Вы находитесь на странице: 1из 22

Библиотека журнала «Теория моды»

Аньес  Рокамора
Одевая город:
Париж, мода и медиа

«НЛО»
2009, 2017
УДК 687.01(44):659.125
ББК 85.126.63(4Фра)-004.7

Рокамора А.
Одевая город: Париж, мода и медиа  /  А. Рокамора —  «НЛО», 
2009, 2017 — (Библиотека журнала «Теория моды»)

ISBN 978-5-4448-0837-5

Монография профессора Лондонского колледжа моды Аньес Рокаморы


«Одевая город: Париж, мода и медиа» посвящена анализу основных способов
репрезентации Парижа в модной прессе, которая, подобно многочисленным
картинам, романам и фильмам о французской столице, воспевает этот
город, поддерживая его мифический статус, в частности и как столицы
моды. На основе публикаций в газетах и журналах автор раскрывает
процессы конструирования «парижского мифа» и его значение в модной
географии. Отдельное место в книге уделено рассмотрению культурных типов
«парижанки» и «прохожей», а также образу Эйфелевой башни, которая часто
фигурирует в прессе в качестве фона фешен-съемок.

УДК 687.01(44):659.125
ББК 85.126.63(4Фра)-004.7

ISBN 978-5-4448-0837-5 © Рокамора А., 2009, 2017


© НЛО, 2009, 2017
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

Содержание
Благодарности 6
Введение 7
Часть I 11
Глава 1 11
Конец ознакомительного фрагмента. 22

4
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

Аньес Рокамора
Одевая город Париж, мода и медиа
© Agnès Rocamora 2009, 2017
© Гусарова К., перевод с английского языка, 2017
© ООО «Новое литературное обозрение», 2017
 
***
 

5
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

 
Благодарности
 
В написании этой книги мне помогли многие. В своих коллегах по Лондонскому колле-
джу моды и Центральному колледжу искусства и дизайна Сен-Мартинс я нашла неиссякаемый
источник интеллектуальной и эмоциональной поддержки, за которую я благодарю их от всего
сердца. Я особенно признательна Андрее Стюарт за помощь в получении согласия на публи-
кацию этой книги в издательстве I. B. Tauris и профессору Кэролайн Эванс за ее в высшей
степени ценные и доброжелательные замечания к черновому варианту книги.
Я также хотела бы поблагодарить профессора Дэвида Гилберта из Лондонского универ-
ситета за то, что он нашел время взглянуть на раннюю версию книги и поделился окрыляю-
щими идеями.
Спасибо издательству I. B. Tauris, в особенности моему редактору Филиппе Брустер, за
горячую поддержку этого проекта.
Центр исследований моды, тела и материальных культур выделил грант, позволивший
мне приобрести права на изображения, а Университет искусств поддержал меня своевременно
предоставленным отпуском весной 2006 года. Я хотела бы поблагодарить оба эти учреждения
за помощь в моей работе.
Наконец, бесчисленные mercis Руперту Уолдрону, наилучшему и драгоценнейшему това-
рищу, наставнику, вдохновителю (и корректору) в моей жизни.
В книгу включены материалы, публиковавшиеся ранее в виде отдельных статей, и я бла-
годарна издателю, давшему разрешение на повторную публикацию следующих текстов:
• Paris Capitale de la Mode // Breward, C. and Gilbert, D. (eds). Fashion’s
World Cities. Oxford: Berg, 2006;
• Over to you // Fashion Theory: The Journal of Dress, Body & Culture. 2006.
Vol. 10.1/2;
• High Fashion and Pop Fashion // Fashion Theory: The Journal of Dress,
Body & Culture. 2001. Vol. 5.2.

6
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

 
Введение
 
На обложке октябрьского номера французского модного журнала L’Officiel de la Couture
et de la Mode de Paris (далее L’Officiel) за 2004 год  – прекрасная женщина в пиджаке от
Chanel, сдвинутая набок шляпка частично скрывает лицо. Единственная надпись – легендар-
ная строчка «Ça c’est Paris» («Таков Париж») из одноименной песни 1927 года звезды фран-
цузского мюзик-холла Мистенгет. «Paris c’est une blonde», пела она, «Qui plaît à tout le monde.
‹…› Tous ceux qui la connaissent / Grisés par ses caresses / S’en vont mais reviennent toujours. / Paris
à ton amour! / Ça, c’est Paris! Ça c’est Paris» («Париж – это блондинка, / Которая всем нравится.
‹…› Все, кто знает ее, / Опьяненные ее ласками, / Покидают ее, но всегда возвращаются. / Так
выпьем за твою любовь, Париж! / Таков Париж! Таков Париж»)1.
Для L’Officiel, как и для многих авторов и художников, которых я буду рассматривать
в этой книге, Париж – это женщина. То самое «ça» («это»), которым предлагает нам полюбо-
ваться журнал: одновременно идея женственности, к которой отсылает модель, и конкретная
женщина, в роли которой она позирует, – парижанка из «Последнего танго в Париже», как мы
узнаем из текста внутри журнала. Завитки локонов модели на фотографии перекликаются с
замысловатым шрифтом, которым набрано слово «Париж», дополнительно увязывая привле-
кательную внешность с именем города, нарекая красавицу Парижем. Но «ça» означает также
и то, что следует за титульной страницей, то, что надпись на обложке, по определению, заяв-
ляет в качестве содержания журнала: мир роскоши, фешенебельных заведений и гламурного
образа жизни, которому придает еще большую соблазнительность поток чарующих образов и
слов, проходящий перед глазами читателей, листающих журнал. «Ça c’est Paris», говорит нам
L’Officiel, показывая Париж, запечатленный на страницах журнала, заключенный в нем, втис-
нутый в рамки глянца, как если бы сам номер, пресловутое «ça», и был Парижем и, открывая
журнал, мы оказывались бы в столице Франции. Город перестает быть материальным объектом
из плоти и камня и превращается в текст, в слова и картинки, созданные трудом фотографов,
стилистов и журналистов.
Именно такой Париж и является предметом данной книги: Париж, создаваемый дискур-
сом, а именно языком современной французской модной прессы, которая, подобно многочис-
ленным картинам, романам и фильмам о французской столице, воспевает этот город, поддер-
живая его мифический статус, в том числе и положение столицы моды. Ведь одним из основных
объектов дискурса модной прессы является город, и ключевым локусам, таким как Нью-Йорк,
Лондон или Париж, посвящено множество текстов и образов. Однако если города в литера-
туре и изобразительном искусстве давно уже стали популярной темой для изучения 2, причем
Парижу уделяется особое внимание, исследователи почти не обращались к образам городов,
включая французскую столицу, в модной прессе. Тем самым один из основных способов репре-
зентации Парижа оказался незаслуженно забыт. В результате дискурсивное поле, в котором
этому городу присваиваются определенные значения и ценности, охвачено не в полном объеме.
Отсутствие работ об образе Парижа в модной прессе следует также рассматривать в свете
недостаточного внимания, уделяемого модной журналистике в академических исследованиях
моды. Хотя мода в последнее время стала важным объектом социального и гуманитарного зна-
ния, модные медиа остаются почти неизученными, несмотря на их заметное присутствие и важ-

1
 Mistinguett „Ça, c’est Paris“. 1927. www.paroles.net/pages/print=12135 (ссылка устарела. – Прим. пер.).
2
 См., к примеру: Alter R. Imagined Cities: Urban Experience and the Language of the Novel. London: Yale University Press,
2005; Donald J. Imagining the Modern City. London: The Athlone Press, 1999; Sheringham M. City Space, Mental Space, Poetic
Space: Paris in Breton, Benjamin and Réda // Parisian Fields. Ed. by M. Sheringham. London: Reaktion,1996; Stierle K. Le Mythe
de Paris: La Capitale des Signes et son Discours. Paris: Ed. de la Maison des Sciences de L’Homme, 2001.
7
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

