1 4 + 1 ? 8,5
Лемешев 1 3 + + 1 ? 8,5
Мелитопольский
1 2 + 1 1 Досыпка
(впускное погребение)
Мордвиновский-II 1 1 + 4 9 Около 7
Башмачка 1 1 + 1 7,2
Мордвиновский-І
4 9 Менее 7
(центральное)

Но вернемся к теме нашей работы. Совершенно очевидно, что в настоящее время мы более
или менее уверенно можем выделить памятники конца V – IV в. до н.э., которые венчали пирамиду
скифской власти (гробницы верховных скифских царей) и ее фундамент – погребения рядовых
скифов.
Что касается промежуточных конструкций этой пирамиды – гробниц скифской аристокра-
тии, то определить социальный статус погребенных в ней лиц в настоящее время едва ли возмож-
но, да и вряд ли это можно будет сделать в дальнейшем1.
Не случайно В.А. Ильинская и А.И. Тереножкин (1983, с. 360) подразделяли скифские по-
гребальные памятники на царские курганы, курганы скифской знати, богатых скифов и рядового
населения без дополнительной градации усыпальниц скифской знати. В свою очередь Б.Н. Мозо-
левский (Мозолевський Б.М., 1979, с. 229–230) при подведении итогов своего исследования, по-
священному широко известному кургану Толстая Могила, отмечал, что определение социального
статуса основного погребенного в ней пока преждевременно, хотя он и близок к статусу погребен-
ных в царских курганах.

1
Т.М. Кузнецова (2009) предложила считать археологическим маркером могил скифских номар-
хов бронзовые котлы малых размеров и связанные с такими погребениями антропоморфные стелы без
изображения ритона. В отношении котлов идея не нова, она хорошо разработана С.А. Плетневой на
примере металлических казанов гуннов и половцев. В связи с этим она считала, что небольшие котлы
были обязательным атрибутом «кащеев» русских летописей, т.е. глав больших семей – кошей или аилов
(Плетнева С.А., 1982, с. 23, 55; 2010, с. 139). Именно поэтому настаивать на том, что скифские бронзо-
вые котлы небольших размеров являются признаком именно погребений скифских номархов, не имеет
смысла. Немногочисленны и находки скифских антропоморфных стел – согласно сводке В.С. Ольхов-
ского и Г.Л. Евдокимова (1994, с. 41), на территории Степного Причерноморья насчитывается 28 таких
находок IV–III вв. до н.э. (включая как стелы, так и базисы к ним без стел), причем далеко не все они
связаны с определенными курганами.

68
Глава IV. О ПОГРЕБЕНИЯХ СКИФСКИХ НОМАРХОВ

Попробуем разобраться, чем обусловлена подобная ситуация.


Одной из характерных особенностей удельной системы, характерной практически для всех
раннегосударственных, точнее – раннефеодальных, образований как у кочевников, так и у оседлых
народов было то, что все их крупные подразделения (у скифов, надо полагать, – это «царства»
и номы) возглавлялись представителями одного правящего рода. В связи с этим для них был обы-
чен весьма специфический порядок престолонаследия, так называемая удельно-лествичная систе-
ма, которая зиждилась на представлении о том, что власть принадлежала не одной правящей дина-
стии, а всему правящему («золотому») роду в целом. Это предусматривало последовательное вос-
хождение к власти не по прямой линии – от отца к сыну, а по старшинству членов правящей дина-
стии – от старшего брата к младшему и далее к старшему племяннику.
Такая система имела достаточно большое практическое значение, поскольку исключала пе-
реход власти к малолетнему наследнику, а также сдерживала губительные для государства центро-
бежные тенденции, «привязывая» владельцев уделов к центральной власти, на получение которой,
в идеале, мог рассчитывать каждый из них (Гумилев Л.Н., 1959, с. 12; 1967, с. 56–58). Однако
идеальная схема далеко не всегда соблюдалась в реальной жизни.
Одной из причин была многочисленность правящего рода, что делало для многих ее пред-
ставителей надежду на достижение верховной власти весьма призрачной. Это неизбежно порожда-
ло династическую борьбу внутри правящего рода, иногда весьма ожесточенную и кровавую. Дос-
таточно вспомнить историю князей-мучеников Бориса и Глеба, убитых их братом Святополком
Окаянным.
У номадов на устойчивость власти во многом влияло и настроение кочевого сообщества, по-
скольку обязательства кочевого сообщества по отношению к своему властителю, легитимность
которого определялась его принадлежностью к «золотому роду» и сакрализацией его власти, пре-
дусматривала, в свою очередь, и его определенные обязательства относительно своих кочевых
подданных. Так, клятва номадов отдавать ценнейшую часть добычи своему царю или кагану авто-
матически означала, что правитель должен обеспечить получение такой добычи и процветание ко-
чевого общества (Хара-Даван Э., 1992, с. 51–52).
В случае невыполнения властителем своих обязанностей или недостаточным их выполне-
нием перед кочевым сообществом, номады могли задействовать крайние меры, тем более, что пре-
тендентов на его место хватало – ведь «золотые роды» были весьма многочисленными.
Поскольку кровь представителя правящего рода считалась священной, номады часто исполь-
зовали такой простой способ, как откочевка от никчемного или жестокого властителя под руку его
более удачливого родственника. Это отнюдь не было формой пассивного сопротивления, посколь-
ку жизнь кочевника за пределами коллектива означала не только его гражданскую смерть, а часто
и физическую смерть в условиях враждебной среды.
Примерами такого рода пестрит история средневековых кочевников (Бисенбаев Асылбек,
2003, с. 131–133). Одной из самых ярких является печальная история Тахир-Хана, который не-
сдержанностью своего характера вызвал негодование своих эмиров и воинов. В результате его
подданные ушли от него. Если в начале своего владычества под его началом было 40000 воинов, то
верными ему остались лишь около тысячи (Тизенгаузен В., 1941, с. 215).
К сожалению, из-за недостатка письменных источников мы не располагаем подлинными
данными о подобных случаях в среде ранних кочевников. Однако они явно имели место, в том
числе, как мы считаем, и у скифов. Ведь их царский род также был очень многочисленным, о чем
свидетельствует характерная удельно-лествичная система наследования верховной власти, кото-
рая, как мы думаем, имела место в скифской орде подобно и другим раннеклассовым образованиям
(Мурзин В.Ю., 1990, с. 74–75).
О том, что и у скифов практиковалась смена неугодных или неумелых правителей, свиде-
тельствуют трагические судьбы скифского царя Скила, покинутого скифским войском ради его
брата Октамасада, приказавшего затем казнить Скила, а также скифского принца Анахарсиса, при-

69
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

нявшего свою смерть от руки родного дяди (Геродот IV, 76–80). Несомненно, все эти дворцовые
интриги скифов были связаны с борьбой за власть внутри многочисленного царского рода. Учиты-
вая, что пролитие царской крови было событием неординарным, видимость легитимности этому
была придана обвинением Анахарсиса и Скила в приверженности чужеземным обычаям и покло-
нением чужеземным богам, что было равносильно измене своему народу.
Если причиной убийства царевича Анахарсиса его братом царем Савлием было, как нам
представляется, стремление последнего передать власть своему сыну Иданфирсу – будущему по-
бедителю Дария І, в обход его дяди Анахарсиса, то в трагической судьбе Скила большую роль
сыграло недовольство его ближайшего окружения – прежде всего, личной дружины, с которой он
прибыл к стенам Ольвии для «кормления» и сбора дани1, вызванное, по официальной версии, его
поклонением чужеземным богам, а на деле, очевидно, – размером собранных с ольвиополитов «да-
ров», т.е. ситуация, напоминающая ту, в которой оказался позднее князь Игорь, упоминаемый ле-
тописцами под именем Игоря Старого, во время сбора дани с древлян.
Соответственно, смерть Анахарсиса и Скила была обусловлена, по нашему мнению, не борь-
бой эллинофильской партии и партии скифских ортодоксов, существование которых внутри скиф-
ского общества можно было бы предположить, а борьбой за верховную власть над Скифией между
наиболее сильными претендентами.
Таким образом, в письменных источниках зафиксированы, главным образом, те имена скиф-
ских властителей, которые отличались своей харизмой и воинским талантом. Именно им принадле-
жат величественные курганы, подобные Солохе, Чертомлыку, Огузу и др. Имена их более слабых
соперников не сохранились в народной памяти скифов и, следовательно, не сохранились и в свитках
древних рукописей, да и похоронены они, вероятно, не с такой величественной роскошью.
В связи с этим интересно погребение, обнаруженное в центре небольшого античного города
на Северном побережье Черного моря – Никония, которому покровительствовал Скил и в котором
чеканилась монеты с его именем. Здесь, в каменном склепе, обнаруженном «черными археолога-
ми», был выявлен инвентарь, уцелевший после ограбления склепа в древности. Среди них бронзо-
вое навершие, увенчанное скульптурой скифского бога Папая, около 750 золотых нашивных бля-
шек, золотые оковки двух ритонов, что абсолютно не соответствует древнегреческим погребаль-
ным традициям. По оригинальной мысли В.А. Рябовой и И.П. Лежуха (http://archaeology.kiev.ua/
journal/020301/ryabova_lezhukh.htm) этот склеп мог служить усыпальницей Скила, тело которого его
сторонники тайно похоронили в любимом его городе, но без надлежащих царскому сану почестей.
На более низких уровнях достижение власти обусловливалось не только внутридинастиче-
ской борьбой и настроем основной массы кочевников данного подразделения – «царства» или но-
ма. На выбор их предводителей не могла не влиять политика верховного царя, естественно, стре-
мящегося закрепить узловые позиции в военно-административной системе не только за способны-
ми военачальниками и организаторами (говоря нынешним языком) из числа своих многочислен-
ных родственников, но и за наиболее преданными ему лично лицами. Поскольку верховный царь
Скифии непосредственно участвовал в распределении властных полномочий, а также, по нашему
мнению, определял границы кочевий основных военно-политических подразделений скифской ор-
ды – прежде всего трех «царств», владетели которых, в свою очередь, определяли территорию ко-
чевий подвластных им номов, в скифском раннефеодальном государстве не могла не возникнуть
вассально-ленная система.
В связи с этим нам очень импонирует мысль выдающегося французского медиевиста А. Бло-
ка (2003, с. 434), согласно которому в воинском сословии (а к его числу принадлежала практически
вся мужская часть дееспособного населения скифской орды) феодальные отношения строятся на
основе повиновения и покровительства – «патроната», иными словами, которые и определяют раз-
мер вознаграждений сюзерена своим вассалам.
1
По авторитетному мнению Ю.Г. Виноградова (1989, с. 104), Ольвия в V в. до н.э. находилась
под протекторатом скифов.

70
Глава IV. О ПОГРЕБЕНИЯХ СКИФСКИХ НОМАРХОВ

Поскольку скифское государство было по своей сути экспансионистским, его главной функ-
цией была внешняя эксплуатация подчиненных племен и народов в виде прямого военного грабе-
жа, получения выгоды от контроля над торговыми путями и, прежде всего, наложения дани на по-
коренное земледельческое население Лесостепи (Хазанов А.М., 1975, с. 264).
Доля номархов в этой добыче определялась не только степенью их воинской доблести, но
и численностью нома, а также положением последнего в социальной структуре скифской орды.
Поэтому и степень влияния и богатства номарха малочисленного нома, входившего в состав
наименее привилегированного «царства» («крыла»), могла очень заметно отличаться от влияния
и богатства номарха в составе «главного царства» («центра») скифской орды, возглавляемого не-
посредственно верховным царем Скифии и объединяющим племена скифов-царских, считавших
всех прочих скифов своими рабами (Геродот, IV, 20). Это не могло не сказываться на различиях
в степени роскоши их погребального инвентаря.
Различными были и масштабы их погребальных сооружений, поскольку трудовые затраты на
их возведение определялись, прежде всего, числом лиц, подвластных тому или иному номарху.
Едва ли мы можем сейчас точно уловить все эти нюансы, поэтому говорить о каких-то опре-
деленных критериях выделения погребений скифских номархов среди значительного массива кур-
ганов скифской аристократии, по нашему мнению, будет чересчур самонадеянно.

71
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Глава V
ИЗУЧЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ КОЧЕВНИКОВ
ЮЖНОЙ СИБИРИ, ЗАПАДНОГО ЗАБАЙКАЛЬЯ И СЕВЕРНОЙ МОНГОЛИИ
ЭПОХИ ПОЗДНЕЙ ДРЕВНОСТИ (на примере пазырыкского общества и хунну)1

В вопросе изучения специфики кратических отношений в кочевом обществе важную роль


играет изучение механизмов управления политическими формированиями номадов, существую-
щих на региональных уровнях. Любая политическая система включает в себя механизмы трансля-
ции власти в социуме, обеспечивающие ей возможности реализации власти.
Понятие «региональная элита» вошло в научный категориальный аппарат сравнительно не-
давно (Кондратович И.В., 2009, с. 166). Появление данной социальной группы требует наличия опре-
деленных условий. Во-первых, формирование региональных управленческих структур в составе бо-
лее крупного политического объединения, имеющего систему центрального управления. Во-вторых,
региональная элита обладает относительной свободой в рамках собственных территориальных гра-
ниц, что отличает ее от института номенклатуры (Понеделков А.В., Старостин A.M., 2000, с. 31–32).
При структурном анализе региональной элиты можно использовать несколько подходов.
Н.С. Слепцов, И.В. Куколев, Т.М. Рыскова (1998) предлагают социологическую методику в иссле-
довании региональной элиты, что позволяет анализировать ее с точки зрения социально-профес-
сионального происхождения. Другой подход предполагает применение географического принципа
в определении структуры региональной элиты по ее территориальному происхождению. Напри-
мер, изучается соотношение автохтонных (местных) и «пришлых» административных единиц. При
этом определяются устойчивые группы элиты, происходящие с одной территории внутри региона.
Этнический подход определяет этническую структуру региональной элиты и ее соответствие
этнической структуре населения. Вопрос распределения власти и ключевых политических позиций
между представителями этнических и субэтнических групп является особенно актуальным в на-
циональных автономиях (Слепцов Н.С., Куколев И.В., Рыскова Т.М., 1998).
При сравнительно большом многообразии представителей региональной элиты в настоящее
время исследователи затрудняются дать конкретные характеристики и отличительные признаки
данной группы. Следует отметить, что нередко в каждом конкретном регионе можно говорить
о своих особенностях формирования структуры власти, с учетом влияния этнического, экономиче-
ского и других факторов. В связи с этим набор маркеров, определяющих именно региональную
элиту, значительно расширяется (Понеделков А.В., Старостин A.M., 2000). Несмотря на это, важ-
нейшим признаком элиты, в том числе и региональной, будет являться обладание властью.
Имеющиеся материалы и теоретические разработки позволяют провести изучение регио-
нальной элиты в системе политических формирований номадов Южной Сибири, Западного Забай-
калья и Северной Монголии эпохи поздней древности.
При изучении региональной элиты носителей пазырыкской культуры следует отметить во-
прос институализации власти в структуре пазырыкского общества. Некоторые исследователи от-
мечают, что территориальный ареал распространения памятников данной культуры дает основания
полагать о наличии обширной политии номадов, имеющих как центр, возглавляемый политиче-
ской элитой, так и периферию, с присущей ей системой реализации власти. При отсутствии пись-
менных свидетельств в вопросе изучения социальной структуры древних обществ привлекаются
материалы археологических памятников.
«Царские» погребальные объекты, принадлежащие представителям верховной власти, доста-
точно легко верифицируются исходя из масштабности и богатства сопроводительного инвентаря.
Однако в отношении изучения региональных структур власти можно отметить отсутствие подоб-

1
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ (проект №13-31-01204 «Формирование
и функционирование элиты в социальной структуре кочевников Саяно-Алтая в эпоху поздней древности
и раннего средневековья»).

72
Глава V. ИЗУЧЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ...

ных четко прослеживающихся маркеров, что делает затруднительным выделение погребальных


памятников, принадлежащих представителям «региональной» элиты.
К числу маркирующих признаков региональной элиты следует отнести «престижные» вещи,
имеющие наибольшую ценность в обществе номадов (Харинский А.В., 2004, с. 118). Как уже от-
мечалось, важной функцией элиты в кочевом обществе было формирование определенной «коче-
вой моды» (Дашковской П.К., 2005а, с. 241), что в свою очередь проявлялось в стремлении пред-
ставителей местной власти подражать политическим лидерам в обладании наиболее «статусными»
предметами. Для пазырыкской культуры к их числу можно отнести лаковые изделия, обязательное
сопроводительное погребение лошади, наличие набора предметов вооружения, предметы костюм-
ного комплекса – украшения, гривны и головные уборы.
В территориальном аспекте «царские» памятники пазырыкской культуры располагаются
в Центральном и Юго-Восточном Алтае, определяя собой сакральный центр политического фор-
мирования «пазырыкцев». Однако территориальный охват данной политии был гораздо бόльшим,
включая в свою структуру обширные предгорные и горные районы Алтая и прилегающей террито-
рии Монголии. Северо-Западный Алтай – один из перспективных для археологического изучения
регионов Южной Cибири. Это связано с тем, что по рекам Чарыш, Иня, которые являются основ-
ными водными артериями территории, проходил определенный исторический коридор, позволяв-
ший попасть из горных районов в предгорную и степную зону Алтая и соседнего Казахстана.
В связи с этим исследование памятников номадов представляет существенный интерес для рекон-
струкции этнокультурных и этносоциальных процессов, протекавших в данной области в эпоху
поздней древности. В этой части Алтая известна целая серия могильников пазырыкской культуры,
что свидетельствует о значительной заселенности региона номадами в V–III вв. до н.э. При этом
здесь почти нет масштабных «царских» курганов пазырыкской культуры, за исключением одного
объекта в долине р. Сентелек, который не раскопан (Шульга П.И., 2000).
В связи с этим вполне закономерен вопрос об особенностях социально-политического функ-
ционирования объединения «пазырыкцев» в этом районе. Ответ на такой вопрос связан как раз
с возможностью выделения региональной элиты «пазырыкцев» на основе анализа археологическо-
го материала. В данном случае уместно обратиться к результатам исследования более 40 курганов
пазырыкской культуры на могильниках Ханкаринский дол, Чинета-II и Инской дол, входящих
в Чинетинский археологический микрорайон (Краснощековский район Алтайского края) (рис. 1).
В течение многих лет Краснощековская археологическая экспедиция Алтайского государственно-
го университета под руководством П.К. Дашковского при участии автора проводила исследование
пазырыкских курганов в этой части Алтая (Дашковский П.К., 2002; 2003б; 2004б; 2005д; 2006; 2007б;
2008в; 2009д; 2010в; 2012; 2013 г; 2014е; 2015в; Дашковский П.К., Мейкшан И.А., 2014б; 2015а;
Дашковский П.К., Гончарова Н.С., Мейкшан И.А., 2015; и др.). Полученные результаты и служат
фактическим основанием выделения региональной элиты у «пазырыкцев» Северо-Западного Алтая.
Прежде всего обратимся к результатам анализа материалов могильника Ханкаринский дол, ко-
торые отражены в отчетах экспедиционных исследований, хранящихся в Музее археологии и этно-
графии Алтая АлтГУ (Дашковский П.К., 2002; 2003б; 2004б; 2005д; 2006; 2007б; 2008в; 2009д; 2010в;
2012; 2013 г; 2015в). В пределах данного памятника курганы сгруппированы в две «цепочки» по ли-
нии Ю–С с незначительными отклонениями. В настоящее время раскопаны 22 объекта скифо-сак-
ского периода, которые можно разделить на два типа – погребальные (курганы №1–13, 15–19, 21–23)
и ритуальный (курганы №20). По периметру 15 курганов (№3–6, 8–9, 11–12, 15–17, 19, 22–23) вы-
явлены каменные кольцевые выкладки из более крупных камней. В трех объектах такие выкладки
прослежены частично (№10, 18, 21), а в остальных случаях данный элемент отсутствовал. Диаметр
сооружений составлял от 5 до 14,25 м, высота – от 0,1 до 1 м. При этом объекты западной цепочки
(№1–3) в среднем имели меньший диаметр, но большую высоту по сравнению с остальными объ-
ектами (№4–6, 7–19, 21–23) восточной группы. Внутримогильные конструкции атрибутировать
достаточно сложно, поскольку дерево в погребениях сохраняется плохо. На дне могилы в кургане
№3 зафиксирована колода. В двух погребениях обнаружены заплечики, на которых в одном случае
располагались остатки деревянного перекрытия (№1), а в другом – каменные плиты (№23).

73
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 1. Месторасположение могильников Ханкаринский дол и Чинета-II

Наиболее распространенной внутримогильной конструкцией являлась деревянная рама с пе-


рекрытием, останки которой выявлены в 11 объектах (№4, 6–7, 9, 11–12, 15–16, 19, 21–22). В кур-
гане №8 по дну могилы прослежен древесный тлен. В объектах №10, 13 внутримогильные стенки
были обложены камнями и перекрыты сверху настилом. В остальных случаях (№2, 5, 17, 18) до-
полнительных конструктивных элементов в могилах не обнаружено.
Важной чертой погребального обряда рассматриваемого комплекса являются сопроводи-
тельные захоронения лошадей, обнаруженные в 13 курганах (№4–12, 15, 17, 19, 22) восточной
группы некрополя. В западной микрогруппе объектов (№1–3) такой признак не зафиксирован. По-
гребальный инвентарь из рассмотренных захоронений характеризуется достаточно традиционным
набором вещей, типичных для памятников пазырыкской культуры Алтая: бронзовые миниатюрные
зеркала, ножи, кинжалы, чеканы, костяной наконечник стрелы, керамические сосуды, железные
ножи, удила, заколки с шаровидными навершиями, покрытыми золотой фольгой, головные уборы
с нашитыми аппликациями из золотой фольги, золотые и бронзовые восьмеркообразные серьги.
Особый интерес представляет обнаружение головных уборов в курганах №5 и 15 могильника
Ханкаринский дол (рис. 2–7). При этом в кургане №15 обнаружен уникальный женский головной
убор, результаты изучения которого освещены в отдельных публикациях (Дашковский П.К., Усо-
ва И.А., 2010; 2011; Дашковский П.К., Карымова С.В., 2012, с. 131–136). Такие находки единичны
в степях Евразии в скифо-сакский период и встречаются только в элитных захоронениях (Полось-
мак Н.В., 2001; Акишев А.К., 1984; Алтынбеков К., 2013; и др.). При этом головные уборы, являясь
частью костюмного комплекса номадов, выступали не только важным социальным маркером, но и вы-
полняли мировоззренческую функцию, поскольку отражали представления о модели мироздания.
Обильное использование золота в оформлении головных уборов и одежды кочевников связано с осо-
бым сакральным и социальным статусом данного металла. В связи с этим не случайно в Центральной
Азии уже выявлена целая группа так называемых погребений «золотых людей» (Чугунов К.В., 2014).

74
Глава V. ИЗУЧЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ...

Рис. 2. Курган №15 могильника Ханкаринский дол (фото П.К. Дашковского)

Рис. 3. Погребение в кургане №15 могильника Ханкаринский дол (фото П.К. Дашковского)

75
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 4. Головной убор в кургане №15 могильника Ханкаринский дол


(фото П.К. Дашковского)

Рис. 5. Инвентарь из кургана №15 могильника Ханкаринский дол: 1 – бронзовая гривна, обложенная золотой
фольгой; 2 – железный нож; 3 – бронзовое зеркало; 4 – костяная подпружная пряжка; 5 – железные удила

76
Глава V. ИЗУЧЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ...

Рис. 6. Инвентарь из кургана №15 могильника Ханкаринский дол: 1, 3–4, 7–12, 17–26 – аппликации
из золотой фольги с головного убора; 2 – фигурка оленя; 5–6 – фигурка грифона с головного убора;
13–14 – металлические заколки, покрытые фольгой; 15–16 – золотые серьги

Важно обратить внимание и на значительное количество деревянных, железных и бронзовых


гривен, обложенных золотой фольгой. В курганах могильника Ханкаринский дол обнаружено шесть
таких предметов (рис. 5.-1). В настоящее время гривен в курганах скифского времени Горного Алтая
известно около 60 экземпляров, в том числе двадцать металлических (Степанов Н.Ф., 2001, с. 90; Ку-
барев В.Д., 2005). Если учесть, что в горных районах Алтая раскопано более 600 погребений пазы-
рыкской культуры, то в количественном отношении захоронения, где выявлены гривны, составля-
ют меньше 10%. Металлические гривны встречаются всего примерно в 3% погребений кочевников.
В то же время в погребениях могильника Ханкаринcкий дол доля захоронений гривен составляет
28%. Высок процент обнаружения погребений с металлическими гривнами, который составляет
19%. Такая особенность, в совокупности с другими показателями погребального обряда (топографи-
ческое и планиграфическое расположение могильника в пределах Чинетинского микрорайона, высо-
кий процент сопроводительных захоронений лошадей, находки головных уборов и др.), свидетель-
ствует о том, что погребенные в данных курганах кочевники занимали достаточно высокое соци-
альное положение в долинах р. Ини по отношению к остальному населению этой территории, что
дает основания определить их как региональную элиту в структуре пазырыкского общества.

77
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 7. Реконструкция женского головного убора из кургана №15 могильника Ханкаринский дол

В непосредственной близости с вышеописанным памятником Ханкаринский дол в пределах


одной речной долины располагается разновременной курганный могильник Чинета-II (Тишкин А.А.,
Дашковский П.К., 2002; Дашковский П.К., 2008а; 2010а–б; 2011–2012; 2013а–б; 2014а; Дашков-
ский П.К., Мейкшан И.А., 2014б; 2015а; и др.). В пределах некрополя Чинета-II исследовано 12 объ-
ектов скифо-сакского периода (курганы №16, 19, 21–24, 26–31), в том числе пазырыкской культуры
(Дашковский П.К., 2010а–б; 2011–2012; 2013а–б; 2014а; 2015б; Дашковский П.К., Мейкшан И.А.,
2014б; 2015а). Полученные результаты также можно использовать в качестве демонстрации наличия
региональной элиты. Из всей совокупности раскопанных курганов на данном могильнике разительно
по размерам и характеру сопроводительного инвентаря выделяются два кургана – №21 (рис. 8–11)
и №31 (рис. 12–15). Так, курган №21 наиболее крупный из раскопанных в настоящее время объектов
пазырыкской культуры не только в пределах Чинитинского археологического микрорайона, но и Се-
веро-Западного Алтая. Диаметр каменной насыпи объекта, по периметру которой сооружена мощная
крепида из камней, 17,5 м, высота до 0,6 м (рис. 8). При этом диаметр насыпи основной массы курга-
нов скифского времени на могильнике Чинета-II 6–8 м. Могильная яма в кургане №21 также имела
значительные размеры, которые отчасти еще увеличились из-за разграбления в древности погребе-
ния – 4,9×3,1×2,82 м. В могиле, вероятно, была сооружена деревянная рама с настилом по дну, на
котором находилась умершая женщина в возрасте около 35 лет, ориентированная головой на восток.
Вдоль западной стенки могилы выявлено не потревоженное грабителями сопроводительное захороне-
ние лошади со снаряжением, включающим в себя железные двухзвенные кольчатые удила костяные
пронизки (рис. 10.-10–11) и подпружную пряжку (рис. 10.-12). В погребении также найден развал ке-
рамического сосуда, фрагменты золотой фольги (рис. 10.-2–8), уникальная золотая серьга с тремя под-
весками, украшенная техникой зёрн (рис. 10.-1), и остатки деревянной лаковой чашечки* (рис. 11).

*
В настоящее время образцы деревянных лаковых изделий из курганов №21 и 31 находятся на экспер-
тизе в Государственном Эрмитаже. Авторы благодарены научному сотруднику Государственного Эрмитажа
О.Н. Новиковой за возможность ознакомиться с предварительными результатами экспертизы. Более развер-
нутый анализ образцов представлен в статье П.К. Дашковского, О.Г. Новиковой «Китайские лаки из мо-
гильника cкифской эпохи Чинета-II (Алтай)» (в печ.) (Археология, этнография и антропология Евразии. 2016).

78
Глава V. ИЗУЧЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ...

Рис. 8. Курган №21 могильника Чинета-II (фото П.К. Дашковского)

Рис. 9. Погребение в кургане №21 могильника Чинета-II (фото П.К. Дашковского)

79
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 10. Инвентарь из кургана №21 могильника Чинета-II: 1 – золотая серьга с подвесками;
2–8 – фрагменты фольги; 10–11 – костяные пронизки; 12 – костяная подпружная пряжка

Рис. 11. Общий вид лакокрасочных фрагментов из кургана №21 Чинета-II (фото О.Н. Новиковой)

80
Глава V. ИЗУЧЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ...

Показательным также является еще один курган №31 могильника Чинета-II (Дашков-
ский П.К., 2015б; Дашковский П.К., Мейкшан И.А., 2015а). Этот курган имел немного меньший
диаметр каменной насыпи 15 м, но зато в высоту достигал почти 1 м (рис. 12). Насыпь объекта со-
оружена преимущественно из средних и больших камней в 2–4 слоя. При этом камни были уложе-
ны достаточно плотно, образуя целостность насыпи. По периметру кургана выявлены более круп-
ные камни, чем в насыпи, образующие каменную кольцевую выкладку-крепиду.

Рис. 12. Курган №31 могильника Чинета-II (фото П.К. Дашковского)

Рис. 13. Погребение в кургане №31 могильника Чинета-II (фото П.К. Дашковского)

81
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 14. Инвентарь из кургана №31 могильника Чинета-II: 1 – железные кольчатые удила;
2 – железный нож; 3–18, 19–20 – фрагменты золотой фольги; 19 – налобная бляхи из золотой фольги;
22 – керамический сосуд; 23 – костяная подпружная пряжка

Под насыпью кургана в центральной ее части зафиксирована могильная яма, которая ориен-
тирована длинной осью по линии СЗ–ЮВ, ее размеры от уровня древнего горизонта 3,3×2,5×3,1 м
(рис. 13). Вся могила до самого погребения была забутована камнями. На глубине 2,55–2,8 м вдоль
северной стенки могильной ямы обнаружено сопроводительное захоронение лошади, уложенной на
живот и ориентированной головой на восток. Из сопроводительного инвентаря у лошади выявлена
костяная подпружная пряжка (рис. 14.-23), железные кольчатые удила (рис. 14.-1), золотая круглая
налобная бляха из фольги (рис. 14.-19). В могиле, вероятно, была сооружена деревянная рама, внутри
которой выявлен очень плохой сохранности скелет человека. Судя по отдельным сохранившимся in sito
костям скелета, умерший был уложен в скорченном положении на правый бок и ориентирован головой
на восток. Из сопроводительного инвентаря выявлены фрагменты золотой фольги (рис. 14.- 3–20), ве-
роятно, от аппликаций, развал керамического сосуда (рис. 14.-22), железный нож (рис. 14.-2), а также
фрагменты двух деревянных лаковых чашечек китайского происхождения (рис. 15).
Предметный комплекс из могильников Ханкаринский дол и Чинета-II имеет широкие анало-
гии в памятниках пазырыкской культуры Центрального и Юго-Восточного Алтая второй половины
V–III вв. до н.э. (Кубарев В.Д., 1987; 1991; 1992; Кирюшин Ю.Ф., Степанова Н.Ф., Тишкин А.А.,
2003; Кубарев В.Д., Шульга П.И., 2007; и др.). В целом анализ вещевого комплекса из погребений
рассматриваемого могильника позволяет датировать его IV – началом III в. до н.э. Археологиче-
ское датирование подтверждается и результатами радиоуглеродного исследования по могильнику
Ханкаринский дол (Тишкин А.А., Дашковский П.К., 2007).

82
Глава V. ИЗУЧЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ...

Скопление №1 Скопление №2
Рис. 15. Общий вид лакокрасочных фрагментов из кургана №31 Чинета-II
(фото О.Н. Новиковой)

Проведенные П.К. Дашковский и О.Н. Новиковой исследования лакокрасочных покрытий


из курганов №21 и 31 могильника Чинета-II Северо-Западного Алтая показали, что все они выпол-
нены с использованием традиционных китайских материалов (ци-лак, киноварь, каолин, альбит)
с соблюдением традиционной для ци-лака технологии. Сопоставление результатов анализов лаков
и красок из курганов пазырыкской культуры некрополя Чинета-II с лакокрасочными покрытиями,
взятыми из курганов №2–5 могильника Пазырык, показало значительную степень соответствия.
Высокая цена импортных лаковых изделий указывает на значительный социальный статус погре-
бенных, похороненных в курганах №21 и 31 могильника Чинета-II. Несмотря на то, что по своим
размерам указанные курганы уступают «царским» объектам некрополей Пазырык, Туэкта, Баша-
дар, Берель, тем не менее они значительно превосходят остальные сооружения не только на мо-
гильнике Чинета-II, но и на других раскопанных памятниках Северо-Западного Алтая. Находки
китайских лаковых изделий в этих курганах, наряду с другими признаками погребального обряда
и инвентаря, позволяют отнести погребенных к региональной элите кочевников Северо-Западного
Алтая. Кроме того, по мнению П.К. Дашковского и О.Н. Новиковой, можно сделать предположе-
ние, что остатки деревянных лаковых предметов, обнаруженных в погребениях Горного Алтая
(Второй Туэктинский курган и курганы №3–5 могильника Пазырык) и его предгорий (курганы
№21 и 31 могильника Чинета-II и курганы №1, 4 могильника Бугры), поступали к кочевникам из
одной зоны лакового производства Древнего Китая VI–IV вв. до н.э.
Таким образом, параметры курганов №21 и 31 могильника Чинета-II (насыпь, могильная
яма), находки уникальных ювелирных изделий и особенно импортных китайских деревянных ча-
шечек, покрытых красным лаком, позволяют рассматривать данные объекты как погребения лиц
с высоким социальным статусом, т.е. непосредственно представителей региональной элиты, в ру-
ках которых и сосредоточивались все основные формы власти для обеспечения функционирования
и управления части пазырыкского общества данного региона.

