Вы находитесь на странице: 1из 272

 

   
Бочаров Дмитрий Геннадьевич (Дмитрий
Бакин) родился в 1964 году в Донецкой
области. Работает шофёром.
Дебютировал в 1987 году. Изредка
печатал рассказы в журналах
«Октябрь», «Огонёк», «Знамя» и после
1998 года ни разу не публиковался.
Самый загадочный из современных
  авторов Бакин никогда не появлялся в
редакциях и ни разу не присутствовал
  даже на церемониях вручения ему
литературных премий. Но среди
  знатоков он котируется чрезвычайно
высоко. Во Франции после выхода там
  сборника его рассказов Бакина
называют «русским Камю», нашим рецензентам обычно приходят на ум
  сравнения с А.Платоновым, а по словам К.Степаняна, “у тех, кто читал
Фолкнера, в первую очередь возникают ассоциации с автором Бакин —
  «узкий» писатель, его проза основана на реальном человеческом
опыте, но ему не тесно в рамках «очень личных» сюжетов, где самыми
  важными жизненными обстоятельствами оказываются отношения в
семье, в кругу родных, а зависимость человека от близких — отца,
  матери, братьев, сестёр, жены, ребёнка, любимого человека —
становится главным предметом писательского внимания. Именно в
сфере семейных связей Бакин ищет ответа на вопрос о том, как
гармонизировать хаотическую реальность, как разглядеть хоть что-то
светлое во мраке жизни, найти опору или хотя бы оправдание своего
существования. Таковы рассказы сборника «Страна происхождения»,
таковы «Стражник лжи» и «Сын дерева». Персонажем часто становится
человек с травмированным сознанием или физическим недостатком,
лишённый возможности вести полноценную жизнь. Мытарства такого
искалеченного сознания в трансформированной им же реальности и
                             рисует Бакин в своих рассказах.”
СТРАЖНИК ЛЖИ кашалота, глиняный человечек в шляпе с растянутым аккордеоном
в руках и лампа-раковина на дубовой подставке, не горевшая
Рассказ более десяти лет, потому что лампочку в ней невозможно было
заменить, - все то, что прежде стояло у него на книжных полках, а
День для нее начинался с неистового убеждения себя в том, что у ныне напоминало ей маленькие корабли, из-под которых убрали
нее есть сын, который на сорок втором году размеренной жизни, в воду, ввергнув в недолгий полет на камни дна. И тогда, с трудом
минуту накатившего безумия, покинул электрические сферы, где, выталкивая из себя слова, она спросила - и что теперь? что ты
растворившись в таинственном треске, творил свою тихую работу, будешь делать теперь?; а он спокойно, веско сказал - терпеть; она
уткнувшись носом во внутренности выпотрошенного спросила - ну, а потом, что же будет потом, господи?; он ей сказал
радиоприемника или сгоревшего утюга, покинул для того, чтобы - а потом куплю новую - и добавил - и не такую халупу, что была;
совершить умопомрачительный поступок, а именно - продать она спросила - и ты веришь? веришь им?; он улыбнулся и сказал -
собственную квартиру, получить огромные деньги, без конвоя, почему бы нет? - и добавил - какой же дурак продаст квартиру, не
хотя бы из двух автоматчиков, отнести их в коммерческий банк и веря, что это выгодно?
положить на счет под трехсотпроцентный годовой доход - иными
словами полностью утратить реальность происходящего и ступить Прошли недели, пока Алла Сергеевна вновь научилась направлять
на тернистый, рискованный путь обогащения, который был открыт мысли в нужное русло и разумно пользоватьс ими, скрупулезно
вихрем инфляции и идти по которому имеет смысл разве что двигаясь по нити дознания. И плоды трезвых размышлений не
человеку, одной ногой находящемуся в могиле. замедлили явиться, но вывод, к которому она пришла, отнюдь ее
не обрадовал, а, напротив, чуть было не вверг в недавнее
Еще до того, как ее сын, слизывая пот с верхней губы, втащил к состояние шока, потому что у нее не осталось никаких сомнений,
ней массивные напольные часы, отбивавшие время без малого сто что поступок сына неразрывно связан со смертью его бывшей
лет, - как она узнала впоследствии, единственное из того, что он не жены - что случилось немногим больше трех месяцев назад. Она
продал, - Алла Сергеевна, лелеявшая свою непогрешимую была поражена, насколько легко он отнесся к этому событию, не
интуицию, как некогда молодость, предчувствовала неотвратимую попытавшись даже остановиться во времени, тогда как прежде, в
катастрофу, масштабов которой она, разумеется, не представляла. годы их совместной жизни, каждый скандал, каждая перебранка
И тогда, когда он поведал о содеянном, слова ее покойного мужа, оборачивалась для него сознательным временным тромбом - он
отца ее сына, который сказал, будучи в добром здравии, - вот словно растопыривал все свои конечности, расправлял каждый
увидишь, наш сын еще удивит мир, увидишь! - приобрели жуткий сантиметр своего большого тела в отчаянной попытке остановить
смысл. собой готовое хлынуть дальше время, а время, не замечая его
зубовного скрежета, треска его костей, струнного гула его
Между тем, сын, покончив с установкой часов, обыденно принялся натянутых до предела жил, текло сквозь него, внося все больше
доставать из сумки предметы, которыми он дорожил, - это были изменений в организм, обтекая, как вечную материю, лишь
средних размеров сова, искусно вырезанная иглой из ребра непобедимый, непонятный, наглухо замкнутый для мира мозг,
имевший наглость заставлять тело удерживать поток истории, мать, а ведь я миллионер, - и сказал - в банке у меня столько денег,
точно поток этот - хлещущая из маленькой пробоины вода. сколько этим дурам не заработать за полвека, даже если у них
Вспомнила она и свою попытку возмутиться по поводу того, что пуповины завязаны морским узлом. И вечерами она стала
ее и сына не позвали на похороны, даже не поставили в просиживать за кухонным столом до глубокой ночи, в мягком
известность о смерти; она тогда сказала - ведь ты же был ее свете абажура, положив перед собой черно-белую фотографию
единственным мужем - и сказала - пятнадцать лет - а потом, сына, чувствуя себ огромной, точно праматерь заката, мучительно
набравшись смелости, резко сказала - у меня такое впечатление, вглядываясь в непроницаемое маленькое лицо, представляя, как он
что они думают, будто бы это ты загнал ее в гроб - вот истинная устраивается в первом ряду пыльного гулкого кинозала, вытягивая
причина; он сказал - они не позвали нас по другой причине - и длинные ноги в изношенных ботинках, достает из кармана
сказал - они не позвали нас потому, что никого и не хоронили - а пиджака неизменный пакетик сухого картофеля, громко шурша,
потом он твердо посмотрел на мать и с нажимом сказал - я решил вскрывает и на протяжении всего сеанса методично, кусочек за
к ней вернутьс - и сказал - для этого многое нужно сделать, но я кусочком, отправляет в рот, с хрустом пережевывая, но не
сделаю. Именно эти дикие, непонятные слова и были обещанием отрываясь от экрана, как делал это раньше, сидя у телевизора, в то
безумных действий, апофеозом которых стала продажа квартиры, время, когда жена его Ольга была еще жива.
но и это отошло на второй план, когда она наконец поняла, что
сын ее попросту не верит в смерть своей бывшей жены и не Также он сказал матери, что говорит со своей женой про себя, и
поверит никогда, если ее не выкопают и не предъявят ему как сказал, что хоть и говорит с ней про себя, зная, что она никак не
единственное, неопровержимое доказательство, чего, ясно, никто может его услышать, но говорит абсолютно честно и откровенно,
делать не станет, и он всю жизнь будет из кожи вон лезть ради как будет говорить ей вслух, когда они вновь окажутся вместе.
женщины, которой больше нет, движимый своей безумной Тут-то Алла Сергеевна, доведенная до изнеможени
любовью и несбыточными мечтами, он будет носиться с импульсивными переживаниями, в сердцах спросила - ну почему
искусственно взращенной, достигнутой целью, как с короной для это происходит с тобой? именно с тобой?; он ей сказал - потому
несуществующей головы, которая в конце концов должна будет по что мне совсем не смешно; собравшись с духом, уже спокойнее
справедливости пасть на червя. она сказала - ну, а что будет, если ты никогда не встретишься с
ней, попросту не найдешь ее?; он усмехнулся и с издевкой сказал -
Он сказал ей, что вечерами ходит в кинотеатры, на французские да стоит мне получить кучу денег, как она сама мен найдет и будет
фильмы, дабы воочию - хоть на экране - увидеть, как живут люди, говорить, что никуда и не уходила; она тихо, ненавязчиво, как бы в
обремененные большими деньгами, с тем, чтобы брать у них раздумье сказала - но ее смерть...; а он презрительно сказал -
уроки, сказал, что билетерши кинотеатров смотрят на него, как на смерть - микроб перед моей Верой; и на это ей нечего было
бродягу, одного из тех, кто зимой ходит греться в бесплатные возразить, оставалось лишь посторониться, не мешать и смотреть,
музеи, и Алла Сергеевна, вглядываясь ему в глаза, увидела в них как, закупорив в себе гремучую смесь долга, чести и гордости, он
нечто похожее на взрыв голубого ледника с птичьего полета, будет двигаться в киселе мира, высокий, несуразный, точно
когда, взнуздывая ярость, он сказал - вот, как они на меня смотрят, ледокол в океане дерьма, выискивая вдруг пропавшую
единственную женщину, чтобы привязать ее к себе, как к твердой въедливый запах мужского одеколона и неумолимое презренье к
опоре, действуя с тем же пресловутым упорством, с каким в рутинному быту, повисавшее в воздухе, как дым.