ную роль в современной культуре. Однако модная пресса имеет ключевое значение для всей
сферы моды с точки зрения определения и наделения полномочиями ее многочисленных аген-
тов и институций. И хотя значение модных медиа неоднократно признавалось 3, почти ничего
не известно об их дискурсе: о тех объектах, которые он создает и репрезентирует, включая
такие города, как Париж; о тех ценностях, которые он транслирует и которыми он вдохновля-
ется; наконец, о способах функционирования этого дискурса как такового. Итак, несмотря на
то что Париж давно закрепил за собой положение ведущего игрока в поле мировой моды, мод-
ная пресса, один из основных институтов этого поля, оставалась обделена вниманием иссле-
дователей, чей интерес к парижской моде ограничивался фигурами модельеров и страницами
истории4.
Эта книга призвана восполнить пробелы в изучении города, Парижа и моды, сконцен-
трировавшись на том, что пишут о своей столице сами французы – в первую очередь, модная
пресса. Предлагая оригинальный анализ текстов и иллюстраций в современных французских
модных журналах и газетах, «Одевая город» обращается к «Парижу», создаваемому модной
прессой, чтобы выяснить, каков его вклад в воспроизведение парижского мифа и закрепление
за городом центрального места в «географии моды» (Steele 1998: 136). При этом книга стре-
мится пролить свет на густую сеть текстов и идей французской культуры, в которую неразрывно
вплетен дискурс французских модных медиа, проносящий сквозь время образы французской
столицы. Ибо, как отметила Кэролайн Эванс, это применимо и к «одежде-описанию» (Barthes
1990), «современные модные изображения являются носителями смысла и в этом качестве они
простираются одновременно назад, в прошлое, и вперед, в будущее. ‹…›…они могут порож-
дать новые идеи и значения и переносят дискурс в будущее, занимая собственное место в цепи
смыслов, или эстафете означающих, а не просто являясь конечным продуктом линейной исто-
рии» (Evans 2003: 12).
Это особенно справедливо в отношении языка, которым французская модная пресса опи-
сывает Париж, где ценности, концепты и образы, пропитывающие и «одежду-описание», и мод-
ную фотографию, и связанные с ними способы смотреть на город восходят к прежним вре-
менам и более ранним жанрам дискурса. В XIX веке в особенности, как я покажу в части I,
возникло множество текстов о Париже, которые сыграли ключевую роль в его превращении в
объект желания, в средоточие престижа, в пространство элегантности и зрелищности. Совре-
менная французская модная пресса подхватила эти мотивы, донося до нас мифические образы
города и способствуя его дальнейшему прославлению.
Итак, «Одевая город» состоит из двух частей. Часть I (главы 1, 2 и 3) выводит на пер-
вый план некоторые темы и идеи, которые на протяжении длительного времени красной нитью
проходили через дискурсы о Париже во французской литературе и искусстве и которые, как
я покажу в части II (главы 4, 5, 6, 7), продолжают подпитывать репрезентации этого города в
современных французских модных медиа. В первой части книги я фокусируюсь на созданных
самими французами образах их столицы, однако в некоторых случаях я также обращаюсь к
не французским текстам, показывая, насколько широко распространились некоторые устойчи-

3
 См., к примеру: Bourdieu P., Delsaut Y. Le Couturier et sa Griffe: Contribution à une Théorie de la Magie // Actes de la
Recherche en Sciences Sociales. 1. 1975. Р. 7–36; Gilbert D. Urban Outfitting: The City and the Spaces of Fashion Culture // Fashion
Cultures: Theories, Explorations and Analysis. Ed. by S. Bruzzi & P. Church Gibson. London: Routledge, 2000; Kawamura Y. The
Japanese Revolution in Paris. Oxford: Berg, 2004; McRobbie A. British Fashion Design: Rag Trade or Image Industry? London:
Routledge, 1998.
4
 О парижских модельерах см., к примеру: Charles-Roux E. Chanel. London: Collins Harvill, 1990; Morais C. Pierre Cardin:
The Man who Became a Label. London: Bantam Press, 1991; Rawsthorn A. Yves Saint Laurent: A Biography. London: Harpers
Collins, 1996. Об истории парижской моды см., к примеру: Jones J. Sexing La Mode: Gender, Fashion and Commercial Culture in
Old Regime France. Oxford: Berg, 2004; Steele V. Paris Fashion: A Cultural History. Oxford: Berg, 1998; Steele V. Femme Fatale:
Fashion and Visual Culture in Fin-de-siècle Paris // Fashion Theory: The Journal of Dress, Body & Culture. 2004. Vol. 8.3. P. 315–
28; Veillon D. La Mode sous L’Occupation. Paris: Payot, 1990.
8
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

вые темы и образы в описаниях Парижа (этому способствовала среди прочего международная
циркуляция многих из упоминаемых французских текстов).
В начале книги рассматривается возвышение Парижа, утверждение его столичного ста-
туса и прославление города в качестве одного из мировых центров (глава 1). При этом затраги-
вается ключевая тема всех дискуссий о культурной жизни Франции: централизм французской
культуры, основанной на четком разделении Париж/провинция и на преобладании первого
над вторыми. Я анализирую процесс придания городу его современного материального облика
и театрализацию Парижа в качестве средоточия престижа, обладающего превосходством над
провинциями, а также дискурсивное освоение города в широком спектре текстов, которые слу-
жили мифологизации столицы и противопоставления Париж/провинция.
В главе 2 уделяется более пристальное внимание созданию Парижа как столицы моды.
Акцент делается на географию моды и те пространства, локусы и институции, которые сформи-
ровались в качестве ключевых мест производства и потребления моды как в самом городе, так
и в отсылающих к нему дискурсивных конструкциях. В самом деле, такие места, как парижские
бульвары, о которых мечтала, например, Эмма Бовари в романе Флобера, когда она, житель-
ница провинциального французского городка, «купила план Парижа и, водя пальцем, гуляла
по городу»5, были в то же время реальными пространствами, где модницы состязались в эле-
гантности. Художники и писатели придали бульварам символическое измерение, которое уже
невозможно отделить от «живого» опыта посещения города.
Таким образом, в двух первых главах речь идет о Париже как о сущности, располагаю-
щейся на пересечении реального феноменологического пространства и дискурса, как о тек-
стуализированном городе литературы, живописи, фотографии и кино, который присутствует
в практиках действительности точно так же, как они присутствуют в его репрезентациях. Дис-
курсивный город присутствует в нашем опыте в той же мере, что и город, с которым мы стал-
киваемся, гуляя по улицам. Он так же влияет на способы мышления, видения, бытия. Он так
же обладает властью, неустранимо присутствуя в «медиаландшафте» (Appadurai 1996) и под-
питываемом им коллективном воображаемом. Именно это присутствие является предметом
моего внимания, когда я рассматриваю Париж в современной французской модной прессе.
В главе 2 также обсуждается роль моды в культурной экономике городов, тем самым
подчеркивается значение сферы моды в соперничестве городов за мировое господство (эта
идея получит развитие в части II).
Глава 3 обращается к понятию дискурса. С опорой на критический инструментарий,
предложенный в работах Пьера Бурдьё и Мишеля Фуко, в этой главе дается определение тер-
минов «дискурс моды» и «дискурс модных медиа», устанавливающее необходимые параметры
для понимания того, как работают тексты СМИ, создавая ценности и смыслы внутри данного
поля – моды – и данной культуры – французской.
В части II, продолжая разрабатывать идею «символического производства» Парижа и
его дискурсивного освоения, я обращаюсь к современным французским модным медиа и рас-
сматриваю четыре основных сюжета: троп «Париж, столица моды» (capitale de la mode) (глава
4), образ парижанки (la Parisienne) (глава 5), образ прохожей (la passante) (глава 6) и Эйфе-
леву башню. Все эти темы, имеющие центральное значение с точки зрения того, как фран-
цузы представляют свою столицу в литературе и изобразительном искусстве, регулярно задей-
ствуются современными французскими модными медиа. Парижанка, нередко появляющаяся
в образе прохожей, passante, подается как высшее воплощение духа моды. Другим подобным
символом Парижа и парижской моды – ведь городу регулярно приписывается статус столицы