83
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

В процессе изучения региональной элиты хунну имеется возможность широкого привлече-


ния письменных источников, что позволяет относительно полно воспроизвести политическую
и административную систему номадов. Особенно это касается хуннуского общества, социально-
политическая организация которого достаточно хорошо отражена в китайских письменных источ-
никах (Материалы..., 1968; 1973; 1984; и др.). Огромный территориальный охват Хуннуской дер-
жавы определяет возникновение широкого слоя «среднего звена», который можно обозначить как
«региональную элиту». Кочевая империя предполагает наличие развитых социальных отношений,
административного устройства, разработанной системы соподчинения, основными механизмами
которой являлись престижная экономика и редистрибутивные связи (Крадин Н.Н., 2002, с. 73–74).
В китайских письменных источниках приводится достаточно обширный перечень админист-
ративных должностей, существовавших в хуннуской империи (Материалы…, 1968. с. 40; Сыма
Цянь, 2002, с. 329–330). Вожди племен и этноплеменных объединений, обозначающиеся в китай-
ских источниках общим термином «князь» (ван), обладали достаточной автономностью в границах
вверенных им владений. Каждый из них имел в своем подчинении определенное количество ко-
чевников и скота, при этом их положение на иерархической лестнице определялось числом под-
властных им людей (Крадин Н.Н., 2002, с. 151). Письменные источники упоминают о 24 старей-
шинах, каждый из которых «для исправления дел, поставляет у себя тысячников, сотников, десят-
ников. Низшие князья поставляют у себя Ду-юй, Данху и Цзюйкюев» (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 49).
Данную категорию лиц следует отличать от высшей элиты. Однако эта категория лиц обладает
властными полномочиями, на основании чего их возможно определить как региональную элиту
в рамках определенного административного округа.
Следует также отметить проявление «двойной элиты» в социальной структуре хунну. По-
добная форма общественных отношений возникает тогда, когда небольшой этнос захватывает
большие территории с преобладающим числом подчиненного населения. В таком случае, с одной
стороны, внутри нового политического объединения существует высшая элита из числа завоевате-
лей, а с другой – формируется или поддерживается элита в автохтонной массе населения (Тиш-
кин А.А., 2005, с. 53). Данная практика использовалась кочевниками в отношении завоеванных
племен лоуфань и байян, которые, войдя в состав Хуннуской империи, сохранили своих традици-
онных вождей (Материалы…, 1968, с. 39, 51, 72). Однако вследствие опасения того, что при благо-
приятной ситуации покоренные племена могут изменить имперскому правительству, хуннуские
шаньюи предпочитали, по возможности, ставить во главе подчиненных народов своих наместни-
ков, связывали их узами династических браков или заставляли местных правителей присылать
своих детей в качестве заложников в ставку шаньюя (Крадин Н.Н., 2001, с. 158).
На основании письменных источников не представляется возможным выделение и рассмот-
рение групп региональной элиты оседлого населения в структуре империи кочевников, однако
их существование возможно предполагать вследствие широкого распространения и необходимости
земледелия и ремесленного производства для жизнеобеспечения государства. «Признавая земледе-
лие у сюнну, следует в первую очередь подчеркнуть его жизненную необходимость, непременную
обязательность для этого общества; развитие земледелия было важной частью экономической базы
древнего государства сюнну» (Давыдова А.В., 1978, с. 56).
Принимая во внимание данное положение, возможно предположить наличие группы людей,
занимающих лидирующее положение среди оседлого населения, а также имеющее возможность
аккумулировать продукты производства. Следует отдельно разобрать контингент лиц, формирую-
щих оседлое население Хуннуской империи. Большую часть данной категории составляет китай-
ское население, захваченное в процессе военных походов кочевников. Несомненно, что, сменив
место пребывания, китайцы вряд ли изменили свою земледельческую культуру. Кроме зависимого
населения, к оседлости были вынуждены переходить обедневшие слои кочевников. Однако явле-
ние седентаризации чаще являлось не причиной стратификации, а следствием кризиса номадизма
(Крадин Н.Н., 2001, с. 167).

84
Глава V. ИЗУЧЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭЛИТЫ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ...

Китайские письменные источники не содержат информации относительно структуры


и управления оседлыми поселениями у сюнну. Вследствие этого невозможно восстановить весь
аппарат урегулирования процесса производства. Однако учитывая его важность для экономики
кочевой империи, возможно предположить, что управление оседлыми поселениями происходило
на самых высоких уровнях власти. Тем не менее подробная классификация должностной иерархии
кочевников, приведенная Н.Н. Крадиным (2001, с. 143–167), не предусматривает наличие такого
рода инстанции. В связи с этим следует отметить, что по социально-экономическому и юридиче-
скому положению большинство военнопленных не являлись рабами. Их статус был близок к от-
ношению данничества. При этом данничество является формой внешней, а не внутренней эксплуа-
тации. В таком случае политический статус оседлого населения хуннуской империи возможно рас-
сматривать как статус зависимого племени, имеющего свою форму общественной организации,
администрации и управления.
Кроме того, стационарное положение поселений в структуре мобильного образа жизни ко-
чевников предполагает наличие автономности существования данных образований. В таком вари-
анте статус данничества вполне подходит к определению подобной формы общественных отноше-
ний. В данном случае наблюдается возникновение социально-политических отношений «двойной
элиты», проявляющееся в процессе взаимодействия собственно «земледельческой» элиты и элиты
хуннуского общества.
В то же время управление оседлыми поселениями возможно рассматривать в рамках уже су-
ществующих административных единиц. При этом земледельческие образования попадали
в юрисдикцию тех округов, на территории которых они располагались. В таком случае не пред-
ставляется возможным выделение «земледельческой» элиты, так как в подобной ситуации руково-
дство поселениями возлагалось на кочевых князей, составляющих субэлиту общества.
На материалах археологических памятников региональная элита хуннуского общества фик-
сируется достаточно отчетливо. С ним можно соотнести могилы с дромосом, а также курганы
с округлой насыпью, имеющие погребальной конструкцией гроб в срубе (Данилов С.В., 1999,
с. 84–85; Доржсурэн Ц., 1962, с. 39; Коновалов П.Б., 1976; и др.). К их числу можно отнести курган
№45 Ильмовой пади. Памятник №46 указанного могильника, несмотря на сильную ограбленность,
предположительно имел богатый инвентарь. В его составе были выявлены остатки китайской ла-
ковой чашечки, короткий железный меч, остатки пояса (Коновалов П.Б., 1976, с. 33–38). В погре-
бении 52 были обнаружены предметы импорта: шелк, лаковые изделия (Коновалов П.Б., 1976,
с. 55–58). Погребальный инвентарь в кургане №58 также отличается наличием импорта, предметов
вооружения. Сохранившиеся фрагменты боковых стенок гроба имеют следы росписи красной
и черной краской. Данные памятники в границах одного могильника демонстрируют резкий кон-
траст с погребениями, имеющими в своей конструкции только гроб, или представленные без него.
Например, курганы №57, 58 (Коновалов П.Б., 1976, с. 70–74).
В социальной планиграфии дэрестуйского могильника выделяются обособленные группы,
включающие в себя курганы, грунтовые захоронения без внешних признаков, погребения жертвен-
ных животных, ямы различного назначения (Миняев С.С., 1989, с. 115). В каждой группе имеется
отчетливая тенденция к расположению захоронений комплексами, различными по своей структуре.
Композиционным центром каждого комплекса является курган с каменной насыпью. Вокруг него
располагаются остальные захоронения, как правило, не имеющие внешних признаков, более простые
по конструкции и бедные по инвентарю (Миняев С.С., 1989, с. 116; 1998). Данные комплексы воз-
можно рассматривать как родовой некрополь группы населения, занимающей среднее положение
в социальной иерархии и соотносимой с категорией региональной элиты покоренных территорий.

85
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Глава VI
ГРУППЫ ЭЛИТЫ У САРМАТОВ1

…Что топор в руке своей сжимая,


Войско удалое возглавляя,
Шел я в бой с врагами, не жалею.
…Что я шлем стальной, с луною схожий,
Надевал не раз, я не жалею.
Что седлал могучего тулпара
И по степи мчался, не жалею.
Что красавиц целовал, на ложе
Распустивших косы, не жалею.
…Жизнь свою сейчас припоминая,
Ни о чем прожитом не жалею.
(Из предсмертной песни казахского жырау Доспамбета)

Сегодня археологические материалы об элите трех основных «сарматских» культур III в.


до н.э. – IV в. н.э. уже куда более определенны, чем краткие сообщения их современников – греко-
римских авторов (см. историографию: Вдовченков Е.В., 2011). К тому же последним в освещении
сарматского общества были свойственны явные тенденциозность и необъективность2. К сожале-
нию, не менее тенденциозными были до недавнего времени и взгляды сарматологов, во многом
воспринявших стереотипы из античных текстов. Изначально сопоставляемый со знаменитыми ски-
фами-сколотами сарматский материал казался скромным, отражающим более примитивные обще-
ства, с «пережитками матриархата», без допущения протогосударственности, возможности их мас-
сового оседания, наличия навыков городской жизни в пограничных зонах, отрицалось их сколько-
нибудь заметное культурное влияние на оседлых соседей и т.п. Если скифология начиналась с рас-
копок княжеских могил (Куль-Оба и др.), то сарматология – с исследования некрополей рядовых
скотоводов в периферийном Среднем Поволжье. Племенные союзы трех сарматских культур, как
выяснилось, имели иную ментальность и культурные акценты, чем скифы; это отразилось и в том,
что у аристократии курганы проще устроены, не содержат убитых слуг и обычно – лошадей (Яцен-
ко С.А., 1994, табл. 1; 2002, с. 127–130). Недавно была предпринята попытка оценить степень со-
циальной сложности сарматских группировок на материале Подонья (Вдовченков Е.В., 2014).
Кроме того, археологов дезориентировало то, что куда более низкие, по сравнению со скиф-
скими, могильные сооружения сарматской знати было намного проще грабить, и ни одного уце-
левшего чисто сарматского кургана царского ранга не сохранилось. К счастью, сарматы подчас не
демонстрировали могилы своей знати, а прятали их; поэтому уцелели некоторые могилы, впущен-
ные в курганы эпохи бронзы (Пороги, Соколова Могила, Ногайчин) или природные бугры (Коси-
ка), холмы древних городищ (Цветна), склоны балок (Мигулинская) или пещеры (оз. Батырь на
Мангышлаке).

1
Текст подготовлен при поддержке Программы стратегического развития Российского государ-
ственного гуманитарного университета (Москва).
2
Предшественники сарматов – скифы – часто идеализировались в греческой литературе, пред-
ставлялись как мудрый народ, живущий простой жизнью на лоне природы, непобедимый благодаря
справедливым обычаям и не чуждый усвоению уроков цивилизации, но в отношении сарматов наблю-
дается противоположная картина. Типично замечание Б.Н. Флора, что они якобы «коснеют в таком ди-
ком варварстве, что даже не понимают окружающего мира» (Сокращения из Тита Ливия, II, 29); часто
их именуют вероломными (Тацит, Тертуллиан и др.) и т.п. Уже справедливо отмечалось, что у антич-
ных авторов «сарматская “дикость” разрабатывается как средство исследования греко-римской “циви-
лизации”. Это означает, что классические описания сарматов... глубоко идеологизированы» (Браунд Д.,
1994, с. 169).

86
Глава VI. ГРУППЫ ЭЛИТЫ У САРМАТОВ

Ниже рассматриваются материалы двух культур – среднесарматской (конец I в. до н.э. – се-


редина II в. н.э.) и позднесарматской (середина II – конец IV вв. н.э., чаще всего – по ее раннему
этапу до середины III в. н.э.). По данным курганных могильников мы сегодня можем вполне досто-
верно говорить о четырех группах сарматской элиты. Перечислим их.
1. Члены правящего царского рода больших межплеменных (в том числе протогосударствен-
ных?) объединений (Lucian. Tox. 51; Мовсес Хоренаци. История Армении. II. 50, 58) (термин ре-
конструируется В.И. Абаевым (1979) как близкий к скифскому kšaya/«ksais» – «сияющий»: (груп-
па 1). 2. Семьи доминирующих родов небольших племен (их наименование ardar – «держащий в ру-
ках» – сохранено в синхронной греко-боспорской эпиграфике и бытовало в форме ældar в алано-
осетинской традиции до ХХ в. (Абаев В.И., 1968)) (группа 2). В греко-римских текстах их, видимо,
называли «скипетроносцами» (Tacit. Annal. VI. 33). 3. Руководители рядовых кланов (осетин.
histar)1 (группа 3). 4. Профессиональные воины-дружинники (в алано-осетинском эпосе сохрани-
лось их старинное наименование æmbal) (группа 4); при этом надо учесть, что руководители дру-
жин, скорее всего, принадлежали к другим социальным группам – 3 или даже 2.
Специальных некрополей для аристократии в сарматском обществе не было. Обычной кар-
тиной были небольшие могильники всего из нескольких курганов у предполагаемых зимников, где
хоронили малую группу близких родственников – как богатых в данный момент, так и кочевавших
с ними бедных2. Похоже, знатность происхождения еще не гарантировала богатства и стабильно-
сти. Однако подчас встречаем курганные некрополи, где найдены только пожилые люди или толь-
ко мужчины (Балабанова М.А., 2000, с. 203), а прочих, видимо, хоронили где-то на стороне (их мо-
гилы до нас не дошли), и уже само погребение в кургане в таких случаях отчасти элитарно. Здесь
приводятся данные, в первую очередь по тем могильникам, где были сделаны антропологические
определения пола и возраста (для верховьев Дона, где сохранность костей и многих вещей очень
плохая, нас «выручают» жесткие различия мужских и женских сопровождающих вещей (Медве-
дев А.П., 2008, с. 95)).
Поскольку мы имеем дело почти исключительно с одним типом памятников элитных групп –
с их могилами в курганах, то для характеристики первых очень важны некоторые особенности по-
гребального обряда, а также характер действий грабителей-современников при вскрытии захоро-
нений разных групп. Критерии определения социального ранга умерших в сарматологии предлага-
лись различные, но обычно без внятной аргументации. В основе различий разных групп элиты
предлагалось видеть какой-то один аспект погребальных сооружений: специфику найденных ве-
щей (Гороховский Е.Л., 1989, с. 19) (что трудно учесть в условиях почти тотального грабежа могил
знати и часто – рядовых некрополей) или трудозатраты на погребальные сооружения (Скрип-
кин А.С., 1992, с. 29) (однако в связи с более «экономным» подходом к подобным сооружениям
в сарматскую эпоху, когда они впускались в ранние сооружения, шансы реализовать этот подход
невелики, и решающее значение этого аспекта выглядит проблематичным). Нам представляется
продуктивным лишь комплексный подход к выявлению таких критериев.
Корректное выделение социальных рангов затруднено несколькими обстоятельствами.
В большинстве погребений групп 1 и 2 доля разрушений и хищений столь велика, что по одним
лишь сохранившимся кое-где атрибутам выделить ранги невозможно. Кроме того, каждый аристо-

1
В условиях, когда средняя продолжительность жизни некоторых групп «средних сарматов»,
по данным антропологов, была до 32–34 лет, а выживших стариков сородичи презирали как трусов
(Amm. Marc. Res gestae. XXXI, 2, 22.), о «старейшинах» говорить не приходится. Речь идет скорее о во-
енно-административных лидерах кланов. В отличие от поздних оседлых алано-осетин, у кочевых и во-
инственных сарматов эта должность наверняка гораздо больше зависела от физического здоровья
и боевого опыта такого зрелого мужчины. Вероятно, этот статус был близок высокому статусу позд-
нейшего осетинского старейшины селения (хъауы хистар) (ср.: Кобахидзе Е.И., 2002, с. 250).
2
Например, на территории Азиатской Сарматии (к востоку от р. Дон) в позднесарматское время
в могильнике обычно содержалось 10–18 умерших соплеменников; более 30–50 – лишь в Южном При-
уралье и на юге Волго-Донского междуречья (Статистическая обработка…, 2009, табл. 19).

87
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

кратический курган отличается сложным ритуалом захоронения (который, как правило, был грубо
нарушен) и обычно намного более индивидуален; такие сведения нелегко обобщать, и для работы
с подобным уникальным, а не массовым материалом, требуются особые навыки.
Раскопки таких курганов требуют от исследователя дополнительного труда и большого по-
левого опыта, осторожности, особой добросовестности, а на деле они часто проходят в нервозной
обстановке. Результатом являются досадные умолчания в отчетах и публикациях о собственных
промахах в фиксации, нежелание публиковать материалы полностью, противоречия в описании
важных деталей между разными видами документирования, между полевой документацией и пуб-
ликациями. Кроме того, хотя погребения знати обладают в принципе особо высокой информатив-
ностью, грабились они современниками, да и потомками, наиболее опустошительно.
При этом для части таких курганов нет сведений о поле и возрасте умерших (из-за сохранно-
сти костей или недоступности данного материала для антропологов). Однако трудность определе-
ний пола для конкретной культуры и местности не следует и преувеличивать1.
Поможет ли дальнейшему изучению аристократических курганов компьютерная обработка
всех микродеталей? В этом имеются серьезные сомнения. Даже если мы получим список и пара-
метры ряда выявленных микрогрупп, будет непонятно, что именно они отражают из реальностей
прошлого: обстоятельства смерти погребенных, их ритуальный статус, наследственную знатность,
личные заслуги, старшинство в клане / патронимии или что-то иное?
Критерии различий групп 1, 2 и 3 могут подчас быть неожиданными. Например, для женщин
среднесарматского времени важным разграничением их оказался облик диадем, украшенных ком-
позицией с Мировым древом (Яценко С.А., 2006, с. 336). В группе 1 (Хохлач) диадема царицы сде-
лана из массивного золота, обильно украшена альмадинами и по контуру основных деталей – жем-
чугом. В группе 2 (курган №10 в Кобяково) она сделана уже из кожи, к которой приклеены золо-
тые пластинки. Наконец, в группе 3 (жена одного из предводителей дружин в кургане №46
из Усть-Лабинской на «Золотом кладбище») наклеиваемые на ткань пластинки уже не золотые,
а бронзовые и лишь покрыты золотой фольгой.
Что касается такого специфического обычая «поздних сарматов», как искусственная дефор-
мация головы в раннем детстве, то это была, видимо, традиция отдельных кланов, не ставшая обя-
зательной для всего общества и бывшая скорее культурным маркером, нежели элементом социаль-
ной стратификации. К такому выводу приходят и исследователи культур Средней Азии, где он
зародился2. Вместе с тем у «поздних сарматов» продолжительность жизни мужчин с деформиро-
ванной головой была в среднем на 4 года больше, чем у хозяев «обычной» (Балобанова М.А.,
2000, с. 205).
Характеристика признаков могил двух групп аристократии (царских кланов и ardar/скуптухов)
среднесарматской культуры была впервые обнародована нами в одном из докладов 1990 г.3 Для
группы 1 это были на тот момент: у мужчин – золотые гривны с зооморфными изображениями или
геммами; комплекты предметов импортной серебряной посуды; точильные камни в золотой опра-
ве; пояс и меч, обильно украшенные золотом и самоцветами; личные знамена (Дачи)4; конская уп-
ряжь с золотыми бляхами; серебряные сосуды разных типов с изображениями местных мифоэпи-
ческих сцен; серебряные кубки с зооморфными ручками; особые золотые перстни («перстень
Инисмея»). Для женщин – золотые диадемы и браслеты с мифологическими сюжетами; золотые
1
В достоверно мужских могилах, например, изредка встречаются, как амулеты, зеркала или
пряслица от веретен. Однако в целом «список допустимого» для сопровождающих вещей у каждого
социального слоя конкретного пола был вполне устойчивым.
2
Например, в джетыасарской культуре устьев Сырдарьи в могильниках групп Алтынасар-4 со-
существовали шесть (!) основных типов деформации, два из которых были особенно популярны (Швед-
чикова Т.Ю., 2010, с. 17, 22).
3
О социально-политическом развитии сармато-аланов / Ин-т археологии РАН. 16.05.1990.
4
По формам два знамени из тайника в Дачах имеют близкие аналогии траурным и свадебным
знаменам этнографических осетин (Яценко С.А., 2001в).

88
Глава VI. ГРУППЫ ЭЛИТЫ У САРМАТОВ

кубки с зооморфной ручкой и туалетные флаконы. Для группы 2 у мужчин – пояса и конская уп-
ряжь с позолоченными пряжками и бляхами; простые по оформлению золотые браслеты; меч с зо-
лотыми элементами декора; бронзовая и малая серебряная импортная посуда; для женщин –
скромные диадемы или гривны с золотым декором; особые скипетры; специфические ожерелье из
амулетов и сумочка с амулетами; единичные небольшие «идолы» разного происхождения; перстни
и серебряные туалетные флаконы; большинство предметов окрашено в красный цвет (Яценко С.А.,
2002, с. 132–133; 2006, с. 330). Любопытно, что для группы 1 наиболее яркая специфика проявля-
лась у мужчин, а для группы 2 – у женщин. В 2014 г. на материале среднесарматской культуры
обширного бассейна р. Дон мною были предложены дополнительные критерии разграничения двух
групп аристократии. Оказалось, что в этом регионе в данный период были важны и размеры курга-
нов. Для группы 1 это высота 1,5–5 м и диаметр 35–65 м; для группы 2 – высота 0,4–1,2 м и диа-
метр 15–35 м (Яценко С.А., 2015а, с. 616, прим. 1). Речь, разумеется, идет о тех многих курганах,
которые не подвергались современной распашке (но и при этом, например, курган №53 в Ново-
Александровке сохранил высоту 3 м) или масштабному снятию грунта с вершины (как это было
под г. Новочеркасском в знаменитых курганах Хохлач и Садовый).
В бассейне Дона погребения среднесарматской знати, как правило, располагались под инди-
видуальными насыпями; лишь изредка они впускались (с досыпкой) в высокие курганы и помеща-
лись в их центре. Умершие чаще всего хоронились в больших ямах в форме квадрата (подчас с за-
кругленными углами) или вытянутого прямоугольника, с ориентацией головой в южном секторе.
Наличный материал свидетельствует о том, что две высшие элитарные группы у сарматов
практически монополизировали использование многих сложных, эффектных и дорогих атрибутов.
Считается, что в погребальном обряде древних иранских кочевых этносов и связанных с могилами
изобразительных композициях часто отражались представления о загробном путешествии души
умершего и ее последующем воскрешении (Вертiенко Г.В., 2010). Это в полной мере касается
и сармато-аланских памятников (Вертiенко Г.В., 2025). Не удивительно, что почти все собственно
сарматские сюжеты на мифологические и эпические темы (кроме примитивных идольчиков
и граффити на сосудах и стенах) связаны с погребениями женщин этих двух групп (см., например:
Яценко С.А., 1992; 2000в). То же можно сказать и об особом, устойчивом подборе греко-римских
изделий разного происхождения всего с несколькими образами античных божеств, которые ассоции-
ровались с местным пантеоном (Яценко С.А., 1996)1. Привилегией высших слоев было, видимо,
и активное использование в костюме и важных атрибутах различных оттенков красного цвета – цвета
воинского сословия у иранцев, часто, разумеется, – с высокой себестоимостью (пурпур, червец и др.)
и в дорогих материалах (Яценко С.А., 2006, с. 164; Yatsenko S.A., 2013, p. 176–177). Именно к знати
попадали все яркие и крупные, случайно находимые населением древние «громовые орудия» (поли-
рованные топоры и т.п.), которые явно имели магическое значение (Яценко С.А., 2008б).
Сегодня есть все основания полагать, что могилы двух групп среднесарматской знати в бас-
сейне Дона грабили по-разному (Яценко С.А., 2015а, с. 619–621)2. В группе 1 встречаются тайники
в стенках могильной ямы или в ее дне. Эти тайники всегда бывают ограблены (в отличие от тех,
что помещались в насыпи), за исключением случая в кургане №3 у Бердии, где тайник обвалился
при работе грабителей (Сергацков И.В., 2000, с. 67; рис. 83, 1). В могилах группы 2 подобных тай-
1
Для ранних сарматов II–I вв. до н.э. в этот список входили Афродита, Аполлон или Гелиос, реже
Тихе, Ника и Дионис; для среднесарматской и начала позднесарматской культур свойственен совер-
шенно иной перечень божеств – Афина/Минерва, Эрот и Силен. С I в. н.э. «туземные» божества также
почти все совершенно новые, прежде всего восседающий на барсе бог-«монголоид», барано-люди, ус-
миряющие китайского дракона, сидящий по-турецки мужчина с сосудом в руках, бог со звериными
ушами, охота на кабана, птиц или грифона, скачущий всадник с плетью в руке, богиня с древесным
листом в руках и т.д.
2
В позднесарматское время именно частое ограбление богатых могил изменило ряд деталей по-
гребального ритуала. Например, для маскировки при засыпании могильной ямы вынутые грунты поме-
щали в обратном порядке, имитируя непотревоженную почву (Яценко С.А., 2013, с. 31).

89
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

ников нет. По-разному для двух названных групп грабители разбирали свою добычу – труп и при-
надлежавшие ему вещи. В группе 1 в комплексах низовьев Дона они делали это у верхнего края ямы,
а в Волго-Донском междуречье – на дне. В группе 2 картина иная: случай разборки добычи
у верхнего края известен всего однажды (Царский, курган №38), господствует «обработка» ее на
дне или чуть выше. В обширной могильной яме бывает и полное отсутствие костей, но такое ви-
дим только в тех могилах, где остались следы разборки трупов и иного содержимого могил у верх-
него края ямы. Дело в том, что более богатая «добыча» требовала более тщательно и неспешного
осмотра и разборки при лучшем освещении – наверху, куда иногда вытаскивали практически все
содержимое ямы.
Столь же сильно различались и приемы проникновения в могилы обеих групп. В группе 2
эти приемы были просты и сводились обычно к выборке могильного пятна по контуру грунта, ре-
же – чуть шире по сторонам, еще реже – это сравнительно узкий лаз вдоль стенки, у которой стоя-
ла гробовина. Для курганов группы 1 характерны самые разнообразные приемы ограбления. Осо-
бенно интересны действия проникших в могилы в районе устья Дона. Здесь в трех случаях (курган
№53 в Ново-Александровке, Соколовский курган №3, Садовый) удалось достоверно проследить
один и тот же прием: ограбление происходило узкой прямой траншеей (шириной всего 60 см)
с вертикальными стенками. Так грабили и несколько лет спустя, и вскоре после похорон. Вероятно,
у устья Дона на рубеже I–II вв. действовала единая группа грабителей. В погребениях из низовьев
Дона в группе 2 всегда, а в группе 1, – как правило, проникновение происходило не вскоре после
похорон, а через несколько лет. Три названных могилы группы 1 с перекрытием из досок (Садо-
вый, Соколовский, Ново-Александровка) «дозревали» до ситуации, когда перекрытие успевало об-
рушиться. После разорения во многих больших могилах группы 1 яма какое-то время стояла от-
крытой, и позже она была заполнена затекшим грунтом (Хохлач, Дачи (курган №1), Чалтырь (кур-
ган №3), Октябрьский-V (курган №1)).
Кроме ограблений, известны и очень редкие ритуальные проникновения в могилы аристокра-
тов, в частности, в Волго-Донском междуречье; они, видимо, были связаны с особыми обстоятель-
ствами биографии или смерти конкретных людей. Например, рядом с центральным женским цент-
ральным погребением 2 (курган №1) в Октябрьском V (группа 1) обнаружено совершенное вскоре
погребение мужчины более старшего возраста (50–60 лет) и того же ранга (Мыськов Е.П., 1996,
с. 41). В могиле весь богатый инвентарь, несмотря повторное проникновение, явно полностью уце-
лел, в том числе положенный у левого локтя жезл с золотой обкладкой в полихромном «зверином
стиле». Целью людей, навестивших могилу вторично, были лишь останки самого умершего: его пра-
вая рука, центральная часть туловища и ноги были сняты с первоначального места и положены акку-
ратной кучкой рядом – в области бывших колен. Еще один пример – главное впускное погребение
среднесарматского времени в кургане у с. Писаревка (Сергацков И.В., 2000, с. 80–81, рис. 98). Здесь
картина была похожа, хотя «имущество» покойного было намного скромнее: взрослый мужчина
в одежде, расшитой золотыми нитями, был похоронен с различными приношениями (бронзовый ко-
тел, кинжал, глиняные кувшины и др.), которые уцелели. Однако кости были, в основном, смещены –
здесь, наоборот, кости ног и кисти правой руки оставили in situ, а остальные сложили по левую сто-
рону двумя аккуратными кучками. Обряды с кистями рук, особенно правой, были весьма обычны
в ненарушенных могилах знатных женщин этого времени (Яценко С.А., 2006, с. 356; 2007, с. 64).
О мужчинах-царях сохранилась разнообразная информация. Правда, она почти всегда связа-
на с их участием в различных военных акциях (Гутнов Ф.Х., 1995, с. 21–38). Для донских ранних
аланов описана церемония венчания на царство, когда претендент должен был имитировать наход-
ку на берегу Дона/Танаиса камешка, напоминавшего горный хрусталь, после чего он получал золо-
той скипетр правителя (Plut. De Fluv. XIV). Для кубанских сираков важным атрибутом царя была
золотая диадема (Zinob. Epitom. V.25), а в западноукраинской Аорсии в диадеме изображен Фарзой
на чеканенных в Ольвии монетах. Власть в царском роду у ранних аланов была наследственной
(Мовсес Хоренаци. II, 50, 52, 58). Мы находим упоминания о брачных связях аланских царей

90
Глава VI. ГРУППЫ ЭЛИТЫ У САРМАТОВ

с боспорскими, армянскими и парфянскими правящими домами: аланы всегда давали невест (Luc.
Tox., 51; Tacit. Annal. II.4; Мовсес Хоренаци. II, 50 и 83), о дворцах в степи с восседающими на
троне правителями (Эвнон Аорсский: Tacit. Annal. XII.18).
Видимо, был достаточно обычен институт соправления двух братьев (хроника «Картлис
цховреба» – Базук и Амбазук в I в. н.э. и, вероятно, о Фероше/Пеорзе и Кавтии в III в. н.э., «вели-
чайшие цари Аорсии» в Ольвийской надписи с Мангупа) (Яценко С.А., 2008а, с. 303). Имена-
прозвища ранних аланских царей часто весьма красноречивы, отражая личные привычки и особен-
ности внешности: Кондак («Носящий одежду из конопли»), Беоргус («Захватывающий много ско-
та»), Эохор («Просоед»), Базук («Плечистый») и т.п. Некоторые цари носили иноземные имена –
греческие (Эвнон) или персидские (Шапур/Шапух, Пероз/Ферош). Вероятно, это было следствием
упоминаемых древними авторами династических браков с правителями земледельческих госу-
дарств – Боспорского царства, Армении и родства с царями парфянского Ирана. Царь лично всту-
пал в бой с предводителем вражеской армии. При этом он ловко метал аркан. Так, в 316 г. крести-
тель Армении Трдат III чуть не попал в плен, заарканенный правителем басилов Гедреоном (Ар-
мянские источники…, 1985, с. 23–24).
Положение знатных женщин в сарматском обществе было более высоким, чем у скифов.
Вдовы-правительницы в период взросления сына лично руководили военными походами (Polyaen.
Strat. VIII, 56). Жена правителя могла получать для собственных нужд дань с подвластной крепо-
сти (Алектор под Ольвией в правление Инисмея из Аорсии (Dio. Chrys. Orat. Borisph. II, 48). Титул
аланских цариц ašhen («госпожа»), зафиксированный в начале IV в. н.э., сохранялся у осетинских
княжен до XIX в. (œxin).
Не исключено, что в мужской субкультуре сарматов немалую роль могли играть воинские
союзы, в которых участвовали и представители знати (Вдовченко Е.В., 2004). К сожалению, этот
вопрос пока остается на уровне предположений. Степень воинственности в разных сарматских
культурах оценивается по-разному. По материалам Поволжья и Подонья мужчины «поздних сар-
матов», на первый взгляд, выглядят особенно сурово и воинственно: травматизм, связанный с бое-
выми ранениями и верховой ездой, у них в два раза выше, чем у кочевников предыдущей культуры
(Перерва Е.В., 2005, с. 21). Боевые травмы найдены у 70% мужчин, причем они очень разнообраз-
ны: это резаные, колотые, рубленые и стреляные, нанесенные различным оружием (Балабано-
ва М.А., 2004, с. 26). У них были сильно изношены суставы, гипертрофированно развиты мышцы
плеч и рук, они имели болезни позвоночника, связанные с постоянным пребыванием в седле. Муж-
скую субкультуру такого типа можно назвать неустойчивой, не устоявшейся вполне на занятой
территории и озабоченной более всего войной. Однако дело в том, что в курганах того времени
хоронили лишь небольшую, почему-то значимую часть населения…
Происхождение племен среднесарматской культуры (и среди них – нижнедонских аланов),
как принято думать, во многом тесно связано с «кочевой империей» Кангюй на юге Казахстана.
С политическим усилением Кангюя с самого рубежа нашей эры совпадает и появление в Сарматии
дорогих подражаний изделиям так называемого бирюзово-золотого звериного стиля с изображе-
ниями среднеазиатской фауны (гепард, чубарый олень и др.), заметно отличающихся по облику
от бактрийских и парфянских изделий (Яценко С.А., 2000б, с. 178–179). Их можно рассматривать
как дары кангюйских владык еще в Средней Азии или уже после миграции в Европу1, а в более
удаленных от низовьев Дона районах – так же как их более поздние и менее роскошные имитации
в более дешевом материале. Изделия из Дач, Чалтыря и других погребений при близком знакомст-
ве производят впечатление вполне новых, на них нет серьезных потертостей, выпавших каменных
и стеклянных вставок и т.п.

1
На сегодня не известно серии ярких параллелей в социальной модели сарматских культур
и «кочевых империй» Центральной Азии (Кангюй, Кушания, Усунь), с которыми они были исходно
связаны. Видимо, будущие сарматские группировки обитали на северной периферии этих «империй»
и потому не могли (или не имели права) полностью заимствовать их социальные модели.

91
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

В доиндустриальных обществах своеобразным «паспортом» человека являлся его костюм.