детстве несколько лет пытался заглянуть в глаза муравью.
Алла Сергеевна знала, что, перед тем как продать квартиру, сын
Худшие опасения Аллы Сергеевны, однако, не оправдались, сменил место работы, устроившись электриком на телефонную
потому что сын, хоть и отказался наотрез разделить с ней ее станцию, а ей он объяснил - я не желаю видеть знакомые лица,
однокомнатную квартиру, понимая, видимо, что не предложить потому что из этих лиц соткана картина моих былых заблуждений.
этого она никак не могла, но вовсе не собирался порывать с ней Однако ей было известно, что, помимо незыблемого убеждения,
отношения, что явилось некоторой компенсацией за тот что в природе не существует ничего более могучего, более
леденящий кошмар, который она испытала по его милости, все прекрасного и более устрашающего, нежели электричество, эта
еще пребыва в немалом удивлении, что ей удалось все это профессия привлекала его тем, что позволяла иметь приличные
пережить. Таким образом, когда пришло время варить варенье - а в побочные заработки, зачастую покрывавшие положенную
этом кропотливом деле ей не было равных - и консервировать месячную зарплату, но парадокс заключался в том, что иметь
овощи, он, как и прежде, приносил ей сахар и ягоды, помидоры и побочные заработки позволяли ему именно знакомые лица, на
огурцы, патиссоны и сладкий перец, - все это она неустанно протяжении многих лет имевшие возможность убедиться в его
закатывала в дважды стерилизованные, ревностно хранимые одно- бесспорном профессиональном мастерстве, которое теперь ему
и двухлитровые банки и аккуратно расставляла по кладовкам, придется доказывать заново.
нередко замирая перед стройными стеклянными рядами, чтобы
полюбоваться делом своих рук. Настораживало ее то, что сын Титанических трудов стоило Алле Сергеевне вразумить, уговорить
приносил всего понемногу и гораздо чаще, чем в прошлом году, - сына дать согласие на прописку у нее в квартире, - она убеждала,
так прежде он мог принести две сумки огурцов, каждую из что это абсолютно ни к чему его не обязывает и никогда не будет
которых ей не под силу было оторвать от пола, тогда как теперь ставиться ему в вину. И только сделав основательный упор на
подобный груз он приносил захода за три, а то и за четыре. возможные неприятности на работе, она получила его неохотное
Поначалу она подумала, что он появляется у нее чаще просто для согласие. В течение месяца, чуть ли не каждый день она вешала на
того, чтобы поесть, но, убирая за ним со стола, она стала замечать, руку потрепанную авоську, где документы лежали вперемешку с
что ест он мало, часто неохотно, сидит за столом напряженно и дешевыми шоколадками для подарков многочисленным
прямо, точно к туловищу его крепко привязана доска, а когда чиновникам и секретаршам, и на гудящих ногах начинала обход
подносит ко рту ложку или вилку, почти не наклоняет голову, как жилищных учреждений. Униженно улыбаясь и кланяясь,
это делают все нормальные люди, если, конечно, на голове у них прижимая к груди пенсионное удостоверение и удостоверение
не стоит кувшин с водой. И по-прежнему, стоило ей спросить, где инвалида второй группы, пожелтевшие грамоты с бывшей работы
он нынче живет, как тотчас рот его закрывался, он кивал ей на и фотографии у переходящих красных знамен, она за месяц
прощанье и, не оглядываясь, уходил, оставляя после себя резкий добилась того, чего многие не в состоянии добиться за полгода.
Покончив с этим изматывающим, но необходимым делом, тяжелого старинного шкафа. Стены в этом углу он обтянул
вернувшись домой уже под вечер, не сознавая до конца, что все брезентом, предварительно проложив толстым слоем ветоши, дабы
позади, она в полном одиночестве выпила рюмку старого не чувствовать костями исходивший от них губительный холод.
выдохшегося шампанского, которое сын принес ей утром того Сюда не проникал свет, но время от времени проникал неверный
далекого памятного дня, когда ей исполнилось шестьдесят семь звук. Он зажигал керосиновую лампу, ставил ее на тумбочку и
лет. поочередно доставал из сумки банку шпрот или лосося,
нарезанный черный хлеб, который покупал в столовой, и бутылку
Четырехэтажный дом был полностью заброшен и являлс именно водки. Неспеша откупоривал водку, доставал из тумбочки
тем временным убежищем, которое требовалось Кожухину ночью, граненый стакан и размеренным точным движением правой руки
потому что ночевать в подвалах или на чердаках жилых домов, наливал ровно полстакана. Выпив, он закуривал и, глядя на банку
пропитанных сыростью, он более не мог, что объяснялось консервов и черный хлеб, на медленно плывущий сигаретный
жестокими приступами радикулита, которые, впрочем, он готов дым, он негромко говорил - вот так-то, Ольга. Прежде чем открыть
был терпеть для достижения цели. Мысленно он твердил себе - нет консервы, он выпивал еще полстакана водки, а затем задумчиво ел,
такой болезни, которую нельзя было бы вылечить, имея большие громко глотая, часто потирая ладонью свободной руки щеку,
деньги, - твердил - если, конечно, богу не угодно будет послать заросшую густой бородой отшельничества, а потом,
мне рак, - и твердил - но это было бы самым несправедливым, ссутулившись, снова курил, глядя на огонек керосиновой лампы,
самым вопиющим его деянием со времен сотворения мира, и на просиживая так до тех пор, пока из задумчивости его не выводил
это он не пойдет. посторонний звук - это мог быть лай бродячих собак или далекий
автомобильный сигнал. И тогда он вставал, снимал пиджак и
Между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, пробираясь ботинки, выпив водки, ложился на кровать и укрывался двумя
через строительные леса, обходя большие кучи мусора, цепляясь одеялами, не обращая внимания на затхлый запах, свыкшись с
ногами за обрывки проволоки, он смотрел на вспыхивающие в ним, как с темнотой. Главное для него было защитить поясницу от
свете луны осколки стекол, на черные окна дома, в котором он холода, сквозняка, и он долго ворочался, выбирая положение, зная,
отходил ко сну, вычеркивая еще один день бедности. Цементная что в той позе, в какой заснет, - он и проснется. Эту способность
крошка хрустела у него под ногами, когда он, пробравшись внутрь он приобрел еще в юности, и она показалась ему настолько важной
дома через один из оконных проемов, уверенно двигался в и практичной, что, единожды проделав это, он принялся
кромешной темноте по направлению к комнате, в углу которой он тренировать тело, контролировать несознательные движения во
оборудовал себе временное пристанище, где стояла довольно сне, что сперва превратило ночи в жестокую пытку,
крепкая еще кровать, какие ставят в казармах для солдат; на умопомрачительную дрессировку плоти, лишенной естественных
кровати лежал рваный матрац, два одеяла и подушка без движений, но потом своим неимоверным упорством, мыслью, что
наволочки, пахнувшая старой половой тряпкой. Здесь же стояли это жизненно необходимо, - как выяснилось после сорока лет,
потрескавшаяся белая тумбочка, несколько стульев, которые он необходимо главным образом для того, чтобы заработать
собственноручно надежно скрепил гвоздями, и некое подобие хронический остеохондроз, - он добился полного успеха и полной
необратимости этого успеха ныне, оставаясь неподвижным до Прошло довольно много времени, прежде чем регулярные
утра, врастая в густую темноту ночи корнями, прочно, как в посещения кинотеатров и просмотр подобных лент вселили в него
землю, чтобы проснуться окостеневшим, точно лишенный воды сначала досаду, а затем устойчивую ненависть, котора засела под
коралл. языком, как холодный, острый леденец, и на короткое время
поколебала его решение стать богатым, так как он сделал вывод,
Жизнь и выбранное для жизни место способствовали его раннему что люди, возведенные им в ранг учителей, в большинстве своем
пробуждению, и первые полчаса после сна он тратил на то, чтобы не значительнее выдохнутого воздуха и несут в себе слишком
вернуть членам гибкость. С лицом застывшим, мрачным от муки и мало веса и слишком много невесомых болезней, чтобы в них
глубокого нутряного упрямства мстящего, в мутном сыром нуждалась земля. И он говорил про себя - но ты ведь не такая,
воздухе раннего летнего утра он, раздевшись по пояс, сгибался в Ольга? не ты ли мне говорила, что родилась не в свое время, что
пояснице, уперев руки в бока, поворачивал корпус до предела, до должна была родитьс раньше, гораздо раньше, а ведь раньше,
суставного хруста влево и вправо, приседал, возвращая природную думается мне, люди были попрочней, раньше в людях было
смазку коленным чашечкам и силу икрам, а потом лишь чистил больше веса, и вес этот им придавало достоинство, углубленность
зубы, прихлебывая воду из бутылки, разжигал примус и заваривал в себя и опыт, вера в опыт предков, вот вес, что был в них, Ольга,
крепкий чай, добавляя в него листья мяты. даже если они и сумасбродничали, смеялись и пели среди
блестящей мишуры, их наполняла, не отпускала от земли тяжелая
Практически каждый день он задерживался на работе и успевал мудрость крови, - и он говорил про себя, - но это было давно, не
лишь на последний сеанс в кинотеатрах, куда ходил по заведенной век и не два назад, но мы-то в настоящем, и тела наши - часы
привычке отнюдь не потому, что хотел убить время, а для того, настоящего - вот кожа, вот кровь и вот вены, по которым струятся