5
 Flaubert G. Madame Bovary. Paris: Gallimard, 2001 [1856]. Цит. по рус. изд.: Флобер Г. Госпожа Бовари / Пер. с фр. Н.
Любимов. М.: Художественная литература, 1981. В этом переводе опущена весьма важная с точки зрения авторской аргумен-
тации деталь: у Флобера Эмма не просто гуляла по воображаемому Парижу, но совершала покупки в столичных магазинах
(«faisait des courses dans la capitale»). – Прим. пер.
9
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

моды – выступает Эйфелева башня, снова и снова возникающая на модных фотографиях. Тем
самым производится определенный дискурс о моде и городе, столица Франции ассоциируется
с различными ценностями и создается вполне определенный «Париж». Итак, основное внима-
ние в книге уделяется значимости французских модных медиа для создания привлекательного
образа французской столицы, усиления зримого присутствия (о котором говорится в части I)
и важности города в жизни французов.
Анализируя репрезентации Парижа во французской модной прессе, эта книга объеди-
няет четыре значимых объекта социальной и культурной теории: моду, город, медиа и париж-
ский миф. Обращаясь к теме моды и мегаполиса, данное исследование освещает как роль мод-
ной прессы в конструировании образа города, так и способы увязывания моды и городской
жизни в этих СМИ. Рассматривая дискурс французской модной прессы о Париже, книга вносит
вклад в знание о дискурсивном Париже, о парижской моде и французской культуре. Наконец,
концентрируясь на понятии дискурса и идее дискурсивного производства, эта работа проли-
вает свет на процессы медиарепрезентации. Тем самым она привлекает внимание к многооб-
разию текстов различных жанров и исторических эпох, среди которых могут циркулировать
ценности, ассоциируемые с определенным объектом – в данном случае Парижем – в опреде-
ленном текстуальном пространстве – модных медиа – и в определенное время – в современной
Франции.

10
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

 
Часть I
 
 
Глава 1
Париж, Франция
 
Париж – это одновременно материальная и дискурсивная реальность, это город, состоя-
щий из зданий, улиц и людей, чья физическая осязаемость, однако, служила объектом много-
численных словесных и визуальных репрезентаций. Париж возникает как продукт этих двух
реальностей. Посредством их он превратился в центральный локус социального различия, про-
странство, физическое и воображаемое, которому приписывается высшая ценность в социо-
культурной иерархии городов Франции и мира и особое значение в коллективном ландшафте.
Одновременно символ и обитаемое географическое пространство, Париж стал центром, вокруг
которого консолидировалась французская нация, как я показываю в этой главе.
Вначале я рассматриваю возвышение Парижа в качестве французской столицы. Я пока-
зываю, как этот подъем сопровождался и поддерживался выраженной централизацией поли-
тической, экономической и культурной жизни Франции, причем Париж конструировался как
средоточие престижа, одновременно представляющее французскую нацию и мыслимое как
нечто высшее по отношению к ней. Это вылилось в противопоставление Парижа и провинции,
в котором последняя неизменно обесценивалась. Затем я обращаюсь к дискурсивным репре-
зентациям французской столицы внутри страны, выделяя значимые тексты и жанры, которые
внесли свой вклад в конструирование парижского мифа и сакрализацию города в коллектив-
ном воображении – сакрализацию, поддержанную также многими не французскими авторами.
 
«Paris, c’est la France»
 
В 250–225 годах до н. э. кельтское племя паризиев поселилось в месте, известном нам
сейчас как остров Сите в Париже. Город, в 54 году до н. э. получивший название Лютеция,
в том же году был завоеван Юлием Цезарем и присоединен к Римской империи. В 300 году
н. э. Лютеция, которая к этому времени разрослась, заняв территорию на левом берегу Сены,
была переименована в Париж. В 508 году Хлодвиг, правивший франками с 481 по 511 год,
сделал Париж столицей своего королевства. Династии Меровингов (500–750-е), Каролингов
(754–987) и Капетингов (987–1789) сменяли одна другую во главе города вплоть до революции
1789 года6.
В истории Парижа были времена роста и успеха, как, например, с 1000 по 1300 год, когда
на правом берегу расцвела торговля, а на левом – науки, в том числе был основан богослов-
ский коллеж Сорбонна. Город пережил и периоды упадка и регресса, бесчисленные голодные
годы, вспышки насилия, обусловленные социально-политической напряженностью, кульмина-
цией которых стала революция 1789 года (Jones 2006). После этого Парижу был возвращен ста-
тус правящего центра Франции, перешедший было к Версалю. В самом деле, король Людовик
XIV (правил в 1643–1715) и его преемники, Людовик XV (1715–1774) и Людовик XVI (1774–
1792), не питали особой любви к Парижу и предпочитали жить за его стенами, боясь неотвра-
тимой порчи, которую, по их мнению, нес с собой неуклонный рост города (Ibid.: 199–204).

6
 В сжатом виде об истории города см., к примеру: Prigent S. Paris en Dates et en Chiffres. Paris: Editions Jean-Paul Gisserot,
2005, а в более развернутом – Hussey A. Paris: The Secret History. London: Viking, 2006; и Jones C. Paris: Biography of a City.
London: Penguin, 2006.
11
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

Несмотря на это, к середине XVIII века Париж прославился как город, отличающийся внуши-
тельными размерами и «современной культурой», столица изящной словесности и обществен-
ного мнения, с ключевым литературным центром в Пале-Рояле (Higonnet 2002). Рост города,
численность населения которого в 1789 году достигла 650 000 человек, сопровождался бумом
торговли и культуры (Jones 2006: 204). Сюда съезжались интеллектуалы со всего мира, под-
крепляя статус Парижа как литературной столицы – «безмонаршей столицы Просвещения»,
по выражению Джонса (Higonnet 2002: 7; Jones 2006: 199).
В 1789 году революция не только «вернула столицу из Версаля в Париж» (Prendergast
1992: 104), но и возвестила растущую централизацию французской культуры: сосредоточе-
ние в городе административной, экономической и культурной мощи – неразрешенный вопрос
французской политической жизни, служащий предметом постоянных общественных дебатов
(Deyon 1992). Опираясь на исследования Керьена, Прендергаст отмечает, что «столица явля-
ется политическим и культурным „центром“, который обладает властью и влиянием, необхо-
димым, чтобы контролировать и защищать более обширную „территорию“, чтобы поддержи-
вать „социальную иерархию“ и чтобы „подчинить население… общему наследию» (Prendergast
1992: 14). Эта мысль особенно справедлива в отношении Франции, где сильная центральная
власть исторически была отличительной особенностью государства – «французской специфи-
кой», как выразился Пьер Дейон (Deyon 1992: 7; Chartier 2000).
В XVI веке Монтень объявил: «я француз только благодаря этому великому городу
[Парижу]… это слава Франции»7, но поистине сакральное значение господство столицы в
повседневной жизни нации и в ее коллективном воображении приобрело после революции.
В это время зародилось желание превратить Францию в единый организм, в нацию, чье вели-
чие заключалось бы в престиже, приписываемом ее столице, которая тем самым становилась
бы «символом согласия между частями и целым» (Corbin 1997: 2858). Территория Франции
была разделена на департаменты с четко очерченными границами, что давало возможность
более эффективно контролировать ее из столицы (Ibid.; Deyon 1992: 32–33). С этого момента,
несмотря на различные проекты, направленные на децентрализацию, политическая, админи-
стративная и культурная жизнь Франции вращалась вокруг Парижа. Как отметил Ален Корбен,
«взяв Бастилию, парижане завоевали право притязать на руководство всей Францией» (Corbin
1997: 2859).
После Великой французской революции образовательная система, к примеру, была цен-
трализована, и все наиболее престижные школы и университеты расположились в Париже
(Ibid.: 2865). Переезд в столицу стал необходимым этапом восхождения по социокультурной
лестнице (Ibid.). В первой половине XX века 50 % всех студентов Франции учились в Париж-
ском университете (Jones 2006: 69). В конце столетия парижские студенты уже не составляли
большинства, но регион Иль-де-Франс, центром которого является Париж, по-прежнему вме-
щал значительную долю французского университетского сообщества и ученых – 30 и 55 %
соответственно (George 1998: 257). В наши дни парижские институты продолжают возглавлять
иерархию образования, и такие элитные учебные заведения, как Институт политических иссле-
дований (Sciences Po), Высшая школа коммерции (HEC-Paris), Высшая нормальная школа и
Политехническая школа, все располагаются в Париже или его пригородах. Аналогичным обра-
зом все влиятельные административные учреждения и органы управления, такие как Государ-
ственный совет, Счетная палата и Финансовая инспекция, находятся в столице, как и голов-
ные офисы крупнейших компаний (Corbin 1997: 2878; Deyon 1992: 148). В результате в конце
XX века в Париже было вдвое больше менеджеров и инженеров, чем в провинциях (François-
Poncet 2003: 44), – иллюстрация «дисбаланса», который, по наблюдению Жослин Жорж, суще-