Поэтому немаловажно упомянуть о его общих чертах и различиях для групп 1 и 2 (Яценко С.А.,
2006, с. 335–337). Сарматская аристократия использовала дорогие материалы (шелк, ткани, шитые
золотом и окрашенные пурпуром, расшивку сотнями фигурных золотых бляшек, жемчугом, встав-
ки самоцветов, аксессуары с сакральными изображениями), а также набор золотых или серебряных
аксессуаров (гривен, серег, перстней, фибул-брошей). Одним из отличий знатных мужчин были
подчас сильно удлиненные носки обуви.
Мужчин социальной группы ardar (группа 2) в греческих надписях, видимо, называют (по
В.И. Абаеву) также pati («господин») и pataka («вождь, указующий дорогу»). Некоторые из них
были «прославленны и могучи, принадлежали к высшему сословию и были первыми в бою» («Му-
ченичество Воскянов»). Известные раннеаланские полководцы, такие как Базук и Анариска, были
высокорослыми богатырями (что не удивительно, так как поединок вождей в те времена часто ре-
шал исход войны): «чудовищный исполин, с ног до головы вооруженный, совершал чудеса храб-
рости во главе войска» (Степанос Таронский. Всеобщая история. II. 1).
Для изучения группы 2 важное значение может иметь полностью раскопанный малый средне-
сарматский некрополь Царский, который находился в пределах видимости от стен древнего города
Танаис. Все 13 его невысоких (недавно распаханных) курганов образуют цепочку, вытянутую по во-
доразделу между балками и принадлежат к одной культуре; при этом все они (кроме одного, содер-
жащего детские могилы) ограблены в древности (Ильюков Л.С., 2004). Могильные ямы были трех
разных форм. Некрополь создавался у единственного скифского кургана. Специальный курган
№33 на краю комплекса, обращенном к Дону, вмещал три детские могилы, соединенные друг
с другом практически в одну линию (в отличие от остальных, с очень скромным «имуществом», цент-
ральный умерший ребенок сопровождался мечом). Курган №62 на другом конце некрополя не имел
насыпи и был ритуальной площадкой для совершения тризн (там найдены фрагменты посуды семи
разных типов). Наиболее важными здесь были, вероятно, два соседних кургана – №38 и 41 с моги-
лами супругов (?) возрастом около 40 лет каждый, где в квадратных ямах большую часть простран-
ства занимал деревянный ящик. Оба эти кургана заметно отличались от остальных и уникальностью
своей конструкции. Курган №41, наиболее высокий в группе, со значимым мужским погребением
имел овальную форму и перекрывал собою курган скифского «предка», используя его как «фунда-
мент». Женский курган №38 первоначально ограничивался квадратной каменной конструкцией тол-
щиной около 1 м, 9×9 м изнутри. После его ограбления родственники, видимо (уникальный случай!),
забросали выкопанную и оскверненную могилу камнями. В кургане №64 покрытые золотом псалии
узды (Власкин М.В., 1990), сделанные в форме тамги, наиболее близко родственной знаку Инисмея –
царя Аорсии, находились к западу от Днепра (Яценко С.А., 2001б, рис. 5.-28).
В районе устья Дона хорошо изучен некрополь из групп курганов отдельных кланов Высо-
чино–Новоалександровка (Беспалый Е.И., 1990; Беспалый Е.И., Лукьяшко С.И., 2008). В серии
могил позднесарматской культуры в этом некрополе по каким-то причинам остались нетронуты-
ми две могилы воительниц (Высочино-I, курган №10; Высочино-V, курган №18), отличающиеся,
в первую очередь, эффектным платьем (с бусами и серебряными колокольчиками в первом слу-
чае; с вышивкой золотом, небольшими золотыми полихромными подвесками и нашивными
бляшками, римским колье, шелковым платьем и т.п.) (Яценко С.А., 2015б, с. 51–52), а также
римской серебряной и бронзовой посудой. Кроме того, состав вооружения у них в каждом случае
весьма оригинален: в первой из могил с женщиной были положены длинный меч, кинжал и мета-
тельный нож, во втором она имела лишь клевец. Знатных мужчин с достоверным комплектом
вооружения здесь не найдено1.

1
Лишь одна, не слишком богатая мужская могила (Новоалександровка-I, курган №25) включала
набор из копья, длинного всаднического меча и кинжала (Беспалый Е.И., 1990). Из сохранившегося от
грабителей в захоронениях остальных мужчин преобладают кинжалы, лишь в одном случае достоверно
сочетаемые с колчаном (Высочино-V, курган №6, погребение 1); к «старикам» иногда положены нагайки.

92
Глава VI. ГРУППЫ ЭЛИТЫ У САРМАТОВ

В археологических материалах не документируется никаких убедительных следов влиятель-


ных профессиональных «жриц». При этом только у сарматов в иранском кочевом мире известна
серия погребений людей (знатных женщин) с ярко выраженными культовыми функциями, с боль-
шими наборами разнообразных амулетов и иных культовых атрибутов (Яценко С.А., 2007). В ча-
стности, они характерны для предполагаемых жен «скипетроносцев» – правителей небольших
племен. Особенно интересно в этом плане сармато-позднескифское погребение двух женщин I–II вв.
в склепе 595 в Усть-Альме под Севастополем с серией специфических культовых атрибутов (дере-
вянный мини-шатер; кресло, на которое были поставлены специальные деревянные сосуды для
гаданий с резными фигурками животных и людей, и пучок ореховых прутиков для той же цели;
объемный макет фигуры лежащей взнузданной лошади и др.) (Зайцев Ю.П., 2000, с. 295).
Сложнее выявить по археологическим материалам предводителей небольших кланов или па-
тронимий. Дело в том, что могилы таких местных лидеров в малых некрополях чаще всего и целе-
направленно, со знанием дела разрушались грабителями. Проще это сделать в тех исключительных
случаях, когда мы имеет дело с крупными некрополями, где хоронили (за редким исключением)
людей одного культурного этапа. Только один такой могильник полностью раскопан – это памят-
ник среднесарматской культуры, расположенный у хут. Новый на р. Сал в Нижнем Подонье (Иль-
юков Л.С., Власкин М.В., 1992, с. 30–142, 230–255). Здесь мы видим скопление около 200 курган-
ных насыпей, созданных примерно за полтора столетия – примерно за восемь поколений (конец I в.
до н.э. – начало II в. н.э.). Этот некрополь много раз привлекал внимание исследователей, в том
числе по проблемам хронологии (см., например: Глебов В.П., 2006), и антропологов (Батиева Е.Ф.,
2011, с. 100–103). По удачному определению В.П. Глебова, это была своеобразная резервация для
побежденных групп номадов, отражающая распространенную этническую стратификацию нома-
дов1. Между тем и у этой группы существовала своя элита (Яценко С.А., 2015б, с. 53). В нее вхо-
дили и женщины с довольно большим количеством золотых аксессуаров – бляшек одежды и т.п.
(их могилы почти всегда ограблены). Важнее для нашей темы три погребения предполагаемых во-
енных предводителей кланового ополчения (бывшего частью более обширного «народа-войска»)
с соответствующим вооружением, относящиеся к обоим этапам существования некрополя; все они
были ограблены современниками. У этих мужчин 25–40 лет, по определению Е.Ф. Батиевой, в мо-
гилах, несмотря на ограбления, во всех случаях сохранились копья; в одной могиле копье сочета-
лось с комплектом колчана, пластинчатым панцирем и удилами2. Такой комплект вооружения за-
метно отличался от того, который был положен в соседние погребения рядовым сородичам3.

1
Побежденные, изначально сопротивлявшиеся, нарушившие договоры или более «худородные»,
несомненно, жили на менее хороших пастбищах, должны были регулярно участвовать в военных акци-
ях и платить немалую дань скотом. Они, естественно, нередко пытались освободиться от тягостных
обязательств. Таковы, например, драматические отношения ардарагантов и более многочисленных,
но зависимых лимигантов на Среднем Дунае IV в. н.э., во времена императора Константина, приведшие
к поражению «господ» (Amm. Marc. Res gestae. XVII, 12, 18; Euseb. Vita Contantini. IV, 6) (ср.: Вдовчен-
ков Е.В., 2012). В другом случае потесненные с исходных пастбищ и подвергшиеся культурному влия-
нию новых завоевателей бывшие носители среднесарматской культуры в 70–80-х гг. II в. были, вероят-
но, поселены для несения военной службы в окруженном степняками Танаисе, образовав оригинальную
общину «танаитов» (Яценко С.А., 2011, с. 204; см. также: Медведев А.П., 2010).
2
Курган №48, погребение 1 кургана №48; курган №125, погребение 1 кургана №125 и парное за-
хоронение из погребения 8 кургана №80.
3
Здесь почти все мужчины до 30 лет («глубокая старость» для этой группы) сопровождались
оружием (у более старших «стариков» оно во многих случаях отсутствовало). Типовым набором воо-
ружения рядовых мужчин являлись короткий меч и набор стрел из колчана (от 8 до 120 экз.) – 35 погре-
бенных, из них 22 не ограбленных), 86% которых были «молодыми» (в возрасте от 18 до 30 лет). 14 по-
гребенных мужчин (от 8 до 60 лет, чаще «старых») сопровождал только меч. Кинжалы встречены у них
лишь в трех могилах, уздечка – в четырех (Яценко С.А., 2014а, с. 300). В Новом обнаружена и уникаль-
ная для степной Евразии серия из 13 могил женщин-воительниц (в том числе замужних, с 1–2 малень-
кими детьми, 8 из них ограблено); им обычно символически клали в могилу несколько стрел, реже
кинжал, или меч с боевым ножом; их костюм и сопровождающие вещи, в отличие от «не воинствен-
ных» родственниц, были весьма скромны (Яценко С.А., 2015б, с. 53).

93
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Приведем примеры такого типа из обычных, малых некрополей, вначале относящихся


к среднесарматской культуре. В среднесарматское время в основном существовал могильник Бара-
новка-I на р. Иловля (Сергацков И.В., 2000), когда там хоронили женщин, реже – двух супругов.
У женщин здесь только пара скромных золотых подвесок, зеркало и простое ожерелье, иногда кос-
тюм обшивали золотыми бляшками. В комплект мужчин из курганов №4 и 10 входили меч с золо-
тыми накладками и комплект стрел.
В упомянутом некрополе Высочино–Новоалександровка в среднесарматское время вероят-
ному военному лидеру, видимо, принадлежала основательно разграбленная могила супругов (?)
(курган №13, погребение 1). Здесь фрагментарно сохранилась часть вооружения: копье, кинжал
и набор стрел.
В верховьях Дона в основном раскопан позднесарматский могильник Ново-Никольский
II–III вв. (исследовано 55 курганов из более чем 70, расположенных пятью компактными цепочка-
ми и практически не грабившихся в древности) (Медведев А.П., 1990, с. 103–121). Из мужчин (со-
ставлявших большинство) половина была лишена оружия. Здесь рядовые мужчины имели очень
скромный набор вещей, а состав помещенного оружия был весьма неустойчив1. Могилы двух
военных лидеров здесь также отличались именно комплектом оружия, состоявшим из трех разных
типов (курган №29 – меч, кинжал и копье; курган №53 – кинжал, копье и набор стрел).
На р. Сал интересен позднесарматский могильник Кировский-I/III (Ильюков Л.С., 2000,
рис. 6–7 и 19). Кроме наличия многочисленных жертвенных ям, в нем были похоронены старые
для той эпохи трое мужчин и три женщины (35–50 лет), по одному умершему каждого пола уцеле-
ло от грабителей. В таком могильнике похоронили лиц, отличавшихся, на первый взгляд, лишь
почтенным возрастом. У каждого мужчины были оружие и символическая конская упряжь; при
этом в каждой из лучше сохранившихся могил имелись изображения двух-трех типов клановых
знаков-тамг, они были и на конской упряжи; видимо, здесь весьма значима была узда с тамгами.
В кургане №1 группы I на упряжи с золотой плакировкой были три разных тамги (часть ее, воз-
можно вместе с лошадью, была даром умершему от представителей других кланов). Если у двух
мужчин документировано по одному образцу клинкового оружия, то в кургане №1 группы III, не-
смотря на ограбление, был, вероятно, полный комплект вооружения (кинжал, два коротких копья,
два метательных ножа и набор стрел).
Немалый интерес представляет также серия из шести воинских изваяний I–II вв. в могильнике
Заветное у городища Алма-Кермен в юго-западном Крыму, в котором сочетаются позднескифские
и сарматские элементы, а также контекст их находок. Важно изваяние №5, представляющее сидяще-
го воина в шлеме и с луком, с татуировкой на щеках и т.п. (Яценко С.А., 2014в, с. 46-47; рис. 4.-8).
Погребения лидеров патронимий/кланов иногда можно спутать с могилами заслуженных
воинов (жертв конкретной военной акции и т.п.). Именно такое объяснение кажется наиболее под-
ходящим для первоначальной группы умерших мужчин, похороненных поодиночке в четырех со-
седних курганах бронзового века (№38, 43, 56 и 62) в рядовом среднесарматском некрополе Усть-
Каменка на правобережье Днепра (Костенко В.И., 1993, с. 11). Все могилы – квадратные, с диаго-
нальным положением умершего, обязательно содержавшие меч, копье или их сочетание, иногда
с колчаном и уздой; они никогда не подвергались грабежу2.
Перейдем к характеристике группы 4 – дружинников. Выделение серий дружинных погребе-
ний для ранних кочевников и сегодня остается серьезной и трудноразрешимой проблемой (Васю-
тин С.А., Дашковский П.К., 2009, с. 191, 212). К сожалению, письменные сообщения о возможных

1
Чаще всего это один предмет, символизировавший «вооруженность» (кинжал, копье, реже –
меч, от которого иногда клали лишь фрагмент), в четырех случаях – кинжал и копье и т.п., а также сим-
волические удила.
2
Вскоре вокруг них возник могильник из еще 59 курганов с могилами трех разных форм, где гра-
бители (судя по нетронутым комплексам и уцелевшим фрагментам), видимо, старались изъять у лучше
экипированных умерших воинов меч, оставляя лишь несколько стрел (в нескольких случаях символи-
чески – единственную).

94
Глава VI. ГРУППЫ ЭЛИТЫ У САРМАТОВ

дружинах сарматов Полиена (VIII.55–56), Констанция (Vita Germani, 28) и Фавстоса Бузанда (III.6)
(Фавтос Бузанд, 1953, с. 15–16) слишком кратки и невнятны (Нефедкин А.К., 2011, с. 74, 83; Яцен-
ко С.А., 2014б, с. 25). Изучение дружинных групп строится нами лишь на материалах достаточно
полно раскопанных могильников (Яценко С.А., Вдовченков Е.В., 2015). С высокой достоверностью
с дружинниками можно связать такие некрополи, где все погребенные мужчины сопровождались
оружием. Из сотен могильников сарматских племен на огромной территории их проживания от
Казахстана до Венгрии пока известны всего три подобных пункта (в древности их, конечно, могло
быть больше), которые различаются размерами, богатством погребенных, а также наличием совре-
менных им ограблений. Это Чертовицкий-I в верховьях Дона (I – начало II в. н.э.); цепочка некро-
полей «Золотого кладбища» длиной более 40 км на правобережье Средней Кубани (середина I –
конец II в. н.э.); своеобразный маленький и стандартизованный некрополь из линии могил в Новых
Бедражах у р. Прут (Молдова, рубеж II–III вв. н.э.) (Курчатов С.I., Симоненко О.В., Чирков А.Ю.,
1995), который есть все основания считать мемориалом жертв некой военной акции, при этом –
только лиц старшего возраста (Яценко С.А., 2014б). По разным причинам (в первом случае – из-за
особенностей погребальных сооружений и почв, во втором – из-за почти поголовного ограбления
современниками) у нас в первом случае нет, а во втором почти нет антропологических определе-
ний пола и возраста умерших. Однако на практике серьезных проблем с этим из-за четкой диффе-
ренциации сопровождающих вещей по полу не возникает (Медведев А.П., 2008, с. 95; Гущи-
на И.И., Засецкая И.П., 1994, с. 8).
Названные некрополи имеют ряд важных особенностей. Прежде всего, они размещены на
границе кочевой Степи с зоной оседлых зависимых племен, всего в 300–500 м от городищ местных
земледельцев, что обеспечивало их «кормление». Курганы в них расположены малыми группами
(по принципу семейного родства или дружеских связей?). В Чертовицком с высокой плотностью
размещения курганов всего, вероятно, было похоронено около 30 мужчин-воинов. Примерно поло-
вина умерших здесь, по сопроводительным вещам, были женщинами (женами). Для этих некропо-
лей также характерна высокая стандартизация форм могильных сооружений и важных деталей по-
гребального обряда. При этом на «Золотом кладбище» форма самих курганов и могил-катакомб
весьма специфична. В Чертовицком это были насыпи высотой всего 0,2–0,4 м.
В этих некрополях явно отсутствовал обязательный набор предметов вооружения (что было
во многом игрой случая: даров, военной добычи и разной степени боевых заслуг). Понятно, что
вооружение предполагаемых дружинников находилось в прямой зависимости от такового у потен-
циального противника. В сравнительно бедных ресурсами и населением верховьях Дона оседлые
поселения этого времени чаще всего не укреплены (вероятно, потому, что туземцам это не дозво-
лялось). Здесь дружинникам объединения сарматов-гиппофагов достаточно было меча (обычно
короткого) и лука со стрелами (в бою явно предусматривалось вначале осыпание врага стрелами,
а затем возможная схватка врукопашную). А похороненные в некрополях «Золотого кладбища» вои-
ны объединения сираков не только противостояли находившимся к югу от Кубани прекрасно воору-
женным кольчугами до пят, каркасными шлемами и т.п. племенам меотов (Сазонов А.А., 1992; Са-
зонов А.А., Спасовский Ю.Н., Сахтарьек З.Н., Тов А.А., 1995) и пограничным пунктам Боспорского
царства, но и (судя по характеру ряда помещенных в могилы вероятных военных трофеев римского
и ближневосточного происхождения) участвовали в дальних, многомесячных походах. На Кубани
мы видим, прежде всего, тяжелую кавалерию катафрактариев в доспехе (комбинированном или
кольчуге), вооруженную по базовой модели копьем (в половине документированных случаев специ-
альным – контосом, очень длинным и с массивным наконечником – для пробивания доспехов),
длинным мечом и кинжалом, а также луком и стрелами для дальнего боя1. В могилу с ними подчас

1
Вероятно, именно сиракские катафрактарии детально изображены на росписи «склепа Ашика» в
Керчи 3-й четверти I в. н.э. (Ростовцев М.И., 1913, табл. LXXXVIII, 2). Много позже воинская экипи-
ровка аланов, видимо, произвела большое впечатление на императора Грациана (375–384 гг.), который
за огромную сумму золотом пригласил их на службу гвардейцами (Aur. Victor. Epitome Caesar. XLVII).

95
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

клали лошадь с набором упряжи. Замечу, что полная экипировка тяжеловооруженного всадника-ката-
фрактария не помещалась в могилы высшей знати, она известна в менее роскошных комплексах1.
Материальное богатство дружинников зависело, видимо, как от ресурсов «кормивших» сосе-
дей-земледельцев, так и от возможности получения военной добычи и выкупа пленных. Здесь яв-
ное преимущество имели кубанские воины (в могилах которых найдено много дорогой римской
металлической посуды, причудливых амулетов; они и их жены декорировали одежду рядами золо-
тых бляшек и т.п., хотя массивные золотые вещи, обычные для аристократии, здесь отсутствуют).
Ограбления этих могильников современниками напрямую от их богатства не зависели, а определя-
лись взаимоотношениями с зависимым населением. Так, в Чертовицком практически нет синхрон-
ных ограблений, а в весьма бедных Новых Бедражах ограблены современниками два центральных
погребения в ряду. Напротив, на все могильники обширного «Золотого кладбища» не нарушенным
остался единственный курган №18 у Тифлисской с бедным женским захоронением.
В каждом из предполагаемых дружинных некрополей находились, видимо, и несколько мо-
гил предводителей таких отрядов. В Чертовицком они отличались наличием длинного всадниче-
ского меча (курганы №4 и 6), а их могилы размещались вплотную друг к другу в центре основного
подквадратного скопления курганов (Медведев А.П., 1990, рис. 7). Единственный предполагаемый
предводитель в Новых Бедражах (похороненный на краю ряда могил) отличался длинным всадни-
ческим мечом и дополнительными костюмными аксессуарами. В группах «Золотого кладбища»
атрибуты предполагаемых лидеров, судя по сохранившимся от разграбления вещам, сводились
к плакированному золотом чешуйчатому доспеху – Тифлисская, курган №3; к металлическому
шлему, набору из нескольких копий – Казанская, курган №17; конскому доспеху – Тифлисская,
курган №15 (и, видимо, породистому коню); поясу с золотыми бляхами (в полихромном «зверином
стиле»). Кроме обычного оружия, предводители иногда использовали магическое, сделанное из
«ископаемых» топоров-молотов бронзового века (так, в кургане №1 у станицы Ярославской он был
насажен на очень длинный железный стержень и был своего рода штандартом (Яценко С.А., 2008б,
с. 121)). Важным фактором здесь была и высота кургана: она колебалась от объектов высотой 0,3–
0,4 м для рядовых дружинников до курганов предводителей высотой 3,2–4,5 м (Усть-Лабинская,
курганы №29, 30, 32; Казанская, курган №17; Тбилисская, курган №1).
Для понимания общественного положения дружинников и особенностей их расквартирова-
ния важны наличие и статус в их некрополях могил женщин и детей. В Чертовицком женских по-
гребений было примерно столько же, сколько мужских, т.е. воинов сопровождали находившиеся
неподалеку могилы жен (эти могилы размещались на периферии основного скопления курганов).
На «Золотом кладбище» женских могил заметно меньше, чем мужских, причем первые подчас яв-
но находились рядом, когда, вероятно, хоронили 2–3 женщин, связанных с несколькими мужчина-
ми – родственниками или побратимами (курганы №8 и 9 у Тбилисской; курганы №4 и 6, 13 и 15,
а также №43–45 у Казанской; курганы №1, 2 и 4 у Тифлисской). Поскольку обряд погребений
у всех женщин – сарматского типа, а не тот, что был типичен для оседлых зависимых соседей,
дружинники брали своих жен из своего или родственных этносов. В пользу того, что эти женщины
не были неполноправными наложницами, захваченными в плен, говорит наличие в их могилах
достаточно редких статусных аксессуаров костюма, прежде всего шейных гривен (из бронзы в
Чертовицком, из золота – на Кубани). Но для большинства женщин этого слоя отчасти характерен
не слишком престижный «бронзовый статус» важнейших аксессуаров (гривна в кургане №2 Черто-
вицкого; диадема с Мировым деревом из кургана №46 в Усть-Лабинской с золотой плакировкой;
скипетр из кургана №20 в Тифлисской).

1
А.В. Симоненко (2011, с. 34) готов распространить особенность западного, конкретного племе-
ни роксолан в определенный период его весьма долгой истории, у которого, по Тациту (Hist. I. 79.3),
«князья и все наиболее знатные имели это прикрытие» (катафракту) на все сарматские этносы разных
периодов. Однако фактических оснований для этого нет. Справедливо замечание, что «в кочевых вой-
сках социальная грань между тяжеловооруженными и легковооруженными воинами-всадниками от-
нюдь не была постоянной и больше зависела от превратностей индивидуальных судеб и боевых качеств
самих воинов, чем от наследственной социальной стратификации» (Хазанов А.М., 2007, с. 12).

96
Глава VI. ГРУППЫ ЭЛИТЫ У САРМАТОВ

Главным же показателем их статуса можно считать наличие таких небольших золотых аксес-
суаров костюма, как детали ожерелий и серьги (курганы №4, 13 и 43 в Казанской, №42 в Усть-
Лабинской), тонкие гривны (Устья-Лабинская, курганы №32 и 43; Тифлисская-Казанская, курган
№49) и золотые флакончики (Усть-Лабинская, курган №42). Как мужчинам, во входную яму клали
целую лошадь (Тбилисская, курган №9) (Ждановский А.М., 1984, с. 85). На общем фоне в Прикуба-
нье выделялось женское погребение из кургана №20 в Тифлисской, имевшая два особых скипетра,
богатое «амулетное» ожерелье, серию подобранных изделий с антропоморфными изображениями;
набор вещей этой женщины можно (несмотря на расхищение большинства из них) отчасти сопоста-
вить (с поправкой на дешевизну их материала) со списком атрибутов жен из сарматского княжеского
сословия ardar/aldar (Яценко С.А., 2007). Две женщины из Чертовицкого с более высоким статусом
(курганы №3/42, 5/40) отличались наличием одного недорогого золотого аксессуара костюма (серьги
или височные кольца), а их могилы находились на северном краю основного скопления.
Итак, речь идет о наличии в зоне размещения дружин полноценных семей. В обоих стацио-
нарных некрополях находилось место для погребений не только жен, но и детей (немногих значи-
мых из них). В Чертовицком-I это курганы №22, 25 и 31, находившиеся по краям могильника (дет-
ский возраст умерших определяет длина ям в них – всего 1,3–1,4 м). На «Золотом кладбище» детей
хоронили «вслед» рядом с недавно ограбленными могилами взрослых или даже внутри них
(в Усть-Лабинской это были самые высокие курганы №29, 30 и 32 высотой от 4,3 м; в каждом ре-
бенку положили по четыре сосуда из глины или металла).
Важно, что все три известных ныне погребальных комплекса дружинников датируются вре-
менем от середины I в. н.э. и, видимо, до рубежа II–III вв. н.э. (достоверных артефактов, бытовав-
ших с III в. н.э., в них нет). Это совпадает со временем максимального военного присутствия Рима
на краю европейской Степи. Периодическое противостояние с военной машиной римлян и их со-
юзников, видимо, во многом способствовало формированию у кочевников дружин, при всех про-
блемах организации, экипировки и прокормления последних. Вместе с тем характерно, что некро-
полей с наличием оружия у всех мужчин нет ни в скифское время (VII–IV вв. до н.э.)1, ни в ранне-
сарматское (т.е. до второй половины I в. до н.э.). Вряд ли на носителей среднесарматской и началь-
ной позднесарматских культур повлиял в этом опыт «кочевых империй» запада Центральной Азии
откуда мигрировали в Европу их предки: в них свидетельств наличия дружин пока не выявлено.
В целом сегодня нет никаких данных в пользу принадлежности рядовых сарматских дру-
жинников к наследственной аристократии (ср. о содержании аристократией дружин с дорогостоя-
щей экипировкой: Хазанов А.М., 1971, с. 81). Их участники образовывали особую социальную
прослойку, но не замкнутую: иначе пополнение этих небольших дружин представляло бы серьез-
ную проблему (ср.: Вдовченков Е.В., 2012a, с. 75–76)2.
Кроме этого, высока вероятность наличия небольшой военной дружины из сармато-аланов
в Танаисе 2-й половины II – 1-й половины III вв. н.э. (Вдовченков Е.В., 2012б; Яценко С.А., 2014б,
с. 27–28; ср. Завойкина Н.В., 2004), исходя из серии специфических свидетельств городской эпи-
графики. Вероятно, к 188 г. н.э. в городе оформилась особая организация местной общественной
жизни, ранее достоверно не известная. Она во многом связана с нарастающем в каждом поколении
включении в состав граждан (всего около 300 человек) лиц сармато-аланского происхождения, но-

1
Известны предположения о наличии дружин у ранних скифов Лесостепи начиная с середины
VII в. до н.э. (см., например: Бессонова С.С., 1998, с. 57), однако критерии выделения связанных с ними
могильников при этом остаются неясными.
2
По предположению А.О. Наглера (Наглер А.О., Чипирова Л.А., 1985), «аланы» – это группы
профессиональных дружинников у разных племен, которые при этом были в каждой местности именно
заведомо интернациональными по составу. Однако такая трактовка этого этнонима как сословного тер-
мина пока ничем реально не подтверждается: аланы везде фигурируют в источниках как конкретный
этнос, имеющий в каждом отдельном случае вполне ясно очерченную территорию и называемый без
всяких комментариев среди прочих кочевых племен. Аргументация последующих сторонников этой
«эффектной» версии за 30 лет ее существования так и осталась сугубо тезисной.

97
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

сивших соответствующие имена, в среднем в каждом поколении – около 40% (Шелов Д.Б., 1972,
с. 244–277). Это были имена-прозвища (с греческой транскрипцией и окончаниями), даваемые уже
взрослым людям и имеющие прямые аналогии в поздней алано-осетинской традиции (Яценко С.А.,
1998, с. 54). Совокупность местных граждан основывалась на существовании двух общин – эллинов
и «танаитов». Кроме гражданских лидеров общин, «танаиты» имели своего особого военного пред-
водителя-«лохага», что не документировано для эллинов; в нем можно видеть начальника дружины
численностью до 150 человек (весьма солидной для небольшого городка). Речь идет фактически
о двух переселениях сарматских дружинников в город. В списках более ранних поселенцев
В.И. Абаев отметил группу имен-прозвищ, связанных с предполагаемой дружиной: Состоящий в том
же (боевом) отряде, Получающий первую награду и т.п. (Абаев В.И., 1979, с. 289, 298; Яценко С.А.,
1998, с. 54–55). Позже, в начале III в., в городе оказалось еще около 60 граждан, носивших сармат-
ские имена нового типа, совершенно уникальные для Северного Причерноморья и явно связанные
с окрестными «поздними сарматами». Среди них не только те, что связаны с тотемными животными
(особенно кабаном), но также «героические», вроде Попирающий стрелой, Имеющий силу 10 мужей,
Чья речь полна отваги и т.п. (Абаев В.И., 1979, с. 278, 287, 309). Видимо, до катаклизма около 253 г.
жизнь военных поселенцев в Танаисе была относительно безопасна: судя по данным антропологии,
на характерных черепах с искусственной деформацией из некрополя отсутствуют следы травм,
а плодовитость этой группы была вдвое выше, чем у остальных горожан (Батиева ЕФ., 2007, с. 99).
К востоку и северо-востоку от городища Танаис до активной распашки существовал огром-
ный курганный могильник, в погребениях которого явно господствовала сарматская обрядность.
Здесь компактно располагались несколько сотен курганов высотой от 0,2 до 4 м. Археологический
анализ следов дружины здесь невозможен из-за почти повального ограбления мужских воинских
погребений и нынешней активной хозяйственной деятельности. Мы имеем дело именно с единич-
ными и крайне фрагментированными погребениями. Так, в парном богатом погребении 1 кургана
№12 (1968 г.) мужчина сопровождался, среди прочего, длинным всадническим мечом, седлом
с золотыми аппликациями, уздечкой и нагайкой (Толочко И.В., 2004, с. 193–194).
Другим перспективным пунктом поисков археологических следов дружин в наиболее «вар-
варизованных» центрах Боспора мог бы считаться городок Илурат, особенно его Нижний некро-
поль, частично изученный в 1988 г. Здесь, несмотря на ограбления, оружие (в основном – фрагмен-
ты клинков) найдено в каждой пятой мужской могиле (Горончаровский В.А., 1998, с. 85–88).
Одним из ярких проявлений межрегиональной активности сарматской аристократии стало ис-
пользование их родовых знаков-тамг (gakk), заменявших подпись участников различных акций
в различных святилищах Северного Причерноморья (в том числе находящихся в греческих городах).
Выделяются всего семь кланов, которые в I–III вв. н.э. проявляли наибольшую активность, большинст-
во из них проживали в низовьях Дона в среднесарматское время (Яценко С.А., 2001б, с. 86–87, рис. 19).
Важной стороной жизни групп сарматской элиты являлись периодическое использование
подчиненных им воинских формирований боспорскими правителями с начала I в. н.э., браки бос-
порской и сарматской знати и частичное оседание последней в городах. Самый ранний погребаль-
ный комплекс в Пантикапее, соотносимый с аристократической семьей сарматского происхожде-
ния – знаменитый склеп Анфестерия, в котором, видимо, изображена сцена из сармато-аланского
мифа (Яценко С.А., 1995) (на стене соседнего синхронного склепа его вероятного брата Алкима –
его предполагаемого брата – гравирована сарматская тамга). Он датируется В.А. Горончаровским
первой третью I в. н.э. Активная же «сарматизация» Боспора происходит во второй половине II в.
н.э., начиная с правления Тиберия Евпатора, со 154 г. н.э. В 150–200 гг. в Пантикапее известна се-
рия склеповых могил всадников с конем, основным оружием которых были длинные мечи и кин-
жалы. Редкие комплексы сарматской аристократии известны в разных городах Боспора в трудное
время 260–300 гг. Последняя группа могил сарматской знати на Боспоре датируется первой поло-
виной IV в. В ней парадные мечи и кинжалы с полихромным навершием иногда сочетались, по
сарматской традиции, с двумя комплектами узды (Шаров О.В., 2009, с. 7–9, 19–20).

98
Глава VII. РЕЛИГИОЗНЫЙ АСПЕКТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ И ВЛИЯНИЕ БУДДИЗМА...

Глава VII
РЕЛИГИОЗНЫЙ АСПЕКТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ
И ВЛИЯНИЕ БУДДИЗМА НА ПРОЦЕСС ЛЕГИТИМАЦИИ ВЛАСТИ У НОМАДОВ
ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ В ХУННУСКО-СЯНЬБИЙСКО-ЖУЖАНСКИЙ ПЕРИОД1

В контексте изучения структуры власти и политической системы кочевых обществ выделение


особого типа политической культуры, характеризующей особенности ментального и идеологическо-
го развития номадов, в настоящее время является актуальной и весьма неполно исследованной про-
блемой. Имеющиеся работы в данной области во многом обозначили основные аспекты в изучении
данного вопроса (см. обзор: Васютин С.А., 2004; Дашковский П.К., 2008а; Жумаганбетов, 2006а–б),
однако рассмотрение политической культуры в ее функциональном аспекте, а также выделение эт-
нических и религиозных особенностей данного феномена в настоящее время не предпринималось.
Прежде чем характеризовать политическую культуру кочевых народов Центральной Азии
в скифо-сакский и хуно-сяньбийско-жужаньский периоды, необходимо коснуться вопроса терми-
нологии. Политическая культура – это исторически сложившиеся, относительно устойчивые во-
площающие опыт предшествующих поколений людей политические представления, убеждения и
установки, а также модели и нормы политического поведения, проявляющиеся в действиях субъек-
тов политических отношений данного общества и обеспечивающие воспроизводство политической
жизни социума на основе преемственности (Мельник В.А., 2004, с. 320).
Впервые данный термин был введен в научный оборот американским политологом Г. Ал-
мондом в 1956 г. В его понимании значение термина раскрывается как особый тип ориентации на
политическое действие, отражающий специфику каждой политической системы. С одной стороны,
политическая культура является особой частью общей культуры данного общества, хотя и обла-
дающей определенной автономией, с другой – она связана с конкретной политической системой,
хотя и не сводима к ней (Политическая культура, 1993, с. 264).
Г. Алмонд и С. Верба предложили также классификацию политической культуры, которая
в настоящее время является наиболее распространенной. В ее основании лежит трехчастное деле-
ние, основанное на особенностях тех или иных стран и регионов. Так, западными учеными было
выделено три «чистых» типа культур: 1) патриархальный, характеризующийся отсутствием инте-
реса граждан к политике; 2) подданнический, отличающийся сильной ориентацией на политиче-
ские институты и невысоким уровнем политического участия; 3) активистский, характеризующий-
ся заинтересованностью граждан в политическом участии и проявлением ими политической актив-
ности (Культура политическая, 2000, с. 128). По мнению авторов, наиболее оптимальной культу-
рой будет гражданская культура, синтезирующая подданнические установки и высокий уровень
политического участия. В каждой стране гражданская культура обладает своими специфическими
чертами, дополняющими и конкретизирующими «идеальный тип».
Важной характеристикой политической культуры конкретного общества является степень
ее гомогенности и неоднородности. Среди причин, вызывающих неоднородность политической
культуры, можно назвать объективную социальную поляризацию социума и неоднородность поли-
тических структур, которые в свою очередь порождают широкий разброс потребностей и интере-
сов групп и личностей, которые, в свою очередь, по-разному формируют элементы их политиче-
ской культуры.
Различия в ряде основных параметров политической культуры разных социальных групп
в единой национальной и государственной общности делают оправданной постановку вопроса
о возможности существования в ней своеобразных субкультур. В одних случаях отличия этих ча-

1
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ (проект №13-31-01204 «Формирование
и функционирование элиты в социальной структуре кочевников Саяно-Алтая в эпоху поздней древности
и раннего средневековья»).