чтобы изучить, вникнуть в мир богатых людей, будь то французы секунды двадцатого века, - значит ли это, что во мне слишком
или американцы, понять, чем они живут и как двигаютс в много веса, чтобы стать богатым и окунуться в эту муть? что же, я
ослепительном блеске созданного, и, методично отправляя в рот должен уподобитьс этим дуракам, которые жрут суп из
кусочки сушеного картофеля, он впитывал, запоминал ласточкиных гнезд? что же, они не знают, что ласточки их лепят из
неожиданные хитрости дизайна, поражаясь интерьерам своей собственного дерьма? смотришь на них и думаешь - сердце лопнет
мечты и пугающей достижимости особняков; и он думал - главное у них от избытка денег, а оно, напротив, становится маленьким и
- сохранить себя для всего этого, во что бы то ни стало сохранить твердым, как рисовое зерно; богатый человек, думается мне,
себя, Ольга. Однако в душе его присутствовала некоторая должен походить на мощное вторжение, они же напоминают мне
неудовлетворенность, смутное понимание того, что познаваемый, тайное поползновение, разве на так, Ольга? они напоминают мне
априори восхищавший его мир имеет тщательно завуалированные ночной прилив, и кажется мне, что не они имеют деньги, а деньги
свойства синильной кислоты и все эти люди, словно не замечая имеют их, как своих детей.
того, растворяются в нем, перестают существовать индивидуально,
становятся неким расплывчатым, затерянным ингредиентом Раз и навсегда прекратив посещение кинотеатров, выбравшись из
раствора, имея им - не я, но - мир, ибо мир не приемлет имен. паутины привычки, он вдруг оказался в середине октября, и
сознанием его безраздельно завладели мысли, связанные с рельефы черепа, не заросшие волосами, выступили гладкими
поиском крова на зиму. Неожиданно он столкнулся с проблемой, валунами мельчающей реки. Но, поглощая время, как сгорающее
которую требовалось срочно решать, и он думал - вот ведь, Ольга, топливо, он двигался к началу зимы, словно бесшумный паровоз,
как можно засорить себе голову кинематографом, оторваться от тащивший за собой все возрастающий пустой состав дней.
природы, жить в октябре, как в июне.
Любыми путями он старался избежать вынужденного переселения
Алла Сергеевна, пытаясь понять, уловить глубинные течени его в квартиру матери, без обсуждения отвергая ее уговоры, несмотря
настроений, незамедлительно отметила в нем рассеянность и на то, что она предлагала пожить у нее только до следующего лета.
внутреннюю тревогу, и в душу к ней закрался страх, потому что, Довольно быстро она разыграла свою козырную карту,
по ее мнению, все это говорило о том, что на сына падет наконец принявшись жаловатьс на нехватку денег, исподволь подводя его к
прозрение, и один Господь ведает, как сможет он примириться с тому, что, проживая с ней, он мог бы платить за квартиру и тем
реальностью, если именно с ней вот уже полгода ведет столь самым снять гору у нее с плеч, на что он заявил, что никакой горы
бескомпромиссную, отчаянную войну. Но вскоре, даже с на плечах уже нет, и заявил - сегодня я заберу все твои расчетные
некоторым облегчением, она убедилась в своей ошибке, и книжки, и выброси это из головы. После долгих препирательств,
произошло это во время пространных ее монологов, когда она закончившихся тем, что он силой отобрал у нее расчетные книжки,
упорно пыталась расшевелить зашедшего сына разговорами, мать спросила - но где ты будешь их хранить? - и спросила - ты
сделав в этом направлении беспрецедентный шаг, а именно - что, будешь всегда носить их с собой?; он ей ответил - они будут
прочитав специальную брошюру об опытах в области лежать у меня на работе; тогда она ему сказала - ты, может, и жить
электродинамики, чем рассчитывала сразить его наповал, но он, будешь на работе?; он задумчиво посмотрел на нее и медленно
как и прежде, отвечал невпопад, преследуемый неумолимым сказал - возможно. А на следующий день, перекладыва расчетные
гоном зимы, думая о том, что уже сейчас, под двумя одеялами, во книжки в нижний ящик верстака, который стоял в узкой каморке,
мраке заброшенного дома, погружаясь в тяжелый изнурительный расположенной в двух метрах от щитовой на последнем этаже
сон, он чувствует себя землей, в недрах которой зарождается телефонной станции, он думал - а почему бы и нет, Ольга, почему
землетрясение, и чувство это предшествует бунту костей, и по- бы и нет, пусть думают, что хотят, да и похоже на то, что другого
прежнему невпопад, перебив мать на полуслове, он вдруг резко выхода у меня нет, нужно будет только предупредить этих бабок
спросил - почему же ты не сказала мне, что уже октябрь? из ВОХРа - и думал - день-два на окончательные раздумья, и я,
пожалуй, переберусь жить сюда.
Осень посеяла в нем мелкую раздражительность. Веяния мороза и
сморщенные листья, хрустевшие под ногами, как тонко Этому событию предшествовала ночь, когда Кожухин выбирал
нарезанный сухой картофель, и струи холодного воздуха, положение тела для сна дольше, чем обычно, и, видимо,
стеклившие края луж по утрам, превратили его обычную вследствие этого выбрал неправильно - он понял это, еще пребыва
нелюдимость в мрачную угрюмость, сковали, уменьшили лицо, во сне, увидев сноп света проектора, воспроизводившего
грубую кожу которого наполовину затянул рот, отчего все изображение на огромном боку бегущего носорога, - это были
вальсирующие женщины, похожие на миражи белых парусников, Первое, что он обнаружил, когда сумел встать, - было отсутствие
перенесенные с полотна экрана на мерно двигающиеся в тяжелом керосина в лампе, и он глухо пробормотал - ничего, Ольга, знаю,
беге окостеневшие бородавчатые латы. Рано утром - к счастью это где взять солярку. Стараясь не сгибаться в спине, с деревянной
была суббота - при попытке встать его едва не спалила огненная неподвижностью корпуса, он, точно эквилибрист, на плечах
боль, словно позвоночник подожгли, как сухую жердь, и он которого в полный рост стоят как минимум два человека, двинулся
вынужден был пролежать полтора часа в полной неподвижности, прочь из дома, шаркая, прочно ступая, особенно старательно
слыша тяжелый топот виденного сна. Лишь по истечении этого выбирая дорогу среди насыпей строительного хлама и ям,
времени, все еще накрытый облаком желтых мух, он попробовал прикрытых отслужившими деревянными поддонами. Покинув
пошевелить пальцами рук и понял, что может сделать это без того, территорию запустения, он пошел в сторону стройки, где видел
чтобы не угодить на тот свет. трактор и экскаваторы, сжимая в руке дребезжащий чайник и
толстый резиновый шланг. В темноте, переходя дорогу, он увидел
Приступ сковал его на двое суток, но, предвид подобное, он черную, неподвижную массу задавленной собаки, которая лежала
держал в тумбочке сухари и воду, до которых мог дотянуться, не на белой разделительной полосе, и, возвращаясь с полным
вставая с кровати. По истечении первых суток приступа в пелене чайником солярки и со стойким привкусом ее во рту, он вдруг
раннего утра, после бессонной ночи и проведенного в остановился посреди дороги и подумал - вот ведь что мне нужно,
неподвижности дня, в течение которого он только и думал, как бы Ольга, вот ведь собачья шерсть. И он пошел к заброшенному дому,
в доме не появились любопытные дети или, того хуже, пьяные все так же шаркая ногами и прочно ступая, гляд перед собой,
рабочие с соседней стройки, он, судорожно шаря рукой, нашел в угадывая, куда следует ступить, чтобы не провалиться под землю,
тумбочке недопитую бутылку водки, с трудом откупорил ее и и бормотал - хорошо еще, что я не устроился на втором этаже, как
осторожно, избегая резких движений, поднес горлышко к губам и задумывал вначале, - и бормотал - ведь по лестнице мне бы сейчас
попытался сделать глоток лежа, но, поперхнувшись, почувствовал не подняться, Ольга, ни за что не подняться. И тут он подумал, что
резкий внутренний толчок, от которого содрогнулось все тело, и ему придется возвращатьс к дороге, и глухо застонал. Он не стал
рот его взорвался, как распылитель, нос обожгла волна спиртного, заливать солярку в примус, потому что тот стоял на полу и ему
и ему показалось, что из ушей ударили горячие, тугие фонтаны пришлось бы нагнуться, но залил в керосиновую лампу, стоявшую
жидкой серы. Придя в себя, он прохрипел - а, черт, Ольга, ведь на тумбочке, чиркнул спичкой и зажег фитиль, а затем, уже взяв
говорил же мне отец, чтобы я никогда не пил лежа, - и прохрипел - нож и не пряча его в карман, пошел обратно, с громким свистом
даже молоко, даже лекарство. И весь долгий, наполненный пропуска воздух сквозь стиснутые зубы, превозмогая боль,
неясным шумом день у него перед глазами плыли видения - то вслушиваясь в костные позывы, точно стержнем его тела был
были отрывки бесчисленных кинолент, которые он просмотрел за ствол время от времени выстреливающего в небо ружья.
последние месяцы, отдавая предпочтение тем картинам, где Добравшись до дороги и остановившись под тополем, выждал,
присутствовала богемная жизнь, особенно остро чувствуя пока скроютс из вида габаритные огни двух разминувшихся
повсеместный, равномерный упругий нажим, с каким бурлящий автомобилей, он со всей быстротой, на которую был способен,
век вытеснял его, ибо был бессилен переварить камень его веры.
достиг середины дороги и, не сгибаясь в спине, упал на колени, выбросил нож в котлован, а потом медленно двинулся к своему
схв убежищу, предвкушая скорое облегчение.