7
 Монтень, цит. по: Stierle K. Op. cit. Р. 52. Рус. пер. цит. по изд.: Монтень М. Опыты / Пер. А. С. Бобовича. М.: Голос,
1992. – Прим. пер.
12
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

ствует «между функциями управления, закрепленными за столицей, и функциями исполне-


ния, закрепленными за провинцией, – разделение, отличающее Францию от других европей-
ских государств» (George 1998: 243).
Кроме того, во второй половине XIX века развивалась сеть железных дорог с центром в
столице и организованная в соответствии с ее нуждами (Corbin 1997: 2872). Эта сеть – всего
лишь один из примеров растущей централизации в период Второй империи (Ibid.). Транс-
портная система, будь то автомобили, поезда или самолеты, перенесла в XX век «звездооб-
разную систему» (système étoilé), унаследованную от королевских дорог и сосредоточенную
на Париже8: в начале 1990-х годов регион Иль-де-Франс привлекал «90 % государственного
финансирования общественного транспорта» (Deyon 1992: 148). В этот же период он поглощал
«70 % расходов министерства культуры» (Ibid.).
Усиление централизма, которое возвестила революция, означало также подчинение
народа своей столице. Революция поместила Париж выше местных интересов, превратив его
в пространство выражения, прославления и сакрализации идеи нации (Corbin 1997: 2862), о
чем свидетельствуют многочисленные зрелищные мероприятия, проводимые в городе.
В 1888 году, к примеру, правительство Франции инициировало действо, призванное про-
славить республиканский дух, пригласив мэров всех коммун на пышный банкет в столицу (Ihl
1993: 7–14). Эта встреча, состоявшаяся в 1889 году, заставила газету Le Temps утверждать в
августовском номере, что «ни разу после 14 июля 1790 года и ни в какой другой стране не
видели подобного зрелища: целая нация собралась воедино в одном месте» (цит. по: Ibid.: 29).
Более 20 000 мэров присутствовали на приеме в Большом дворце в 1900 году (Ibid.). В 2000
году Сенат Франции провел подобный банкет в Люксембургском саду Парижа: мэры француз-
ских коммун с супругами были приглашены на празднование Дня взятия Бастилии 9.
Оливье Иль полагает, что банкеты Третьей республики поддерживали легитимацию
Парижа в качестве «привилегированного места собраний», и эта мысль применима и к меро-
приятию 2000 года (Ibid.: 31). Действительно, именно в Париже République, мыслимая как
«единая и неделимая», прославляется и управляется (Deyon 1992: 34); единство и неделимость
de facto оказываются синонимами сведения всей нации к ее столице. По мнению Иля, подобно
торжествам, с 1880 года проводившимся в Париже 14 июля – и проводящимся до сих пор, при-
чем ежегодный парад на Елисейских Полях систематически транслируется по телевидению, –
банкеты означали дематериализацию Парижа (Ihl 1993: 28). Ибо подобные события способ-
ствовали превращению французской столицы, материального и эмпирического пространства, в
символическую проекцию, выражающую сущность нации (Ibid.). Становясь символом, Париж
помещался выше региональных приоритетов; Иль отмечает, что конструирование столицы как
вместилища республиканского воображаемого и идентичности нации служило противовесом
«привязанности к своей земле» (Ibid.).
Материальное создание впечатляющих построек в Париже также свидетельствует о зна-
чимости столицы для представления нации и государства, о ее отождествлении со всем самым
престижным. Таково было положение дел уже при короле Филиппе II Августе (правил в 1180–
1223), который в 1190 году начал строить Лувр как оборонительное сооружение. В конце XVI
века, когда Лувр уже на протяжении двух столетий был официальной королевской резиден-
цией, Генрих IV (1589–1610) перестроил дворец, которому он отводил ключевое место в своем
проекте зрелищной репрезентации нации и королевского могущества (Jones 2006: 156). Век
спустя Людовик XIV сделал то же самое, подарив Лувру новый фасад; кроме того, при нем раз-

8
 Scheibling J. La France. Permanences et Mutations. pweb.ens-Ish.fr/omilhaud/scheibling.doc. 2007 (ссылка устарела. – Прим.
пер.).
9
 Sénat. Banquet Républicain. www.14juillet.senat.fr/banquet2000/banquet.html. 2007 (ссылка устарела. – Прим. пер.).
13
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

вернулось городское строительство, призванное придать Парижу «монументальности» (DeJean