99
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

стных культур от общей политической культуры этносоциальной общности не носят принципи-


ального характера и интегрированы в нее на положении субкультур. В других – настолько отлича-
ются от общей политической культуры, что могут рассматриваться в качестве самостоятельных
контркультур. Это означает, что в каждом обществе могут существовать одновременно несколько
политических культур: господствующая, или общая, субкультуры и контркультуры (Политическая
культура, 1993, с. 265). При этом данная дифференциация может быть основана на социально-
классовых, национальных, религиозных и других различиях между общественными группами
и отдельными людьми.
Политическая культура не остается застывшей, а развивается вместе с ее носителями – со-
циальными общностями. Политический опыт при передаче от поколения к поколению подверга-
ется внешним воздействиям, которые либо укрепляют основы сложившейся политической куль-
туры, либо видоизменяют ее. К таким воздействиям относятся, во-первых, динамика отношений
в сфере политического воспроизводства, которая приводит к перестройке общественной структуры
и, следовательно, потребностей и интересов соответствующих социальных групп; во-вторых, при-
обретение нового исторического опыта, который может совпадать с предыдущим, дополняет его
новыми представлениями или противоречит ему.
Политический опыт передается последующему поколению не в чистом, а в переосмыслен-
ном виде. Эта трансформация первичного опыта происходит через систему закрепляющих его
идеологических представлений, норм и ценностей, а также за счет субъективных особенностей но-
сителей культуры. Поскольку господствующая идеологическая система поддерживается стоящими
у власти социальными группами – элитой, воздействие идеологии часто способствует укреплению
тех элементов культуры, которые обладают стабилизирующим эффектом, т.е. работают на сохра-
нение официальной политической культуры (Политическая культура, 1993, с. 265).
Важным средством консервации устоявшихся элементов политической культуры являются
традиции. Условно межрегенерационную передачу политической культуры можно представить
как процесс закрепления в сознании граждан определенной системы их ориентаций на соответ-
ствующие нормы и образцы политического поведения, в рамках которой существует более ус-
тойчивое ядро, обеспечивающее преемственность политической культуры и менее устойчивые,
изменяющиеся ориентации. Необходимым условием существенных преобразований политиче-
ской культуры является накопление в обществе мощных изменений, воздействие которых на соз-
нание людей способно преодолеть их сопротивление внедрению новых образцов и норм политиче-
ского поведения.
Политическая культура является важной составляющей духовной жизни общества, находит
выражение в политическом сознании, в том числе в его идеологических формах. Однако многие
из ориентаций, составляющих политическую культуру, имплицитно заложены в людях и часто про-
являются у них непроизвольно, без предварительной рефлексии. Сохраняемые в подсознании, эти
чувства определяют поведение граждан и смысл политической деятельности, содействуют формиро-
ванию более глубоких представлений о политическом процессе, что является необходимым факто-
ром для эволюции форм политической культуры. Таким образом, политическое сознание является
лишь одной из форм реализации политической культуры, наряду с неосознанными реакциями, ориен-
тировочного порядка и импульсивными поведенческими актами (Политическая культура, 1993, с. 265).
Следует отметить, что политическая культура выполняет определенные функции по обеспе-
чению жизнедеятельности социума, к числу которых можно отнести интеграционную, коммуника-
тивную, регулятивную функции, а также функцию политической социализации личности (Мель-
ник В.А., 2004, с. 322). Интеграционная функция политической культуры проявляется за счет об-
щих для всех субъектов политики стереотипов мышления и образцов политического поведения,
обеспечивается интеграция различных социальных групп, слоев и общностей в единое целое, под-
держивается устойчивость общества и его динамическое развитие. Коммуникативная функция вы-
ражается посредством таких составляющих, как политический язык, символы, нормы, ценности,

100
Глава VII. РЕЛИГИОЗНЫЙ АСПЕКТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ И ВЛИЯНИЕ БУДДИЗМА...

образцы смыслового восприятия политических явлений и стереотипов поведения, обеспечивается


взаимопонимание различных субъектов политических отношений, их разностороннее взаимодей-
ствие в рамках государства и других политических институтов (Культура политическая, 2000,
с. 128). Регулятивная функция политической культуры состоит в том, что благодаря устойчивым
формам политического мышления и общепринятым нормам политического поведения обеспечива-
ется определенный порядок в действиях различных субъектов политических отношений, структу-
рируются их ценностные ориентации, устанавливаются рамки приемлемого и неприемлемого
в сфере политики. Функция политической социализации находит свое выражение в том, что поли-
тическая культура как социальный феномен представляет собой одновременно и механизм переда-
чи индивидам знаний и умений, необходимых для участия в политике в соответствии с принятыми
в обществе нормами. Посредством данной функции обеспечивается ретрансляция политического
опыта от поколения к поколению (Мельник В.А., 2004, с. 323).
Из приведенного материала видно, что политическая культура как феномен общественной
жизни включает в себя фундаментальные основы реализации всего политического процесса, со-
храняя, дополняя и передавая имеющийся опыт, обеспечивая тем самым культурную преемствен-
ность. Вместе с тем политическая культура содержит в себе не только поведенческие мотивации
субъекта в сфере политики, но, проникая в ментальные слои общественного сознания, оказывает
влияние на многие аспекты жизнедеятельности человека, такие как религиозный, идеологический,
ценностно-нормативный и др., обеспечивая тем самым стабильное развитие как отдельной лично-
сти, так и всей социальной системы в целом. Вследствие этого вопросы формирования, искусст-
венного изменения и управления политической культурой конкретного общества в тот или иной
период его истории являются весьма важными в понимании и оценке особенностей его развития.
Политическая культура кочевых обществ, как правило, не рассматривается в политологиче-
ских исследованиях как одна из самостоятельных форм данного феномена, хотя имеются все пред-
посылки для выделения особой формы кочевой политической культуры, в рамках которой имелась
бы возможность дифференцировать имеющиеся политические системы номадов. В классификации
Г. Алмонда, политическая культура кочевников располагается на уровне патриархальных отноше-
ний, однако определять основанием деления степень политической активности субъектов для ана-
лиза кочевого общества в принципе малоэффективно. Следует учитывать тот факт, что социум но-
мадов развивается по иным как внутренним, так и внешним закономерностям, вследствие чего не-
возможно применять для его анализа данные политологии посредством прямой редукции, из-за
чего возникает необходимость адаптировать их к кочевой среде.
Имеющиеся данные письменных и археологических источников позволяют с определенной
долей вероятности реконструировать политическую культуру кочевых народов Центральной Азии
в хунно-сяньбийское и тюркское время, а также обозначить религиозный ее аспект. Следует отме-
тить, что религиозный фактор играл первостепенную роль в организации общественной жизни но-
мадов, являясь не только способом адаптации к окружающему миру, что отражается в его мировоз-
зренческой функции, но также важным элементом легитимации как существующих общественных
отношений, так и действий элиты, которая в свою очередь является первичным звеном воспроиз-
ведения политической культуры.
Религиозный аспект политической культуры в обществе номадов во многих его формах, как
в свернутом, ментальном, так и открытом способе функционирования, являлся наиболее ярким
способом выражения нормативных, поведенческих и ценностных категорий, обеспечивающих
нормальное функционирование нестабильного по своей природе кочевого общества, статус кото-
рых приравнивался к священному вследствие своей непосредственной апелляции к божеству, что
в свою очередь определяло его беспрекословный авторитет. Исходя из данного определения воз-
можно обрисовать информационное поле реконструкции, основным компонентом которого будут
являться традиционные верования кочевников, в структуре которых содержатся основополагаю-
щие элементы их политической культуры.

101
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Первый опыт создания обширной кочевой империи на территории Центральной Азии при-
надлежит хунну, этнические ядро которых смогло в короткий срок включить в границы конфеде-
рации многие племена номадов данного региона (Крадин Н.Н., 2001). Сам факт создания полити-
ческой организации подобного масштаба свидетельствует о наличии в структуре социально-
культурного пространства соответствующих нормативных, ценностных и идеологических устано-
вок, которые в целом можно обозначить политической культурой.
На материале письменных и археологических источников представляется возможным рекон-
струировать некоторые элементы политической культуры хунну, а также рассмотреть ее религиоз-
ный аспект. Так, в структуре данного феномена выделить следующие составляющие: 1) идеологи-
ческие, 2) ценностные, 3) репродуктивные, 4) мировоззренческие установки, в каждой из которых
можно обнаружить определенные пласты религиозных представлений.
Идеологическая установка раскрывается в широком спектре культурных явлений, среди ко-
торых можно обозначить традицию сооружения элитных памятников хунну, являющихся средст-
вом материального воплощения сакрального статуса хуннуских шаньюев (Миняев С.С., 2009; По-
лосьмак Н.В. и др., 2008а; Руденко С.И., 1958; и др.). Мегалитические объекты «царской» погре-
бальной обрядности выражают в себе не просто престиж власти, но твердое убеждение в ее ирра-
циональной природе, являющееся важным элементом идеологии в обществе кочевников.
В милитаризованном обществе кочевников огромную роль в функционировании политиче-
ской системы играла воинская идеология, элементы которой возможно фиксировать у хунну.
К ним в первую очередь относится упоминание о подготовке Маодунем собственной военной дру-
жины, воины которой обладают четкой идеологической установкой на безоговорочное выполнение
приказов правителя, что отражено в словах шаньюя: «Каждый, кто не станет немедленно стрелять
в направлении полета свистящей стрелы, будет обезглавлен» (Сыма Цянь, 2002, с. 327).
Ценностные и нормативные характеристики политической культуры хунну проявляются,
во-первых, в системе уголовного права кочевников (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 50), которое исходит
из традиций, являвшихся абсолютным авторитетом, а во-вторых, в культивируемых общественных
ценностях, в связи с чем показательным является сюжет источника, повествующий о дипломатиче-
ском общении хунну и дунху, где, вполне возможно, в аллегорической форме представлена иерар-
хия политических ценностей, главенствующее место в которой занимает мирное сосуществование
в Степи – «Разве можно живя по соседству с другим государством пожалеть [для него] одного ко-
ня?», – а также провозглашение обладания территорией как наивысшей ценностью – «Земля – это
основа государства, разве можно отдавать ее?» (Сыма Цянь, 2002, с. 328).
Репродуктивные элементы политической культуры хунну направлены на формирование осо-
бой системы рекрутирования элиты, а также способов сохранения и передачи имеющихся тради-
ций. В религиозном аспекте данная проблематика решается путем выделения главенствующих
кланов в этнической среде сюнну, происхождение которых носило иррациональный характер
(Дашковский П.К., Мейкшан И.А., 2008; Коновалов П.Б., 1993, с. 5–29). Таким образом, воспроиз-
водство политического аппарата имело границы только лишь среди данных линиджей, отсекая
доступ к власти большинству простых кочевников.
Мировоззренческий комплекс представлений в структуре политической культуры кочевников
представлен весьма широким набором характеристик. Наиболее выразительной из них является тра-
диция сакрализации правителя, выражавшаяся в том числе в титулатуре шаньюя: «Небом и Землей
рожденный, Солнцем и Луной поставленный великий шаньюй хунну» (Сыма Цянь, 2002, с. 336), ко-
торая постулирует не только божественное его происхождение, но также демонстрирует иерархию
верховных божеств в структуре мировоззрения данных кочевников (Мейкшан И.А., 2007а).
Мировоззренческие аспекты политической культуры имеют также и менее значимые элемен-
ты, как, например, представления о социальной и политической организации общества. К ним,
в частности, можно отнести упоминание источников о том, что «шаньюй утром выходит из лагеря
поклоняться восходящему солнцу, ввечеру поклоняться луне», «Он (шаньюй) сидит на левой сто-

102
Глава VII. РЕЛИГИОЗНЫЙ АСПЕКТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ И ВЛИЯНИЕ БУДДИЗМА...

роне, лицом к северу» (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 50). Данные сообщения указывают на связь про-
странственных категорий с конкретными формами политической жизни, выражающиеся в органи-
зации социального пространства.
Следует отметить, что религиозный аспект политической культуры хунну наиболее ярко
проявлялся в традициях совмещения главных политических мероприятий империи и сезонных ри-
туалов, что упоминается в источниках. «В первой луне каждого года все предводители съезжаются
на малый сбор в ставку шаньюя и приносят жертвы, в пятой луне съезжаются на большой сбор
в Лунчэне, где приносят жертвы предкам, Небу и земле, духам людей и небесным духам – гуй-
шэнь. Осенью, когда лошади откормлены, вновь съезжаются на большой сбор в Дайлане, подсчи-
тывают и сверяют количество своих людей и домашнего скота» (Сыма Цянь, 2002, с. 330), из чего
можно сделать вывод, что главные политические мероприятия хунну, в рамках которых решались
основные вопросы жизнедеятельности общества, никогда не были в отрыве от соответствующих
религиозных ритуалов.
На основе приведенного материала можно заключить следующее, что религиозный аспект
политической культуры хунну имеет ярко выраженный характер, проявляющийся, во-первых,
в системе легитимации власти и обосновании сакрального статуса правителя, а во-вторых, можно
утверждать о непосредственной взаимосвязи сезонных ритуалов кочевников с проведением собра-
ний, в рамках которых решались основные политические и организационные вопросы жизнеобес-
печения общества. При этом трудно сказать, какое именно действие в данном случае имеет при-
оритетный характер, отправление культовых действий, направленных на стабилизацию макрокос-
моса, или решение насущных политических проблем.
В период гегемонии дунхуских племен в степях Центральной Азии происходит ряд сущест-
венных изменений как в политической организации, так и в мировоззрении кочевников, что нахо-
дит свое отражение в новых формах политий, а также в распространении на данной территории
мировых религий, и в первую очередь буддизма.
В мировоззренческом аспекте можно указать на наличие в политической культуре данных
кочевников элементов сакрализации правящей династии, что нашло отражение в легенде о чудес-
ном происхождении Таньшихуая у сяньби (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 154; Материалы…, 1984, с. 75),
а также Ногая у жужаней (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 195). Другим подтверждением связи политиче-
ской и религиозной систем дунхуских племен является упоминание о наличии сакрального центра
кочевников на реке Шара-Мурэнь, где, подобно хунну, отправлялись сезонные ритуалы и реша-
лись основные политические вопросы (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 140; Материалы…, 1984, с. 70).
В данный период времени имела место быть активная религиозная политика в кочевых им-
периях Северная Вэй и Великое Ляо (Дашковский П.К., 2008б, с. 40). При этом в религии видели
не просто систему мировоззрения, но мощную политическую силу, умело управляя которой, мож-
но добиться значительных результатов. Наиболее ярким проявлением религиозного аспекта поли-
тической культуры стало время правления тобаской династии, когда император Тоба Гун, победив
Муюн-линя, «перенес столицу в Пьхин-чэн, построил дворец, основал храм предкам своего Дома,
поставил жертвенник духам Шэ и Цзи (прим.: храм предкам и жертвенник духам Шэ и Цзи суть
коренные принадлежности китайского Двора). В храме предков ежегодно пять раз приносили
жертву: в два равноденствия, в два поворота [зимний и летний] и в двенадцатой луне. …По древ-
ним обычаям Дома Вэй, т.е. сяньбийским, в первой летней луне приносили жертв Небу и в восточ-
ном храме, т.е. предкам; в последней летней луне выходили с войсками прогонять иней на хребет
Инь-шань; в первый осенний месяц приносили жертву Небу в западном предградии. Все сии обря-
ды ныне возобновил на прежних установлениях. Определил жертвенные приношения в предгра-
диях и храме предкам; установил обряды и музыку» (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 177).
Данные преобразования имели своей целью укрепление престижа традиционных верований
как государственной идеологии посредством централизации культа и создания главных святилищ
в столице, а также изменения внешней атрибутики культового действия вследствие введения более

103
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

пышного оформления культовых мест и музыкального сопровождения ритуальных действий, что


напрямую связано с политическими интересами. Вопрос распространения буддизма или даосизма
в Северной Вэй также во многом имел политические мотивы, как собственно и религиозная поли-
тика у жужаней. Насколько случайным являлось практически синхронное развитие религиозной
ситуации Тобаской империи и Жужаньского каганата, соперничавших друг с другом, в настоящее
время можно лишь предполагать, однако политический аспект в данном случае очевиден (Дробы-
шев Ю.А., 2002, с. 112–113; Сухэбатор Г., 1979, с. 66).
Таким образом, в политической культуре дунхуских племен наблюдается повышение инте-
реса к религиозной политике, а также изменение статуса религиозного аспекта, игравшего в дан-
ном случае важную роль в системе международных отношений. Следует также отметить, что в этот
период времени возникают новые типы политической организации, получившие название «полуко-
чевые империи», представленные тобаской династией Северная Вэй, а также империей киданей Ве-
ликое Ляо. При этом новые государства порождают иные формы политической культуры, которую
называют «двойной», вследствие наличия в рамках единого государства как оседлого, так и кочевого
населения, при этом функционирование их традиционных социальных и политических институтов
развивается в рамках своей, гармонично связанной с последними, политической культурой.
В вопросе изучения религиозной политики в кочевых империях поздней древности важным
аспектом является формирование соответствующей системы легитимации существующих власт-
ных отношений. Кроме традиционных способов легитимации, правители политических формиро-
ваний кочевников все чаще обращались к заимствованным механизмам идеологических принци-
пов, одним из которых являлся буддизм.
Важный аспект изучения религиозной политики в Центральной Азии связан с проблемой
знакомства кочевых народов в гунно-сарматское время с буддизмом. Исследователям хорошо из-
вестен из китайских источников хрестоматийный сюжет о том, что в 121 г. до н.э. императорскими
войсками у сюнну была захвачена статуя золотого человека, перед которой они приносили жертвы
Небу (Сыма Цянь, 2002, с. 344). На основе этого повествования некоторые исследователи, интер-
претируя данную фигуру как изображение Будды, делают предположение о том, что еще в конце
I тыс. до н.э. сюнну были знакомы с буддизмом (Жуковская Н.Л., 1994, с. 7; и др.).
Теоретически возможность знакомства с буддизмом Сючжу-ван и его окружения не исклю-
чал и Е.М. Кычанов (1997, с. 33–34), хотя отмечал, что статуя могла использоваться и для поклоне-
ния Небу. Однако Р.В. Вяткин (2002, с. 448) считает неуместной такую трактовку данного упоми-
нания, аргументируя это тем, что буддизм проникает в Китай только в I в. н.э., а описываемые Сы-
мой Цянем события относятся к более раннему периоду. Более осторожную точку зрения по этому
вопросу приводит Б.А. Литвинский, который вслед за Э. Цюрхером указывает на постепенную ин-
фильтрацию буддизма в Китай с первой половины I в. до н.э. до середины I в. н.э. (Восточный Тур-
кестан…, 1992, с. 441).
Один из наиболее древних храмовых комплексов Китая, в котором в конце II в. н.э. досто-
верно имелась богато украшенная статуя Будды, находился в г. Пэнчэн (Васильев Л.С., 2001,
с. 305). Кроме того, самой новой религии потребовалось еще два–три столетия, чтобы достаточно
закрепиться в этом регионе Азии, тем более, что первоначально последователями-мирянами буд-
дизма была военная, интеллектуальная и административная элита. Лишь начиная с IV в. н.э. стало
существенно расти количество буддийских храмов и монастырей, а само учение активно распро-
страняться среди разных слоев населения (Васильев Л.С., 2001, с. 309–312). В связи с этим антро-
поморфная статуя Будды вряд ли могла быть привезена хунну из Китая, на территории которого
миссионерская деятельность еще только начиналась.
Рассматривая этноконфессиональное взаимодействие народов Центральной Азии, необходи-
мо учитывать и тот факт, что политические и культурные связи кочевников не ограничивались од-
ним Китаем. Сюнну также имели непосредственный контакт со странами Средней Азии (Сухба-
тор Г., 1978, с. 61), которые являлись своеобразным «религиозно-историческим коридором» для

104
Глава VII. РЕЛИГИОЗНЫЙ АСПЕКТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ И ВЛИЯНИЕ БУДДИЗМА...

распространения разных религий, в том числе и буддизма (Литвинский Б.А., 1968, с. 135; 1997;
Восточный Туркестан…, 1992; Мкрытычев Т.К., 2002). По мнению Г. Сухбатора (1978, с. 61–65),
знакомство хунну с буддизмом является вполне естественным, вследствие продолжительного
взаимодействия кочевников с носителями этой религии. Полностью разделяет позицию монголь-
ского ученого А.В. Тиваненко.
Исследователь к данным Г. Сухбатора добавляет факт находки в одном разрушенном хунну-
ском погребении близ Цаган-Усуна 108 каменных бус, составляющих буддийские четки (Тива-
ненко А.В., 1994, с. 51–53). В то же время наиболее ранние буддийские комплексы Средней Азии
обнаружены в Бактрии-Тохаристане, которые датируются преимущественно не ранее I в. до н.э. –
I в. н.э. Правда, отдельные буддийские миссионеры могли проникать сюда несколько ранее –
в III–II вв. до н.э., но закрепилась религия в данном регионе только в период расцвета Кушанского
государства в I–IV вв. н.э. (Восточный Туркестан…, 1992; Мкрытычев Т.К., 2002, с. 16–18; Стави-
ский Б.Я., 1996, с. 26; и др.).
Для более основательного анализа данной проблематики следует обратить внимание на время
формирования канона скульптурного изображения Будды, а также на тенденцию распространения
буддизма в Центральной Азии. Относительно проблемы возникновения антропоморфных изображе-
ний Будды до сих пор не сформировалось единой точки зрения. В частности, одна группа востокове-
дов считает, что антропоморфные изображения Будды появились только в I в. н.э. в Индии (Гандха-
ра) (Галеркина О.И., 1963; Прокофьев О.С., 1964; Тюляев С.И., 1988). Другие исследователи отрица-
ют подобную точку зрения (Фишер Р.Е., 2001, с. 44; Гожева И.А., 2001, с. 297). Так, Р.Е. Фишер
(2001, с. 44) отмечает, что создание первых скульптурных образов Будды относится к I в. до н.э.
При этом он ссылается, хотя и не разделяя полностью, на мнение отдельных ученых, объяс-
няющих отсутствие антропоморфных изображений Будды на раннем этапе развития религии
стремлением в аллегоричных образах выражать новую религию. Аналогичную ситуацию, по мне-
нию религиоведа, можно увидеть в раннем христианстве, в котором изображение креста заменяло
Христа. Исходя из имеющихся данных, вероятно, следует обозначить время возникновения
скульптурных образов Будды не позднее I в. до н.э. – I в. н.э.
Таким образом, теоретически хунну вполне могли быть знакомы с буддизмом, который про-
никал к ним через Великий шелковый путь не из Китая, а из Средней Азии. Интерпретировать
упоминаемую китайскими источниками золотую антропоморфную статую конца II в. до н.э. как
изображение Будды пока нет весомых оснований в силу более позднего формирования и распро-
странения такого канона как в самой Индии, так и в государствах Средней Азии. Кроме того, зна-
комство с этой религией у хунну на данном этапе носило в лучшем случае поверхностный характер
и касалось только элиты кочевого общества. Вероятно, прояснить степень влияния буддизма на
религию хунну будет возможно только в случае находок предметов буддийского культа непосред-
ственно на памятниках хунну.
Сведений о знакомстве с буддизмом сяньбийцев и жужаней, как и хунну, крайне мало, хотя
они и отличаются в некоторой степени большей определенностью. Тобаская династия Северная Вэй
отличалась религиозным разнообразием. В различные периоды государственной религией призна-
вался как буддизм, так и имевший широкий круг последователей в среде кочевой элиты даосизм. Ос-
нователь тобаской династии Тоба Гуй официально принял буддизм, положив начало его активной
адаптации в кочевой среде. Ю.А. Дробышев (2002, с. 110–111) обозначает три периода в истории
распространения новой религии в среде тобасцев: 1) 316–439 гг.; 2) 440–494 гг.; 3) 495–534 гг.
Несмотря на широкое распространение буддизма среди тобасцев, император Тоба Тао от-
крыто благоволил даосизму, что явилось причиной его быстрого распространения, в связи с чем
буддизм потерял политическую силу. Провозгласив девиз «Великого равенства», Тоба Тао принял
принцип «двух правлений» – духовного и светского, где прерогатива духовного лидера принадле-
жала даосскому монаху (Головачёв В.Ц., 1990, с. 28–29; Дробышев Ю.А., 2002, с. 112). По мнению
Г. Сухбатора (1978, с. 65–68), имеются данные китайских источников о том, что некоторые прави-

105
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

тели не только интересовались литературой и учением этой конфессии, но и носили имена, кото-
рые символизировали поддержку Будде. Буддийские миссионеры занимались проповедческой дея-
тельностью и переводом священных текстов, в том числе на тобаский (сяньбийский) язык. К сожа-
лению, проверить приводимые исследователем данные проблематично, поэтому можно сделать
только некоторые комментарии по этому вопросу.
Так, согласно письменным источникам, в 419 г. н.э. монах Фа Го объявил императора тобаской
династии Вэй Тай-цзу Буддой (Кычанов Е.И., 1997, с. 64). До этого момента у представителей тоба-
ской династии, начиная с Тоба-Гуя, господствовал титул императора и сына Неба (Бичурин Н.Я.,
1998а, с. 179), который он принял после успешных военно-политических действий. Этот факт еще
раз подтверждает, что инициатором распространения буддизма среди сяньбийцев, как и других
кочевых народов, были правители и окружающая элита. Возможность проникновения отдельных
религиозных идей и миссионеров в кочевую среду косвенно подтверждается тем, во II–III вв. н.э.
из Средней Азии в Восточный Туркестан и далее в Китай стали регулярно в большом количестве
направляться последователи буддизма, хотя отдельные проповедники попадали сюда и несколько
ранее (Восточный Туркестан…, 1992, с. 441, Елихина Ю.И., 2010, с. 37–40; и др.). В конечном ито-
ге в IV–V вв. н.э. буддизм достаточно хорошо закрепился в указанных регионах, с которыми нома-
ды постоянно взаимодействовали, что подтверждается находками памятников буддийской архи-
тектуры, искусства и письменности (Пещеры тысячи будд..., 2008). В то же время, вероятно, не
стоит преувеличивать влияние этой религии на мировоззрение сяньбийцев. В связи с этим не со-
всем понятным является мнение Г. Сухбатора (1978, с. 66) о переводе буддийских текстов на тоба-
ский язык, поскольку в этом случае у номадов должна быть своя письменность. Существование же
собственной письменности у сяньбийских племен пока не является доказанным фактом.
В это же время в Жужаньском каганате получает активное распространение буддизм, приоб-
ретая статус государственной религии. Примерно в 440–450 гг. н.э. шрамана из Лунси по имени Фа
Ай был назначен государственным наставником, тем самым реализуя упоминавшийся выше прин-
цип двух правлений, только в его буддийском варианте (Дробышев Ю.А., 2002, с. 112–113; Сухба-
тор Г., 1978, с. 66). Насколько случайным являлось практически синхронное развитие религиозной
ситуации Тобаской империи и Жужаньского каганата, соперничавших друг с другом, в настоящее
время можно лишь предполагать, однако политический аспект в данном случае очевиден.
В источниках имеются сведения, прямо указывающие на наличие представителей этой кон-
фессии в окружении правящей элиты номадов. Так, согласно источникам, «...в четвертое лето
правления Юн-пьхин, 510, в девятый месяц, Чэуну послал Двору с Шамыне Хунсюанем идола,
жемчугом обложенного» (Бичурин Н.Я., 1998б, с. 78). В этом фрагменте рассказывается о подарке
китайскому императору статуи Будды, преподнесенной от имени правителя жужаней Чэуна буд-
дийским священником. В данном случае речь, вероятно, идет о тобаской династии Вэй, которая
захватила к этому времени Северный Китай (Кычанов Е.И., 1997, с. 64, 78). Отдельные сведения
о деятельности буддийских миссионеров при ставке жужанского правителя приводит Г. Сухбатор
(1978, с. 67–68), отмечая, что данная религия проникала к номадам из бассейна Тарима, королевст-
ва Хотана (Юйтянь), Яньчжи (Карашара) и Сулэй. Кроме того, исследователь упоминает отдель-
ные находки каменных изваяний и стел, на которых зафиксированы надписи, написанные письмом
брахми и по-тибетски (Сухбатор Г., 1978, с. 68).
Позицию о широком распространении буддизма среди жужаней разделяет А.В. Тиваненко
(1994, с. 65–69), который в своих изысканиях целиком опирался на разработки Г. Сухбатора. Кроме
того, ученый упоминает о находке на Нижнеиволгинском городище походного бронзового буддий-
ского алтаря с надписью 441 г. н.э., который был изготовлен для ханского императора, предпри-
нявшего карательный поход против кочевников (Тиваненко А.В., 1994, с. 65–69). Таким образом,
имеющиеся, преимущественно отрывочные, письменные сведения о возможном знакомстве жужа-
ней с буддизмом позволяют сделать вывод только о деятельности миссионеров в Центральной
Азии, которые входили в религиозную элиту кочевого общества. Некоторые из представителей
этой конфессии, как отмечено выше, могли находиться в окружении правителя.

106
Глава VII. РЕЛИГИОЗНЫЙ АСПЕКТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ И ВЛИЯНИЕ БУДДИЗМА...

Примечательно, что во многих государствах Средней и Центральной Азии, а также в Китае


правящая элита активно поддерживала буддийских миссионеров, организацию общин и строитель-
ство храмов. При этом правители часто стремились использовать положения вероучения для обос-
нования сакрализации своих персон и власти (Мартынов А.С., 1972, с. 6–7; Шомахмадов С.Х.,
2007; и др.). Более того, известны случаи привлечения буддийских проповедников в качестве госу-
дарственных советников и даже потенциальных регентов (Восточный Туркестан…, 1992, с. 475).
Использование различных догматов для обоснования верховной власти было характерным яв-
лением и для кочевых империй Центральной Азии. В отношении буддизма в наиболее полной мере
это проявилось в более поздний период у монголов в эпоху средневековья (Скрынникова Т.Д., 1988),
хотя указанное обстоятельство и являлось одним из наиболее привлекательных факторов для симпа-
тий кочевых правителей к этой конфессии начиная уже с хуннуско-сяньбийско-жужанского периода.
К тому же правители соседних земледельческих государств, с которыми взаимодействовали
номады, оказывали значительную поддержку новой религии. Соответственно, чтобы находиться на
одном политическом уровне с главами соседних государств, прежде всего Китая, нужно было
иметь соответствующее мифологическое обоснование легитимности власти над кочевым народом,
которое обладало бы таким же высоким статусом. В то же время имеющиеся на сегодняшний мо-
мент источники не позволяют говорить о широком распространении идей буддизма среди кочев-
ников эпохи поздней древности. В связи с этим основу религиозной элиты по-прежнему составля-
ли служители культа традиционного комплекса верований и обрядов, клан правителя и его окру-
жение (вожди племен или старейшины). В отличие от скифо-сакской эпохи в религиозную элиту
стали входить и миссионеры, особенно приближенные к окружению кочевого правителя.
Отражение в письменных и археологических источниках сведений о разнообразных формах
жертвоприношения, магии, мантике, погребально-поминальных комплексах и культовых сооруже-
ниях (святилища, храмы) свидетельствует о наличии сложной религиозно-мифологической систе-
мы и дальнейшей тенденции формирования и развития особой категории священнослужителей.
Такие лица, безусловно, являлись носителем важной сакральной информации и могли оказывать
определенное влияние на политические события в кочевой империи. Однако в силу специфики со-
циально-политической организации номадов и исторических процессов в эпоху поздней древности
сформировавшаяся религиозная элита не трансформировалась в корпоративную социальную груп-
пу профессионального жречества.
Таким образом, из приведенного материала видно, что религиозные верования хунну и пле-
мен группы дунху имеют достаточно разработанную структуру, в которой можно выделить ком-
плекс анимистических представлений, погребально-поминальную практику, систему мировоззрен-
ческих установок, связанных с сакрализацией персоны правителя, а также широкое развитие рели-
гиозного эклектизма и знакомство кочевников с различными религиозными системами земледель-
ческой цивилизации. Несмотря на достаточно пеструю обрядовую и культовую практику дунху,
можно обозначить фундаментальные, базовые элементы религиозной системы данных кочевников.
К ним в первую очередь необходимо отнести культ предков, занимавший важное место
в жизни дунхуских племен. Об этом свидетельствует тот факт, что ни внедрение даосизма, ни буд-
дизм не смогли изжить данный комплекс верований. Более того, император тобаской династии То-
ба Гуй обратился к реорганизации традиционной системы верований, и в первую очередь культа
предков, справедливо видя в нем гарантию единства империи. Распространение буддизма в Централь-
ной Азии с начала нашей эры в определенной степени отразилось на конфессиональной ситуации
в кочевых империях. Если в отношении хунну среди исследователей ведется дискуссия относи-
тельно возможности проникновения к ним буддизма, то в истории сяньби и жужаней данная кон-
фессия оставила достаточно заметный след. Более того, буддийские миссионеры часто оказывали
поддержку элите кочевников, что особенно хорошо прослеживается на примере сяньбийской
и жужаньской политической системы.