атил правой рукой задавленную собаку за жесткую, густую от Он слишком устал, слишком измучился, чтобы пытаться из куска
грязи холку, так же, не сгибаясь в спине, исхитрился встать и шкуры делать бандаж, как задумал вначале. И, действуя в полусне,
поволок с дороги, упрямо раздвигая собой мир с его дрожащими, наполовину отключившись, он прицепил к брюкам старые
расплывчатыми строениями и прыгающими огнями. Он не стал подтяжки и подсунул под них кусок шкуры, шерстью к своей
оттаскивать собаку далеко от дороги и остановился, едва миновав коже, закрепив его таким образом на пояснице, а поверх натянул
невысокие кусты. Стоя на коленях и гляд прямо перед собой, он свитер. И, повалившись на кровать, он на мгновение почувствовал
сделал два глубоких вдоха, а на третьем задержал воздух в легких себя так, точно упал на выводок мокрых ежей. И впоследствии он
и быстро сделал четыре надреза в форме квадрата на собачьем не в состоянии был вспомнить, заснул в ту секунду или потерял
боку, чувствуя, как лезвие ножа соскальзывает с ребер. Потом он, сознание, погрузившись в темную путаницу.
крепко сомкнув кулак, захватил шерсть в середине вырезанного
квадрата и, не рассчитав силы, резко дернул и тут же взвыл, Кожухин и не предполагал, что перенесенный приступ оставит в
закусив губу, закрыв глаза, по которым словно хлестнули еловой нем столь тягостное беспокойство, породившее некую
веткой, и вынужден был выдохнуть задержанный воздух, чтобы не неудовлетворенность собой, заставившее думать, что совершена
лопнула голова, и вдохнуть новый - и запахи осени были ошибка в самом главном или, по меньшей мере, что-то крайне
вытеснены запахом псины, крови и свежего мяса. Тогда он важное он не учел. И мысленно он возвращалс в заброшенный дом
процедил - ничего не получается, Ольга, надо снимать шкуру, - именно там склонный искать истоки ошибки, - пуска память, как
подрезая сбоку, и все время тянуть на себя, иначе не снять, никак натасканного пса, шарить по гулким, холодным комнатам бурого
не снять. Пальцы его слиплись от густой, вязкой крови, когда, убежища в надежде выяснить, докопаться до того, что же он мог
сжимая в одной руке кусок шкуры, а в другой собачью холку, с забыть, но все усилия оказались тщетными, и тогда он подумал -
треском ломая кусты, он потащил ее обратно на дорогу. значит все дело в тебе, Ольга, только в тебе, но будь спокойна, я
Предварительно осмотревшись, нет ли поблизости машин или разберусь и с этим. Однако еще долгое время после того, как,
людей, он приволок собаку на место, где она была сбита, и бросил гонимый зимой, он перебрался жить в узкую теплую каморку
на разделительную полосу. рядом со щитовой, где спал на больших забетонированных трубах
отопления, махнув рукой на то, что может подумать о нем
Ему пришлось возвратитьс на стройку, где он приметил обслуживающий персонал телефонной станции, у него перед
металлическую бадью, предназначенную для жидкого цемента, глазами струилось пламя костра, разведенного им в последний
которая была наполовину заполнена дождевой водой. день нахождения в заброшенном доме, костра, во избежание
Опустившись перед ней на колени, не сгибаясь, он тщательно пожара обложенного им со всех сторон камнями, кирпичами и
промыл кусок собачьей шкуры и нож, но затем, поразмыслив, отколовшимис частями стен, на котором он добросовестно сжигал,
уничтожал следы своего пребывания, не пощадив даже старинный
разваливающийся шкаф, оставив лишь нехитрую кухонную утварь Но своими постоянными визитами к сестре бывшей жены
и бритвенные принадлежности. Кожухин добился-таки некоторых результатов и как-то раз, зайдя
к матери, он, с безошибочностью профессионального электрика,
С той же регулярностью, с какой он прежде посещал кинотеатры, - почувствовал в ней ненормальное нервное напряжение и спросил,
но не с той частотой - он заходил домой к сестре своей бывшей в чем дело, и она сказала, что ей звонила Ирина, а он спокойно,
жены, которая еще год назад, улыбаясь, принимала его и Ольгу, отстраненно спросил - какая Ирина? - спросил, еще не понимая,
выставляя перед ними большой английский поднос с фрагментами потому что был способен забыть имя, не забывая свояченицы; а
королевской охоты, нагруженный печеньем, вафлями, конфетами мать ему сказала - родная сестра Ольги; тогда он поднял голову и
и кубиками соленых сухарей, которые она сушила и подавала молча посмотрел на мать, предотвращая, усмиряя горячий гейзер
специально для него, а теперь она открывала ему дверь только истерики; мать, всхлипывая, сказала - я же не знала, что ты
потому, что не было дверного глазка, невысокая, издерганная, ходишь к ней, а она мне не поверила, она сказала, что мы с тобой
порывистая, и тут же, заслоняя собой дверной проем, раскинув заодно, что мы хотим загнать ее в могилу, как загнали Ольгу, а
руки, сузив глаза, она клялась, что уже сегодня наймет плотника, теперь делаем вид, что ничего не случилось, что никто и не
который сделает так, что она будет видеть, кто звонит к ней в умирал, и она была вне себя, и ей кажется, что ты преследуешь ее,
дверь, и тогда он, Кожухин, будет торчать перед дверью хоть до врываешься к ней в дом, где она живет одна, а у нее нет дверного
второго пришествия. Он ей спокойно говорил - ты не пускаешь глазка; он сказал - я ни разу не переступил порога ее дома с тех
меня в дом, потому что Ольга у тебя, да? как она поживает? - и пор, как Ольга ушла от меня, - а потом сухо, жестко сказал - они
говорил - или ты мне скажешь, что она еще не воскресла?; а она сумасшедшие, чтоб мне сдохнуть, они сумасшедшие, потому что
тихо, заикаясь от ярости, говорила - бог мой, что это за мир, где только сумасшедшие способны затеять подобную игру, а теперь
молния бьет в сухие деревья, когда с высоты видно темя этого они не знают, как прекратить это, как от этого откреститься, как
подонка?; тогда он спокойно говорил - мое темя выше ваших воскреснуть из мертвых, не умерев перед этим; мать смотрела на
молний - говорил - вижу, вам еще не надоело меня дурачить, ну него не дыша, широко раскрытыми глазами, и слова его, голос,
ничего, ничего, я посмотрю, насколько вас хватит, вы и не знаете, невероятна могучая убежденность гремели у нее в голове, как
что такое настоящее терпение. десятки колоколов, призванных крепить веру, и потом лишь она
смогла пробормотать - я сказала ей, что ты не веришь и тебя
После коротких раскаленных разговоров с родной сестрой Ольги невозможно переубедить; тогда он ей сказал - да будь я проклят,
он, усмехаясь про себя, думал - что же ты хочешь сделать, Ольга, как же я могу поверить, если знаю, что Ольга жива? ради чего мне
чего добиться, неужели ты хочешь изменить меня, или ты хочешь поступаться честностью? - и сказал - зачем мне верить? чтобы
изменить себя, но ведь наша земность неизменна, и, что бы ты ни подыграть им в этой безумной игре?
делала, как бы ты ни старалась, в моей душе была, есть и будет
ниша, до миллиметра подогнанная под тебя, и любому другому Все чаще и чаще на больших сдвоенных батареях отопления он
человеку в этой нише будет либо тесно, как роялю в скрипичном слушал глухой забетонированный шелест воды и, глядя на
футляре, либо просторно, как смычку. блестящую оцинкованную поверхность огромной вытяжки у себя
над головой, задумывалс о неуемном стремлении людей к последнее время. Он ловил себя на том, что, погружаясь в работу,
легкости. Он подносил к лицу пальцы, кончики которых не может больше растворяться в сложнейшей электрической сети,
омертвели от постоянного зажимания твердых оголенных не может двигаться и растекаться, как ток, в колоссальном
проводов, и думал - легкость во всем, Ольга, легкость во всем - в замкнутом лабиринте смертоносного напряжения. Он покрывался
еде и одежде, в походке и отношениях, в жизни и несчастии - испариной оттого, что его покинуло безошибочное предвидение,
легкость для них новый бог, еще немного, и к ним придется магическое чутье, выручавшее в тех случаях, когда ему
привязывать свинцовые болванки, чтобы они не воспарили к недоставало знаний, чутье, которое позволяло уверенно
птицам, - их там не ждут; они, чего доброго, нарушат соотношение существовать в электрическом организме наравне с проводами и
между силами ветров и человеческой тяжестью и будут жить, пластинами, ионами и электронами, самостоятельно открывая,
влекомые воздушными потоками, как риниафиты, - и думал - как познавая, но не формулируя труднодоступные законы и
можно так легкомысленно отталкивать землю, противиться ей - положения физики.
меня же они обвинят в пресмыкании, потому что отрываю ногу от
земли для того, чтобы тут же на нее ступить, и в этом коротком И вот однажды, наведавшись к матери, чьи глаза светились
промежутке, в этом коротком отрыве я слышу ее зов, и я ей за это радостью, измотанный тревогой, которая неуклонно вела его к
благодарен; они взяли на вооружение все мыслимые и необозримому рву поражения, поглотившему несметное
немыслимые мифы и сказания древних, но я не уверен в их количество боевых колесниц, он вдруг натолкнулся на тленную
подлинности, вполне возможно, кое-что они выдумали сами, бумагу завещания, вмиг создавшую прочнейший мост, и, не
подняв, возвеличив выдуманное до легенды в своем неоглядном веривший в подарки судьбы, он с благодарностью подумал - вот
стремлении летать; но если птицы - видимые, осязаемые слова, ведь, Ольга, не иначе, это ты даешь мне важнейшее в этой трудной
исторгнутые горлом земли, и им должно парить, как звукам, то мы жизни - шерсть дохлого пса и лист бумаги - и думал - теперь-то
есть глаза земли, но не взгляд, и не должно глазам покидать мне остается самое малое - получить деньги и увековечить то и
глазницы - пусть заговорят те, кто прошел через подобную казнь, - другое в золотых рамках. А потом он посмотрел на мать и подумал
и так уж в этом мире у земли множество слепых глаз - и он думал - - как молодеет человек, составив завещание. Она ему сказала - я не
наверное, будущее за ними, но за мной прошлое, и кто знает, так хотела тебе говорить, но раз ты увидел, то будешь знать - и сказала
ли велико их будущее, как огромно, грандиозно мое прошлое, - я сделала это вчера; он сказал - а я сделаю это завтра.
заметь, Ольга, ведь будущее имеет тенденцию к таянию, мое же
прошлое с каждой минутой растет. Тогда он и сказал матери, что немедленно пойдет к сестре Ольги,
только купит по пути дверной глазок и зайдет на работу за
Уходил он в эти раздумья путями, проторенными отвлечением и электродрелью и удлинителем, и сказал - больше я туда ходить не
усталостью, как уходят из города, нуждаясь в отдыхе от знакомых буду, потому что после составления завещани не вижу в этом
строений и дорог, но, вернувшись, вновь и вновь сталкивался с смысла, приду лишь тогда, когда получу на руки деньги - и
неотступным чувством, которое лишало его покоя, вновь толкало к пояснил - когда приду, чтобы забрать Ольгу, а то, неровен час, ее
скорейшему выявлению важного просчета, допущенного в сестра еще что-нибудь придумает, - потом сказал - все-таки я
думаю, это ее идея, Ольге бы такое в голову не пришло; мать безумия, способного убедить мягким, неторопливым вхождением
спросила - что? - какая идея?; он спокойно сказал - да с этой в чужое сознание, способного подмять чужую волю, замутить
дурацкой смертью, какая же еще. ясность кристального знания, посеять короткую неразбериху в
памяти, чтобы изъять оттуда любое событие навсегда.
Сразу после его ухода Алла Сергеевна позвонила Ирине и тихо
сказала - он идет к тебе; Ирина сказала - зачем? у меня полно Покончив с дверным глазком, как бы не замечая, что ею овладел
работы, а вместо этого я должна слушать изощрения его легкий столбняк, Кожухин повернулс и двинулся по коридору к
садистского языка? что еще ему нужно? он не успокоится, пока розетке, намереваясь отключить дрель и вывернуть сверло, и его
меня не похоронят?; Алла Сергеевна сказала - он идет к тебе, взгляд, бесцельно скользивший по письменному столу, пишущей
чтобы вставить дверной глазок. машинке, заваленной внушительными кипами бумаг, вдруг
натолкнулся на фотографию Ольги в черной рамке. И от бешеного,
Полтора часа спустя, в промежутках между включениями стремительного рывка, от грохота брошенной дрели, от волны
электродрели, визг которой звонко разносился по лестничным воздуха, поднятой большим, прыгнувшим к фотографии телом, от
пролетам подъезда, Кожухин сказал ей - не иначе тебе позвонила далекого хруста рамки Ирина, не сознавая, что происходит,
моя мать; она сказала - да; он удовлетворенно хмыкнул и сказал - медленно и ровно, как капля дождя, стекла на пол. Над ней
то-то я и гляжу, ты успела спровадить Ольгу, - и сказал - не беда, я нависло отяжелевшее лицо, налитое бурлящей кровью, похожее на
потерплю, теперь спешить не буду, вот только составлю перезревший, готовый лопнуть, фантастический плод, и
завещание, закреплю за Ольгой свой банковский вклад, а завтра перекошенный, наполовину парализованный неудержимой
отпрошусь с работы и заверю его у нотариуса, - он опустил дрель злостью рот вколачивал в дрожащее пространство сваи слов, не
и повел рукой в сторону - здесь недалеко, через два дома есть замечая, что они летят в пустоту, как болиды, слов, из которых она
нотариальная контора, чтобы вам, в случае моей смерти, удобней запомнила лишь одно - зависть. Потом она слышала долгий шум
было добираться, а чтобы вы с Ольгой не бежали туда воды, пущенной в ванной комнате, плеск в голове, и вновь
наперегонки, скажу - о тебе там не будет ни слова, но это, расплывчатые очертания его крупной фигуры надвинулись на нее,
повторяю, в случае моей смерти, что практически исключено - надвинулось изменившееся лицо, потому что разрывавшая его
слишком тяжкое бремя мне приходится с вами нести, чтобы бог мимика была усмирена железной волей, отчего кожа на нем
убрал из-под вас мои плечи, и вряд ли он допустит, чтобы бремя натянулась, как на крепко сжатом костистом кулаке, и она,
это пало, проломив землю прямо посреди нашего города. одновременно, почувствовала и услышала громкий отрезвляющий
шлепок, когда он с размаху бросил ей в лоб мокрый носовой
Она стояла в узком маленьком коридоре, прислонившись к платок, как крупицу необходимого холода. Затем, увидев, что она
основанию массивной вешалки, кутаясь в широкий домашний начинает приходить в себя, чеканя звук, сказал - двадцать пятого
халат, наблюдала за точными движениями его рук, молча мая следующего года в шесть часов утра я приду, и Ольга должна
проглатывая его слова, точно зачерствевший, царапающий нёбо полностью - до последней нитки - быть собрана на выезд.
хлеб, перед стеной его неколебимого, уверенного безумия,
Не дожидаясь, когда смолкнут на лестнице его шаги, на внезапно осеннего вечера, опустив веки под давлением жалости, она
открывшемс втором дыхании разума Ирина бросилась к телефону, представляла, как сын бежит к ней, захлебываясь мутным миром,
набрала номер его матери и сбивчиво, голосом, переходящим с чтобы сказать то, что она и так знала. Вместо этого почти сразу
крика на шепот, сказала, да, наконец она поняла, что он не шутит и после шестикратного боя часов она услышала резкий щелчок
он верит, тупо верит в свою незыблемую правоту, замка, короткий скрип входной двери, твердые шаги в темноте,
противопоставив себя всему сущему, и его необходимо остановить увидела высокую черную фигуру. Он включил свет, повернулся к
любым способом, благо, он указал нотариальную контору, в ней и презрительно сказал - этот гад мне попросту не поверил.
которую собирается обратиться, и сказала, что немедленно пойдет
к нотариусу, отстоит любую очередь, представит ему
свидетельство о смерти, все объяснит и уговорит его что-нибудь
сделать, как-нибудь отказать, избегая прямого отказа, потому что
нотариус официальное лицо, он, в отличие от них, беспристрастен,
и, по ее мнению, только нотариус способен убедить Кожухина
своей официальностью - здесь ему уже никак не отвертеться,
сказала, что рано или поздно, так или иначе этот страшный узел
должен быть разрублен, сказала - потому что еще одного прихода
вашего сына мне не пережить.