2006: 213).
В правление Наполеона III (1852–1870) эта стратегия усиления зрелищности и запечат-
ления государственной власти в материальном облике города получила особенно масштаб-
ное выражение (см.: Hancock 1999: 65–66). Наполеон III использовал французскую столицу
как средство укрепления имиджа страны и своего собственного: так, Всемирная выставка
1855 года прославляла современный облик города и его превосходство в области изящных
искусств, торговли и промышленности (Higonnet 2002: 351 – 354). Однако наиболее зрелищ-
ную и амбициозную форму желание монарха привлечь внимание к Парижу, и посредством
города – к собственной персоне, а также к государству и нации, получило благодаря барону
Жоржу Осману, префекту департамента Сена в 1853–1870 годах. В этот период префект руко-
водил масштабной реконструкцией города, в результате которой множество грязных, узких
улиц и закоулков средневекового Парижа исчезли, сменившись прямыми осями бульваров,
с которых пешеходы могли обозревать основные достопримечательности города в наиболее
выигрышном ракурсе (см.: Rice 1997). Линии бульваров дробились площадями (places), кото-
рые представляли собой оазисы здоровья в самом сердце города (Ibid.: 40). Скученность и давка
на улицах были устранены, и экипажи смогли проезжать свободно (Ibid.). Кроме того, была
построена система канализации, призванная очистить город от пятнавших его грязи и вони. 15
000 газовых фонарей осветили улицы, на которых магазины не закрывались до десяти вечера
(Ibid.: 9, 38). Новый облик Парижа сделал его унифицированным и унифицирующим простран-
ством (Hancock 1999: 68; Rice 1997: 68), таким, которое можно было охватить взором и осмыс-
лить «с первого взгляда» (Higonnet 2002: 172). Строительство продолжалось еще длительное
время после правления Наполеона III, закончившись только в начале XX века (Marchand 1993:
157). К 1890 году было израсходовано «2,5 миллиарда золотых франков (franc-or)», эквивалент
годового бюджета всей Франции на тот момент (Ibid.: 96).
Когда Осман взялся за перепланировку и модернизацию Парижа, в столице уже были
широкие прямые улицы. Как отмечает Леон Бернар, план османовского Парижа был зало-
жен в устройстве города уже в XVII веке (Bernard 1970: vi). В это время площади, такие как
Площадь Вогезов, Place des Vosges, изначально называвшаяся Королевской площадью – Place
Royale, и широкие прямые проспекты, такие как Большой бульвар (Grand Boulevard), воз-
никший на месте бывших городских укреплений – слово «бульвар» (boulevard) в самом деле
происходит от немецкого «bolwerc», означающего «крепостная стена» или «бастион» (Hussey
2006: 156), – уже стали частью парижского городского пейзажа (Bernard 1970; Hussey 2006:
156). Однако Осман сделал широкие магистрали более регулярным и зрелищным элементом
города. Одной из задач при этом было предотвратить возможные революционные возмущения,
усложняя строительство баррикад и позволяя лучше защищать столицу в случае агрессии. Но,
как отмечают многие исследователи, предпринятая Османом реконструкция не была исклю-
чительно милитаристской и оборонительной по замыслу (см.: Clark 1985; Hancock 1999: 64;
Prendergast 1992: 103). И действительно, баррикады отнюдь не исчезли из Парижа. По выраже-
нию Беньямина, они «возрождаются в Коммуне», «пересекая большие бульвары, часто дости-
гая второго этажа»10 (Benjamin 2003: 12). Скорее, центральную роль в замысле императора
играло желание «похвалиться» городом (Clark 1985: 41), показав миру свою столицу совре-
менной, буржуазной, рациональной, чистой, умиротворенной и прекрасно проводящей время,
потребляя разнообразные товары, представленные в витринах бульваров. Парижане и туристы
приглашались «выйти на улицу, чтобы принять участие в масштабной пантомиме имперского
города» (Hancock 1999: 67; Clark 1985: 63). По мысли Клер Анкок, Осман «превратил сам

10
 Цит. по рус. изд.: Беньямин В. Париж, столица девятнадцатого столетия // Беньямин. Произведение искусства в эпоху
его технической воспроизводимости. Избранные эссе / Пер. С. А. Ромашко. М.: Медиум, 1996. – Прим. пер.
14
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

Париж в театрализованное зрелище» (Hancock 1999: 68). Веранды кафе, бутики, универсаль-
ные магазины и пышные фасады должны были отныне прийти на смену баррикадам и восста-
ниям в репрезентациях города. Парижская буржуазия открыто выставляла напоказ свое богат-
ство и расточительный образ жизни, беднота же была вытеснена на окраины города (Marchand
1993: 88). Османовский Париж стал эталоном для всей Франции, образцом для подражания, и
улицы таких городов, как Лион, были перестроены в соответствии с новым образом столицы
(George 1998: 85).
Театрализация Парижа и государства в правление Наполеона III, как и ассоциирование
страны с территорией столицы, получило продолжение в XX веке, когда четыре сменявших
друг друга президента Пятой республики – Жорж Помпиду, Валери Жискар д’Эстен, Фран-
суа Миттеран и Жак Ширак  – стремились оставить свой след в национальном ландшафте
посредством различных инициатив, связанных с Парижем. Эти проекты, которые стали назы-
вать «большая стройка» (les grands travaux), в основном относились к культурной сфере (см.:
Poisson 2002). Вся остальная территория Франции не играла сколько-нибудь значимой роли в
этой погоне за личным, государственным и национальным престижем, и проекты в регионах
обычно оставлялись на откуп местным властям (Ibid.: 6).
В президентский срок Помпиду был построен Центр Помпиду, именуемый в просторечье
Бобур. Его создание, по мнению Джона Ренни-Шорта, было ответом на «извечную потребность
Франции играть роль тяжеловеса в области культуры» и проявлением попытки подчинить себе
культурное поле, утверждаясь в качестве лидирующей державы на мировой карте (Short 2006:
76). Позднейшие президентские проекты, как правило, разворачивавшиеся в Париже, еще
более усилили представительскую функцию столицы на мировой арене и укрепили ее «гло-
бальное превосходство» (Ibid.: 76). Так, Жискар д’Эстен руководил устройством парка Ла-Вил-
лет, превращением вокзала Орсе в музей и строительством Института арабского мира. При
Франсуа Миттеране «большая стройка» достигла наиболее грандиозного размаха, приобретая
зачастую спорный характер. Среди затей этого периода – сооружение во дворе Наполеона в
Лувре стеклянной пирамиды по проекту Бэй Юймина, торжественное открытие которой состо-
ялось в 1989 году. Что касается Ширака, его вклад в «большую стройку» представлен Музеем
на набережной Бранли, открывшимся в 2006 году.
Таким образом, Париж, как отмечает Патрис Игонне, «всегда нес на себе печать госу-
дарства, будь оно монархическим, имперским или республиканским», и государство и нация
были связаны со столицей теснее, чем в других странах (Higonnet 2002: 46, 243). В силу этого,
по наблюдению Колина Джонса, значительная доля французских достопримечательностей и
памятников, которые французский историк Пьер Нора и его коллеги выделяют как ключевые
для Франции «места памяти» (Lieux de Mémoire), расположены в Париже, французском локусе
престижа (Jones 2006: xvii; см. также Nora 1997a; Nora 1997b; Nora 1997c). Сюда относятся
среди прочего Пантеон, Стена коммунаров (Mur des Fédérés), Лувр и Коллеж де Франс, а также
Эйфелева башня, к которой я вернусь в главе 7. Как гласит поговорка, «Париж – это Фран-
ция» (Paris, c’est la France). В своей книге 2001 года «Spleen de Paris» («Парижский сплин»)
французский поэт Мишель Деги передает это так: «Париж – это не просто город, даже не про-
сто большой город. Это столица, что, опять же, не сводится к городу большему по размеру
или численности населения. Можно представить себе провинциальный город вдвое больше
Парижа по числу жителей. Это бы ничего не изменило. ‹…› [Париж – ] это исключение, связу-
ющее звено в пространстве и времени, то, что открывает дверь и ведет ко всему остальному,
история и общность регионов; иными словами, Франция как столица, Иль-де-Франс, Коллеж
де Франс, история Франции среди всего прочего» (Deguy 2001: 28–29).
Однако способность Парижа преодолевать партикуляризм регионов напоминает о про-
тивопоставлении тела и разума, издавна положенном в основу суждений о социальных и куль-
турных практиках, когда умственная деятельность ставится выше физической. В такой картине
15
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

дематериализованный, абстрактный Париж соотносится с разумом, в противовес остальной