107
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Глава VIII
КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ
И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ (середина VI – первая половина IX в.)1

8.1. Специфика кочевых элит раннего Средневековья

Современные теории элит включают в состав элитарных слоев разнообразные общественные


группы, обладающие влиянием в политике, военном деле, религиозной сфере, науке и культуре.
Характеристика политической элиты предполагает ее деление на ряд страт: 1) правящую, олице-
творяющую центральную власть; 2) «бюрократическую», обслуживающую интересы верховных
управленцев; 3) региональную. Указанные страты дополнительно могут быть разбиты на более
мелкие группы в зависимости от функциональной роли конкретных представителей элиты. Подоб-
ный подход применяется не только к современным, но и к доиндустриальным обществам. Иссле-
дования показывают, что термин «элита» может быть использован в отношении социумов с разной
по уровню сложности общественно-политической организацией. Даже в доклассовых и догосудар-
ственных образованиях удается выявить элитные страты. В этом случае понятием «элита» марки-
руются «группы людей, занимающих господствующее положение» в управлении обществом (Тиш-
кин А.А., 2005, с. 48).
Характер власти (раннее государство, чифдом, альтернативные формы) в кочевых империях
Центральной Азии периода раннего Средневековья остается предметом постоянных дискуссий
специалистов. Вне зависимости от решения данного вопроса, мы будем исходить из понимания
кочевых элит как сложной по составу, иерархической и рассредоточенной в степном пространстве
группы лиц, связанной с властью во всех ее аспектах (политической, военной, религиозной, эконо-
мической и т.д.). Высокое положение их представителей в обществе основывается преимущест-
венно на традиции признания исключительных прав старшего в семье, клане или племени мужчи-
ны. Однако этого явно недостаточно. Вожди и аристократия должны были обладать определенным
богатством (прежде всего, значительным количеством скота), инструментами управления (törü,
суд, руководство военными подразделениями во время походов, выполнение культовых действий
и т.д.) и моральным авторитетом. При этом следует учитывать, что положение собственно кочевых
элит достаточно уязвимо. Прежде всего, нестабильность степных элит, как и всех кочевников, свя-
зана с природной средой. Морозы, джут, голод, эпизоотии и эпидемии (пандемии) охватывают все
общественные группы. Более того, в ситуации джута или эпизоотии, чем больше скота, тем боль-
шим был риск больших потерь и разорения. Кочевники периодически переживали падеж скота
и голод. При кагане Шаболио в степи случился голод. «Вместо хлеба употребляли растертые в по-
рошок кости. Свирепствовали повальные болезни, от которых великое множество людей померло»
(Бичурин Н.Я., 1950а, с. 236).
Сочетание нескольких «бед» (джут, голод и эпидемии) становится фактором, способным
спровоцировать мятежи, междоусобицы, нападение противников и, в конечном итоге, падение ко-
чевой империи. Так, в 627 г. в Тюркском каганате одновременно с восстанием сеяньто, уйгуров
и байегу начался падеж скота и голод, что ослабило власть Хэйлу (Эль-кагана), вступившего
в конфликт с владельцем восточного удела Тули. Вслед за этим последовало провозглашение се-
яньто собственного хана, переход ряда племен теле в подданство танскому императору и разгром
тюркских войск Китаем и мятежными племенами с последующей сдачей Эль-кагана Поднебесной
(Бичурин Н.Я., 1950а, с. 254–255). Зимой 723/24 г. во время зимовки тюркского войска «в Магы
Кургане» произошел падеж скота, народ был «слаб» и едва не был разбит огузами (Малов С.Е.,

1
Работа подготовлена в рамках выполнения государственного задания Министерства образова-
ния и науки РФ №33.1175.2014К «Культурно-историческое наследие народов Сибири и Центральной
Азии (проблемы интерпретации и сохранения достояния мировой цивилизации)».

108
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

1950, с. 42; 1959, с. 21). Падение Уйгурского каганата напрямую было связано с голодом, начав-
шимся зимой 839/40 г. Танские хроники пестрят сообщениями о голоде и его последствиях. Одно-
временно с голодом «открылась моровая язва и выпали глубокие снега, от чего много пало овец
и лошадей» и «хойху ослабели» (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 334; Малявкин А.Г., 1974, с. 27). В другом
источнике говорится, что «уйгуры попали в полосу бедствий. Из года в год был неурожай. Про-
изошел падеж скота. Поселения опустели. Бездомные люди бежали в пустыни. Умиравшие в пути
устилали пустынные районы» (Малявкин А.Г., 1983, с. 153).
Другой причиной неустойчивости кочевых элит был военно-политический фактор: нападе-
ния и завоевания соседних кочевников. Правитель, аристократы и дружинники могли быть убиты
в бою, плененными или подчиниться врагу. В тюркских и уйгурских надписях содержится упоми-
нание о смерти в сражениях уйгурского Баз-кагана кыргызского хана, тюргешского кагана, ябгу
и шада тюргешей, Кушу-тутука и его мужей, Барс-бега (азского кагана), Капаган-кагана, «героев из
племени тонгра», тюркского аристократа Кули-чур, хана Озамыш-тегина, «именитых» [вождей]
карлуков, уйгурские Кадыр Касар и Беди Берсил (Малов С.Е., 1950, с. 38–39, 41, 67, 69; 1951, с. 20–
22, 29, 39; Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 1983, с. 88; 2010, с. 43, 61, 88). Представители кочевой
элиты вместе со своими соплеменниками вынуждены были переселяться, стремясь сохранить свою
жизнь. Китайскими хронистами зафиксирована миграция отдельных семей и кланов из племен теле
в уезд Шофан округа Сячжоу на территории Ордоса после разгрома сеяньто в 646 г. В малых ок-
ругах в Ордосе оказались седе (аде, хэдэ, эдизы), яньто (сеяньто), численностью 673 человека
(124 семьи), пугу (буку, боку), численностью 673 человека (122 семьи). В другом округе Линчжоу
разместились сицзе (сыцзе), численностью 556 человек (132 семьи), аде (эдизы), численностью
469 человек (104 семьи), хунь (кун), численностью 5182 человека (1342 семьи). Здесь же в 664–
665 гг. находилось «более 10 тыс. юрт представителей телеских племен хунь и хусе (хуса)» (Ма-
лявкин А.Г., 1980, с. 115–118; 1981, с. 28, 83, коммент. 29, 97–99; 1989, с. 19–20, 23–24).
В середине 90-х гг. VII в. с возвращением тюрков в степи к северу от Гоби и восстановлени-
ем каганата уйгурский каган Фудифу с частью уйгуров, циби, сыцзе и хунь бежал в Хэси (Гань-
чжоу и Лянчжоу) (Камалов А.К., 2001, с. 63; Кляшторный С.Г., 2010, с. 240; Малявкин А.Г., 1981,
с. 148–149, коммент. 178). Новая миграция токуз-огузов в районы Ганьчжоу и Ланьчжоу (среди
переселенцев названы уйгуры, тонгра, белые си, байырку, пугу) произошла после убийства байыр-
ку Капаган-кагана в 716 г. и развернувшихся в степи междоусобиц (Камалов А.К., 2001, с. 63–64;
Кляшторный С.Г., 2010, с. 240–241). В надписи в честь Бильге-кагана сказано, что «народ токуз-
огузов покинул страну свою (землю и воду) и предался табгачам… На юге у табгачей погибли их
имя и слава» (Малов С.Е., 1959, с. 22). Позднее, во время карательного похода Бильге-кагана на
Селенгу, тюрки разоряли дома и грабили народ. Уйгурский эльтебер вынужден был «приблизи-
тельно со ста человеками» бежать на восток (Малов С.Е., 1959, с. 22). Расселение в Китае то же не
гарантировало безопасность. Известны случаи, когда китайцы применяли репрессии против ари-
стократии кочевников и подвергали их физическому уничтожению. Один из примеров – это собы-
тия в округе Седе (округ располагался к северу от р. Хуанхе, в том месте, где река, огибая Ордос,
течет с запада на восток) осенью 720 г. Центром округа являлась крепость Шоусянчэн. По сведе-
ниям Цзю Тан шу, в округе находились бежавшие из степи седе (эдизы) во главе с Арсланом Седе
Сытым, пугу во главе с дуду по имени Шаомо и другие племена. Комендант крепости Ван Цзюнь
узнал, что эдизы и пугу «замышляли привлечь тюрков и, действуя совместно, захватить крепость»,
а потом отложиться от Тан. Он «направил доклад императору с тайной просьбой казнить их». При-
гласив на пир около 800 человек (вожди и их свита), Ван Цзюнь «напоил их допьяна, выставил
войско и всех перебил…» (Малявкин А.Г., 1980, с. 105; 1981, с. 84–86, коммент. 29).
Самый большой стресс элиты испытывали во время продолжительных конфликтов, в ходе
которых гибли многие представители знати. Острая борьба развернулась между представителями
рода Ашина в конце VI – начале VII в. Она привела к расколу единого каганата на две империи –
Восточно-тюркский и Западно-тюркский каганат. В ходе столкновений противники вели открытые

109
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

бои, наносили удары по ставкам, убивали племенных вождей. Так в 599 г. войска Кара-Чурина
Тюрка (Ta-t'ou khagan ) и Дулань-хана (Yung-yü-lü) напали на ставку Жаньганя (Тули-каган, Жан-
гар, Jan-kan, Ju-tan). Братья, дети, все родственники и сподвижники кагана были убиты. Лишь са-
мому Жаньганю с пятью всадниками удалось сбежать (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 241; Liu Mau-tsai,
1958, s. 104). В самый разгар борьбы Чуло-хан обложил «тяжелою податью» племена теле, а когда
почувствовал, что они готовы выступить, «собрал несколько сот их старейшин… и всех предал
смерти» (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 301). Урон, нанесенный племенным элитам, был огромен, но сама
резня спровоцировала восстание теле и провозглашение независимых племенных союзов (Сеяньто,
объединение уйгуров с тунло, пугу и байегу).
Один из самых ярких примеров уничтожения большóго числа представителей элиты – это
действия Кюль-тегина после смерти Капагана-кагана, убитого мятежными байырку. Со своими
сторонниками он перебил почти всех родственников Капагана, включая только что возведенного
на каганский престол наследника, а также всех «государственных людей», советников и служащих
(Бичурин Н.Я., 1950а, с. 273). После этого Бильге-каган и Кюль-тегин еще восемь лет подавляли
восстания кочевых племен в Монголии, нередко в назидание убивая вождей и «сановников».
Еще одним стрессовым событием была гибель кочевых империй, приводившая к хаосу в сте-
пи, жертвам и миграциям. В 555 г. жуань-жуани, потерпевшие несколько поражений от тюрков,
вынуждены были укрыться вместе со своим предводителем Дыншуцзыном во владениях Западной
Вэй. Однако местный правитель по договоренности с тюрками выдал жуань-жуаней посланнику
Тюркского каганата. 3000 взрослых мужчин были казнены, жизнь сохранили только детям и слу-
гам (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 208). Это событие ознаменовало конец Жуань-жуаньского каганата.
К большому количеству жертв привел разгром Сеяньто. Танские войска, включавшие тюркские
и согдийские отряды под руководством Ашина Шер, Чжиши Сы-ли и Цыби Хэли в 642 г. и в 645–
646 гг. провели несколько успешных операций против сеяньто. В степи имперские части поддер-
живали уйгуры и часть телеских племен. Только по приказу китайского военачальника Ли Цзи бы-
ло казнено 8000 воинов сеяньто, тысячи погибли в сражениях, десятки тысяч попали в плен, около
60 тысяч бежали в Сиюй (Западный край), часть сеяньто остались в Хангае под надзором Средин-
ного государства (Малявкин А.Г., 1980, с. 113–114).
В начале 740-х гг. в полосу кризиса вступил последний тюркский каганат. Междоусобные
конфликты охватили тюркскую орду еще во второй половине 730-х гг. Были убиты несколько ха-
нов и их сторонники. В 741 г. ябгу Гуду сверг хана и узурпировал престол. Тюркское общество
раскололось, началось противоборство племен. В 742 г. восстали уйгуры, басмылы и карлуки.
На тюркском престоле побывало еще два хана, но они не смогли спасти империю. Практически вся
тюркская элита была перебита (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 277–279, 307–308; Liu Mau-tsai, 1958,
s. 278). Остатки тюрков откочевали в Китай, а в степи развернулась борьба между бывшими союз-
никами по антитюркской коалиции. Особенно подробно данное противостояние изложено в надпи-
си из Могойн Шине-усу. Сначала уйгуры разбили басмылов, чей правитель Седе Иши провозгла-
сил себя каганом. Затем последовала затяжная война с карлуками и девятиплеменными татарами.
В этой борьбе уйгурский Тенгриде болмыш Элетмиш-каган применял специальную тактику, унич-
тожая вождей и «именитых» противника. По ходу почти десятилетней войны на стороне карлуков
воевали басмылы, чики, некоторые огузские племена, вернувшиеся в степь из Китая тюрки. Только
к 755 г. уйгуры овладели всей загобийской Монголией (Кляшторный С.Г., 2010, с. 61–65).
Трагичным оказался и конец Уйгурского каганата. Кыргызы, захватив Орду-балык, убили
кагана, многих министров и сожгли город. Как повествует «Цзю Тан шу», «уйгуры рассеялись
по различным народам» (Малявкин А.Г., 1974, с. 26). Значительная часть уйгуров (15 родов) во
главе с министром Са-чжи и наследником Пан-тегином бежали на запад к карлукам. Еще одна
часть уйгуров оказалась в подчинении у Тибета, а другая осела в Ань-си. Тринадцать родов, близ-
ких к «каганскому аймаку», провозгласили Уцзе-тегина каганом, который увел их к границам
Китая и стал совершать набеги на провинции Срединного государства. Среди оставшихся в степи

110
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

уйгуров не было единства. Об этом свидетельствует убийство министра Чи-синя, не желавшего


признавать Уцзе. Сторонники тегина На-се-чо, также не признававшие Уцзе, подверглись нападе-
нию китайской армии Чжан Чжун-чжи. Танцы перебили и обезглавили большую часть войск На-
се, пленили 90 000 стариков и детей. Сам На-се, раненный стрелой, скрылся в степи, но был найден
и убит Уцзе. В 843–844 гг. многие вожди со своими племенами сдались Китаю. Танские чиновники
не отказывались оказывать продовольственную и иную помощь уйгурам, но только «тем, кто изъя-
вил желание перейти на службу к танскому государству» (Малявкин А.Г., 1975, с. 74). Постепенно
сторонники Уцзе рассеялись, и из «нескольких десятков тысяч человек осталось менее 3 000».
По «принуждению» уйгурского министра Мэй-цюань-чжэ И-инь-чо Уцзе был убит (847 г.), а ка-
ганом был поставлен его младший брат тегин Э-нянь. Поначалу Э-няню удалось собрать около
5 000 человек. Зерно и баранов они получали от князя племени си. Но весной 848 г. китайцы раз-
громили си и с Э-нянем осталось «500 человек именитых князей и знатных людей», которые на
этот раз укрылись у шивэй. Китайцы требовали шивэй выдать («прислать») им Э-няня, поэтому
каган с сыном и несколькими сподвижниками бежали на запад. Оставшихся уйгуров шивэй рас-
пределили между семью своими племенами, но кыргызы совершили набег на шивэй и увели боль-
шую часть уйгуров в степь. Поднявшие в Китае восстание уйгуры были разбиты Лю Мянем, кото-
рый приказал закопать в землю живьем 3 000 повстанцев. Манихейские книги и священные изо-
бражения уйгуров были сожжены на дороге (Малявкин А.Г., 1974, с. 28–31; 1980, с. 105). Даль-
нейшая судьба уйгуров была связана с основанными ими государствами в Восточном Туркестане.
Среди вариантов действий в том случае, когда та или иная кочевая группа становилась объ-
ектом завоевания, было непосредственное подчинение врагу. В этом случае племя или племенной
союз включались в имперскую иерархию, а племенные лидеры и их аристократическое окружение
становились частью имперской элиты. Подобная насильственная «интеграция» племен в иерархи-
ческие структуры кочевых политий была частым явлением в эпоху Тюркских и Уйгурского кагана-
тов. Иногда в случае подчинения одним племенным союзом кочевниками другого объединения
возникал так называемый феномен «двойной» элиты. Внутри данной политии «существует высшая
элита из числа завоевателей» и «формируется или поддерживается элита из автохтонной массы
людей, представители которой достигают больших высот». Практический опыт изучения археоло-
гических культур древности и средневековья подтверждает такую оценку (Тишкин А.А., 2005,
с. 53–54).
В кочевых империях подобные отношения проецируются на несколько уровней иерархии
и трансформируются в «многосоставную элиту». Положение высшей имперской аристократии
в таких образованиях приобретает некоторые черты сословного превосходства над другими кочев-
никами (обладание престижными титулами и должностями, контроль за уделами и отдельными
племенными территориями, получение от кагана даров в рамках системы «престижной экономи-
ки», участие в имперских политических и религиозных церемониях). Граница между нижними
слоями элиты (сыновья и родственники племенных лидеров, региональная служилая знать, служи-
тели культа) и рядовыми кочевниками, прежде всего, главами аилов, семейных домохозяйственных
групп была размыта.
Cистема «социально-этнического подчинения» (Савинов Д.Г., 2005, с. 32–37) в кочевых им-
периях базировалась на военно-политической зависимости племен от доминирующей линиджной
группы. Кочевые племена чаще всего несли воинскую повинность и служили военной опорой им-
перии. Периферийные племена с низким статусом выплачивали дань. Для этого в удаленных вла-
дениях создавались опорные пункты, где размещались гарнизоны и должностные лица с соответст-
вующими полномочиями (Худяков Ю.С., 2004; Кубарев Г.В., 2005, с. 381; и др.). Зависимое под-
таежное население Южной Сибири поставляло пушнину, железные изделия и другую продукцию
ремесла.
Именно в этом смысле (подчинение, зависимость) в тюркских и уйгурских текстах фигури-
руют понятия qul и küŋ (küŋg), которые обычно переводят как «раб» и рабыня», «невольник» и «не-

111
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

вольница», «служанка» (см., например: Древнетюркский словарь, 1969, с. 328, 464). Если в других
источниках, особенно более поздних (IX–XIV вв.), слово «кул» чаще всего подразумевает рабский
статус или продажу в рабство, то тюркские и уйгурские надписи понимают под дефинициями qul
и küŋ исключительно зависимость, возникающую в результате завоевания непокоренных или раз-
грома мятежных племен (см. сходную интерпретацию данных терминов: Гумилев Л.Н., 1967, с. 54–
55; Кляшторный С.Г., 1985; 1986а, с. 225–227; 1986б, с. 326–334; 2003, с. 477–489 и др.;
Golden P.B., 2001, p. 28–29; обзор мнений см.: Тишин В.В., 2014а). Так авторами надписей марки-
ровалось подчинение тюрками кыргызов (Малов С.Е., 1959, с. 20) и азов (Малов С.Е., 1951, с. 38,
39), а уйгурами – восьмиплеменных огузов и татар (Кляшторный С.Е., 2010, с. 61). В этом же клю-
че трактуется подчинение тюрков Китаю: «...китайскому императору стали они рабами крепкими
сыновьями, рабынями – своими чистыми дочерьми (Кляшторный С.Г., 2003, с. 62; ср.: Малов С.Е.,
1951, с. 37). Особенно показательно, что термины «раб» и «рабыня» используются для того, чтобы
подчеркнуть процветание каганата, где зависимые от тюрков племена имели свои подневольные
кланы и линиджи: «…мы поселили… тюркский народ и завели в нем порядок. В то время (наши)
рабы стали рабовладельцами, а (наши) рабыни рабовладелицами» (Малов С.Е., 1951, с. 39). Так
характеризовалась система племенной иерархии, подчинения и зависимости одних племен и пле-
менных союзов от других.
В итоге в качестве «кулов» могли выступать:
1) кочевники, признавшие зависимость от других кочевников или Поднебесной, но сохра-
нившие свой образ жизни, социальные связи и кланово-племенную организацию;
2) подчиненные номадам полуоседлые и оседлые жители периферии империи или захвачен-
ные (контролируемые) кочевниками обитатели городов и земледельцы из Восточного Туркестана,
платившие дань тюркам и уйгурам. Эти ресурсы обогащали кочевые элиты, усложняя тем самым
имущественную и социальную стратификацию;
3) люди «низкого происхождения», иноземцы, выполнявшие разную работу в качестве слуг
и, возможно, невольников, бывших на положении семейной челяди.
В контексте проблематики кочевых элит могут быть привлечены все три интерпретации тер-
мина «кул». Первая характеризует характер подчинения племен в составе имперской иерархии.
Вторая показывает важные экономические ресурсы элит в каганатах. Третья отражает формирова-
ние и развитие служебной организации в окружении кагана и высшей аристократии.
Таким образом, для степных элит существовало много потенциальных угроз, что делало их
положение неустойчивым и рискованным. В то же время именно элиты объединяли многочислен-
ные племенные союзы в крупные политии. В первую очередь речь идет о персоне правителя, чья
власть имеет священный характер и представляет собой «один из главных конструктов социокуль-
турного пространства» (Дашковский П.К., Мейкшан И.А., 2012б, с. 126; Скрынникова Т.Д., 2013в,
с. 183–286). Обожествление кочевого лидера выражается в его титулатуре, в ведущих функциях
с сакральным подтекстом (посредник между обществом и священными силами, «создатель эля»,
заботящийся «о народе» правитель, приводящий его «в порядок», раздающий дары и т.д.) и проис-
хождении. Такими были династы из кланов Ашина и Яглакар. Сакрализация правящего кагана
и всего его рода также «постулируется посредством формирования генеалогического мифа, в кото-
ром его происхождение связано с деятельностью сакральных сил» (Дашковский П.К., Мейк-
шан И.А., 2012б, с. 127).
В главенствующих племенных союзах, к которым, например, относились «тюрки девяти фа-
милий» в Восточно-тюркском каганате, «десять стрел» в Западно-тюркском каганате и 10 племен
хойху (уйгуров) в Уйгурском каганате, так же как и в других племенных объединениях, существо-
вала фиктивная легендарно-мифологическая генеалогия родства (Крадин Н.Н., 1992, с. 44–48, 134–
138; 2000, с. 315, 322; 2007, с. 137, 166 и др.; Хазанов А.М., 2000, с. 227–262; Барфилд Т.Дж., 2009,
с. 34, 35; и др.). В большинстве случаев правящие элиты стремились распространить ее и на под-
чиненные племена с высоким статусом, составлявшие основу армии или ее значимую часть. Так,

112
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

тюрки транслировали ее на племена теле, отдельно уйгуров, позднее – токуз-огузов. В надписях в


честь Кюль-тегина и Бильге-кагана от их имени токуз-гузов называли их «собственным народом»
(Малов С.Е., 1951, с. 42; 1959, с. 21), а в тексте поминально-погребального комплекса в Налайхе
указывается, что «тюркский Бильге-каган возвышает тюрков-сиров и народ огузов» (Малов С.Е.,
1951, с. 70).
Функциональные роли (политические, военные, социокультурные, религиозные) присущи
и другим слоям кочевой элиты. Ключевые позиции здесь принадлежали кочевой аристократии, ко-
торая «сосредоточивала в своих руках политическую, военную, экономическую сферу жизнедея-
тельности кочевников». Она «закрепляла за собой посредством наследования наиболее важные ад-
министративные и военные должности, создавая тем самым стабильную платформу управления
империей, составляя ядро политической элиты» (Мейкшан И.А., 2011, с. 144, 146). В целом элиту
отличает «высокая социальная активность». Обладая развитыми когнитивными способностями,
представители элиты способны быстро реагировать на социально-политические вызовы и выби-
рать оптимальные пути решения проблем (Мейкшан И.А., 2011, с. 143).
Элита «закрепляет за собой определенный статус, вырабатывает нормы поведения для своих
членов» (Тишкин А.А., 2005, с. 49), которые служат образцами для всего кочевого общества.
В тюркских и уйгурских памятниках письменности такие образцы поведения задавали Кюль-тегин,
Тоньюкук, Бильге-каган, Кули-чур, Элетмиш бильге-каган. Более того, именно элита «является
первичным звеном ретрансляции инноваций в обществе, культивируя представление о престиже
и моде, тем самым определяя уровень динамики всей социальной системы» (Мейкшан И.А., 2011,
с. 143). Очевидно, что элиты организовывают общество, придают ему политико-религиозную
и социокультурную целостность.
Можно выделить несколько теоретических моделей элит в кочевых обществах раннего сред-
невековья, отличающихся по уровню их сложности:
1. Племя (племенной союз) с традиционным руководством старшего представителя правяще-
го клана (рода, линиджа). В этом случае элитарный слой ограничивается членами правящего клана
и семьями других глав племен, если речь идет о «вторичном» племени, т.е. племенном союзе с по-
литическими функциями его главы. И в первом и во втором случаях наследственная власть делает
существование элитных групп более или менее устойчивым.
2. Конфедерация племен и племенных союзов без устойчивого центра власти и персоны об-
щего правителя. Очевидным примером такой конфедерации был союз теле (IV–VII вв.), где перио-
дически возникали более консолидированные объединения во главе с вождями, зачастую не вклю-
чавшие всех племен конфедерации, а только отдельные ее племенные сегменты. Такие объедине-
ния быстро распадались после смерти правителя или крупных поражений от соседей. Примером
в данном случае выступает судьба каганата Сеяньто, просуществовавшего всего 17–18 лет
(628/629–646 гг.) и павшего под ударами китайцев и телеских племен во главе с уйгурами. Более
продолжительным было существование политического объединения, созданного главой гаогюй-
ского племени Фуфуло Афучжило. В середине 480-х гг. он отложился от жуань-жуаней, откочевал
на запад, где провозгласил себя «независимым государем» Хэу-лэу-фулэ («Великий сын Неба»)
и разделил свои владения пополам с двоюродным братом Цюнки, получившим титул «наследного
государя» (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 216–217). Эта полития просуществовала около 50 лет, но по-
следние годы ее существования были омрачены постоянными поражениями от жуань-жуаней
и убийствами правителей, пока последний из них не бежал от жуань-жуаней в Восточную Вэй (Би-
чурин Н.Я., 1950а, с. 219). В данной модели отчетливо видно усложнение элит, возникновение
«штаба» с привлечением аристократических и служилых ресурсов, но главной проблемой подоб-
ной модели кочевой элиты была преемственность власти.
3. Более консолидированные конфедерации с главенствующим племенным союзом и дина-
стией правителей (токуз-огузы, кидани, трехплеменной союз карлуков и другие объединения).
В этом случае возникает достаточно устойчивая и структурированная элитная среда: правящий

113
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

клан доминирующего племенного союза (например, «тюрки девяти фамилий» или десятиплемен-
ные уйгуры), главы других племен, входящих в доминирующий племенной союз и их окружение,
правящие кланы других племенных союзов, входящих в объединение, племенная аристократия
в рамках этих племенных союзов. В этом случае мы можем говорить о появлении служилой знати
на разных ступенях политической иерархии и зарождении в ставке правителя служебной организа-
ции (о служебной организации см.: Флоря Б.Н., 1987, с. 142–151).
4. Кочевые империи (эль элей, см. в Тэсинской надписи: «триста лет множеством [тысячей]
элей» управляли предки уйгурских каганов (Кляшторный С.Г., 1983, с. 88; 2010, с. 88)). В кочевых
империях, где возникает «система социально-этнического подчинения и число иерархических свя-
зей «управленческого центра» с подчиненными племенами и племенными союзами возрастает,
возникает многоступенчатая пирамида страт, включенных в состав элиты. Подробно эта модель
будет рассмотрена далее.
5. Завоевательные империи или номадно-оседлые сообщества (Ляо, Юань, государство иль-
ханов / Хулагуидов). В таких политиях возникали наиболее сложные и иерархические формы элит
с дуальной системой управления (Ди Космо Н., 2008, с. 213–215).

8.2. Кочевые элиты в рунических текстах

В надписях эпохи Тюркских и Уйгурского каганатов, представлявших взгляды тюркской


и уйгурской элит, нашли отражение религиозная картина мира, репрезентация власти, политиче-
ская история и ее «конструирование» (генеалогические легенды, сюжеты о завоеваниях, сраже-
ниях, подчинении другим народам, рассказы о древних «царствах» уйгуров и пр.), прославление
подвигов каганов и представителей кочевой аристократии, различного рода обращения (проклама-
ции, поучения) к «народу», составы делегаций, участвовавших в похоронных церемониях, и много
другое, т.е. все, что заслуживает сохранения в народной памяти. Данный массив источников на-
столько содержателен, что позволяет исследователям изыскивать в рунических памятниках пись-
менности различные сведения, в том числе и об элитных слоях кочевых империй середины VI –
первой половины IX в.
В тюркских и уйгурских текстах ключевая роль однозначно отводилась кагану. Кочевой пра-
витель характеризовался почти исключительно в восхвалительных тонах (это и понятно, так как
надписи составлялись по распоряжению каганов и от их имени). Он предстает как сакральный,
интеллектуальный, военный героический лидер: «Неборожденный» / «рожденный Небом» (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 33; Кляшторный С.Г., 1980, с. 92–94; 1983; 2010, с. 88; 41, 42, 44, 89), «Небом по-
ставленный» / «Небом данный» (Малов С.Е., 1951, с. 65; 1959, с. 20, 23, 38), «Небесный
хан» / «Небесный каган» (Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42, 43), «Небоподобный» (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 33; 1959, с. 23), «Богоподобный» (Малов С.Е., 1959, с. 20), «божественный» (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 10), «благородный» (Малов С.Е., 1951, с. 11) «устроитель государства» (Кляш-
торный С.Г., 2010, с. 60), «мудрый в делах правления» (Кляшторный С.Г., 2010, с. 60), «герой»
(Малов С.Е., 1951, с. 65, 67), «сильный геройский» (Малов С.Е., 1959, с. 10), «мудрый» и «мужест-
венный» (Малов С.Е., 1951, с. 36; 1959, с. 20; Кляшторный С.Г., 2003, с. 61), «мудрый и великий»
(Кляшторный С.Г., 1983, с. 88; 2010, с. 88).
Каган «выступает (идет) в поход» (Малов С.Е., 1951, с. 38, 40; 1959, с. 39; Кляшторный С.Г.,
2010, с. 43, 44, 60, 61, 63, 65), «ходит с войском» (Малов С.Е., 1959, с. 20, 21; Кляшторный С.Г.,
2010, с. 63), «много приобретает [завоевывает]» (Малов С.Е., 1951, с. 40; 1959, с. 21–23) «приобре-
тает с большим усердием» (Малов С.Е., 1959, с. 21), «приобретает [завоевывает] до полного изне-
можения» (Малов С.Е., 1951, с. 40), с врагами «сражается», их «громит», «разбивает», «побеждает»,
«уничтожает», «разрушает… эль» противника (Малов С.Е., 1951, с. 40, 42; 1959, с. 20–22, 39–43;
Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 43, 61–62, 64–65), «принуждает к миру», «покоряет», «под-
чиняет», «захватывает» и «завладевает народами» (Малов С.Е., 1951, с. 40; 1959, с. 20–21; Кляш-

114
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

торный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42–43), у «имевших [своих] каганов» он отнимает каганов (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 38), у «имевших колени… заставил преклонить колени, а имевших головы заста-
вил склонить головы» (в другом варианте – «имеющих головы заставляет склониться, а имеющих
колени заставляет согнуться») (Малов С.Е., 1951, с. 3; 1959, с. 24), забирает (у побежденных)
«юношей и девиц (в других сюжетах – «сыновей и дочерей», «девиц и женщин»), скот («табуны»)
и имущество» (Малов С.Е., 1959, с. 20, 22, 39, 42; Кляшторный С.Г., 2010, с. 62). Он «четыре угла
[мира] притеснил, повалил, победил, раздавил» (Малов С.Е., 1959, с. 9). Каган «приводит в поря-
док», «устраивает» и «властвует («осуществляет крепкую власть») над народами, «жившими по
четырем углам» [т.е. по четырем странам света] (Малов С.Е., 1959, с. 20, 23), «народы всех четырех
сторон света» отдают ему «труды» (Кляшторный С.Г., 1980, с. 92; 2010, с. 41).
Правитель «устанавливает» и «заводит» порядок («приводит в порядок») (Малов С.Е., 1951,
с. 38–39), «устраивает и поднимает… народ (тюркский народ)» (Малов С.Е., 1951, с. 36, 38, 40),
приводит в порядок и обучает… народ (Малов С.Е., 1951, с. 37), «устраивает эль и установления
тюркского народа» (Малов С.Е., 1951, с. 37; 1959, с. 24), делал народ «[настоящим] народом» (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 70), приобретает для него «добро» (Малов С.Е., 1959, с. 23), «управляет элем»
(Кляшторный С.Г., 1983, с. 88; 2010, с. 88), «дает титулы ябгу и шад» и дает им «в правление [на-
роды] тардуш и тёлис» (Малов С.Е., 1951, с. 38; 1959, с. 40; Кляшторный С.Г., 2010, с. 62–63),
«приказывает воздвигать ставки, стены [крепости], города» (Кляшторный С.Г., 1980, с. 92, 94;
2010, с. 41, 44, 63, 65), «вырезать» свои «знаки» и «письмена» (Малов С.Е., 1959, с. 42–43; Кляш-
торный С.Г., 1980, с. 92; 1983, с. 88; 2010, с. 41, 63, 65–66, 89), «устанавливает границы [своих вла-
дений]» (Кляшторный С.Г., 2010, с. 63), «расселяет («поселяет») свой народ» (Малов С.Е., 1951,
с. 39), «вскармливает народ» (Кляшторный С.Г., Лившиц В.А., 1971, с. 140), «добывает» для
«тюркского народа» «золото и блестящее серебро табгачей, их хорошо тканные шелка, их добытые
из хлеба напитки, их верховых лошадей, их жеребцов, их черных соболей и голубых белок» (Ма-
лов С.Е., 1959, с. 24; Кляшторный С.Г., 2003, с. 62), награждает добычей, распределяет дани,
«снабжает платьем нагой народ, делает богатым неимущий народ, …многочисленным малочис-
ленный народ» (Малов С.Е., 1951, с. 38, 40) и т.д. Идеальная модель отношений кагана и «народа»
(в широком понимании данного термина, включающего разные страты номадов) предполагает, что
каган должен ради народа трудиться днем и ночью (Малов С.Е., 1951, с. 40), а народ «свое счастье,
труд и силу» отдавать хану (Малов С.Е., 1959, с. 10).
Но все же не все каганы в рунических текстах имеют сугубо положительные оценки.
В большой надписи Кюль-тегина говорится, что мудрых и мужественных каганов через несколько
поколений сменили «неразумные» и «трусливые» каганы (Малов С.Е., 1951, с. 36). Каганы также
могли быть с порчей (Малов С.Е., 1951, с. 34) и другими недостатками. В надписи в честь Тонью-
кука указывалось, что герой надписи, сам претендующий на мудрость, вынужден был поддержать
Эльтериш-кагана, хотя у него «были слабые способности» и он не мог отличить жирного быка от
тощего (Малов С.Е., 1951, с. 65). Особенно критично в рунических надписях характеризуются ли-
деры мятежных племенных союзов. Кан («каган») токуз-огузов не почитал ни «Неба вверху», ни
«священной Родины (Йерсуба) [внизу]», народ токуз-огузов покинул страну свою [землю и воду]
и предался табгачам». Там «на юге у табгачей погибли их имя и слава» (Малов С.Е., 1959, с. 22).
Терхинская надпись напрямую связывает личные качества кагана, его успехи и жизнь номадов:
«Сила у обладающего благополучием весь народ делает [благополучным], сила у неблагополучно-
го становится родниковой водой» (Кляшторный С.Г., 1980, с. 94; 2010, с. 44).
Правителя окружают «Неборожденная» хатун (Кляшторный С.Г., 2010, с. 41, 44), члены се-
мьи, прежде всего наследники – тегины, «тегины-принцы» (Малов С.Е., 1959, с. 23, 29; Кляштор-
ный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42) и другие родственники (Малов С.Е., 1951, с. 33, 43; Кляштор-
ный С.Г., Лившиц В.А., 1971, с. 140), представители тюркской / уйгурской кочевой аристократии,
чье общественно-политическое положение подчеркивают статусные титулы и «должности» ябгу
и шадов (Малов С.Е., 1951, с. 38, 40, 43, 68; 1959, с. 10, 23; Кляшторный С.Г., 1980, с. 93, 94; 1983,