Кожухин узнал об этом во второй половине следующего дня, как


только опустился на стул напротив одного из тысячи людей,
которых не запоминал, стирая в памяти, как пыль со стекла, дабы
они не оскверняли ясную чистоту дали. Он выслушал от начала до
конца все, что ему было сказано, в полном спокойствии, ни на
минуту не забывая, что нотариусов не может быть мало. На
свидетельство о смерти Ольги он даже не взглянул. Потом, глядя в
непроницаемые глаза нотариуса, отливавшие перламутром, как
ухоженные ногти, он сухо сказал - есть множество того, что я
ненавижу, и ничего существенно не изменится, если это самое
множество пополнится одним нотариусом, дл весов моей
ненависти - это ничтожнее щепотки пуха.

В это время Алла Сергеевна, заняв руки вязальными спицами, не


зажигая свет, сидела у окна лицом к надвигающемуся сумраку
КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННЫЙ
Рассказ
Родился в Омске Оренбургской
области. Окончил механико- 1
математический факультет
Московского университета. Десять
лет отдал высшей математике.
Литературный дебют - роман
«Прямая линия». Первый этап
Солдаты, скорее всего, не знали про то, что красота спасет мир,
творчества связан с традициями но что такое красота, оба они, в общем, знали. Среди гор они
романтической «исповедальной» чувствовали красоту (красоту местности) слишком хорошо — она
прозы 1960-х. Позже вместо пугала. Из горной теснины выпрыгнул вдруг ручей. Еще более
сосредоточенности на своём «я» насторожила обоих открытая поляна, окрашенная солнцем до
повествователь Маканина всё больше ослепляющей желтизны. Рубахин шел первым, более опытный.
отождествляет себя с другими,
вследствие чего отказывается от
позы «судьи» по отношению к своим
Куда вдруг делись горы? Залитое солнцем пространство
героям (рассказы «Гражданин напомнило Рубахину о счастливом детстве (которого не было).
убегающий», «Человек свиты», и Особняком стояли над травой гордые южные деревья (он не знал
другие, повести «Голубое и красное», «Предтеча», их названий). Но более всего волновала равнинную душу эта
«Отставший», «Утрата»). Новый период творчества Маканина высокая трава, дышавшая под несильным ветром.
нацелен на подведение итогов прожитой жизни, осмысление
русской истории. Он начинается с повести-романа «Стол, — Стой-ка, Вов. Не спеши, — предупреждает негромко Рубахин.
покрытый сукном и с графином посредине», которую можно
рассматривать как своего рода заявку на роман «Андеграунд,
или Герой нашего времени» - самое на сегодняшний день Быть на незнакомом открытом месте — все равно что быть на
значительное произведение писателя. В его тексте стирается мушке. И прежде чем выйти из густого кустарника, Вовка-стрелок
граница между «литературой» и «жизнью». Начиная с заглавия, вскидывает свой карабин и с особой медлительностью ведет им
он полон литературных, живописных, музыкальных цитат, слева направо, используя оптический прицел как бинокль. Он
бытовых подробностей. Таким образом, текст Маканина затаил дыхание. Он оглядывает столь щедрое солнцем
сориентирован на узнавание читателем примет реальности. пространство. Он замечает у бугра маленький транзисторный
приемник.

— Ага! — восклицает шепотом Вовка-стрелок. (Бугор сух.


Приемничек сверкнул на солнце стеклом.)
Короткими перебежками оба солдата в пятнистых гимнастерках Подполковник Гуров, однако, не в части, а у себя дома. Надо идти.
добираются до вырытой наполовину (и давно заброшенной) Не передохнув и минуты, солдаты топают туда, где живет
траншеи газопровода — до рыжего, в осенних красках бугра. Они подполковник, всесильный в этом месте, а также во всех
повертели в руках: они уже узнали приемничек. Ефрейтор примыкающих (красивых и таких солнечных) местах земли. Живет
Боярков, напившись, любил уединиться, лежа где-нибудь в он с женой в хорошем деревенском доме, с верандой для отдыха,
обнимку с этим стареньким транзистором. Раздвигая высокую увитой виноградом; при доме есть и хозяйство. Время жаркое —
траву, они ищут тело. Находят неподалеку. Тело Бояркова полдень. На открытой веранде подполковник Гуров и его гость
привалено двумя камнями. Обрел смерть. (Стреляли в упор — он, Алибеков; разморенные обедом, они дремлют в легких плетеных
похоже, и глаза свои пьяные не успел протереть. Впалые щеки. В креслах в ожидании чая. Рубахин докладывает, запинаясь и
части решили, что он в бегах.) Документов никаких. Надо несколько робея. Гуров сонно смотрит на них обоих, таких
сообщать. Но почему боевики не взяли транзистор? Потому что пропыленных (пришедших к нему незвано и — что тоже не в
улика. Нет. А потому, что слишком он старенький и дребезжащий. пользу — совсем незнакомых ему своими лицами); на миг Гуров
Не вещь. Необратимость случившегося (смерть — один из ясных молодеет; резко повысив голос, он выкрикивает, никакой подмоги
случаев необратимости) торопит и против воли подгоняет: делает кому бы то ни было, какая, к чертям, подмога! — ему даже смешно
обоих солдат суетными. Орудуя плоскими камнями как лопатами, слушать, чтобы он направил куда-то своих солдат выручать
они энергично и быстро закапывают убитого. Так же наскоро грузовики, которые по собственной дурости влипли в ущелье!..
слепив над ним холмик земли (приметный насыпной холм),
солдаты идут дальше. Больше того: он их так не отпустит. Рассерженный, он велит
обоим солдатам заняться песком: пусть-ка они честно потрудятся
И вновь — на самом выходе из теснины — высокая трава. Ничуть — помогут во дворе. Кррругом — аррш! И чтоб разбросали ту
не пожухла. Тихо колышется. И так радостно перекликаются в гору песка у въезда. И чтоб песок по всем дорожкам! — к дому и к
небе (над деревьями, над обоими солдатами) птицы. Возможно, в огороду — грязь всюду, мать ее перемать, не пройдешь!.. Жена
этом смысле красота и спасает мир. Она нет-нет и появляется как подполковника, как и все хозяйки на свете, рада дармовым
знак. Не давая человеку сойти с пути. (Шагая от него неподалеку. солдатским рукам. Анна Федоровна, с засученными рукавами, в
С присмотром.) Заставляя насторожиться, красота заставляет грязных разбитых мужских ботинках, тут же и появляется на
помнить. огороде с радостными кликами: пусть, пусть еще и с грядками ей
помогут!..
Но на этот раз открытое солнечное место оказывается знакомым и
неопасным. Горы расступаются. Впереди ровный путь, чуть Солдаты развозят песок на тачках. Разбрасывают его, сеют
дальше наезженная машинами пыльная развилка, а там и — лопатами по дорожкам. Жара. А песок сырой, брали, видно, у
воинская часть. Солдаты невольно прибавляют шагу. речки.
Вовка водрузил на кучу песка транзистор убитого ефрейтора, 2
нашел поддерживающую дух ритмичную музыку. (Но негромко.
Для своего же блага. Чтоб не помешать Гурову и Алибекову, — Даю десять “калашниковых”. Даю пять ящиков патронов. Ты
разговаривающим на веранде. Алибеков, судя по доносящимся слышал, Алибек, — не три, а пять ящиков.
тягучим его словам, выторговывает оружие — дело важное.)
— Слышал.
Транзистор на песчаном бугре еще раз напоминает Рубахину,
какое красивое место выбрал себе Боярков на погибель. — Но чтоб к первому числу провиант...
Пьяненький дурак, он в лесу спать побоялся, на полянку вышел.
Еще и к бугру. Когда боевики набегали, Боярков толкнул свой — Я, Петрович, после обеда немного сплю. Ты тоже, как я знаю.
приемничек в сторону (своего верного дружка), чтобы тот сполз с Не забыла ли Анна Федоровна наш чай?
бугра в траву. Боялся, что отнимут, — мол, сам как-нибудь, а его
не отдам. Едва ли! Заснул он пьяный, а приемник попросту выпал — Не забыла. За чай не волнуйся.
у него из рук и, съехав на чуть, скатился по склону.
— Как не волноваться! — смеется гость. — Чай — это тебе не
Убили в упор. Молодые. Из тех, что хотят поскорее убить первого, война, чай остывает.
чтобы войти во вкус. Пусть даже сонного. Приемник стоял теперь
на куче песка, а Рубахин видел тот залитый солнцем рыжий бугор, Гуров и Алибеков помалу возобновляют свой некончающийся
с двумя цепкими кустами на северном склоне. Красота места разговор. Но вялость слов (как и некоторая ленивость их спора)
поразила, и Рубахин — памятью — не отпускает (и все больше обманчива — Алибеков прибыл за оружием, а Гурову, его
вбирает в себя) склон, где уснул Боярков, тот бугор, траву, офицерам и солдатам, позарез нужен провиант, прокорм.
золотую листву кустов, а с ними еще один опыт выживания, Обменный фонд, конечно, оружие; иногда бензин.
который ничем незаменим. Красота постоянна в своей попытке
спасти. Она окликнет человека в его памяти. Она напомнит. — Харч чтобы к первому числу. И чтоб без этих дурацких засад в
горах. Вино не обязательно. Но хоть сколько-то водки.
Сначала они разгоняли тачки по вязкой земле, потом догадались:
покидали по дорожкам доски. Первым шустро катит тачку Вовка, — Водки нет.
за ним, нагрузив горой, толкает свою огромную тачку Рубахин. Он
разделся до пояса, поблескивая на солнце мощным и мокрым от — Ищи, ищи, Алибек. Я же ищу тебе патроны!
пота телом.
Подполковник зовет жену: как там чай? ах, какой будет сию
минуту отменный крепкий чай! — Аня, как же так? ты кричала
нам с грядок, что уже заварила!
В ожидании чая оба неспешно, с послеобеденной ленцой Подполковник Гуров продолжает неторопливый торг с
закуривают. Дым так же лениво переползает с прохладной Алибековым, жена (она вымыла руки, надела красную блузку)
веранды на виноград и — пластами — тянется в сторону огорода. подала им чай, каждому свой — два по-восточному изящных
заварных чайника.
Сделав Рубахину знак: мол, попытаюсь добыть выпивки (раз уж
здесь застряли), стрелок отходит шаг за шагом к плетеному забору. — Хорошо заваривает, умеет! — хвалит Алибеков.
(У Вовки всегда хитрые знаки и жесты.) За плетнем молодая
женщина с ребенком, и Вовка-стрелок тотчас с ней Гуров:
перемигивается. Вот он перепрыгнул плетень и вступает с ней в
разговор. Молодец! А Рубахин знай толкает тачку с песком. Кому — И чего ты упрямишься, Алибек!.. Ты ж, если со стороны
что. Вовка из тех бойких солдат, кто не выносит вялотекущей глянуть, пленный. Все ж таки не забывай, где ты находишься. Ты у
работы. (И всякой другой работы тоже.) меня сидишь.