Франции  – телу, для которого определяющей является его материальность, земля, и кото-
рое поэтому наделяется меньшей ценностью по сравнению с «головой». В самом деле, если,
как упоминалось ранее, оппозиция Париж/провинция означает противопоставление функций
управления и функций исполнения, Жак Шеблен показывает, что она также означает разделе-
ние абстрактных – например, управление и коммерция – и конкретных – например, изготов-
ление и транспортировка – производственных функций в современной французской системе
производства (Scheibling 2007). Абстрактные функции собраны в Париже, тогда как мате-
риальное производство рассредоточено в провинциях  – так дело обстоит, например, в пар-
фюмерно-косметической отрасли (Ibid.). Подобное рассредоточение лишь усиливает превос-
ходство, приписываемое столице, в самом деле исполняющей более социально престижную
роль планирующего и руководящего центра, «мозга» французской нации. И действительно,
«голова» и «мозг»  – образы, регулярно встречающиеся во французском литературном дис-
курсе о Париже (см.: Citron 1961a).
Более того, мысль о том, что Париж представляет Францию, легко может означать све-
дение французской нации к ее парижской составляющей, а значит, и к заключению, будто без
Парижа Франция ничто. Уравнение оборачивается разностью, неравенством не в пользу всей
остальной Франции, что явствует также из преобладания централистских тенденций. Таким
образом, положение Парижа в коллективном воображаемом нации противоречиво (см. также:
Steele 1998: 74). Считается, что он представляет Францию, является ее частью, но в то же время
как будто отделен от нее и возвышается над нею. В самом деле, реальное и символическое
могущество Парижа таково, что вся остальная Франция предстает «пустыней» (см.: Gravier
1972) по сравнению с ним.
Символическая иерархия в географии Франции отражена в противопоставлении Париж/
провинция, где второй член пары отсылает к лишенной ценности Франции вне Парижа. Как
отмечали многие авторы, географическое пространство – это материализованное социокуль-
турное пространство (см.: Bourdieu 1993c: 161). Противопоставление Париж/провинция пред-
ставляет собой пример подобной материализации, которая структурировала многие француз-
ские практики и дискурсы со времен централизации политической власти и придворной жизни
в Версале, а затем в Париже в XVII веке (George 1998: 7). Как отмечает Корбен, «с начала цар-
ствования Людовика XIV провинциальное происхождение означало отлученность от двора,
невозможность созерцать свет, исходящий от монаршей особы, обреченность прозябать в бес-
славии» (Corbin 1993: 7–14, 11). Подъем централизации, последовавший за Великой француз-
ской революцией, усугубил противостояние Париж/провинция (Higonnet 2002: 312), что заста-
вило писателя и журналиста Луи Вейо заявить в 1871 году, что централизация «привела к
созданию единообразия в ущерб единству» (цит. по: Marchand 1993: 125).
Все в том же XVII веке провинцию начинают высмеивать в литературе (Corbin 1997:
2852; George 1998: 135–136). С тех пор глубинка неизменно ассоциировалась со скукой: наи-
более известным примером служит, пожалуй, «Госпожа Бовари» Флобера. Хотя иногда, как,
например, у романтиков, провинция изображалась как мир чистоты, здоровья и природы, про-
тивопоставляемый излишествам Парижа (Corbin 1997; Courtivron 2003: 57; Higonnet 2002:
313), и все же Париж был необходимым этапом на пути к успеху. Провинциальные персонажи
это всего лишь «те, кто не достиг успеха в Париже» (Corbin 1993: 12).
В паре Париж/провинция один-единственный город противопоставляется множеству
других мест, различия и особенности которых, однако, отрицаются унифицирующим артиклем
единственного числа и понятием la province. Если в английском языке многообразие и разли-
чия признаются использованием множественного числа – «провинции», единственное число
во французском их отрицает, остается возможным лишь одно отличие – от Парижа. Противо-
поставление Парижа и провинции также получает воплощение в повседневном языке, в таких
16
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

выражениях, как «monter à Paris» – буквально, «подниматься в Париж», – тем самым подразу-
мевается, что Париж занимает высокое место, а провинции – низкое (Charle 1998: 37). Выра-
жение «monter à Paris» не имеет точного английского эквивалента. Живя хоть в Марселе, хоть
в Кале – то есть «под» или «над» столицей с точки зрения географии, – в Париж «поднима-
ются», потому что столица расположена «сверху» в социальном смысле. Как отмечает Бурдьё,
социальные антагонизмы, такие как столица/провинция, «имеют тенденцию воспроизводиться
в сознании и языке в форме оппозиций, определяющих принцип видения и разделения, то
есть в форме категорий восприятия и оценки или ментальных структур». Эти категории вклю-
чают в себя «парижский/провинциальный», но также и «модный/не модный» (Bourdieu 1993c:
162), как я показываю в главе 2 и части II. Во Франции la Capitale, продолжает Бурдьё, это
«место столицы… где положительные полюса всех полей… сконцентрированы: таким обра-
зом, ее можно адекватно помыслить лишь по отношению к провинциям (и „провинциально-
сти“), которые суть не что иное, как (сугубо относительное) состояние отсутствия la capitale
и столичности» (Ibid.).
Таким образом, пара Париж/провинция отсылает скорее не к географической реально-
сти, а к символической, «воображаемой» (Corbin 1993: 11). Это не столько территориальное
разделение, сколько «отношение» (Corbin 1997: 2851). Как отмечает Корбен, «в Париже можно
показаться „провинциалом“, то есть неспособным освоить код, образующий „парижскость“,
перенять tempo, ритм, диктующий парижскую жизнь» (Corbin 1993: 11). Действительно, само
слово «провинциальный» приобрело пренебрежительный оттенок, определяемый следующим
образом во французском толковом словаре «Le Petit Larousse»: «пренебр. Лишенный изяще-
ства, обычно приписываемого обитателям столицы» 11. Быть провинциальным означает сущ-
ностную нехватку, дефицит – Парижа (Corbin 1997: 2851), земли изобилия.
Еще одно понятие, ярко выражающее престиж и социокультурные привилегии, которыми
наделяется Париж,  – это «парижизм» (parisianisme). Анна Мартен-Фюжье пишет о «пари-
жизме» колонки о Париже Дельфины де Жирарден в La Presse в период Июльской монархии:
«Париж в этом смысле означает не город, но совокупность разных явлений – начиная с элегант-
ных нарядов и хороших манер и кончая наличием во всех областях личностей выдающихся, –
призванную свидетельствовать о высоком уровне французской культуры. Говоря современным
языком, Париж и парижский свет – роскошная „витрина“ французской жизни» 12 (Martin-Fugier
1990: 284).
Это понятие используется до сих пор, сохраняя коннотации превосходства, приписывае-
мого столице, и ассоциации с престижными практиками. За счет этого оно также стало исполь-
зоваться для критики такого положения дел, часто отсылая к централизму французской жизни.
К примеру, словарь «Le Petit Larousse» определяет его следующим образом: «1. Выражение,
оборот в разговорном французском, отличающие парижан. 2. Специфическое парижское обык-
новение, привычка, способ бытия. 3. Склонность наделять ценностью исключительно Париж,
то, что там происходит и создается, пренебрегая остальной Францией и франкоговорящим
миром»13.
Однако высокий статус, придаваемый Парижу, иногда сопровождался несколько враж-
дебным отношением к столице. Так, парижская жизнь подвергалась критике со стороны при-
верженцев деревенской тиши, считавших загородный уклад более честным и подлинным, в
отличие от суеты большого города. Однако в данном случае Парижу противопоставляется не
столько провинция, сколько сельская местность, в рамках более широкого контекста недоволь-

11
 Le Petit Larousse. Paris: Larousse, 1994. P. 832.
12
 Цит. по рус. изд.: Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или Как возник «весь Париж», 1815–1848 / Пер. с фр. В. А.
Мильчиной и О. Э. Гринберг. М.: Изд-во Сабашниковых, 1998. С. 297–298. – Прим. пер.
13
 Le Petit Larousse. Р. 748.
17
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

ства, вызываемого современным урбанизмом (Corbin 1997: 2858). Таким образом, «париж-
ский», как и «провинциальный», – это понятие, которое может быть обращено (как нередко и
происходит) в уничижительную характеристику, как показывает известная дразнилка: «пари-
жанин – псину жарим, парижонок – тупой, как теленок» («parisien, tête de chien, parigot, tête
de veau») (см. также: Hussey 2006: xviii). Но пренебрежительное отношение к Парижу можно
интерпретировать как выражение завистливого восхищения в той же мере, что и презрения.
 