115
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

с. 88; 2010, с. 42, 44, 61, 88), апа / апа-таркан [главнокомандующий], куркапаны (Малов С.Е., 1951,
с. 33, 68; Кляшторный С.Г., Лившиц В.А., 1971, с. 139, 140), бойлов бага-тарханов ([титул Тонью-
кука] (Малов С.Е., 1959, с. 23); бойла – судья (Малов С.Е., 1951, с. 77)), советников (Малов С.Е.,
1951, с. 69), бага-тарханов (Малов С.Е., 1951, с. 77; Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42), ша-
дапытов (Кляшторный С.Г., Лившиц В.А., 1971, с. 139, 140), «великих буюруков» («пятисотники»,
«тысячники», «начальники над пятью тысячами воинов» – девять «великих буюруков», главы де-
вяти племен токуз-огузов Уйгурского каганата (см.: Кляшторный С.Г., 1980, с. 93, 94; 2010, с. 42,
44)), «внутренних» буюруков (главы племен и племенных союзов, входящих в состав каганатов
(см.: Малов С.Е., 1959, с. 23; Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42)), буюруков / «приказных»
(Малов С.Е., 1951, с. 36, 38, 77; 1959, с. 23; Кляшторный С.Г., 2010, с. 60), тюркских «тардуш-бегов»
и «толес-бегов», а также стоявших их ниже «шадапыт-бегов» (Малов С.Е., 1959, с. 23), ышбары (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 28, 29; 1959, с. 28, 29, 41; Кляшторный С.Г., 1980, с. 92; 2010, с. 42, 64), «великого
тархана» и тарханов (Малов С.Е., 1959, с. 45; Кляшторный С.Г., 2010, с. 42; Кляшторный С.Г., Лив-
шиц В.А., 1971, с. 139, 140), «таркан-сенгуна» (Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 43), «имени-
тые… Небесного хана» (Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42), сенгу-тутуков, сенгунов и туду-
нов господствующего племенного союза (Малов С.Е., 1959, с. 22, 45; Кляшторный С.Г., 1980, с. 93,
94; 2010, с. 42, 44; Кляшторный С.Г., Лившиц В.А., 1971, с. 139, 140), других «начальников» и «са-
новников» (Малов С.Е., 1951, 41, 68; Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42).
В разряд имперской знати входили и назначаемые каганом для надзора за покоренными пле-
менами «территориальные сановники» – тутуки (Малов С.Е., 1959, с. 39, 41; Кляшторный С.Г.,
2010, с. 61, 63). Первый уйгурский каган – Кюль Бильге-каган Тай-Бильге-тутука, управлявшего
«тремя карлуками», возвел в сан ябгу (Малов С.Е., 1959, с. 39; Кляшторный С.Г., 2010, с. 61). Пре-
емник Кюль Бильге-кагана Элетмиш Бильге-каган, после завоевания Тувы, «установив границы
своих владений», «назначил («дал») народу чиков тутука» (Малов С.Е., 1959, с. 41; Кляштор-
ный С.Г., 2010, с. 64). Иногда во главе отдельных племен каганы ставили своих родственников.
Это могло быть связано с условиями покорения и включения в имперскую иерархию того или ино-
го племени. К примеру, басмылы обязаны были посылать дань (посылать посольства, караваны).
Обеспечивать регулярность таких подношений должен был ыдук-кут из рода Ашина. В целом па-
мятники тюрко-уйгурской письменности показывают высокий статус правителей номадных импе-
рий и отдельных представителей кочевой аристократии (Тоньюкук, Ышбара Бильге Кули-чур (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 64–70; 1959, с. 28–29)). Терхинская надпись упоминает близких к кагану гвардей-
цев и их «начальников» (Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42, 66). Судя по их числу («три сот-
ни») речь шла об аристократической молодежи, но не исключено, что среди «гвардейцев» были
и выходцы из служилой знати.
Следующую группу в составе элит каганатов составляли главы подчиненных племенных
союзов и племенная знать. Эти категории условно можно отнести к среднему звену имперских
вельмож. В тюркских и уйгурских текстах представители этой страты фигурируют как эльтеберы
(эльтебиры) (Малов С.Е., 1959, с. 22, 24, 43; Кляшторный С.Г., 2010, с. 66), «начальники» (Ма-
лов С.Е., 1959, с. 40, 53), «правители» (Малов С.Е., 1951, с. 43), «именитые» / «именитые вожди»
(Малов С.Е., 1959, с. 40; Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42, 61, 62), беги (Малов С.Е., 1959,
с. 10, 20, 21, 40; Кляшторный С.Г., 2010, с. 42, 64), «сенгуны» и «буюруки» подчиненных народов
(Малов С.Е., 1951, с. 40, 43; Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42). Эти знатные лица также
могли получать имперские титулы (бегам чиков «я пожаловал титулы ышбаров и тарканов»
(Кляшторный С.Г., 2010, с. 64)), включаясь в иерархическую систему имперских сановников. Воз-
можно, такому тархану – влиятельному человеку Алтун Тамган-тархану, младшему брату Кюль-
тудуна, была посвящена надпись в Ихе-Асхете (Малов С.Е., 1959, с. 45). Нижние ступени элитных
слоев в каганатах занимали сыновья и родственники бегов. В Терхинской надписи названы тёлис-
ский Кюлюг Эрен и тардушский Кюлюг Эрен – тысячники над сыновьями бегов тёлисов и тарду-
шей соответственно (Кляшторный С.Г., 2010, с. 42).

116
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

Именитые сановники в рунических надписях предстают как верные помощники правителя


(Кули-Чур, Тоньюкук, Кюль-тегин), готовые служить кагану и, «…не спав ночами, не имея покоя
днем», «проливать свою красную кровь и заставлять течь свой черный пот», «отдавать народу
[свою] работу и силу» (Малов С.Е., 1951, с. 69).
Отрицательная («мятежная») роль «именитых», оказывающих негативное с точки зрения
правителя влияние на общество представлена в эпизоде победы уйгуров во главе с Тенгриде бол-
мыш Элетмиш Бильге-каганом над «восьмиплеменными огузами и девятиплеменными татарами».
Уйгурский каган констатирует: «Погрешивших именитых людей… Небо прибрало [т.е. они погиб-
ли]. Простой же народ я не погубил… оставил [их] жить как прежде» (Кляшторный С.Г., 2010, с. 61).
В кланово-племенной системе роль и положение представителей элит определялись стар-
шинством и главенством в семейно-родственном коллективе. Старшинство в кочевых обществах –
это олицетворение всего социокультурного опыта клановой группы. Старший выполнял распреде-
лительные, судебные и культовые функции, обладал особым общественным статусом, авторитетом
(см., например, поучение героя Онгинского памятника младших братьев и сыновей (Малов С.Е.,
1959, с. 10)). Памятник из Суджи повествует о семейных заботах уйгурского огя-буюрука как
старшего в клане: «Моих младших братьев было семь, моих сыновей – трое, моих дочерей – три.
Я сыновей своих наделил домохозяйством (т.е. женил). Своих дочерей девиц я выдал (замуж)…»
(Малов С.Е., 1951, с. 77).
Имело значение и имущественное положение элитарных групп. В надписях этот социальный
мотив в отношении кагана и его окружения отражен слабо. Но в текстах, отражающих интересы
и чаяния региональных элит, все же можно встретить прямое указание на имущественный достаток:
«Я был богат. Моих загонов для скота было десять. Скота у меня было без числа» (Малов С.Е., 1951,
с. 77). Но необходимо помнить, что в силу специфики кочевой экономики и социально-политической
практики в кочевых империях Центральной Азии, высокое общественное положение не всегда га-
рантировало представителям даже правящих слоев соответствующее имущественное положение.

8.3. Особенности состава кочевых элит в эпоху Тюркских каганатов

Элиты каганатов были сложными по составу и включали правящий род (клан, линидж), пле-
менную знать главенствующего племенного союза, глав подчиненных племен (в зависимости от
статуса в иерархии каганата), служилую знать разных уровней, выходцев из оседлых групп населе-
ния (советники, торговцы-посредники, духовенство, главы оседлых общин).
Также состав элиты может быть дифференцирован по функциональному назначению – поли-
тическому, военному, религиозному, культурному, экономическому. На высшем уровне все эти
«функциональные роли» объединял каган, выступавший преимущественно как верховный полити-
ческий, военный и сакрально-религиозный лидер (каган-шаман, олицетворение «культа верховной,
центральной власти» (Жумаганбетов Т.С., 2006, с. 161)). Правитель мог разделять часть этих функ-
ций с другими значимыми чинами в каганате. В иных слоях элиты эти «роли» (управленческие,
военные, религиозные, служебная организация) распределялись между выходцами из разных кла-
нов и племен, в зависимости от положения и статуса данных племенных групп в имперской иерар-
хии, а также личных качеств.
Тюрки. В Тюркских каганатах наряду с каганом высшее управленческое звено кочевых им-
перий было представлено шадами и ябгу, главами уделов, тутуками и другими военно-адми-
нистративными лицами, составлявшими политическую и военно-административную элиту. Состав
имперской элиты, ее высших слоев во Втором Тюркском каганате наиболее полно описан в эпизо-
де надписи в честь Бильге-кагана, посвященном интронизации (восшествию на престол) этого пра-
вителя. Западные владения каганата представляли тардуш-беги (главы тюркских племен на западе
империи) во главе с Кюль-чуром (шад тардушей; Ышбара Чекан Кули-чур, Великий Кули-чур,
Ышбарой Бильге Кули-чур (Малов С.Е., 1959, с. 28)), за которыми «шли» щадапыт-беги (главы

117
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

подчиненных племен?). На востоке расположились толес-беги (главы тюркских племен на востоке


империи) во главе с Апа-Тарканом (шад толесов), а «за ними шадапыт-беги» (главы подчиненных
племен?). На юге «…беги… Таман Таркан, Тоньюкук Бойла Бага Таркан во главе, а за ним Бую-
рук-[беги]» – правители владений Ашидэ (?) или владетели и племенные вожди южных территорий
каганата. И, наконец, сановники, осуществлявшие власть в центре империи, в каганских аймаках –
«вождь внутренних буюруков Кюль-Эркин», т.е. глава каганских тюркских племен и буюруки – их
племенные вожди (Малов С.Е., 1959, с. 23).
В исторической науке неоднократно поднимался вопрос об институте соправителей, малых
каганах у тюрков. Проблема эта инициировалась, прежде всего, в связи с упоминанием в китайских
источниках сяо-кэ-ханей и эв каганов и определенными параллелями с организацией верховной
власти в Хазарском каганате (каган и бек / мелех – «царь» / малик – «правитель» / халифа – «замес-
титель») и у тюрко-болгар на Дунае (кан сюбиги и кавхан). Также требовали интерпретации сведе-
ния Бугутской надписи о соотношении власти Таспар-кагана и Нивар-кагана (Кляшторный С.Г.,
Лившиц В.А., 1971, с 129–130), слова о «верных каганах» в надписи в честь Кюль-тегина (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 40), данные об Инэль-кагане и Бёгю-кагане в период правления Капагана в над-
писи в честь Тоньюкука (Малов С.Е., 1951, с. 68, 69) и другие сюжеты рунических текстов. Иссле-
дователи выдвигали разные гипотезы в отношении малых каганов: второй титул в иерархии тюр-
ков (Мелиоранский П.Б., 1899, с. 110), глава удела (Зуев Ю.А., 1998, с. 160), удельные князья и со-
правители (Трепавлов В.В., 1994, с. 51), члены рода Ашина, высказывавшие претензии на власть
и желавшие ее разделить с верховным каганом (Кычанов Е.И., 1997, с. 107), и др.
Разбор сюжетов китайских хроник и тюркских надписей, в которых упоминаются малые ка-
ганы, проведенный В.В. Тишиным (2014, с. 23–26), показал, что в одних случаях малыми каганами
выступают ябгу и шад (ябгу Истеми, Диту каган, управлявший восточными землями в Тюркском
каганате при Мухан-кагане (см. также: Жумаганбетов Т.С., 2008, с. 14, 15)); в других – удельные
князья империи (Або-каган, Тань-хан и др.; каганы ниже е-ху / ябгу, и каганы больших племен
(Зуев Ю.А., 1998, с. 155)); в третьих – старшие сыновья действующего правителя (например, Фу-
цзэя / Фугю / Бёгю-каган / Тоси – «властитель Запада», старший сын Капагана, получивший от от-
ца полномочия выше шадов правого и левого крыла и Инэль-каган, «начальник войска», второй
сын Капагана (Гумилев Л.Н., 1967, с. 470; Кляшторный С.Г., 2003, с. 115; Тишин В.В., 2014, с. 24));
в четвертых – претенденты на власть, не оказавшиеся в силу нарушения лествичного принципа
и других причин на троне (Тули-хан при Хйели-кагане / Сели-кагане (Бичурин Н.Я., 1950а,
с. 259)); в пятых – реальный управленец и военачальник при номинальном кагане, который стал
«своеобразным духовного главы» (Нивар-каган при Таспар-кагане (Кляшторный С.Г., Лив-
шиц В.А., 1971, с. 129, 130; см. также: Тишин В.В., 2014б, с. 24)). Очевидно, что институт «ма-
лых каганов» существовал, но никакой устойчивой системы собой не представлял. По большому
счету, мы сталкиваемся с большим количеством конъюнктурных ситуаций, которые могут гово-
рить, что данный титул широко использовался для повышения статуса выходцев из ближайшего
окружения верховных правителей и укрепления власти самих каганов. В.В. Тишин полагает, что
«у тюрков не существовало ни титула малый каган, ни соответствующего политического инсти-
тута», а слово сяо кэ-хань китайских хроник «не обозначало конкретного термина, а лишь при-
менялось для обозначения носителей титула каган, находящихся рангом ниже верховного кагана
(да-кэ-хань)» (Тишин В.В., 2014б, с. 26). Так или иначе, мы должны учитывать существование
в самой высшей страте тюркской элиты, наряду с верховным каганом, влиятельных малых каганов
(или просто каганов).
В этом контексте можно рассматривать ситуации, когда верховный правитель временно со-
хранял титул «каган» у подчиненных племенных союзов («Там, где верные племенные союзы
[т.е. эли] и верные каганы, я творил добро» (Малов С.Е., 1951, с. 40)) и даже назначал каганом гла-
ву того или иного племени. В тюркских надписях фиксируется единственный случай, когда азско-
му Барс-бегу был ненадолго дарован титул кагана и дана в жены сестра тюркского правителя (Ма-

118
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

лов С.Е., 1951, с. 38). По всей видимости, тюрки, намериваясь совершить поход против кыргызов,
не хотели, чтобы в их тылу находились униженные азы, и пошли на компромисс.
Также нельзя оставить без внимания факты назначения императорами Поднебесной кагана-
ми, малыми каганами и ханами представителей кочевой элиты с целью контроля за политической
ситуацией в степи или провоцирования конфликтов и междоусобиц, т.е. в соответствии с задачами
внешней политики Срединного государства. Так в 638 г. император Тай-цзун, опасаясь, что сеянь-
тоский правитель Инань (Чжэньчжу Бильге-каган) «слишком усилится», назначил двух его сыно-
вей (Имана и Бачжо) малыми каганами (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 340; Малявкин А.Г., 1981, с. 8).
Еще в 615 г. правитель Суй хотел дать в жены дочь из императорского дома и назначить южным
каганом Tsch’I-ki Чжики-шад (Чицзи) младшего брата Шиби-кагана (Liu Mau-tsai, 1958, s. 87: Лю
Маоцай, 2002, с. 59: Кляшторный С.Г., 1964, с. 115). И в том, и в другом случае это была попытка
рассорить кагана с его ближайшими родственниками и ослабить правителя. Но достичь этого не
удалось, поскольку сыновья Инаня еще до распоряжения китайского императора были назначены
отцом командующими северного и южного аймаков (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 340), а Чжики-шад
отказался принять титул (Liu Mau-tsai, 1958, s. 87).
В отношении двух ведущих родов (племен) Тюркских каганатов Ашина и Ашидэ интересна
оригинальная гипотеза Ю.А. Зуева (2002, с. 86–89, 167–169, 214–220, 223–227 и др.) о том, что эти
элитные кланы составляли устойчивые брачные союзы и фактически представители клана Ашидэ
занимались государственным управлением, выбирали кагана, в компетенцию которого входили
в основном военные функции. Пафос этой концепции заключался и в том, что такие замкнутые
межклановые браки у тюрков соответствовали брачно-партнерским отношениям киданьского кла-
на Елюй и уйгурского клана Сяо (Wittfogel K. A., Feng Ch., 1949, p. 191; Крадин Н.Н., 2007, с. 178,
179; Крадин Н.Н., Ивлиев А.Л., 2014, с. 236, 237) в империи Ляо и выявленной Т.Д. Скрынниковой
дуальной структуре (тюрки и монголы) межэтнических браков у кият-борджигинов (Крадин Н.Н.,
Скрынникова Т.Д., 2006, с. 164, 185–199; Скрынникова Т.Д., 2012, с. 387–396). В случае с тюрк-
ским родом Ашина, чье происхождение связывалось с тохарско-иранским наследием усуней
и юэчжей (Зуев Ю.А., 2002) и позднехуннускими группами, смешавшимися с согдийцами Восточ-
ного Туркестана (Кляшторный С.Г., 1964, с. 109–110; 2003, с. 149–160; 2010, с. 182–192; Кляштор-
ный С.Г., Савинов Д.Г., 2005, с. 75–81, 195–197), подобная дуальная система партнерства в браке
также могла осуществляться между разными по этническому происхождению (возможно, в период
Тюркских каганатов принявшую более нивелированную форму) родами. Более того, по предполо-
жению Т.С. Жумаганбетова (2003, с. 183–184; 2008, с. 16–17), катун из Ашидэ выступала как со-
правительница, и «в идеологическом плане только союз каганского и катунского родов делал
власть легальной и легитимной».
Стоит согласиться с В.В. Тишиным (2014б, с. 26, 29), что главным препятствием для разви-
тия гипотезы Ю.А. Зуева и наполнения ее конкретно-историческими материалами служит практи-
ческое отсутствие данных по этой теме в письменных источниках. Опорой, как указывает
В.В. Тишин, могут служить только сравнительно-исторические параллели, а также результаты эт-
нографических и лингвистических исследований. Исходя из этого нет «причин уверенно говорить
о дуальной организации родов Ашина и Ашидэ, по крайней мере, о ее существовании в Тюркском
каганате в ранний период (VI–VII вв.)» (Тишин В.В., 2014б, с. 29). Он лишь допускает возмож-
ность формирования такой системы в начале VIII в.
Действительно, если бы браки Ашина и Ашидэ сложились в систему еще во времена Велико-
го Тюркского и Восточно-тюркского каганатов, то такая информация, скорее всего, попала бы на
страницы вэйских, суйских и танских хроник, так как китайцы хорошо были информированы
о происходящем в ставках каганов. Нельзя не принять во внимание тот факт, что представители
рода Ашидэ начинают упоминаться в китайских источниках только с 20-х гг. VII в. (Тишин В.В.,
2014б, с. 27). В танских документах вплоть до VIII в. нет ни единого намека на то, что представи-
тельницы рода Ашидэ были исключительными брачными партнерами Ашина. Брачные связи меж-

119
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

ду Ашина и Ашидэ вплоть до брака дочери Тоньюкука и Могиляня (Бильге-кагана) в источниках


не прослеживаются. На сегодняшний день мы даже не знаем, к какому клану или роду принадле-
жала супруга Эльтериш-кагана Ильбильге-хатун (Малов С.Е., 1951, с. 37), мать хатун Бильге-
кагана и Кюль-тегина (Малов С.Е., 1951, с. 40, 42). Да и гарантий того, что Могилянь, взявший за-
муж дочь Тоньюкука, станет каганом, не было. Судя по всему, Капаган рассматривал в качестве
претендента на престол тюркских каганов своего сына, и он стал таковым после убийства отца-
правителя байырку. Если бы не молниеносные действия Кюль-тегина, Могиляню вряд ли бы уда-
лось занять трон. Поэтому воспринимать брак Могиляня и дочери Тоньюкука как результат тради-
ционных брачных связей между родом кагана и родом хатун нет оснований. Само возвышение ро-
да Ашидэ, как верно отметил В.В. Тишин (2014б, с. 27), связано с его значимой ролью в антики-
тайских восстаниях 679–681 гг., а брак сына Эльтериш-кагана Могиляня и дочери Тоньюкука стал
следствием высокого положения Тоньюкука (Бойла Бага Таркана (Малов С.Е., 1959, с. 23)) в поли-
тической иерархии Второго Восточно-тюркского каганата при Эльтерише и Капагане.
Известные нам другие брачные связи рода Ашина в VIII в. не ограничивались собственно
тюркской элитой, а служили решению внешнеполитических задач. Примером этого был «перекре-
стный» брак дочери Бильге-кагана и кагана тюргешей («Тюргешскому кагану я дал с большими
почестями [в жены] мою дочь») и замужество дочери тюргешского правителя за сына тюркского
кагана («Дочь тюргеш-хана я дал в жены с большими почестями своему сыну») (Малов С.Е., 1959,
с. 23–24). Понятно, что в элитной среде тюрков процветало многоженство, но в рассмотренном
случае трудно предположить, что дочь кагана тюргешей не стала хатун. Другой, уже рассматри-
вавшейся, пример связан с выдачей замуж младшей сестры Бильге-кагана за правителя азов (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 38). Нельзя не учесть и высказывавшиеся длительное время от имени Бильге-
кагана просьбы заключить династический брак с танской династией.
Элиты в Тюркском каганате были тесно связаны с военно-административной службой. Ос-
новная иерархическая лестница, представленная в китайских источниках, выглядела так: за кага-
ном шли высшие чины Ye-hu (ябгу), Sche (шад), T'ê-lê (тегин), затем Sse-li-fa (сылифа) и T'u-t'un-fa
(тутны, тутуки), а затем «другие, более мелкие чиновники» ((Liu Mau-tsai, 1958, s. 8–9). Оформле-
ние административной системы и сановных наследственных должностей приходится на время
правления кагана Таспара (Тобо-каган, 572–582 гг.). В дальнейшем число шадов, возглавлявших
уделы, тутуков – представителей центральной власти в племенах и более мелких «чиновников» –
сыциньей (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 283; Liu Mau-tsai, 1958, s. 132, 498–499), постоянно росло. Если
первоначально у тюрков «от знатных до низших чинов званий» было всего «десять степеней»
(Зуев Ю.А., 1998, с. 154), то со временем в управленческой иерархии стало насчитываться
«28 классов» (Liu Mau-tsai, 1958, s. 9). В своде китайских сведений о тюрках Лю Маоцая имеются
указания на «чины», которые исполняли традиционные «придворные» роли в ставке правителя.
Например, саньдоло предположительно мог быть виночерпием (название должности было произ-
водным от слов «сосуд для вина»). Этот «чиновный титул был особенно высоким и только сыно-
вья или братья кагана имели право носить его» (Liu Mau-tsai, 1958, s. 498). Фуни жэхань «должен
был перепроверять нарушения закона и следить за субординацией», аньчжаньцюни – «соответст-
вовал государственному служащему» и «заведовал домашними делами» (Liu Mau-tsai, 1958,
s. 498–499). «Должность» фулинь была связана с каганской гвардией и охраной правителя (Liu
Mau-tsai, 1958, s. 9).
Ю.А. Зуев произвел подробный разбор зафиксированных в танских источниках титулов
и должностей. Он полагал, что «с первых шагов» образования каганата «тюркское общество было
строго ранжировано». Политический вес «члена общества во многом определялись его титулом,
нередко наследственным, закреплявшим положение его носителя в системе социальных связей
и соподчинений» (Зуев Ю.А., 1998, с. 154). Его трактовки, основанные на исследовании фонетики
китайского языка и знании древней и средневековой тюркской, иранской и согдийской социальной
терминологии, позволили уточнить понимание некоторых терминов. В частности, он доказывает,

120
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

что транскрипция китайского слова ши-бо-ло соответствует ŚÏBARA / ÏŚBARA, т.е. хорошо из-
вестному по руническим надписям титулу Ышбара в значении «отважный», «крепкий», «свире-
пый» (Зуев Ю.А., 1998, с. 154, 155). Транскрипция другого термина гэ-ли да-гуань (<K’Â-LJI
D’AT-KUAN) восходит к тюркскому понятию QARY TARQWAN, что соответствует согдийскому
TARKHWAN Бугутской надписи и древнетюркскому TARQAN (тархан). Также выявлены военные
чины в кавалерии, аристократические титулы Кара-чор и «предводителя дружины-сотни», Бори-
шада (главы гвардии), ябгу, и-каганов (глав уделов), управляющего династийным домом (двором),
«эбом» (куда входила и ставка-орда) тюркских надписей (Зуев Ю.А., 1998, с. 155–159). Таким
образом, картина социального ранжирования в китайских источниках во многом соответствовала
иерархии элитных сановников в тюркских текстах.
Ступенью ниже стояли главы тюркских и подчиненных племен. Как ни странно в отношении
Первого (Великого) Тюркского (555–603 гг.), Восточно-тюркского (603–630 гг.) и Второго Тюрк-
ского (Восточно-тюркского) каганатов мы практически не знаем имен и биографий племенных ли-
деров собственно тюркских племен, кроме членов рода Ашина. Какие конгломераты племенных
групп тюрков они возглавляли или контролировали, тоже не известно. По территориальным владе-
ниям и событиям мы можем выявить только состав подчиненных иноэтничных племен и племен-
ных союзов. Отчасти отсутствие сведений о тюркских племенах и их вождях компенсируется дан-
ными китайских источников о капитуляции и расселении тюрков в пограничных округах после па-
дения Восточно-тюркского каганата. Для их размещения в 630 г. на северных территориях от Лин-
чжоу до Ючжоу (Ордос, север современных провинций Шэньси и Шаньси) было создано четыре
округа (Шуньчжоу, Ючжоу, Хаучжоу, Чанчжоу), и в каждом округе – дудуфу (генерал-губерна-
торство). К ним позднее были добавлены на западе дудуфу Динсян, на востоке – дудуфу Юньчжун,
«для контроля за их народом». Сдавшихся тюрков Сели-кагана (Хели-каган, Эль-каган) насчиты-
валось около 100 тыс. (часть тюрков подчинились сеяньто и довольно значительная группа ушла
в Западный край). Поэтому одновременно создавались и другие административно-территориаль-
ные единицы как места для расселения кочевников. В 638–639 гг. в связи с восстанием брата «на-
значенного» китайским императором кагана Тули Ашина Цзешэшуая и попыткой сына Тули Хэло-
ху захватить императорский кортеж округа Шуньчжоу, Хуачжоу и Чанчжоу были ликвидированы,
а тюрков переселили на север за р. Хуанхэ и в Ордос (Малявкин А.Г., 1980, с. 105, 106).
Тюрки капитулировали либо отдельными племенами (группой племен), либо большим конг-
ломератом во главе с князем из рода Ашина. Среди сдавшихся племен в источниках называются
тули, юйшэ, иньнай (Малявкин А.Г., 1980, с. 106). Интересно, что названия этих племен дублиро-
вали имена своих «управленцев» – кагана Тули, шада Юйшэ и тегина Иньная (Малявкин А.Г.,
1981, с. 76–77, коммент. 15). Также «со своим народом» капитулировал Ашина Суниши. Вместе
с тюрками Китаю подчинилась и согдийская община во главе с Кан Суми (Малявкин А.Г., 1980,
с. 106). С каганом Сели сдался Ашина Сымо, получивший сначала чин «правого большого генера-
ла военного дозора», а затем назначенного на должность генерал-губернатора в округе Северный
Кайчжоу «для управления прежним народом Сели» (Малявкин А.Г., 1981, с. 74–75, коммент. 13).
Известно, что несколько тысяч семей тюркских аристократов были поселены в столице империи
Тан Чанъане.
На предоставленных Китаем территориях состав родоплеменных объединений не нарушался,
вожди не смещались, «их право управлять своими людьми подтверждалось соответствующими ак-
тами танских властей» (Малявкин А.Г., 1980, с. 109). В составе «тюркских» округов размещались
представители и других этнических групп, мигрировавших или проживавших в Китае (сеяньто,
эдизы, пугу, согдийцы и др.). Территория больших округов делилась на малые округа, состав насе-
ления которых скрупулезно учитывался китайцами. В отношении тюрков часто указывалось, что
в том или ином округе размещались «тюрки девяти фамилий» или давались названия округов по
этнониму конкретных племен с дополнительными данными о количестве семей и общей численно-
сти (Малявкин А.Г., 1981, с. 30). Так в малых округах дудуфу Юньчжун размещались представите-

121
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

ли племен шэли, сыби, ашина, чобу и байден (1430 семей, 5 681 человек), в другом дуду Сангань
находились юйши, чжиши, биши, чилюэ (274 семьи, 1323 человека). В малых округах дуду Динсн
были расселены представители племен адэ (ашидэ), чжиши, сунун, баянь (460 семей, 1463 челове-
ка). Всего называется около двух десятков племен, но не все они являлись тюркскими, так как
в малых округах вместе с тюрками фигурируют седе (эдизы), чобу, чо (чики), несколько племен
яньто и другие этнические группы. В некоторых округах указано только количество семей и чис-
ленность без конкретизации племенного состава (Малявкин А.Г., 1981, с. 28, 80).
О племенных лидерах известно немного, преимущественно фигурируют выходцы из рода
(племени) Ашина. Так в малом округе Шэли было расселено племя шэли-тули (сокращенно – шэ-
ли; название племени реконструируется как Shar-du-li). Среди предводителей племени известны
левый генерал храброй стражи Шэли Чили, принимавший участие в 655 г. против Ашина Хэлу,
вождь племени и дуду округа Юньчжан Шэли Юаньин, отец Кутулуга. Должность дуду была при-
своена Шэли Юаньину в связи с «районированием», проведенным после разгрома Западно-тюрк-
ского каганата (Малявкин А.Г., 1981, с. 78–79, коммент. 21). В рассмотренных сведениях о племе-
ни шэли обращают на себя внимание два факта. Во-первых, имена глав племен совпадают с назва-
нием племени, т.е. «этноним в танских хрониках превратился в фамилию» (или наоборот?). Во-вто-
рых, глава племени Шэли Юаньин представлял боковую линию Ашина и был отцом основателя
Второго Тюркского каганата Кутлуга.
Аналогичную ситуацию мы встречаем в описании племени хэлу из одноименного округа.
В «Синь Тан шу» говорится, что «этот округ был создан из представителей племени хэлу» (на тер-
ритории округа проживала небольшая часть племени). Название этого племени совпадает с именем
тюркского вождя Ашина Хэлу, который подчинился Поднебесной в 642 г. (Малявкин А.Г., 1981,
с. 82, коммент. 27). Выше уже упоминалась сдача в плен китайцам племени юйшэ во главе с шадом
Юйшэ. В Китае юйшэ (юйшэши) разместились в одноименном малом округе в составе дуду Са-
гань. Шад Юйшэ известен по источникам и до событий 630 г. В частности, он оказывал поддержку
Лян Шиду, который боролся с основателем династии Тан Ли Юанем (Малявкин А.Г., 1981, с. 88).
В случае с шадом Юйшэ мы опять сталкиваемся с совпадением названия племени и имени прави-
теля. Нет никаких сомнений, что шад происходил из Ашина. Это подтверждает имя другого шада
юйшэ Ашина Момо. Он был сыном кагана Чуло и принадлежал к самому элитарному слою у тюр-
ков. Ашина Момо, по словам Масао Мори, «осуществлял руководство племенами и родами через
иркинов… через родовых вождей», через «этих иркинов взимал подати с подведомственных ему
племен» (цит. по: Малявкин А.Г., 1981, с. 89–90). Здесь мы можем зафиксировать, что все-таки су-
ществовали родовые (племенные?) вожди, представлявшие особый слой в элите Тюркских кагана-
тов, но дополнить эту информацию для VII в. практически нечем. Несколько позднее, в 715 г. тан-
ские источники называют великого вождя племени юйшэши Хуцзюэ сецзина (иркина, эркина)
(Малявкин А.Г., 1981, с. 86, 89). По всей видимости, это связано с восстаниями племен во Втором
Тюркском каганате, в котором против Капагана, как известно, выступили и некоторые тюркские
племена. Вероятно, система управления племенами, в рамках которой непосредственной властью
в каждом племенном объединении обладал выходец из линиджей ашина или ашидэ, вызывала со-
противление племен, стремившихся к тому, чтобы их возглавляли собственные вожди.
Несколько по-иному обстоит дело с племенем сангань. В китайских источниках есть прямое
указание на принадлежность данного племени к тюркам. Само название дуду Сангань и р. Сангань
произошло от тюркского слова Saɤun, Saɳun, Säɳün – «генерал», крупный военный чин у тюрков.
Возможно, звание (титул) сагун (генерал) имели вожди тюркских племен в указанном генерал-
губернаторстве, а китайские хронисты протранскрибировали его как этноним или топоним (Ма-
лявкин А.Г., 1981, с. 88, коммент. 30). Для нас же важно, что главы этого племени или племенной
группы обладали высоким имперским чином и почти наверняка принадлежали к Ашина!
В отношении племени чжиши примечателен тот факт, что его вожди выполняли дипломати-
ческие миссии. В конце 626 г. племенной вождь Чжиши Сыли был отправлен к танскому двору, но

122
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

был «посажен китайцами в тюрьму по обвинению в шпионаже». Позднее Чжиши Сыли верой
и правдой служил династии до 663 г. и умер в должности правителя округа Гуйчжоу. В 726 г. дру-
гой эркин Чжиши был направлен в танский императорский дворец с поздравлениями (Маляв-
кин А.Г., 1981, с. 90, коммент. 32). Выполнение дипломатических миссий может свидетельствовать
о том, что и племенные вожди чжиши происходили из Ашина или пользовались большим дове-
рием правящего рода.
Для племени биши во главе с великим вождем (эркином) Биси Сели (Биси = биши) был соз-
дан округ в 716 г. Для периода 627–647 гг. имеются сообщения, что биши жили на западе Монго-
лии на р. Долосы и управляли народами пяти родов – чуюэ, чуми, гусу, гэллолу и биши (Маляв-
кин А.Г., 1981, с. 91–92, коммент. 33). Судя по упоминанию в составе этой группы карлуков (гэл-
лолу), гусу (гушу), позже зафиксированных в составе тюргешей (Малявкин А.Г., 1981, с. 190–191),
чуми и чуюэ, против которых в 648 г. ходил походом Ашина Шэр, в 651 г. генерал Циби Хэли на-
пал на них как на союзников Ашина Хэлу, а в 654 г. для них было создано генерал-губернаторство
в Западном крае (Малявкин А.Г., 1981, с. 103, 104, 187, коммент. 283), не все перечисленные пле-
мена считались собственно тюркскими (восточно-тюркскими).
К тюркским родам и племенам можно отнести чилюэ (чили), так как китайские хроники
упоминают тюркского аристократа Чили Юаньчун (Малявкин А.Г., 1981, с. 92, коммент. 34);
ашидэ, второго по знатности тюркского рода, кочевавшего в начале правления династии Тан
к югу от Гоби (Малявкин А.Г., 1981, с. 93, коммент. 93); сунун, поскольку танским хронистам
хорошо известны имена тюркских вождей, в которых этноним «сунун» превратился в фамилию
(Сунун Нишу, великий вождь Сунун Цзюэ-тархан, вельможи Сунун Чуло-тархан. Сунун Хэлэ,
Сунун Хэ).
Исследователи указывают, что, помимо двух знатных родов ашина и ашидэ, родоплеменной
состав тюрков неизвестен. Отсутствует уверенность, что шэли, хоба, сунун, чили (чилюэ), чжиши
и другие племена, размещенные в округах на севере Китая, принадлежали к тюркам (Маляв-
кин А.Г., 1981, с. 78–79, коммент. 21; 1989, с. 17). Но факт совместного нахождения и, по всей ви-
димости, миграции и расселения целого ряда племен (или части племен) рядом с племенами ашина
и ашидэ позволяет предполагать, что речь идет именно о тюркских племенах и ранее иноэтничных
племенах, интегрированных в каганате в структуру тюркского племенного союза. То, что в ряде
рассмотренных нами случаев среди вождей племен фигурировали аристократы из Ашина, наталки-
вает на мысль о том, что структура управления племенами в Тюркском каганате (во всяком случае,
в Восточно-тюркском каганате) имела крайне специфическую форму. Довольно часто племенными
вождями тюрков, сдавшихся китайцам в 630 г., выступали представители рода Ашина. В таких
случаях только на уровне родов сохранялась власть местных эркинов (вождей). Означает ли это,
что в каждом племени была представлена какая-то ветвь (линидж или клан) Ашина, или главы
племен назначались каганом из своих родственников, мы не знаем. Во всяком случае, эта трудно
доказуемая гипотеза позволяет хотя бы как-то объяснить, почему у тюрков, в отличие от теле,
уйгуров, токуз-огузских племен и других кочевых объединений в VI–VII вв., не известны главы
племен, помимо кочевых аристократов из Ашина. К VIII в. ситуация меняется и тюркские племена
Второго Тюркского каганата представляли собственные вожди (эркины, иркины).
Далее в иерархии каганата располагались предводители зависимых племенных союзов
и племен. Для Восточно-тюркского каганата нам хорошо известны главы уйгуров – сыгинь Шы-
гянь и его сын Пуса, присвоивший себе титул Хо-Гйелифа (Сылифа, т.е. эльтебер), и сеяньто –
Ишибо (Йехи хан) и его внук Инань, получивший в 629 г. от Тан титул Чжэньчжу Бильге-каган
(Бичурин Н.Я., 1950а, с. 340; Малявкин А.Г., 1981, с. 8). Также известно существование племенных
вождей у киданей, татабов, пугу, байырку и других «подданных» племен каганата. В составе элиты
они занимали «третью ступень», но положение этих племенных лидеров сильно зависело от места
в имперской иерархии, где наиболее влиятельная роль принадлежала уйгурам, силами которых
тюрки «геройствовали в пустынях севера» (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 301).