И надо же: поладили! Удивительно, как сразу эта молодуха идет — Это почему же — я у тебя?
навстречу — словно бы только и ждала солдата, который ласково с
ней заговорит. Впрочем, Вовка симпатичный, улыбчивый и где на — Да хоть бы потому, что долины здесь наши.
лишнюю секунду задержится — пустит корешки.
— Долины ваши — горы наши.
Вовка ее обнимает, она бьет его по рукам. Дело обыкновенное.
Они на виду, и Вовка понимает, что надо бы завлечь ее в глубь Алибеков смеется:
избы. Он уговаривает, пробует с силой тянуть за руку. Молодуха
упирается: “А вот и нету!” — смеется. Но за шагом шаг они — Шутишь, Петрович. Какой я пленный... Это ты здесь пленный!
смещаются оба в сторону избы, к приоткрытой там из-за жары — Смеясь, он показывает на Рубахина, с рвением катящего тачку:
двери. И вот они там. А малыш, неподалеку от двери, продолжает — Он пленный. Ты пленный. И вообще каждый твой солдат —
играть с кошкой. пленный!

Смеется:

Рубахин тем временем с тачкой. Где не проехать, он, перебрав с — А я как раз не пленный.
прежних мест, вновь выложил доски в нитку — он осторожно вел
по ним колесо, удерживая на весу тяжесть песка. И опять за свое:

— Двенадцать “калашей”. И семь ящиков патронов.


Теперь смеется Гуров: — А что? Европа и есть Европа. Старики говорят, не так далеко.
Старики недовольны. Старики говорят, куда русские, туда и мы —
— Двенадцать, ха-ха!.. Что за цифра такая — двенадцать? Откуда и чего мы друг в дружку стреляем?
ты берешь такие цифры?.. Я понимаю — десять; цифра как цифра,
запомнить можно. Значит, стволов — десять! — Вот ты и спроси своих кунаков — чего?! — сердито
вскрикивает Гуров.
— Двенадцать.
— О-о-о, обиделся. Чай пьем — душой добреем...
— Десять...
Какое-то время они молчат. Алибеков снова рассуждает,
Алибеков восхищенно вздыхает: неторопливо подливая из чайника в чашку:

— Вечер какой сегодня будет! Ц-ц! — ...не так уж она далеко. Время от времени ходить в Европу надо.
Старики говорят, что сразу у нас мир станет. И жизнь как жизнь
— До вечера еще далеко. станет.

Они медленно пьют чай. Неторопливый разговор двух давно — Когда еще станет. Жди!
знающих и уважающих друг друга людей. (Рубахин катит
очередную тачку. Накреняет ее. Ссыпает песок. Разбрасывая песок — Чай отличный. Ах, Анна Федоровна, завари нам еще. Очень
лопатой, ровняет с землей.) прошу!

— Знаешь, Петрович, что старики наши говорят? В поселках и в Гуров вздыхает:


аулах у нас умные старики.
— Вечер и правда будет чудный сегодня. Это ты прав.
— Что ж они говорят?
— А я всегда прав, Петрович. Ладно, десять “калашей”, согласен.
— А говорят они — поход на Европу пора делать. Пора опять идти А патронов — семь ящиков...
туда.
— Опять за свое. Откуда ты берешь такие цифры — нет такой
— Хватил, Алибек. Евро-опа!.. цифры семь!

Хозяйка несет (в двух белых кастрюлях) остатки обеда, чтобы


скормить пришлым солдатам. Рубахин живо откликается — да! да!
солдат разве откажется!.. “А где второй?” И тут запинающемуся — Зачем вам?
Рубахину приходится тяжело лгать: мол, ему кажется, у стрелка
живот скрутило. Подумав, он добавляет чуть более убедительно: — В уплату. Дорогу нам заперли.
“Мается, бедный”. — “Может, зелени наелся? яблок?” —
спрашивает сердобольно подполковничиха. — А чо ж вы, если портвейн нужен, к подполковнику пришли?

Окрошка вкусна, с яйцом, с кусками колбасы; Рубахин так и — Дураки, вот и пришли.
склонился над первой кастрюлей. При этом он громко бьет ложкой
по краям, гремит. Знак. Молодая женщина вдруг плачет — рассказывает, что недавно она
сбилась с дороги и ее изнасиловали. Вовка-стрелок, удивленный,
Вовка-стрелок слышит (и, конечно, понимает) звук стучащей присвистывает: вот ведь как!.. Посочувствовав, он спрашивает (с
ложки. Но ему не до еды. Молодая женщина в свою очередь любопытством), сколько ж их было? — их было четверо, она
слышит (и тоже понимает) доносящееся со двора истеричное всхлипывает, утирая глаза уголком простыни. Ему хочется
мяуканье и вслед вскрик оцарапанного малыша: “Маа-ам!..” порасспросить. Но ей хочется помолчать. Она утыкается головой,
Видно, задергал кошку. Но женщина сейчас вся занята чувством: ртом ему в грудь: хочется слов утешения; простое чувство.
истосковавшаяся по ласке, с радостью и с жадностью она
обнимает стрелка, не желая упустить счастливый случай. Про Разговаривают: да, бутылку портвейна она, конечно, купит ему, но
стрелка и говорить нечего — солдат есть солдат. И тут снова только если стрелок пойдет с ней к магазину. Она сразу же
детский капризный крик: “Ма-ааам...” купленную бутылку ему передаст. Не может она с бутылкой идти
домой, после того что с ней случилось, — люди знают, люди что
Женщина срывается с постели — высунув голову в дверь, она подумают...
цыкнула на малыша; и притворяет дверь плотнее. Босо протопав,
возвращается к солдату; и словно вся вспыхивает заново. “Ух, Во второй кастрюле тоже много еды: каша и кусок мяса из
жаркая! Ух, ты даешь!” — восхищен Вовка, а она зажимает ему консервов, — Рубахин все уминает. Он ест не быстро, не жадно.
рот: “Тс-сс...” Запивает он двумя кружками холодной воды. От воды его немного
знобит, он надевает гимнастерку.
Шепотом Вовка излагает ей нехитрый солдатский наказ: просит
молодую женщину сходить в сельпо и купить там дрянного их — Отдохнем малость, — говорит он самому себе и уходит к
портвейна, солдату в форме не продадут, а ей это пустяк... плетню.

Он делится с ней и главной заботой: им бы сейчас не бутылку — Он прилег; впадает в дрему. А из соседнего домика, куда скрылся
им бы ящик портвейна. Вовка, через открытое окно доносится тихий сговор.
Вовка: — ...тебе подарок куплю. Косынку красивую. Или шаль Вовка сыплет словами. Торопит:
тебе разыщу.
— На разоружение идут. Нам бы с ними. Прихватим чурку — вот
Она: — Ты ж уедешь. — Заплакала. бы и отлично! Ты ж сам говорил...

Вовка: — Так я пришлю, если уеду! Какое тут сомненье!.. Рубахин уже проснулся. Да, понял. Да. Будет как раз. Да-а, нам
скорее всего там повезет — надо идти. Солдаты тихо-тихо
Вовка долго упрашивал, чтобы она стоя согнулась. Не слишком выбираются из подполковничьей усадьбы. Они осторожно
высокий Вовка (он этого никогда не скрывал и охотно рассказывал забирают вещмешки, свое оружие, стоявшее у колодца. Они
солдатам) любил обхватить крупную женщину сзади. Неужели она перелазят плетень и уходят чужой калиткой, чтобы те двое, с
не понимает? Так приятно, когда женщина большая... Она веранды, их не увидели и не окликнули.
отбивалась, отнекивалась. Под их долгий, жаркий шепот (слова
уже становились неразличимы) Рубахин уснул. Их не увидели; и не окликнули. Сидят.

Жара. Тихо. И Алибеков негромко напевает, голос у него чистый:

Возле магазина, едва получив портвейн из ее рук, Вовка сует Все здесь замерло-ооо до утра-ааа...
бутылку в глубокий надежный карман солдатских брюк и —
бегом, бегом — к Рубахину, которого он оставил. Молодая Тихо.
женщина так его выручила, и кричит, с некоторой опаской
напрягая на улице голос, кричит вслед с упреком, но Вовка машет — Люди не меняются, Алибек.
рукой, уже не до нее — все, все, пора!.. Он бежит узкой улицей.
Он бежит меж плетней, срезая путь к дому подполковника Гурова. — Не меняются, думаешь?
Есть новость (и какая новость!) — стрелок стоял, озираясь, возле
их заплеванного магазинишки (ожидая бутылку) и услышал об — Только стареют.
этом от проходивших мимо солдат.
— Ха. Как мы с тобой... — Алибеков подливает тонкой струей
Перепрыгнув плетень, он находит спящего Рубахина и толкает его: себе в чашку. Ему уже не хочется торговаться. Грустно. К тому же
все слова он сказал, и теперь правильные слова сами (своей
— Рубаха, слышь!.. Дело верное: старлей Савкин пойдет сейчас в неспешной логикой) доберутся до его старого друга Гурова.
лес на разоружение. Можно не говорить их вслух.

— А? — Рубахин заспанно смотрит на него. — Вот чай хороший совсем исчез.