Превращение Парижа в дискурс
 
Город – это нечто большее, чем простая сумма его физических компонентов и населения.
Это также абстрактная сущность, воображаемое пространство (см. также: Donald 1999). Париж
особенно трудно отделить от множества текстов: книг, картин, фильмов или фотографий, –
которые придали ему значимость и символическое измерение, воплощенное в статусе города-
мифа. Приобретение Парижем весомого положения на карте Франции и мира, достигнутое
за счет прагматических и материальных мер, сопряжено с возвышением этого города в каче-
стве дискурсивного объекта в символическом порядке французской литературы и искусств. В
самом деле, во Франции Париж был предметом множества текстов, обеспечивших ему столь
заметное место в коллективном воображаемом. В то время как пространство города перекраи-
валось в ходе различных преобразований, подобных османовскому, параллельно образ Парижа
формировался многими французскими литераторами и художниками, которые писали о нем,
рисовали его, фотографировали его и снимали в кино, о чем пойдет речь далее.
Первым произведением словесности, полностью посвященным этому городу, была
«Похвала Парижу» Иоанна Жандунского (1323) (Citron 1961a: 21), а во второй половине XIV
века Гийом де Вильнёв прославил Париж в балладе под названием «Песни парижских уличных
торговцев» (Crieries de Paris), утверждая, что «ничто не сравнится с Парижем» (цит. по: Stierle
2001: 88). Однако огромное количество текстов и жанров, посвященных Парижу, появляется
лишь с конца XVIII века, и особенно в XIX веке. Среди них имевшие большой успех «Кар-
тины Парижа» (Le Tableau de Paris) Луи Себастьяна Мерсье, где рассматривается социальная,
политическая и культурная жизнь города, а также некоторые из основных достопримечатель-
ностей (Mercier 2000). Идею «картины» (tableau) Мерсье позаимствовал из театрального мира,
представляя Париж как сцену, заполненную различными актерами (Stierle 2001: 88). Впослед-
ствии этот ход переняли другие авторы, например Эдмон Тексье в 1852 году и Жюль Валлес в
1882 и 1883 годах, написавшие каждый свои «Картины Парижа» (Texier 1852; Vallès 2007), –
таким образом, родился узнаваемый жанр дискурса о городе, особый способ запечатлеть его
в литературной форме.
В «Картины» Мерсье включены тексты о типичных парижских персонажах, таких как
королевский секретарь (Secrétaire du roi), буржуа (bourgeois) и гризетка (grisette). Подобный
подход к городу, основанный на выделении основополагающих категорий парижских характе-
ров, станет модным в Париже XIX века, воплотившись в жанре «физиологий» (Hansen 2005:
2; Higonnet 2002: 380–383). «Физиологии» отражали возникший в это время широкий инте-
рес к осмыслению города. В первой половине XIX столетия общественные изменения для
французской столицы, которые повлекли за собой смерть короля Людовика XVI и Великую
французскую революцию, разожгли любопытство и желание пролить свет на новое социаль-
ное устройство города (Corbin 1993: 13). Предпринимались попытки превратить Париж в еди-
ный доступный чтению текст путем наблюдений, описаний и классификаций (Prendergast 1992:
2). «Физиологии» смягчали беспокойство, вызванное характеризующим современную эпоху
акцентом на «чисто визуальном социальном взаимодействии» (я вернусь к этой мысли в главе
6), поддерживая идею, будто бы личность человека может быть «вычитана» из телесных харак-

18
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

теристик, а значит, доступна наблюдению окружающих при мимолетных встречах незнакомцев


в городском пространстве (Rice 1997: 36, 37; Benjamin 2002: 60–61).
Жанр «физиологий» вдохновлялся физиогномическими системами, созданными в XVIII
веке Лафатером и Фердинандом фон Галлом (Rice 1997: 36–37), но только Бальзак с его
«Физиологией брака» 1826 года, написанной под влиянием «Физиологии вкуса» Брийя-Сава-
рена (1825), придал изображениям города и его обитателей более исторически контекстуализи-
рованную форму, которая и легла в основу модных в 1840-х годах «физиологий» (Stierle 2001:
193–218). Бальзак также принимал участие в создании «Физиологии служащего», «Физиоло-
гии парижского рантье», «Физиологии туалета» и «Истории и физиологии парижских буль-
варов»14. «Физиологии» были одновременно визуальной и словесной формой выражения
парижского характера, ведь письменные тексты нередко сопровождались рисунками, пожалуй,
наиболее знаменитые из которых сделаны Гаварни и Домье, например, в сборнике «Французы,
нарисованные ими самими» (Les Français Peints par Eux-Mêmes)15. Эта «моральная энцикло-
педия XIX века», вдохновленная жанром физиологий, публиковалась с 1840 по 1842 год и
включала в себя тексты различных авторов, в том числе Бальзака, например его «Провинци-
алку» (La Femme de Province) – фельетон, к которому я вернусь в главе 5, – и очерк о париж-
ском рантье (Rentier de Paris). Сборник «Французы, нарисованные ими самими» был призван
охарактеризовать город, его жителей и общественные обыкновения. Показательно, что восемь
томов были посвящены Парижу, а провинции – только три.
Важный момент в истории репрезентации Парижа связан с революцией 1830 года, потому
что, как показывает Пьер Ситрон, восстание, объединившее парижан против политики Карла
X (1824–1830), вдохновило на создание большого количества поэтических произведений о
городе (Citron 1961a; Citron 1961b). По мысли Ситрона, именно в этот период в литературе
был по-настоящему создан «парижский миф», впервые «замеченный» Роже Кайуа в 1938 году
(Caillois 2002; Citron 1961a: 252). Лишь после революции 1830 года литературные произведе-
ния о столице образовали плотное единство, связанное набором повторяющихся тем и обра-
зов, которые прежде были в основном «рассыпаны» по разным текстам – например, револю-
ционный Париж или Париж-проститутка, – я вернусь к этим идеям далее в настоящей главе,
а также в части II (Citron 1961b: 74). Французская столица превратилась в объект «коллектив-
ного мысленного приключения», полагает Ситрон, цитируя определение мифа, предложенное
Максом Мильнером (Citron 1961a: 250).
На периферии влияния революции 1830 года, но при этом в центре парижского мифа
располагаются, по мнению Ситрона, произведения Бальзака, которого немецкий исследова-
тель Штирле также выделяет как ключевую фигуру в создании мифа. В «Человеческой коме-
дии» (Comédie Humaine, 1833–1837) Бальзака попытки понять столицу и свести воедино дис-
курсы о ней находят «образцовую форму», которая в то же время дает парижскому мифу
«новую поэтическую силу» (Stierle 2001: 192; Citron 1961b: 189). Благодаря романам Бальзака –
городским романам – Париж еще более укореняется в коллективном воображаемом, превра-
щаясь в миф, которым подпитывались другие культурные формы, такие как живопись, кино
или, как я покажу в части II, современная французская модная пресса.
Бальзаковский Париж – это город больших надежд, место, ассоциирующееся с успехом
в обществе, но также и с элегантностью и любовными похождениями. «Человеческая коме-

14
 Balzac H. De. Physiologie de l’Employé // Traite de la Vie Elégante. Physiologie du Rentier de Paris. Physiologie de l’Employé.
Les Boulevards de Paris. Paris: Bibliopolis, 1911 [1841]; Physiologie du Rentier de Paris // Traité de la Vie Elégante. Physiologie
du Rentier de Paris. Physiologie de l’Employé. Les Boulevards de Paris. Paris: Bibliopolis (также публиковалась под заглавием:
Monographie du Rentier // Les Francais Peints par Eux-Mêmes. Vol. 3. Paris: L. Curmer éditeur, 1911 [1841]); Physiologie de la
Toilette // Traité de la Vie Elégante. Physiologie de la Toilette. Scènes Eparses. Paris: Nouvelle Société D’Edition, 1946 [1830];
Histoire et Physiologie des Boulevards de Paris // Le Diable à Paris. Paris: J. Hetzel, 1846.
15
 Les Français Peints par Eux-Mêmes. Paris: L. Curmer éditeur, 1841.
19
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