123
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

В составе Второго Тюркского каганата позиции вождей племенных союзов стали более от-
четливыми. Уйгурский эльтебер (Малов С.Е., 1959, с. 22) одновременно являлся главой токуз-
огузов, а каждое племя в этом объединении возглавлял эркин / бег / сенгун (см., например: «девять
бегов огузов» (Малов С.Е., 1959, с. 10); Куны-Сенгун и Тонгра Сема (Малов С.Е., 1951, с. 65)).
Близкую структуру имело объединение трех племен карлуков (моуло, чисы / пофу, таши (Маляв-
кин А.Г., 1989, с. 41, 168–170, коммент. 250–252)), во главе которого также стоял эльтебер (Ма-
лов С.Е., 1959, с. 22). В надписи в честь Бильге-кагана упоминается народ «двух эльтеберов» (Ма-
лов С.Е., 1959, с. 22). Интерпретация данного сюжета осложнена порчей надписи в этом месте.
Среди других племенных лидеров, принадлежавших к этой категории элиты, следует назвать «ве-
ликого иркина Йер Байырку», ыдук-кута басмылов (позднее иркина), как уточняется в тексте Бил-
ге-кагану, «из моего рода», т.е. из Ашина, Куг-сенгун татабов, Барс-бег азов / эльтебера азов (Ма-
лов С.Е., 1951, с. 41, 42; 1951, с. 38; 1959, с. 20, 22). В единственном случае назван и глава одного
из родов племени тонгра – Тонгыра Йылпагут (Малов С.Е., 1959, с. 21).
Источники умалчивают о служилой знати, но ее существование в Тюркских каганатах на не-
скольких уровнях (имперско-каганском, «штабы» территориальных князей и глав племенных сою-
зов, племенном) не вызывает сомнение.
Важную роль в окружении кагана играли согдийские купцы, главы согдийских общин и ки-
тайские советники. Роль согдийцев в истории Тюркских и Уйгурского каганатов освещена доста-
точно полно (см.: Pulleyblank E.G., 1952; Кляшторный С.Г., 1964, с. 114–122; 2003, с. 160–166;
2010, с. 265–275; и др.). Ограничимся лишь указанием на исключительную роль согдийцев в по-
среднической торговле шелком и другими престижными товарами, а также несколькими примера-
ми влияния и высокого положения согдийцев. Первым влиятельным лицом согдийского происхо-
ждения на востоке Великого тюркского каганата был фаворит китайской принцессы Да-и, жены
Дулань-кагана Ань Суй-цзя. За участие в заговоре он был казнен (593 г.), но уже при Шиби-кагане
в монгольских степях оказалась многочисленная согдийская община, глава которой Schi-schu-hu-si
Шишухуси стал влиятельным вельможей в каганате. Слабеющая династия Суй осознавала усиле-
ние тюрков и в качестве объекта интриги выбрала именно Шишухуси, который «имеет много ко-
варных планов, и… пользуется благосклонностью Schi-pi Шиби-кагана». Шишухуси и его люди
попали в засаду на границе с Китаем, где, как они были информированы, должна была открыться
торговля с «варварами». Китайцы казнили Шишухуси, лишив тюркского правителя опытного со-
ветника (Liu Mau-tsai, 1958, s. 88; Лю Маоцай, 2002, с. 59–60; Кляшторный С.Г., 1964, с. 115; и др.).
Однако численность согдийской общины продолжала расти. Ее пополнили выходцы из Бухары,
возглавляемые Ань Ту-хань (Ань У-хуань). Он получил титул сылифа (эльтебера), как и другие
подчиненные тюркам крупные этнические группы (Кляшторный С.Г., 1964, с. 119).
К концу существования Восточно-тюркского каганата, по словам китайских пограничных
чиновников, Сели-каган «постоянно действовал так, как это было выгодно ху (согдийцам), и пре-
небрегал людьми своего собственного племени» (Кляшторный С.Г., 1964, с. 118). Испытывая не-
достаток в ресурсах, Сели поручал согдийцам и китайцам осуществлять сборы налогов и даней,
чем подтолкнул подчиненные племена к восстаниям. Две согдийские диаспоры (самаркандская
и бухарская) сдались Срединному государству, причем в составе бухарской общины Ань Ту-ханя /
Ань Дохань, сына Ань Ту-ханя Старшего, при переходе к китайцам было учтено более 5 тыс. его
соплеменников (Кляшторный С.Г., 1964, с. 119; Малявкин А.Г., 1981, с. 105).
В тот же период правления Сели-кагана в каганате укрывались сторонники династии Суй
и различные оппозиционеры, проигравшие борьбу за власть первому императору Тан Ли Юаню.
Среди них колоритной личностью был Лин Шиду, выходец из богатой семьи и крупный воена-
чальник в Ордосе. Он пытался создать при поддержке тюрков собственное государство Лян, но,
в конце концов, уступив Ли Юаню, вынужден был укрыться в каганате. Вместе с тюрками он на-
падал на китайские города и жаждал реванша, но в 629 г. был убит младшим дядей по отцу, кото-
рый затем сдался Тан. Также в ставке Сели находился китайский ученый Чжао Дэ-янь, «мало-

124
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

помалу управлявший государственными делами» (Кляшторный С.Г., 1964, с. 118). В религиозном


плане особенно большое влияние на Таспара (Тобо-кагана) оказал «знаменитый миссионер индий-
ский монах Чинагупта. Вместе со своими спутниками в течение десяти лет (574–584) оставался
у тюрков и успешно проповедовал буддизм в каганской ставке. В этот период были переведены на
тюркский язык и записаны для Таспара некоторые сутры, были воздвигнуты буддийские храмы
и монастыри, где сам Таспар принимал участие в обрядах» (Кляшторный С.Г., Лившиц В.А., 1971,
с. 133). По другой версии монах Хуй Лина из царства Северная Ли убедил кагана принять новую
веру и построить храм. А в 574 г. на тюркский язык была переведена «Нирван сутра» (Жумаганбе-
тов Т.С., 2006, с. 155).
Согдийцы были хорошо известны и во Втором тюркском каганате, правда, в степь чаще все-
го они попадали насильно. Тюрки совершали нападения на согдийские колонии в Ордосе и Вос-
точном Туркестане, захватывая в плен их жителей. Некоторые из согдийцев сделали в каганате не-
плохую карьеру. Так Ань Янь-янь стал тюркским военачальником и женился на девушке из рода
Ашидэ. Их первенцем был Рокшан, которого китайцы называли Лу-шанем, а потом Ань Лу-шанем.
Он стал организатором знаменитого восстания ху в Китае в середине VIII в. При Капаган-кагане
главе согдийской общины был дарован титул эльтебер. В пору междоусобиц в каганате, спасая
свои жизни, Ань Лу-шань со своим дядей Ань Бо-цзюем и другими родственниками бежали в Ки-
тай. Но некоторые согдийцы оставались в степи вплоть до падения власти тюрков. В 742 г. среди
сдавшихся Поднебесной тюркских вождей был Кан А-и Кюль-таркан, согдиец с высоким тюрк-
ским титулом (Кляшторный С.Г., 1964, с. 121).
Таким образом, в имперской системе Тюркских каганатов существовала сложная по своему
составу элита, происходил постоянный процесс численного роста аристократии и племенной знати,
оформились низшие (служилые) категории элит, включавшие и выходцев из оседлых общин.

8.3. Особенности состава кочевых элит в эпоху Уйгурского каганата

Формирование элиты Уйгурского каганата началось задолго до его создания. В течение


VII в. оформился союз токуз-огузов («девяти племен») во главе с династией Яглакар. Он представ-
лял собой конфедерацию, включавшую девять телеских племенных объединений: 1) уйгуры (хой-
ху, хуэйхэ); 2) пугу (бугу); 3) хунь (кун); 4) тунло (тонгра); 5) сыцзе (сыгир); 6) циби (киби);
7) абусы (абуз); 9) ryлуньry (Камалов А.К., 2001, с. 66). Доминирующую роль среди токуз-огузов
играло десятиплеменное объединение уйгуров, откуда и происходил правящий род. Власть Ягла-
каров носила наследственный характер и начиная, по крайней мере, с сыгиня Шыгяня (Шы-гянь,
Sse-kin, T'ê-kien Sse-kin (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 302; Liu Mau-tsai, 1958, р. 350, 351)). Далее на-
следственную линию продолжили эльтеберы Пуса, сын Шыгиня – Тумиду (объявил себя в 647 г.
каганом) – Пожун (Пожунь), сын Тумиду – Бисуду, сын Пожуна (ум. 680 или 681) – Дуцечжи, сын
Бисуду (возможно, Баз-каган тюркских рунических надписей) – Фудифу (ум. 719) – Чэнцзун (кит.;
719–727) – Хушу – Куллиг-бойла (Гули Пэйло, основатель Уйгурского каганата и первый каган
в 744–747 гг. с титулом Гудлоу Бильге Кюль-каган; в китайских источниках гудолу-пицзя-цюэ-
кэхань или каган Хуай-жэнь (Малявкин А.Г., 1980, с. 106, 112–125; 1989, с. 173, коммент. 259; Ка-
малов А.К., 2001, с. 61–65; Кляшторный С.Г., 2010, с. 238–241; и др.). В состав уйгурских племен,
помимо яглакаров (яолэгэ), входили утуркар (худугэ), курабир (цзюйлэу / долоу) боксигит (могэ-
сихэ), авчуг (аучжай), хазар (хэса), угуз (хувэньсу), ябуткар (яогэ), аявир (сиеу) (Камалов А.К.,
2001, с. 66). Численный состав союза достигал 200 тыс. человек, только уйгуры могли выставить до
50 000 воинов. Помимо указанных девяти племен, важную роль в судьбе токуз-огузского объеди-
нения играли доланьгэ, хусе, белых си, сицзе и особенно эдизы.
Таким образом, к моменту провозглашения каганата токуз-огузское объединение имело
сложную трех-четырехступенчатую структуру и соответствующую по сложности элиту. Она вклю-
чала клан правителя, его военно-аристократическое и служилое окружение, глав племен и наибо-

125
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

лее знатные роды десятиплеменного союза уйгуров, племенных вождей и аристократию токуз-
огузов, родовую знать племен, входивших с состав крупных племенных объединений токуз-огузов
(пугу, тунло, циби, эдизы и др.).
Как уже указывалось, успешное свержение тюркской власти в 742–744 гг. вызвало борьбу
между уйгурами басмылами и карлуками, которая в общей сложности продолжалась около десяти
лет (Малов С.В., 1959, с. 39–43). Выступления токуз-огузских племен против уйгуров и их урегу-
лирование позволили Элетмиш Билтге кагану (747–759 гг.) выстроить отношения с главами союз-
ных племенных объединений, окончательно построить управленческую иерархию.
Наиболее обстоятельная картина элиты Уйгурского каганата первых десятилетий его суще-
ствования представлена в Терхинском тексте, написанном от лица Элетмиш Бильге-каганом его
сыном Бильге Кутлуг Тархан-сенгуном, будущим Бёгю-каганом (Тенгри-каган, полный титул Тен-
гри Эль-тутмыш Алп Кюлюг-Ин-и-Бильге-каган). Данный исторический документ наиболее полно
характеризует представление кочевого правителя о своей власти в доманихейский период. «Небо-
рожденный Элетмиш Бильге-каган и [вместе с] Неборожденной Эльбильге-катун» приняли «на
себя титулы каган и катун». Так как к кагану «благоволило Голубое Небо, что наверху», так как его
«взлелеяла Бурая Земля, что внизу», то был «создан… Эль» и его «установления» (Кляштор-
ный С.Г., 1980, с. 85, 92; 2010, с. 35, 41). Свою империю Элетмиш Бильге-каган описывал в тради-
ционных для тюркоязычного мира раннего средневековья формулах: «Народы, обитавшие впереди
(на востоке), там где восходит солнце, народы, обитающие позади (на западе), там где восходит
луна, народы всех четырех стран света отдают [мне свои] труды и силы, а мои враги утратили свою
долю…» (Кляшторный С.Г., 1980, с. 92; 2010, с. 41).
У «Неборожденного Элетмиш Бильге-кагана [было] шестьдесят внутренних сановников».
В их качестве выступали высшие чины империи, главы племен токуз-огузского объединения
и другие племенные лидеры. Главой «внутренних буюруков», т.е. всех токуз-огузских племен, на
которых постепенно в каганате будет распространен политоним «уйгуры», был Ынанчу-бага-
таркан. Далее в надписи перечисляются девять «великих буюруков» – главы племенных объедине-
ниях, входивших в состав токуз-огузов: «Бильге тай-сенгун-тутук, пятисотник; Кюлюг Онгы Оз-
Ынанчу, пятисотник; Улуг Оз-Ынанчу-Урунгу, сотник; Улуг Урунгу; тысячник над сыновьями бе-
гов тёлисов, тёлисский Кюлюг Эрен; тысячник над сыновьями бегов тардушей, тардушский Кюлюг
Эрен, Тардуш Ышбарыш, начальник над пятью тысячами воинов; Алп Ышбара-сенгун Яглакар…
начальник над девятью сотнями воинов Туйкан; велики таркан Букуг» (Кляшторный С.Г., 1980,
с. 93; 2010, с. 42). Среди «великих буюруков» представлены два шада, вернее ябгу и шад тёлисов
и тардушей соответственно – ключевые фигуры в территориальном управлении империей, а также
Алп Ышбара-сенгун Яглакар – глава десятиплеменного союза уйгуров.
Такое внимание к вождям токуз-огузов свидетельствует о понимании правителем важного
значения данного объединения в имперской структуре каганата. Без согласия и взаимопонимания
с племенными лидерами токуз-огузов, которые вырабатывалось десятилетиями и прошли испыта-
ния многочисленными столкновениями с внешними врагами и внутренними междоусобицами,
уйгурская полития не могла существовать. Это оказало существенное влияние на систему власти
в каганате, согласно которой уйгурский правитель и Яглакары должны были учитывать мнение
племенных элит. Данная особенность политической организации каганата была отмечена еще
Л.Н. Гумилевым (1967, с. 370). Не случайно, что в перечне племенных групп, входивших в со-
став каганата, в отличие от тюркских текстов, «уйгурский народ вместе… с тегинами», импер-
ская гвардия с ее начальниками названы после восьмиплеменных татар, азских буюруков, сенгу-
нов и тысячного отряда тонгра. Правда, в следующей строке Терхинской надписи предложен
другой иерархический порядок: «Сыновья моего Небесного хана, Бильге-таркан Кутлуг Бильге-
ябгу (вариант титула автора надписи (Кляшторный С.Г., 2010, с. 35)), именитые вожди… [вось-
ми]племенные байырку (поскольку в этом месте надписи утрачено всего 2–3 знака, то, скорее все-
го, имеются в виду «именитые вожди» байырку), азский Шипа Тай-сенгун и его народ; Баш Кай-

126
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

баш из [племени] тонгра, трехплеменные карлуки…» (Кляшторный С.Г., 1980, с. 93; 2010, с. 42).
Все эти перечисления титулов, участников похорон (?) Элетмиш Бильге-кагана, требующие
отдельного исследования и интерпретации, так или иначе показывают сложный характер элит
Уйгурского каганата.
В каганате существовала иерархия и уже во второй половине 40-х – 50-е гг. VIII в. оказались
востребованы институты управления племенами. Представители центральной власти осуществляли
надзор за племенами, реализовывали политику кагана на местах. Территориальные «чиновники»,
стоявшие по положению ниже шадов, назначались каганом. К примеру, над чиками были постав-
лены тутук, а их бегам были присвоены имперские титулы – ышбары и тарханов (Малов С.В.,
1959, с. 41; 2010, с. 64).
С развитием Уйгурского каганата состав и характер элиты изменились. Необходимо под-
черкнуть, что одной из самых ярких черт в истории Уйгурского каганата была урбанизация.
Во второй половине VIII – начале IX в. в каганате сложилась иерархия городских центров: столич-
ный город Хара-балгас (Орду-балык) – «областные» административные центры – провинциальные
города и военные крепости. Благодаря наличию в степи значительного количества согдийцев и ки-
тайцев, в каганате также возникла сеть аграрных поселений, особенно рядом с крупными город-
скими центрами (Киселев С.В., 1957, с. 94–95; Данилов С.В., 2004, с. 151; Цэвээндорж Д., Баяр Д.,
Цэрэндагва Я., Очирхуяг Ц., 2008, с. 191; Крадин Н.Н., 2008, с. 333–334; и др.).
Их возникновение обусловливались как внешними (подъем транзитной торговли по Шелково-
му пути под влиянием экономического расцвета Арабского халифа, смещение торговых путей
в монгольскую степь в связи с захватом Тибетом к концу VIII в. ключевых торговых центров
в Восточном Туркестане и, в частности, важнейшего участка Шелкового пути «от Ичжоу до Ганьсу-
ского коридора», что позволило заблокировать на данном направлении развитие транзитного обмена
товарами), так и внутренними (запросы элиты на товары земледельцев, наличие в степи согдийского
и китайского населения, распространение манихейства) факторами. В результате в степи появились
довольно многочисленные и интегрированные в социальную иерархию кочевой державы страты го-
родского и, если доверять Тамиму ибн-Бахру (Асадов Ф.М., 1993, с. 45), аграрного населения.
Уйгуры перестали зависеть от поставок сельскохозяйственной продукции из Китая, а в качест-
ве «даров» из Поднебесной предпочитали шелк (в конце VIII в. до 100 тыс., а в IX в. – до 500 тыс.
кусков шелка) или монету (до 200 тыс. связок монет) (Бичурин Н.Я., 1950а, с. 313, 322–333; Аса-
дов Ф.М., 1993, с. 46; Камалов А.К., 2001, с. 110; и др.). Китайский шелк и монеты обеспечивали
активное участие Уйгурского каганата в международной торговле. Основная ветвь Великого шел-
кового пути на маршруте от Семиречья и Джунгарии до Китая пролегала теперь через монгольские
степи. Эта дорога в танское время получила название «уйгурского пути» (хуэйху лу). «Уйгурский
путь» шел от озера Бэйтин к оз. Баркуль и далее на северо-восток к Хар-балгасу. От столицы
Уйгурского каганата дорога поворачивала на юго-восток, проходила через пустыню Гоби и далее
через Ордос и северную излучину Хуанхэ путешественники попадали в Чанъань. У уйгуров этот
отрезок пути получил название «дороги кагана Цаньтяня». По ней в Китай доставляли дань и шку-
ры соболей в качестве «податей» народы севера. По «дороге кагана Цаньтяня» в VIII – первой по-
ловине IX в. велась активная торговля шелком и лошадьми. Существовал еще альтернативный,
южный вариант «уйгурской дороги»: из Бейтина путь пролегал через Тунчэн (Эдзина, Хара-Хото)
и Ордос в Центральный Китай (Лубо-Лесниченко Е.И., 1988, с. 380).
Согдийские колонисты в Монголии имели устойчивые связи с торговцами из Китая, Восточ-
ного Туркестана, Семиречья, Арабского халифата. В каганат стекались товары с его северных
и восточных окраин (пушнина, металлы, скот и др.). На всем протяжении «уйгурского пути»
от Турфана до Орду-балыка, по свидетельству Тамим ибн Бахра, существовали поселения с рын-
ками (Асадов Ф.М., 1993, с. 46.). Особенно славилась своими рынками столица каганата. Посту-
павшие из Китая престижные товары шли на удовлетворение запросов кагана и его окружения,
раздавались племенным лидерам в обмен на их лояльность верховному правителю.

127
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Столица Уйгурского каганата стала степным мегаполисом. По описанию Тамим ибн Бахра,
Орду-балык был «большим и богатым городом, вокруг которого располагались бесконечным ря-
дом деревни…», в городе «…много народу, толкотни, рынков, товаров» (Асадов Ф.М., 1993, с. 45,
46). Увиденное Тамим ибн Бахром подтверждается исследованиями городища Орду-балык и его
окрестностей (общая площадь памятника комплекса 25 км2). Наряду с крепостью фиксируются
многочисленные усадьбы, деревенские поселения, торгово-ремесленные пригороды, поля, иррига-
ционные каналы (Цэвээндорж Д., Баяр Д., Цэрэндагва Я., Очирхуяг Ц., 2008, с. 180–182; Hüttel H.-G.,
Erdenebat U., 2009, р. 4–7, 17–21, 35; Крадин Н.Н., 2011, с. 336, 350; и мн. др.).
Принятие манихейства произвело культурную трансформацию кочевой элиты: новая религи-
озная практика, образование, новая уйгурская письменность (Кызласов Л.Р., 2004, с. 5, 7). Проис-
ходит изменение погребальной обрядности элит, что свидетельствует о серьезной эволюции мен-
тально-религиозных установок (см.: Ochir А., Odbaatar T., Ankhbayar B., Erdenebold L., 2010; Эрдэ-
нэболд Л., 2011).
Наличие городов, оседлого населения, влияние согдийского и китайского опыта управления,
стремление кочевой элиты увеличить свои доходы, возрастающие поставки шелка и монет уйгур-
ским лидерам из ослабленной Танской империи привели к возникновению раннего государства
и переходных форм общественной организации, что стало решающим фактором трансформации
элиты. Уйгурская знать составила основу центрального и провинциального аппарата управления.
С развитием городов появились городское управление и иерархия городских чиновников
(глава города, сборщики налогов, судьи и т.д.). В провинциях значительно выросло количество
фискальных и военных чиновников (Малявкин А.Г., 1974, 113–114, коммент. 164–166). Кроме
того, в состав власть имущих, если судить по примеру «министра» Ань Юнь-хэ (Малявкин А.Г.,
1974, с. 26), вошли и представители согдийской диаспоры. Уйгурская знать (военно-арис-
тократическое окружение кагана и высшее имперское чиновничество) в отличие от типичной
аристократии кочевых империй жила не только за счет получения «даров» из Китая и продажи
шелка, но и за счет регулярных фискальных поборов. Поощряя развитие торговли, ремесла, зем-
леделия, уйгуры собирали налоги и пошлины. Особенно доходными были многочисленные рын-
ки на территории империи.
Если в Терхинской надписи (750-е гг.) упоминалось только 60 «сановников» (Кляштор-
ный С.Г., 2010, с. 43), то источники первой половины VIII в. фиксируют заметное увеличение как
столичных, так и провинциальных чиновников. В Карабалгасунской надписи постоянно указы-
ваются представители имперской «бюрократии» – тутуки, чигиши, внутренние и внешние минист-
ры (Камалов А.К., 2001, с. 196). Слово «чиновники» фигурирует в тексте четыре раза. Кроме того,
упоминаются указы и закон, поборы и подати (Камалов А.К., 2001, с. 195–197). Всего существова-
ло «шесть внутренних и три внешних» министра. Являлись ли они сугубо функциональными чи-
новниками со своими профессиональными задачами? Нет! События 840–847 гг. показывают, что
«министры» были связаны с разными группами уйгурских племен и, по всей видимости, осуществ-
ляли руководство ими. Можно предположить, что часть «министров», учитывая, что среди них бы-
ли и согдийцы, – это потомки глав племен токуз-огузов (Малявкин А.Г., 1974, с. 26).
Высшие административные чины империи одновременно являлись ее крупнейшими воена-
чальниками. Тамим ибн-Бахр сообщал, что только под Орду-балыком располагались лагеря 17 выс-
ших военачальников и около 20 тысяч воинов (Асадов Ф.М., 1993, с. 46). Возрастает и численность
провинциального чиновничества с фискальными функциями: В «Цзю Тан шу» указывается, что
«у народа си и киданей находились уйгурские уполномоченные по надзору и попечению, наблю-
давшие за поступлением ежегодной дани». С падением каганата китайцы, по соглашению с си
и киданями, схватили «более 800 человек» (Малявкин А.Г., 1974, с. 35, 113–114, коммент. 164–
166), т.е. больше чем в десять раз числа всех сановников при Элетмиш Бильге-кагане.
Структура уйгурской элиты соответствовала политической иерархии. На высшей ступени
стоял каган и его ближайшее окружение, далее шли кочевая аристократия и столичное чиновниче-

128
Глава VIII. КОЧЕВЫЕ ЭЛИТЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ ЭПОХИ ТЮРКСКИХ И УЙГУРСКОГО КАГАНАТОВ...

ство. В состав имперской и городской бюрократии могли входить не только уйгуры и представите-
ли других кочевых племен, но и согдийцы, а также выходцы из Китая. Свое влияние сохранили
главы племен не уйгурского происхождения. Нижнюю ступень составляли провинциальные чи-
новники (тутки, тарханы и др.).
Для кочевой аристократии из-за особенностей кочевой экономики всегда было трудно закре-
пить свой привилегированный статус (богатство у кочевников нестабильно). Именно принадлеж-
ность к числу управленцев империи позволяла знати укреплять свои социально-экономические по-
зиции. Получение и сохранение богатства было возможно только в имперских городах. Имперская
знать в то же время оставалась кочевой аристократией, владевшей большими стадами, но рост эко-
номических ресурсов такой знати происходил за счет доходов государства и торговли шелком. Со-
четая городской образ жизни и выезд на кочевья, высшая уйгурская знать, не могла оформиться
в отдельную социальную группу, не связанную с рядовыми кочевниками. Не сложились межпле-
менные и территориальные связи. Показательно, что после разгрома каганата кыргызами предста-
вители уйгурской элиты мигрировали вместе со своими племенами и кланами (Малявкин А.Г.,
1974, с. 26–31).
К элитным слоям относилось высшее манихейское духовенство и наиболее богатые и свя-
занные с продажей шелка согдийские купцы (здесь важна их приближенность к кагану и уйгурской
знати, от которой согдийские купцы получали шелк на продажу). Согдийцы, как сообщается в ки-
тайских источниках, «преумножали свои товары», зарабатывали на транзитной торговле, контроле
отдельных сфер торговли в Уйгурии, Китае, Восточном Туркестане, в других странах и регионах.
По сложности социальной организации каганат достиг возможного в условиях монгольских
степей предела. Но, несмотря на появление нескольких привилегированных групп, сословно-
классовая структура в Уйгурском каганате не сложилась. Прежде всего, это объясняется коротким
с точки зрения исторических процессов периодом существования Уйгурской державы. Очевидно,
что политическая интеграция в кочевых обществах (в данном случае в Уйгурском каганате) опере-
жала процессы социальной дифференциации. Потенциально элита в каганате могла приобрести
сословный статус. Однако события, связанные с падением Уйгурского каганата, показали, что
сложные общественные структуры в степи были неустойчивыми и дискретными. Перепроизводст-
во элиты вело к росту внутренних противоречий и конфликтам, что было наряду с голодом, паде-
жом скота, вторжением кыргызов одной из причин краха каганата.
Тамим ибн-Бахр писал о «промежуточных станциях» и их «служителях» (Асадов Ф.М., 1993,
с. 45) – прообразе ямной системы Монгольской империи. Нет сомнения, что в состав элит входили
высшее манихейское духовенство и согдийское купечество, связанное с транзитной торговлей.
В социальной структуре Уйгурского каганата оформляются специфичные для степей страты го-
родских ремесленников, торговцев, земледельцев. Но, несмотря на тенденции к усложнению обще-
ственной структуры в Уйгурском каганате, полного обособления знати не произошло. Это было
связано с рядом причин: 1) относительная скоротечность существования каганата, в рамках кото-
рого сословная знать не успела оформиться; 2) сила клановых традиций, определявшая взаимодей-
ствие знати с племенными сообществами, и слабость межплеменных и территориальных связей;
3) противоречия между разными группировками в составе элиты, которые привели к междоусоби-
цам, конфликтам за ресурсы и власть, а в конечном итоге – к падению каганата в результате внеш-
ней экспансии.
Таким образом, положение степных элит, как нами было показано выше, нельзя назвать ус-
тойчивым. Природные катаклизмы, эпидемии, войны, междоусобицы, гибель в сражениях, наме-
ренное уничтожение кагана, его родственников, вождей, старейшин и более широкого круга ари-
стократии – все это было реальностью жизни кочевых элит в раннесредневековый период. В то же
время элиты были системообразующей группой в кочевых империях и менее масштабных номад-
ных сообществах. Элиты выполняли важнейшие функции в обществе: от традиционного внутри-
племенного регулирования до организации походов и завоеваний.