— Пусть. помогает ей продолжаться — вот весь ответ. Обменивая оружие,
он не думает о последствиях. При чем здесь он?.. Жизнь сама
— Чай дорожает. Еда дорожает. А время не меня-я-яется, — тянет собой переменилась в сторону всевозможных обменов (меняй что
слова Алибеков. хочешь на что хочешь) — и Гуров тоже менял. Жизнь сама собой
переменилась в сторону войны (и какой дурной войны — ни
Хозяйка как раз вносит на смену еще два заварных чайника. войны, ни мира!) — и Гуров, разумеется, воевал. Воевал и не
Чай — это верно. Дорожает. “Но меняется время или нет, а стрелял. (А только время от времени разоружал по приказу. Или, в
прокорм ты, брат, привезешь...” — думает Гуров и тоже слова конце концов, стрелял по другому приказу; свыше.) Он поладит и
вслух пока не произносит. с этим временем, он соответствует. Но... но, конечно, тоскует.
Тоскует по таким понятным ему былым временам, когда,
Гуров знает, что Алибеков поумнее, похитрее его. Зато его, примчавшись на своем “газике”, он входил в тот кабинет и мог
Гурова, немногие мысли прочны и за долгие годы продуманы до накричать, всласть выматерить, а уж потом, снисходя до мира,
такой белой ясности, что это уже и не мысли, а части его развалиться в кожаном кресле и покуривать с райкомовцем, как с
собственного тела, как руки и ноги. дружком-приятелем. И пусть ждут просители за дверью кабинета.
Однажды не застал он райкомовца ни в кабинете, ни дома: тот
Раньше (в былые-то дни) при интендантских сбоях или просто при уехал. Но зато застал его жену. (Поехав к ним домой.) И отказа
задержках с солдатским харчем Гуров тотчас надевал парадный тоже не было. Едва начинавшему тогда седеть, молодцеватому
мундир. Он цеплял на грудь свой орденок и медали. В армейском майору Гурову она дала все, что только может дать скучающая
“козлике” ГАЗ-69 (с какой пылью, с каким ветерком!) мчал он по женщина, оставшаяся летом в одиночестве на целую неделю. Все,
горным извилистым дорогам в районный центр, пока не что могла. Все, и даже больше, подумал он (имея в виду ключи от
подкатывал наконец к известному зданию с колоннами, куда и огромного холодильника номер два, их районного мясокомбината,
входил не сбавляя шага (и не глядя на умученных ожиданием где складировали свежекопченое мясо).
посетителей и просителей), прямиком в кабинет. А если не в
райкоме, то в исполкоме. Гуров умел добиться. Бывало, и сам — Алибек. Я тут вспомнил. А копченого мяса ты не достанешь?..
рулил на базу, и взятку давал, а иногда еще и умасливал кого
нужно красивым именным пистолетом (мол, пригодится: Восток
— это Восток!.. Он и думать не думал, что когда-нибудь эти
игривые слова сбудутся). А теперь пистолет ничто, тьфу. Теперь 3
десять стволов мало — дай двенадцать. Он, Гуров, должен
накормить солдат. С возрастом человеку все тяжелее даются
перемены, но взамен становишься более снисходителен к людским
слабостям. Это и равновесит. Он должен накормить также и Операция по разоружению (еще с ермоловских времен она и
самого себя. Жизнь продолжается, и подполковник Гуров называлась “подковой”) сводилась к тому, что боевиков окружали,
но так и не замыкали окружение до конца. Оставляли один- огонь из засад, боевики сами собой устремлялись по тропе, что
единственный выход. Торопясь по этой тропе, боевики вроде бы все сужалась и уводила их в горы.
растягивались в прерывистую цепочку, так что из засады — хоть
справа, хоть слева — взять любого из них, утянуть в кусты (или в — А вот этот будет мой — лады? — сказал Рубахин, привставая и
прыжке сбить с тропы в обрыв и там разоружить) было делом не ускоряя шаг к просвету.
самым простым, но возможным. Конечно, все это время шла
частая стрельба поверх голов, пугавшая и заставлявшая их — Ни пуха! — Геша наскоро докуривал.
уходить.
Оказалось, “этот” не одиночка — бежали двое, но уже
Оба затесались в число тех, кто шел на разоружение, однако Вовку выпрыгнувший из кустов Рубахин упускать их права не имел.
высмотрели и тотчас изгнали: старлей Савкин полагался только на “Сто-оой! Сто-оой!..” Он кинулся с пугающим криком за ними.
своих. Взгляд старлея скользнул по мощной фигуре Рубахина, но Стартовал Рубахин неважнецки. Ком мускулов развить скорость
не уперся в него, не царапнул, и хрипатого приказа “Два шага сразу не мог, но уж когда он разгонялся, ни кривой куст, ни осыпь
вперед!..” не последовало — скорее всего, старлей просто не под ногой значения не имели — летел.
приметил. Рубахин стоял в группе самых мощных и крепких
солдат, он с ними сливался. Он мчался уже метрах в шести от боевика. А первый (то есть
бежавший первым) шел резвее его, уходил. Второго (тот был уже
А как только началась стрельба, Рубахин поспешил и уже был в совсем близко) Рубахин не опасался, он видел болтающийся на
засаде; он покуривал в кустах с неким ефрейтором Гешей. шее автомат, но патроны расстреляны (или же боевик стрелять на
Солдаты-старогодки, они вспоминали тех, кто демобилизовался. бегу был неловок?). Первый опаснее, автомата не было, и значит,
Нет, не завидовали. Хера ли завидовать? Неизвестно, где лучше... пистолет.

— Шустро бегут, — сказал Геша, не подымая глаз на мелькавшие Рубахин наддал. Сзади он расслышал поступь бегущего следом —
в кустах тени. ага, Гешка прикрыл! Двое надвое...

Боевики бежали сначала по двое, по трое, с шумом и треском Нагнав, он не стал ни хватать, ни валить (пока с ним, упавшим,
проносясь по заросшей кустами старинной тропе. Но кого-то из разберешься, первый наверняка уйдет). Сильным ударом левой он
одиночек уже расхватывали. Вскрик. Возня... и тишина. (“Взяли?” сбил его в овраг, в ломкие кусты, крикнув Геше: “Один в канаве!
— спрашивал Геша глазами Рубахина, и тот кивком отвечал: Возьми его!..” — и рванул за первым, длинноволосым.
“Взяли”.) И вновь нарастал треск в кустах. Приближались.
Стрелять они еще худо-бедно умели (и убивать, конечно, тоже), но Рубахин шел уже самым быстрым ходом, но и тот был бегун. Едва
бежать через кусты с оружием в руках, с патронташем на шее да Рубахин стал его доставать, он тоже прибавил. Теперь шли
еще под выстрелами — конечно, тяжко. Спугнутые, натыкаясь на вровень, их разделяло метров восемь — десять. Обернувшись,
убегающий вскинул пистолет и выстрелил — Рубахин увидел, что — Пошли, — сказал Рубахин, помогая ему (со скрученными за
он совсем молодой. Еще выстрелил. (И терял скорость. Если б не спиной руками) подняться.
стрелял, он бы ушел.)
Когда шли, предупредил:
Стрелял он через левое плечо, пули сильно недобирали, так что
Рубахин не пригибался каждый раз, когда боевик заносил руку для — И не бежать. Не вздумай даже. Я не застрелю. Но я сильно
выстрела. Однако все патроны не стал расстреливать, хитрец. Стал побью — понял?
уходить. Рубахин тотчас понял. Не медля больше, Рубахин
швырнул свой автомат — по ногам. Этого, конечно, хватило. Молодой пленник прихрамывал. Автомат, что швырнул Рубахин,
поранил ему ногу. Или притворяется?.. Пойманный обычно
Бегущий вскрикнул от боли, дернулся и стал заваливаться, старается вызвать к себе жалость. Хромает. Или кашляет сильно.
Рубахин достал его прыжком, подмял, правой рукой прихватывая
за запястье, где пистолет. Пистолета не было. Падая, выронил его,
тот еще боец!.. Рубахин завел ему руки, вывернув плечо, конечно с
болью. Тот ойкнул и обмяк. Рубахин все еще на порыве извлек из 4
кармана ремешок, скрутил руки, посадил у дерева, притолкнув
несильное тело к стволу — сиди!.. И только тут встал наконец с Обезоруженных было много, двадцать два человека, и потому,
земли и ходил по тропе, отдыхиваясь и ища в траве — уже возможно, Рубахин отстоял своего пленного без труда. “Этот
внимательным глазом — свой автомат и выброшенный беглецом мой!” — повторял, держа руку на его плече, Рубахин в общем
пистолет. шуме и гаме — в той последней суете, когда пленных пытаются
построить, чтобы вести в часть. Напряжение никак не спадало.
Снова топот — Рубахин скакнул с тропы в сторону, к корявому Пленные толпились, боясь, что их сейчас разделят. Держались
дубку, где сидел пойманный. “Тихо!” — велел ему Рубахин. В один за другого, перекрикиваясь на своем языке. У некоторых
мгновенье проскочили мимо них несколько удачливых и даже не были связаны руки. “Почему твой? Вон сколько их — все
быстроногих боевиков. За ними, матюкаясь, бежали солдаты. они наши!” Но Рубахин качал головой: мол, те наши, а этот —
Рубахин не вмешивался. Он дело сделал. мой. Появился Вовка-стрелок, как всегда вовремя и в свою
минуту. Куда лучше, чем Рубахин, он умел и сказать правду, и
Он глянул на пойманного: лицо удивило. Во-первых, молодостью, задурить голову. “Нам необходимо! оставь! Записка от Гурова...
хотя такие юнцы, лет шестнадцати — семнадцати, среди боевиков Нам для обмена пленных!” — вдохновенно лгал он. “Но ты
бывали нередко. Правильные черты, нежная кожа. Чем-то еще доложи старлею”. — “Уже доложено. Уже договорено!” —
поразило его лицо кавказца, но чем? — он не успел понять. продолжал Вовка взахлеб, мол, подполковник сейчас чай пьет у
себя дома (что было правдой) — они вдвоем только что оттуда
(тоже правда), и Гуров, мол, самолично написал для них записку. Вовка заворачивал к столовой.
Да, записка там, на КП...
— ...на обмен взяли. Подполковник разрешение дал, — спешил
Вовка заметно осунулся. Рубахин недоуменно глянул в его сказать Вовка, опережая расспросы встретившихся солдат из
сторону: как-никак через кусты за длинноволосым бежал он — взвода Орликова.
ловил и вязал он, потел он, а осунулся Вовка.
Солдаты, сытые после еды, выкрикивали ему: мол, передавай
Пленных (наконец построив) повели к машинам. Отдельно несли привет. Спрашивали: кто в плену? на кого меняем?!
оружие, и кто-то вслух вел счет: семнадцать “калашниковых”,
семь пистолетов, десяток гранат. Двое убитых во время гона, двое — На обмен, — повторял Вовка-стрелок.
раненых, у нас тоже один ранен и Коротков убит... Крытые
брезентом грузовики вытянулись в колонну и, в сопровождении Ваня Бравченко засмеялся:
двух бэтээров (в голове и в хвосте), с ревом, набирая все больше
скорости, двинулись в часть. Солдаты в машинах возбужденно — Валюта!
обсуждали, горланили. Все хотели есть.
Сержант Ходжаев крикнул:
По прибытии, едва вылезли из машины, Рубахин и Вовка-стрелок
вместе со своим пленным тут же отбились в сторону. К ним не — Молодцы, хорошо поймали! Таких любят!.. Их начальник, —
цеплялись. С пленными в общем-то делать нечего: молодых он мотнул головой в сторону гор, — таких очень любит.
отпустят, матерых месяца два-три подержат на гауптвахте, как в
тюрьме, ну а если побегут — их не без удовольствия постреляют... Чтобы пояснить, Ходжаев еще и засмеялся, показав крепкие белые
война! Бояркова, быть может, эти же самые боевики застрелили солдатские зубы.
спящего (или только-только открывшего со сна глаза). Лицо без
единой царапины. И муравьи ползли. В первую минуту Рубахин и — Два, три, пять человек на одного выменяешь! — крикнул он. —
Вовка стали сбрасывать муравьев. Когда перевернули, в спине Таких, как девушку, любят! — И, поравнявшись, он подмигнул
Бояркова сквозила дыра. Стреляли в упор; но пули не успели Рубахину.
разойтись и ударили в грудь кучно: проломив ребра, пули вынесли
наружу все его нутро — на земле (в земле) лежало крошево ребер, Рубахин хмыкнул. Он вдруг догадался, что его беспокоило в
на них печень, почки, круги кишок, все в большой стылой луже плененном боевике: юноша был очень красив.
крови. Несколько пуль застопорило на еще исходящих паром
кишках. Боярков лежал перевернутый с огромной дырой в спине. Пленный не слишком хорошо говорил по-русски, но, конечно, все
А его нутро, вместе с пулями, лежало в земле. понимал. Злобно, с гортанно взвизгивающими звуками он
выкрикнул Ходжаеву что-то в ответ. Скулы и лицо вспыхнули,
отчего еще больше стало видно, что он красив — длинные, до У ручья они пили, зачерпывая по очереди воду пластмассовым
плеч, темные волосы почти сходились в овал. Складка губ. стаканчиком. Пленного, видно, мучила жажда; стремительно
Тонкий, в нитку, нос. Карие глаза заставляли особенно шагнув, он, словно рухнул, упал на колени, гремя галькой. Он не
задержаться на них — большие, вразлет и чуть враскос. дождался, пока развяжут руки или напоят из стаканчика, — стоя
на коленях и склонившись к быстрой воде лицом, долго пил.
Вовка быстро сговорился с поваром. Перед дорогой надо было Связанные сзади посиневшие руки при этом задирались кверху;
хорошо поесть. За длинным дощатым столом шумно и душно; казалось, он молится каким-то необычным способом.
жарко. Сели с краю — и тут же из вещмешка Вовка извлек
ополовиненную бутылку портвейна; скрытным движением он Потом сидел на песке. Лицо мокро. Прижимая щеку к плечу, он
сунул ее под столом Рубахину, чтобы тот, зажав бутылку, как пытался сбросить без помощи рук нависшие там и тут на лице
водится, меж колен, незаметно для других ее допил. “Ровняк капли воды. Рубахин подошел:
половину тебе оставил. Цени, Рубаха, мою доброту!..”
— Мы бы дали тебе напиться. И руки бы развязали... Куда
Поставил тарелку и перед пленным: — Нэ хачу, — резко ответил спешишь?
тот. Отвернулся, качнув темными локонами.
Не ответил. Рубахин посмотрел на него и ладонью отер ему воду
Вовка придвинул к нему ближе: — Хотя бы мясо порубай. Дорога на подбородке. Кожа была такой нежной, что рука Рубахина
долгая. дрогнула. Не ожидал. И ведь точно! Как у девушки, подумал он.