дия» представляет собой романный пандан едкой карикатуре Бальзака на все провинциаль-
ное/местечковое – его «Провинциалке» 1841 года. Оба произведения поддерживают престиж
Парижа и мысль, что провинция – богом забытая дыра. Столица – это место, где вырабаты-
ваются особые правила поведения и социальные коды, овладение которыми необходимо для
восхождения по общественной лестнице. В главе 2 я вернусь к творчеству Бальзака.
В целом в XIX веке появилось множество романов о Париже, включая произведения
Флобера, Золя, Гюго и братьев Гонкур, а в начале XX века – Пруста. Таким образом, как отме-
чает Клер Анкок, «французский централизм выражается также в популярности Парижа в каче-
стве литературного объекта» (Hancock 2003: 200). Переводы и частые переиздания позволили
этим романам распространить свои образы столицы в пространстве и времени. Их непреходя-
щее влияние и популярность делают Париж наших дней городом, который невозможно отде-
лить от его репрезентаций в романах XIX века. Как писал Клод Арно в своих «Парижских порт-
ретах» 2007 года, называя имена Золя и Бальзака, «некая литературная сущность по-прежнему
витает над городом подобно Призраку Оперы» (Arnaud 2007: 40). Эта сущность глубоко уко-
ренена в Париже XIX века и связана с именами писателей, неотделимыми от образа столицы,
ибо они также создавали этот город. У Гюго, например, Париж – это город революции (такая
слава прочно закрепилась за Парижем после революций 1789 и 1830 годов) 16. Современные
постановки, например бродвейский мюзикл по мотивам «Отверженных» (Les Misérables) Гюго,
одноименный французский телесериал 2000 года режиссера Жозе Дайан, международный про-
кат которого на DVD поддерживали такие актеры, как Жерар Депардье, – внесли свой вклад в
сохранение за Парижем мифического статуса «мировой столицы революции» (Higonnet 2002:
59) и эмблемы свободы.
Для Бальзака Париж также был светоносным центром мира: «Столица, украшенная вен-
цом, – это королева, всегда беременная, всегда снедаемая безудержными, яростными причу-
дами. Париж – голова земного шара, мозг, терзаемый гениальной мыслью и увлекающий вперед
человеческую цивилизацию, властитель, неустанный творец-художник. ‹…› Разве Париж не
чудесный корабль, нагруженный великой мудростью?» 17 (Balzac 1988b: 263; Jones 2006: 318).
Сходным образом, по мысли Золя, «солнце засевает Париж, и именно на почве нашего города
взрастет будущее мира», а «дымки городских труб», которые нависли над городом в романе
«Париж», в глазах героев, Пьера и Марии, словно «тысячи золотых кораблей отплывают в
океан из гавани Парижа и понесут просвещение и мир во все уголки земли18» (Zola 2002: 416,
440).
Бальзак и Золя транслируют образы Парижа, которые были близки их предшественни-
кам и потомкам. Ведь прославление Парижа как столицы Франции шло параллельно с про-
славлением Франции как одной из стран – мировых лидеров. «Париж – это весь мир, – заявлял
Мариво в 1734 году, – а вся остальная земля – не более чем его пригороды» (цит. по: Jones
2006: 204). Шарль де Пейсонель в 1782 году назвал Париж «образом Вселенной, огромным
бесформенным городом, полным чудес, добродетелей, пороков и безумств» (Ibid.), а для Мер-
сье в 1799 году это «светоч вселенной» (цит. по: Citron 1961a: 275).
В XVIII веке Париж утвердил свое положение в качестве культурного центра, а в XIX
он получил священный статус столицы современной эпохи в политике, науке и искусствах
(Higonnet 2002: 15): «столицы девятнадцатого столетия», по знаменитой формулировке Бенья-

16
 Hugo V. Les Misérables. I. Paris: Gallimard, 1995 [1862]; Les Misérables. II. Paris: Gallimard, 1995 [1862]. См.: Citron.
Poésie (1); Parkhurst Ferguson P. Paris as Revolution: Writing the Nineteenth-Century City. Berkeley: University of California Press,
1994; Prendergast, Paris and the Nineteenth Century.
17
 Цит. по рус. изд.: Бальзак О. Златоокая девушка / Пер. с фр. М. И. Казас // Бальзак О. Собр. соч. в 24 т. Т. 11. М.:
Правда, 1960. С. 283. – Прим. пер.
18
 Цит. по русскому изд.: Золя Э. Три города: Париж / Пер. с фр. Е. Бируковой, Г. Еременко // Золя Э. Собр. соч. в 26 т.
М.: Худ. лит-ра, 1960–1967. Т. 19. – Прим. пер.
20
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

мина (Benjamin 2003). Высокая концентрация художников и интеллектуалов, а также вере-


ница «самовосхвалений», таких как всемирные выставки второй половины века, способство-
вали укреплению этой репутации (Charle 1998; Hancock 1999: 69; Higonnet 2002: 346, 351).
Но благодаря Просвещению XVIII века и Великой французской революции 1789 года, за кото-
рой последовала революция 1830 года, Париж также приобрел репутацию защитника свободы,
вольности и разума – причем все эти ценности выдвигались как универсальные, призванные
распространиться по всему миру. Действительно, если выражение «Париж, город света» (Paris,
ville lumière) можно рассматривать как отсылку к физическому устройству города, чьи улицы
становились все более ярко освещенными в результате установки фонарей в конце XVII века
и газовых ламп в 1822 году (см.: DeJean 2006; Jones 2006: 327), – в нем можно увидеть и мета-
фору Просвещения. Как отмечает Прендергаст, «освещение общественных пространств алле-
горически представляло триумф над социальной и культурной «темнотой»; свет был lumières
сразу в нескольких смыслах; проект освещенного города был связан с более ранней идеей про-
свещенного города и даже вмещал ее в себя как одну из составляющих» (Prendergast 1992:
32; Citron 1961a: 273). Но, кроме того, это приводит на ум проект французских революционе-
ров и поборников идеи универсального просвещенного разума, бунтовавших в Париже про-
тив обскурантизма старого режима. Французская революция и ее ценности должны были стать
образцом для всего мира, Париж – универсальным символом цивилизации, свободы и воль-
ности, и революция 1830 года, вместе с репрезентациями города в литературе XIX века, запе-
чатлела эту мысль в коллективном воображаемом (см.: Citron 1961a).
Так, Альфред де Виньи пишет о Париже в одноименной поэме 1831 года, что это «сре-
доточие Франции… мировая ось». Для Тексье в «Картинах Парижа» 1852 года, это «взгляд
разума, мировой мозг, вселенная в миниатюре, комментарий к человеку, человечество, пре-
творенное в город»19. Иностранные авторы также возносили городу хвалу. В переведенных на
французский в 1833 году статьях Генриха Гейне о Париже 1831 и 1832 годов, написанных для
немецкой газеты Augsburger Allgemeine Zeitung, читаем: «Париж – это столица не одной только
Франции, но всего цивилизованного мира; это место встречи всех прославленных умов. ‹…›…
именно здесь счастливо резвятся творцы нового мира» (цит. по: Stierle 2001: 157). Как мы
увидим в части II, дискурсы о Париже как столице моды донесли подобные хвалебные отзывы
о городе до XXI века.

19
 Vigny A. de. “Paris” // Poemes Antiques et Modernes. Paris: Hachette, 1914 [1831]. Р. 233, цит. по: Citron. Poésie (1). Р.
271; Texier, Tableau, i, цит. по: Prendergast, Paris, 6–7.
21
А.  Рокамора.  «Одевая город: Париж, мода и медиа»

 
Конец ознакомительного фрагмента.
 
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета
мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal,
WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам спо-
собом.

22