129
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Усложнение элит происходило в связи с интеграцией племен и племенных союзов в более


крупные политические образования. Особенно разнообразными являлись элиты кочевых империй.
Элиты Тюркских каганатов представляли собой наглядный образец имперского варианта номад-
ных элит. В тюркских политиях существовали сложные по своему составу и иерархичности элиты.
Начиная с кагана, его семьи и рода Ашина, элитные слои охватывали знатный род Ашидэ, племен-
ных вождей и аристократию тюркских племен, сложносоставную знать токуз-огузов, вождей и ро-
довую знать сеяньто, карлуков, байырку, азов и другие племена и племенные союзы телеской кон-
федерации, стоявших ниже в имперской «табеле о рангах» кыргызов, киданей, татабов, шивэй
и других племенных объединений. В состав элит включались также главы оседлых государств
Восточного Туркестана и Средней Азии, нередко вступавшие в брачные союзы с представителями
правящего рода, земледельческая и городская знать территорий, находящихся под непосредствен-
ным управлением тюрков, вожди племен в лесостепной и подтаежной зоне Южной Сибири. Важ-
ным элементом элит в степи были согдийские купцы, контролировавшие транзитную торговлю,
этельберы согдийских общин и другие выходцы из согдийской среды, лидеры китайской оппози-
ции, нередко укрывавшихся в пределах каганатов, китайские советники при ставке кагана. Тюрк-
ские военачальники согдийского происхождения и согдийские купцы – яркий пример формирова-
ния в окружении кагана служилой знати и так называемой служебной организации.
Особый интерес вызывают элиты Уйгурского каганата. В этой кочевой империи возникла
сеть городских поселений, велась активная транзитная и местная торговля, получили распростра-
нение манихейство и грамотность, возникли элементы государственного управления на импер-
ском, провинциальном и городском уровнях. Все это способствовало формированию весьма слож-
ных по составу элит и процессам их численного увеличения. В связи с этим следует подчеркнуть
одну важную деталь. Перепроизводство элит характерно для сложных обществ как аграрных, так
и пасторальных объединений кочевников. Разница заключается в том, что одни общества, как пра-
вило, оседло-земледельческие, благодаря более устойчивой экономике могут длительное время
поддерживать этот рост, не сталкиваясь с кризисами или благополучно преодолевая их, а для но-
мадных сообществ, чья жизнь сильно зависит от природных условий и поставок продовольствия
и престижных товаров из земледельческих цивилизаций, перепроизводство элит может иметь ката-
строфические последствия – междоусобицы, мятежи подвластных племен, уязвимость перед внеш-
ними врагами и в конечном итоге распад политии.
В Уйгурском каганате отчетливо проявилась тенденция к усложнению общественной струк-
туры, однако полного обособления знати, в состав которой вошли и наиболее успешные согдий-
ские купцы, и манихейское духовенство, в замкнутое сословие не произошло. Это объясняется
скоротечностью существования каганата, в рамках которого сословная знать просто не успела
оформиться (в кочевой среде по-прежнему доминировали клановые связи), а элита Уйгурской им-
перии уже к 830-м гг. вступила в фазу внутренних конфликтов и противоречий. Наряду с природ-
ными катаклизмами, голодом и эпидемиями это позволило кыргызам сравнительно легко разгро-
мить каганат. В развитии кочевых обществ существовал своеобразный непреодолимый «порог»
социального усложнения. В Уйгурском каганате тенденция к формированию привилегированного
сословия и численный рост полиэтничной элиты вызвали «перегрев» общества, внутренние кон-
фликты, которые облегчили победу кыргызов над уйгурами.

130
Глава IX. «ЭЛИТНЫЕ» ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КОМПЛЕКСЫ РАННЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ ТЮРКОВ...

Глава IX
«ЭЛИТНЫЕ» ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КОМПЛЕКСЫ
РАННЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ ТЮРКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ1

9.1. Историография, источники и методы исследования

Изучение «элитных» погребальных комплексов имеет особое значение при реконструкции со-
циальной истории номадов древности и средневековья. Раскопки таких памятников, несмотря на час-
тые случаи ограбления, позволяют получить наиболее яркие материалы. Определение структуры
элиты и особенностей организации высших слоев общества способствует уточнению уровня разви-
тия и специфики устройства рассматриваемого социума в целом. Именно поэтому изучению и ин-
терпретации «элитных» археологических комплексов традиционно уделяется повышенное внимание.
К настоящему времени получены значительные результаты в области исследования «царских» кур-
ганов раннего железного века в различных районах Центральной Азии (Грязнов М.П., 1950, 1980;
Руденко С.И., 1962; Акишев К.А., 1978; Элитные курганы…, 1994; Кирюшин Ю.Ф., Степанова Н.Ф.,
Тишкин А.А., 2003; Аржан…, 2004; Миняев С.С., 2009; Полосьмак Н.В. и др., 2011; и мн. др.). Изу-
чение таких объектов, отличавшихся колоссальным объемом трудозатрат на сооружение наземных
и внутримогильных конструкций, наличием большого количества «престижных» элементов пред-
метного комплекса, способствовало развитию представлений по многим аспектам социальной исто-
рии кочевников. Гораздо меньший объем сведений накоплен в области исследования захоронений
представителей высших слоев обществ средневековых номадов обозначенного региона. В настоящей
работе представлен опыт интерпретации материалов раскопок «элитных» погребальных памятников
раннесредневековых тюрков Центральной Азии (2-я половина V – XI в. н.э.). Некоторые результаты
исследований в этом направлении уже отражены в ряде публикаций (Серегин Н.Н., 2013а, с. 119–
126; 2013б, с. 71–83). Далее они приведены в дополненном и переработанном виде.
Существование высших слоев общества традиционно наиболее подробно представлено
в письменных источниках. Такая ситуация характерна не только для объединений номадов различ-
ных исторических периодов (Селезнев Ю.В., 2009, с. 7), но и в целом является вполне закономер-
ной. В рунических текстах и китайских династийных хрониках имеется значительное количество
информации о структуре элиты раннесредневековых тюрков, специфике титулатуры, организации
управления. Однако эти данные отражают, главным образом, историю центра империй номадов.
Политические и социальные процессы, происходившие на периферии объединений раннесредневе-
ковых тюрков, в том числе в Алтае-Саянском регионе, наиболее полно исследованном в археоло-
гическом плане, освещены в письменных источниках I тыс. н.э. весьма фрагментарно. Кроме того,
в имеющихся документах охарактеризован лишь период гегемонии тюрков в степях Центральной
Азии, в то время как дальнейшая история кочевников данной общности в составе каганатов уйгу-
ров и кыргызов практически не представлена. В связи с этим основным источником для реконст-
рукции социальной структуры и организации раннесредневековых тюрков, а также рассмотрения
специфики существования элиты номадов являются погребальные комплексы. Основная масса за-
хоронений раннесредневековых тюрков исследована в Алтае-Саянском регионе (Серегин Н.Н.,
2013а, с. 186–204). Кроме того, для получения дополнительных сведений и уточнения отдельных
аспектов социальной истории номадов, могут привлекаться результаты раскопок на сопредельных
территориях – в Монголии, Казахстане, Кыргызстане.
Отечественными археологами в разные годы были сделаны важные наблюдения в рамках со-
циальной интерпретации материалов раскопок погребальных комплексов раннесредневековых
тюрков Центральной Азии, в том числе при определении показателей «элитных» памятников. Од-

1
Работа выполнена при финансовой поддержке гранта Президента РФ (проект «Центральная
Азия в эпоху раннего средневековья: комплексная реконструкция этнокультурной и социально-полити-
ческой истории», МК-2490.2014.6).

131
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

ним из первых специалистов, осуществивших попытку реконструкции структуры тюркского обще-


ства на основе изучения захоронений, стал С.В. Киселев (1951, с. 530–544). Материалы, использо-
ванные исследователем, были весьма немногочисленны, однако ограниченность источниковой ба-
зы не помешала ему сделать ряд достаточно обоснованных заключений. Известные археологу по-
гребения раннесредневековых тюрков, главным образом из собственных раскопок, он разделил на
три группы и скоррелировал с основными слоями социума кочевников (Киселев С.В., 1951, с. 530–
544). К третьей группе объектов С.В. Киселев отнес наиболее «богатые» курганы. «Элитные» по-
гребения, по мнению исследователя, отличались размерами наземных и сложностью внутримо-
гильных конструкций, определенной спецификой ритуала и разнообразным инвентарем, включав-
шим различные категории вещей (Киселев С.В., 1951, с. 535). С.В. Киселев (1951, с. 544) предполо-
жил, что обозначенные признаки свидетельствуют о принадлежности курганов «алтайской знати».
В последующие годы при интерпретации захоронений раннесредневековых тюрков, раско-
панных, главным образом, на Алтае и в Туве, археологами был сделан ряд наблюдений о социаль-
ной дифференциации общества раннесредневековых тюрков, получивших отражение в материалах
погребальных комплексов (Грач А.Д., 1958, с. 34; Гаврилова А.А., 1965, с. 39; Трифонов Ю.И.,
1971, с. 122; 1975, с. 193; Длужневская Г.В., 1976; Овчинникова Б.Б., 1984, с. 220–221). Важным
результатом стало обозначение социально значимых предметов сопроводительного инвентаря
(Кызласов Л.Р., 1951; Добжанский В.Н., 1990, с. 73–80; Горбунова Т.Г., 2004, с. 18). В.В. Горбунов
(2007) на основе анализа комплекса вооружения из погребений раннесредневековых тюрков Алтая
выделил группы захоронений и соотнес их с конкретными уровнями военной иерархии номадов.
Накопленные сведения позволили поставить вопрос о выделении «элитных» объектов на различных
территориях (Тетерин Ю.В., 1999; Кубарев Г.В., Кубарев В.Д., 2003), хотя подробной характеристики
отличительных показателей таких памятников, а также их интерпретации представлено не было.
Опыт работ отечественных исследователей, а также новые результаты анализа захоронений
номадов второй половины I тыс. н.э., полученные в последние годы, позволяют рассматривать во-
просы, связанные как с реконструкцией социальной структуры раннесредневековых тюрков Цент-
ральной Азии, так и с выделением и интерпретацией «элитных» погребальных комплексов кочев-
ников на качественно новом уровне.
Объективность результатов, получаемых в ходе работы, в значительной степени зависит от
корректности выбранной методики исследования. При разработке программы социальной интер-
претации материалов раскопок погребальных комплексов раннесредневековых тюрков учитывался
ряд моментов. Принимались во внимание как многочисленные теоретические разработки в области
анализа захоронений для определения отдельных характеристик общества (Массон В.М., 1976;
Алекшин В.А., 1981; Добролюбский А.О., 1982; Генинг В.Ф., Бунятян Е.П. и др., 1990; Ольхов-
ский В.С., 1995; Васютин С.А., 1998; Васютин С.А., Дашковский П.К., 2009; Дашковский П.К.,
Мейкшан И.А., 2010а, 2012б, 2014а; и мн. др.), так и обширный практический опыт в этом направ-
лении (Матвеева Н.П., 2000; Тишкин А.А., Дашковский П.К., 2003; Крадин Н.Н., Данилов С.В.,
Коновалов П.Б., 2004; Кондрашов А.В., 2004; Матренин С.С., 2005; и мн. др.).
Важным фактором при определении программы исследования стали выявленные особенно-
сти источниковой базы. Ряд обстоятельств (ограбленность объектов, редкость антропологических
определений, неравномерность распределения числа исследованных захоронений в рамках различ-
ных хронологических этапов и др.) определил ограниченность количества памятников, используе-
мых в ходе анализа. Основой для изучения различных аспектов социальной структуры и организа-
ции раннесредневековых тюрков Алтае-Саянского региона стали 204 погребения, исследованные
на территории Алтая (95 объектов), Тувы (48 объектов) и Минусинской котловины (61 объект)1.
Основным фактором в ходе отбора памятников из общего количества исследованных на сегодняш-
ний день могил (более 300) стала возможность определения пола умершего, что является необхо-

1
Отдельно рассматривались результаты раскопок «элитных» погребальных комплексов раннего
средневековья на территории Монголии.

132
Глава IX. «ЭЛИТНЫЕ» ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КОМПЛЕКСЫ РАННЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ ТЮРКОВ...

димым условием для полноценной социальной интерпретации погребений. К сожалению, количе-


ство антропологических определений материалов захоронений раннесредневековых тюрков Алтае-
Саянского региона, несмотря на наличие специальных работ (Алексеев В.П., 1960; Богданова В.И.,
1980; Поздняков Д.В., 2006), весьма незначительно. В связи с этим формирование выборки для по-
следующего анализа происходило следующим образом. На первом этапе осуществлялось изучение
погребений, для которых имеется антропологическое определение пола умершего. Результатом
стало выделение устойчивых признаков обряда, характерных для мужских и женских могил. Далее
на основе полученных данных из общего количества раскопанных объектов были выделены погре-
бения, материалы которых содержат устойчивые сочетания показателей, позволяющие определить
пол умершего человека. Следует отметить, что учитывались только не ограбленные захоронения,
а также частично потревоженные объекты, по которым сохранились характеристики, необходимые
для полноценного анализа. В итоге учтены 133 могилы, определенные как мужские, 40 женских
погребений и 31 детское.
Комплексная социальная интерпретация материалов раскопок погребальных комплексов
предполагала последовательную реализацию трех основных этапов исследования. Первый этап
работы по реконструкции социальной структуры и организации раннесредневековых тюрков Ал-
тае-Саянского региона заключался в рассмотрении горизонтальной стратификации общества ко-
чевников, нашедшей отражение в половозрастной дифференциации погребальной обрядности. Вы-
деление признаков, вариабельность которых связана с полом и возрастом погребенных, позволило
перейти к обозначению социально обусловленных элементов обряда. Данная работа проводилась
на втором этапе исследования. Наконец, третий этап заключался в интерпретации полученных
результатов. Моделирование социальной структуры и организации раннесредневековых тюрков
Алтае-Саянского региона предполагало выделение социально-типологических групп в рамках рас-
сматриваемой совокупности погребений и их характеристику. Не останавливаясь на описании всех
результатов исследования, подробно представленных ранее (Серегин Н.Н., 2013а), сконцентрируем
внимание на выводах, связанных с определением отличительных признаков «элитных» погребаль-
ных комплексов и интерпретацией зафиксированных показателей.

9.2. «Элитные» погребальные комплексы Алтае-Саянского региона

Существенным показателем, который был выявлен в ходе анализа погребальной практики


раннесредневековых тюрков Алтае-Саянского региона, является значительная степень нивелиров-
ки обряда. Это проявилось не в унификации и стандартизации сооружений, ритуала и предметного
комплекса, которые были достаточно вариабельными (Серегин Н.Н., 2009, 2010; и др.), а в стира-
нии резких границ между погребениями по признакам, которые традиционно рассматриваются как
социально значимые. Так, выдающиеся параметры каменной насыпи и внутримогильных конст-
рукций, являющиеся одним из ключевых показателей «царских» курганов раннего железного века,
не характерны для «элитных» комплексов раннесредневековых тюрков Алтае-Саянского региона.
Анализ размеров погребальных сооружений населения тюркской культуры показал, что их вариа-
бельность определялась, главным образом, причинами, не связанными с прижизненным социаль-
ным статусом умершего. Некоторое значение имела специфика природно-климатических условий
конкретных районов, а также сезон совершения погребения. К примеру, создание необходимой по
размерам могильной ямы могло быть затруднено каменистой почвой, тем, что земля была про-
мерзшей и др. Другим фактором была замкнутость отдельных локальных групп номадов, различ-
ная родовая принадлежность кочевников. Определенное значение могла иметь датировка памятни-
ков, что отражает существование различных традиций в конкретные хронологические периоды.
Так, насыпи курганов раннего кызыл-ташского этапа тюркской культуры нередко представляют
небольшую однослойную наброску, подобную надмогильным сооружениям, исследованным на
известном некрополе Кудыргэ (Гаврилова А.А., 1965). Достаточно четко фиксируются меньшие

133
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

размеры значительного количества курганов раннесредневековых тюрков Минусинской котлови-


ны, по сравнению с объектами Алтая и Тувы. Таким образом, параметры наземных и внутримо-
гильных сооружений являлись второстепенным показателем при выделении «элитных» погребе-
ний. Такие объекты, хоть и отличались от основной массы памятников, особенно в рамках отдель-
ных некрополей, но отклонения были незначительными.
Другим показателем, выделяющим захоронения представителей высших слоев общества
раннесредневековых тюрков Алтае-Саянского региона, было количество лошадей, сопровождав-
ших умершего. Анализ признаков половозрастной дифференциации в погребальном обряде насе-
ления тюркской культуры продемонстрировал, что наличие одного животного было непременным
атрибутом могилы полноправного взрослого человека. Вариабельность количества коней опреде-
лялась имущественным статусом кочевника. В немногочисленных «элитных» погребениях тюрк-
ской культуры Алтае-Саянского региона находилось три или четыре лошади. С другой стороны,
в некоторых захоронениях, которые по ряду других признаков могут быть связаны с представите-
лями высших слоев общества, находилось один или два коня, что характерно и для «рядовых» мо-
гил. Поэтому обозначенный компонент обряда также не может рассматриваться как абсолютный
показатель «элитных» объектов.
Комплексное изучение материалов раскопок погребальных памятников раннесредневековых
тюрков Алтае-Саянского региона позволяет утверждать, что основным критерием для определения
прижизненного статуса человека является качественно-количественный состав сопроводительного
инвентаря, зафиксированного рядом с умершим. Корректное определение социальной значимости
конкретных групп предметов не может быть интуитивным или основываться только на рассмотре-
нии частоты встречаемости находок. Необходим учет комплекса показателей и привлечение до-
полнительных источников и материалов. Основными являются следующие факторы: 1) материаль-
ная ценность предметов; 2) символическая значимость вещей; 3) закономерности распределения
изделий в погребениях и особенности распространения конкретных находок; 4) общие тенденции
развития кочевых обществ Центрально-Азиатского региона в раннем средневековье («престижная»
экономика, роль военного дела, направления торговых связей и др.).
Обоснованным является выделение из совокупности предметов сопроводительного инвента-
ря «комплекса власти», включающего показатели военно-управленческого могущества и полити-
ческого статуса, и «комплекса богатства», объединяющего признаки высокого имущественного
положения, материального достатка. Такой подход, опыт теоретического осмысления и практиче-
ской реализации которого представлен в ряде исследований (Васютин С.А., 1998, с. 18; Кондра-
шов А.В., 2004, с. 20; Матренин С.С., Тишкин А.А., 2005, с. 179), позволяет не только корректно
обозначить значимость рассматриваемых предметов, но также на последующих этапах работы спо-
собствует осуществлению объективной интерпретации как отдельных погребений, так и выделен-
ных групп объектов. «Комплекс власти» в обществе кочевников тюркской культуры был представ-
лен, главным образом, предметами вооружения (меч, кинжал, копье, боевой топор, доспех), а так-
же, в меньшей степени, плетьми, стеками и котлами (рис. 1). «Комплекс богатства» включал пред-
меты торевтики из цветных и драгоценных металлов: наборные пояса, металлические сосуды
и зеркала, украшения конской амуниции, украшения костюма, а также шелковую одежду (рис. 2).
В результате проведенного многоступенчатого анализа материалов раскопок некрополей
раннесредневековых тюрков Алтае-Саянского региона, предполагавшего последовательную корре-
ляцию всех показателей обряда, но главным образом тех, которые были определены как социально
значимые, были выделены социально-типологические модели. Каждая из них отличается опреде-
ленным набором маркирующих ее признаков. Для объектов, объединенных в рамках отдельных
социально-типологических групп, отмечена высокая степень унификации показателей, характер-
ных для каждой из моделей. Вариабельность признаков в целом незначительна. Выделено девять
мужских, четыре женских и три детских социально-типологических модели (Серегин Н.Н., 2013а,
с. 99–105). Часть из них демонстрирует признаки, характерные для «элитных» погребений.

134
Глава IX. «ЭЛИТНЫЕ» ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КОМПЛЕКСЫ РАННЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ ТЮРКОВ...

Рис. 1. «Комплекс власти» в погребальных памятниках раннесредневековых тюрков


Алтае-Саянского региона (по: Кызласов Л.Р., 1951; Гаврилова А.А., 1965; Овчинникова Б.Б., 1982;
Худяков Ю.С., Кочеев В.А., Моносов В.М., 1996; Могильников В.А., 1997; Горбунов В.В., 2003, 2006;
Тишкин А.А., Горбунов В.В., 2003; Худяков Ю.С., 2004; Кубарев Г.В., 2005)

Наиболее полная картина дифференциации общества раннесредневековых номадов получила


отражение в материалах мужских захоронений. Из девяти выделенных социально-типологических
моделей с погребениями элиты различного уровня могут быть связаны первые три. Представим
краткую характеристику отнесенных к ним объектов.
I. Основным показателем погребений, объединенных в рамках первой модели, является мак-
симальный по количеству и разнообразию состав сопроводительного инвентаря. Во всех могилах
присутствовали наборный пояс, дополнительные аксессуары костюма и украшения конской аму-
ниции, изготовленные с использованием драгоценных металлов, а также серебряные сосуды. Кро-
ме того, зафиксированы серьги, фрагменты шелка, плеть или стек и железный котел. Вариации на-
блюдаются в составе предметов вооружения; объяснение им приведено далее. Погребенного со-
провождали две, три или четыре лошади, что является максимальным количеством животных, об-
наруженных в памятниках тюркской культуры. Показательны также выдающиеся параметры кур-
ганных насыпей и могильных ям.

135
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

Рис. 2. «Комплекс богатства» в погребальных памятниках раннесредневековых тюрков


Алтае-Саянского региона (по: Kenk R., 1982; Овчинникова Б.Б., 1990; Кубарев Г.В., 2005)

Всего к первой модели отнесены три объекта: Балык-Соок-I (курган №11) (Кубарев Г.В., Ку-
барев В.Д., 2003); Курай-IV (курган №1); Туекта (курган №3) (Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941),
что составляет 2,25% от всех рассмотренных мужских погребений. Кроме того, к данной группе
представляется возможным причислить некоторые ограбленные памятники, не включенные в чис-
ло анализируемых объектов, однако учитываемые при определении общих тенденций социальной

136
Глава IX. «ЭЛИТНЫЕ» ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КОМПЛЕКСЫ РАННЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ ТЮРКОВ...

истории тюрков Алтае-Саянского региона. В частности, к первой модели могут быть отнесены
курган №21 комплекса Маркелов Мыс-I (Тетерин Ю.В., 1999) и курган №34 некрополя Маркелов
Мыс-II (Митько О.А., 1992), исследованные в Минусинской котловине. Обозначенные объекты
выделяются монументальностью наземных сооружений, особенностями планиграфического распо-
ложения на могильном поле, а также присутствием в составе сопроводительного инвентаря пред-
метов торевтики, изготовленных с использованием драгоценных металлов. По ряду подобных при-
знаков к первой модели, судя по всему, относится и ограбленное погребение кургана №3 могиль-
ника Курай-IV, раскопанное на территории Алтая (Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. 113).
II. В ходе исследования погребений, отнесенных ко второй модели, зафиксировано сочета-
ние редких предметов вооружения (клинковое оружие, топор, защитный доспех) с предметами то-
ревтики, изготовленными в большинстве случаев с использованием драгоценных металлов. Почти
во всех могилах этой группы отмечены фрагменты шелка. Более редкими являлись находки стеков
(два случая), а также металлического сосуда и железного котла, встреченных по одному разу.
В целом качественный и количественный состав сопроводительного инвентаря рассматриваемых
объектов уступает вещевому комплексу, обнаруженному в памятниках, отнесенных к первой моде-
ли. Кроме того, в могилах второй группы чаще всего присутствовала одна лошадь, и только дваж-
ды исследованы погребения с двумя захороненными животными. По размерам наземных и подкур-
ганных конструкций объекты выделяются только в рамках отдельных некрополей, и то не во всех
случаях. Ко второй социально-типологической модели отнесено семь (5,25%) погребений: Джо-
лин-I (курган №9) (Кубарев В.Д., 1992); Кара-Коба-I (курган №85) (Могильников В.А., 1997); Ку-
дыргэ (курган №9) (Гаврилова А.А., 1965); Узунтал-I (курган №2, погребение 1) (Савинов Д.Г.,
1987); Узунтал-V (курган №2) (Савинов Д.Г., 1982); Аймырлыг-V-1 (Овчинникова Б.Б., 1982);
Мойгун-Тайга-58-IV (Грач А.Д., 1960б). Отметим, что наряду со «стандартными» захоронениями
в данную группу включены два кенотафа.
III. Для погребений третьей модели характерен минимальный набор вооружения (лук
и стрелы, или даже один из указанных элементов оружия дистанционного боя) и в то же время
весьма показательный состав предметов торевтики. Во всех объектах зафиксирован наборный
пояс и/или украшения конского снаряжения, а также дополнительные аксессуары костюма, изго-
товленные с использованием драгоценных металлов. При исследовании всех могил встречены
фрагменты шелка. В одном из мужских погребений отмечено присутствие металлического ки-
тайского зеркала в сочетании с железным котлом. Умерших сопровождало чаще всего одно жи-
вотное; в трех случаях в могиле находились две лошади. К третьей социально-типологической мо-
дели отнесено восемь (6%) погребений, в том числе один кенотаф: Ак-Кообы; Барбургазы-II (кур-
ган №9); Юстыд-I (курган №8); Юстыд-XII (курган №29); Юстыд-XXIV (курган №13) (Куба-
рев Г.В., 2005); Бай-Тайга-59-1 (Грач А.Д., 1966); Мойгун-Тайга-57-XXVI (Грач А.Д., 1960а); Мой-
гун-Тайга-58-V (Грач А.Д., 1960б).
Рассмотренные социально-типологические группы включают 18 погребений, что составляет
13,5% от всех учтенных мужских захоронений. Вероятно, именно такой процент населения тюрк-
ской культуры Алтае-Саянского региона относился к элитным слоям общества номадов. Осмысле-
ние результатов, полученных в ходе социальной интерпретации материалов раскопок археологиче-
ских памятников, предполагает привлечение сведений из письменных источников. Наибольший
интерес в данном случае представляет информация, в той или иной степени относящаяся к истории
периферии кочевых империй раннесредневековых тюрков.
В китайских династийных хрониках аппарат управления тюркской империи представлен как
достаточно сложная система. В частности, упоминаются 28 основных должностей чиновников,
из которых пять были высшими (Кычанов Е.И., 1997, с. 102; Жумаганбетов Т.С., 2003, с. 184–185).
На отдельных территориях державы номадов находились наместники кагана, выполнявшие основ-
ные управленческие функции (Кычанов Е.И., 1997, с. 103–104). Согласно имеющимся сведениям, на
завоеванных землях тюрки оставляли прежние формы самоуправления, устанавливая контроль лишь

137
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

над фискальной системой и военной организацией подвластного социума (Жумаганбетов Т.С., 2003,
с. 191). По всей видимости, в этих областях оставалась местная знать, которая нередко стремилась
для сохранения власти и поднятия престижа породниться с аристократией этноса-элиты (Жумаган-
бетов Т.С., 2003, с. 166). Главы крупных племен (в большинстве случаев телеских), подчиненных
тюркам, получали титулы эльтебер и иркин (Бернштам А.Н., 1946, с. 144; Кычанов Е.И., 1997,
с. 105; Горбунов В.В., 2007, с. 90). В целом представляется возможным говорить о существовании
на подобных территориях так называемой двойной элиты (Тишкин А.А., 2005, с. 53–54).
В письменных источниках достаточно четко обозначен военно-административный характер
управления в тюркских каганатах (Кычанов Е.И., 1997, с. 113). Согласно имеющимся сведениям,
практически все высшие должностные лица были командующими военных подразделений различ-
ного уровня (Горбунов В.В., 2007, с. 86–88). На наш взгляд, данная ситуация не является объектив-
ной и соответствующей достаточно высокому уровню развития империй номадов второй половины
I тыс. н.э. В сложноорганизованных политических объединениях военная и управленческая власть,
как известно, не могла быть сосредоточена в одних руках. Необходим был разветвленный аппарат,
включавший и должности «чиновников», деятельность которых не была связана непосредственно
с военным делом. Данный тезис находит подтверждение в результатах анализа погребальных ком-
плексов мужского населения раннесредневековых тюрков Алтае-Саянского региона.
При выделении социально-типологических моделей погребений достаточно четко обозначи-
лась не только имущественная дифференциация населения, но также различия в профессиональной
деятельности умерших при жизни. Прежде всего, обратим внимание на памятники «высшей» эли-
ты (группа I). Даже на материалах трех погребений, объединенных в рамках этой модели, фикси-
руется принадлежность умерших к двум основным «ветвям» элиты номадов – военной и той, кото-
рую можно условно обозначить как управленческая или «чиновничья». Различное прижизненное
положение людей отражено, главным образом, в соотношении предметов вооружения и «комплек-
са богатства». В погребениях кургана №1 могильника Курай-IV и кургана №3 некрополя Туэкта
минимальное количество оружия сочеталось с исключительным по составу «комплексом богатст-
ва», а также присутствием ряда предметов, отражающих властные полномочия людей (котел, плеть
и др.). Погребение, исследованное на памятнике Балык-Соок-I (курган №11), помимо схожего по
характеру инвентаря, включало редкие предметы вооружения (копье, защитный доспех), что, веро-
ятно, отражало принадлежность умершего к военной элите.
Отмеченные тенденции находят подтверждение и на большем материале. Выделены две
группы погребений (модели III и IV), отличительным признаком которых является минимальный
состав вооружения и весьма насыщенный набор предметов, включенных в «комплекс богатства».
При этом достаточно четко фиксируются объекты (модель V), в ходе исследования которых обна-
ружен исключительный состав вооружения и ограниченное количество предметов торевтики
и других изделий, отражающих материальный достаток. Весьма интересной является группа VI,
объединяющая погребения, содержащие в составе сопроводительного инвентаря разнообразное
оружие в сочетании с полным отсутствием предметов, включенных в «комплекс богатства» (Сере-
гин Н.Н., 2013а, с. 101–102). Очевидно, что в данном случае представлены могилы профессиональ-
ных воинов, командующих подразделениями определенного уровня.
Вместе с тем выделена группа «элитных» погребений (модель II), объединяющих как исклю-
чительный по качеству и количеству состав оружия, так и достаточно насыщенный набор предме-
тов, включенных в «комплекс богатства». По всей видимости, эти объекты принадлежали кочевни-
кам, соединявшим в своих руках как военные, так и наиболее высокие управленческие функции.
Следует признать, что право на существование имеет и другая интерпретация зафиксированных
отличий. Не исключено, что в данном случае мы имеем дело с отражением существования «двой-
ной» элиты – феномена, который является достаточно распространенным в обществах номадов, од-
нако изучен еще недостаточно (Кондрашов А.В., 2004, с. 22; Тишкин А.А., 2005, с. 53–54; Дашков-
ский П.К., 2015а, с. 162–164). «Богатые» погребения раннесредневековых тюрков Алтае-Саянского

138
Глава IX. «ЭЛИТНЫЕ» ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КОМПЛЕКСЫ РАННЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ ТЮРКОВ...

региона с минимальным набором вооружения могли принадлежать местной элите, которая не от-
носилась к правящему роду тюрков Ашина и выполняла определенные управленческие функции.
Выше уже отмечалось, что изучение особенностей существования элиты раннесредневеко-
вых кочевников по материалам археологических памятников имеет определенную специфику по
сравнению с исследованиями, в которых рассмотрены комплексы высших слоев социума номадов
раннего железного века. Социальная дифференциация средневекового общества менее четко отра-
жена в погребальной обрядности по сравнению с традициями, характерными для многих культур
скифо-сакского и «гунно-сарматского» времени. В частности, «элитные» погребения уже не столь
резко отличались от памятников, принадлежавших рядовым кочевникам. Проявляется это, главным
образом, в снижении объема трудозатрат, уменьшении числа захороненных лошадей, почти пол-
ном отсутствии сопроводительных погребений зависимых людей, ограничении качественных
и количественных показателей по отношению к помещаемым в погребение вещам.
Исследователи неоднократно отмечали обозначенную особенность и по-разному ее объясня-
ли. В.М. Массон (1976, с. 175–176) предположил, что для погребальной обрядности развитых об-
ществ характерен больший рационализм в использовании материальных ценностей, что привело
к сокращению затрат и на сооружение «элитных» комплексов. С.С. Матренин и А.А. Тишкин
(2005, с. 158) среди причин, обусловивших сокращение объема трудозатрат на осуществление про-
цедуры захоронения населением булан-кобинской культуры «гунно-сарматского» времени, назва-
ли изменение социально-экономической ситуации и религиозно-мифологической концепции, низ-
кий уровень консолидации номадов региона, а также их зависимость от кочевых империй Цент-
ральной Азии.
Соглашаясь со справедливостью замечаний указанных авторов, выскажем точку зрения, до-
полняющую их наблюдения. На наш взгляд, обозначенная ситуация в период раннего средневеко-
вья может быть связана с усложнением структуры общества номадов, а также с усовершенствова-
нием политической организации кочевников. На данном этапе развития общества скотоводов исче-
зает столь значительный разрыв между представителями элитных слоев различных уровней, появ-
ляется разветвленный аппарат управления, причем основные характеристики центральных органов
власти воспроизводятся на местах. Закономерным процессом стало также увеличение численности
людей, относящихся к привилегированным слоям общества номадов, что привело в некоторых
случаях к «перепроизводству политической элиты» (Васютин С.А., 2005б, с. 58). Поэтому про-
изошла определенная нивелировка и в отражении прижизненного статуса кочевников в погребаль-
ной обрядности. Отметим, что уровень развития социальной организации общества тесно связан
с повышением политической консолидации номадов, которая проявляется в унификации типов со-
оружений, стандартизации ритуала и т.д. Именно такая ситуация зафиксирована при изучении по-
гребальных комплексов раннесредневековых тюрков Алтае-Саянского региона.
В то же время фигура верховного правителя по-прежнему оставалась сакральной и отделен-
ной от простых смертных (Кляшторный С.Г., 2004). Поэтому, по всей видимости, погребения кага-
нов (возможно, даже шире – представителей высших слоев элиты кочевых империй) до сих пор не
известны исследователям. Исключение составляют мемориальные комплексы, исследованные
в Монголии и встреченные на территории Алтае-Саянского региона крайне фрагментарно (Вой-
тов В.Е., 1996, с. 12), а также раннесредневековые мавзолеи, раскопанные в последние годы
в Центральной Монголии и рассмотренные далее. На наш взгляд, имеется несколько возможных
объяснений такой ситуации: 1) локализация погребальных памятников элиты кочевников на терри-
тории, до сих пор не охваченной масштабными раскопками (Монголия); 2) отличие обряда захоро-
нения у представителей высших слоев социума каганатов от других кочевников. В связи со вторым
предположением не лишенной смысла представляется точка зрения Л.Н. Гумилева (2002, с. 91–92)
о том, что члены рода Ашина придерживались несколько иных религиозных представлений, неже-
ли основная масса кочевников, а данное обстоятельство, несомненно, влияло и на обрядовую прак-
тику. Опыт исследования «элитных» погребальных комплексов Монголии, представленный далее,

139
ЭЛИТА В ИСТОРИИ ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ

позволяет говорить о несомненных перспективах, связанных с дальнейшим изучением не только


«княжеских» мемориалов на этой территории, но и других групп объектов, датируемых в рамках
второй половины I тыс. н.э.
Рассмотрение локализации памятников высших слоев общества раннесредневековых тюрков
позволяет утверждать, что абсолютное большинство «элитных» погребений расположено на терри-
тории Алтая. Некоторые объекты обнаружены неподалеку от мест сосредоточения «царских» кур-
ганов скифо-сакского времени (Кирюшин Ю.Ф., Степанова Н.Ф., Тишкин А.А., 2003, с. 8–15). Та-
кая ситуация, безусловно, не случайна и требует отдельного рассмотрения. Отмеченную законо-
мерность можно объяснить стремлением раннесредневековых кочевников продемонстрировать
свое привилегированное положение связью с предками-представителями высших слоев общества
прошлых эпох, подтвердить легитимность на конкретной территории и др. Тенденцией противопо-
ложного характе