Пленный молчал. Вовка заволновался, что тот, пожалуй, двинет Глаза их встретились, и Рубахин тут же отвел взгляд, смутившись
сейчас локтем тарелку и столь трудно выпрошенная у повара вдруг скользнувших и не слишком хороших мыслей.
лишняя каша с мясом будет на полу.
На миг насторожил Рубахина ветер, шумнувший в кустах. Как бы
Он быстро разбросал третью порцию по тарелкам себе и Рубахину. не шаги?.. Смущение отступило. (Но оно только припряталось. Не
Поели. Пора было идти. ушло совсем.) Рубахин был простой солдат — он не был защищен
от человеческой красоты как таковой. И вот уже вновь словно бы
исподволь напрашивалось новое и незнакомое ему чувство. И,
конечно, он отлично помнил, как крикнул тогда и как подмигнул
5 сержант Ходжаев. Сейчас предстояло быть и вовсе лицом к лицу.
Пленный не мог самостоятельно перейти ручей. Крупная галька и
напористое течение, а он был бос, и нога распухла у щиколотки
так сильно, что уже в самом начале пути ему пришлось сбросить
свои красивые кроссовки (на время они лежали в вещмешке
Рубахина). Если при переходе ручья раз-другой упадет, он может взрывался незнакомой речью. Вовка, как и всегда, полагался на
стать никуда не годным. Ручей потащит волоком. Выбора нет. И опыт Рубахина, за километр слышавшего камень под чужой ногой.
понятно, что Рубахин, кто же еще, должен был нести его через
воду: не он ли, когда брал в плен, броском своего автомата — Рубаха, я сплю. Слышь. Я сплю, — честно предупреждал он,
повредил ему ногу? проваливаясь в мгновенной солдатской дреме.

Чувство сострадания помогло Рубахину; сострадание пришло ему Когда зоркий старлей изгнал его из числа тех, кто пошел на
в помощь очень кстати и откуда-то свыше, как с неба (но оттуда разоружение, Вовка от нечего делать вернулся в домишко, где
же нахлынуло вновь смущение заодно с новым пониманием жила молодая женщина. (Домишко рядом с домом подполковника.
опасной этой красоты). Рубахин растерялся лишь на миг. Он Но Вовка был осторожен.) Она, понятно, обругала, попеняла
подхватил юношу на руки, нес через ручей. Тот дернулся, но руки солдату, так скоро бросившему ее у магазина. Но через минуту
Рубахина были мощны и сильны. они снова оказались лицом к лицу, а еще через минуту в постели.
Так что теперь Вовка был приятно изнурен. Дорогу он осиливал,
— Ну-ну. Не брыкайся, — сказал он, и это были примерно те же но на привалах его тотчас кидало в сон.
грубоватые слова, какие сказал бы он в подобной ситуации
женщине.

Он нес; слышал дыхание юноши. Тот нарочито отвернул лицо, и Рубахину было проще заговорить на быстром ходу.
все же его руки (развязанные на время перехода), обхватившие
Рубахина, были цепки — он ведь не хотел упасть в воду, на камни. — ...если по-настоящему, какие мы враги — мы свои люди. Ведь
Как и всякий, кто несет на руках человека, Рубахин ничего не были же друзья! Разве нет? — горячился и даже как бы настаивал
видел под ногами и ступал осторожно. Скосив глаза, он только и Рубахин, пряча в привычные (в советские) слова смущавшее его
видел бегущую вдали воду ручья и, на фоне прыгающей воды, чувство. А ноги знай шагали.
профиль юноши, нежный, чистый, с неожиданно припухлой
нижней губой, капризно выпятившейся, как у молоденькой Вовка-стрелок фыркнул:
женщины.
— Да здравствует нерушимая дружба народов...
Здесь же у ручья сделали первый привал. Для безопасности сошли
с тропы вниз по течению. Сидели в кустах. Рубахин держал на Рубахин расслышал, конечно, насмешку. Но сказал сдержанно:
коленях автомат со снятым предохранителем. Есть пока не
хотелось, но пили воду несколько раз. Вовка, лежа на боку, крутил — Вов. Я ведь не с тобой говорю.
приемничек, тот еле слышно свиристел, булькал, мяукал,
Вовка на всякий случай смолк. Но и юноша молчал.
— Я такой же человек, как ты. А ты такой же, как я. Зачем нам — Счас.
воевать? — продолжал говорить всем известные слова Рубахин, но
мимо цели; получалось, что стершиеся слова говорил он самому Музыка смолкла.
себе да кустам вокруг. Да еще тропинке, что после ручья
рванулась прямиком в горы. Рубахину хотелось, чтобы юноша Рубахин развязал пленному руки — куда он уйдет с такой ногой от
хоть как-то ему возразил. Хотелось услышать голос. Пусть что-то него, от Рубахина.
скажет. (Рубахин все больше чувствовал себя неспокойным.)
Шли довольно быстро. Впереди пленный. Рядом полусонный
Вовка-стрелок (на ходу) шевельнул пальцем, и приемничек в его Вовка. А чуть сзади молчаливый, весь на инстинктах Рубахин.
солдатском мешке ожил, зачирикал. Вовка еще шевельнул —
нашел маршевую песню. А Рубахин все говорил. Наконец устал и Освободить кому-то хотя бы только кисти рук и хотя бы только на
смолк. время пути — приятно. Со сладким привкусом сглотнулась слюна
в гортани Рубахина. Редкая минута. Но привкус привкусом, а
взгляд его не слабел. Тропа набрала крутизну. Стороной они
прошли холмик, где был закопан пьянчуга Боярков. Замечательное
Идти со связанными руками (и с плохой ногой) непросто, если залитое вечерним солнцем место.
подъем крут. Пленный боевик оступался; шел с трудом. На одном
из подъемов вдруг упал. Кое-как встал, не жаловался; но Рубахин
заметил его слезы.
На ночном привале Рубахин отдал ему свои шерстяные носки. Сам
Рубахин несколько скоропалительно сказал: остался в сапогах на босу ногу. Всем спать! (И совсем малый
костер!..) Рубахин отобрал у Вовки транзистор (ночью ни звука).
— Если не убежишь, я развяжу тебе руки. Дай слово. Автомат, как всегда, на коленях. Он сидел плечом к пленному, а
спиной к дереву в своей излюбленной с давних времен позе
Вовка-стрелок услышал (сквозь музыку приемника) и вскрикнул: охотника (чуткой, но позволяющей немного впасть в дрему). Ночь.
Он как бы спал. И в параллель сну слышал сидящего рядом
— Рубаха! да ты спятил!.. пленника — слышал и чувствовал настолько, что среагировал бы в
тот же миг, вздумай тот шевельнуться хоть чуточку нестандартно.
Вовка шел впереди. Он ругнулся: мол, глупость какая. А приемник Но тот и не думал о побеге. Он тосковал. (Рубахин вникал в чужую
меж тем звучал громко. душу.) Вот оба они впали в дрему (доверяя), а вот Рубахин уже
почувствовал, как юношей вновь овладела тоска. Днем пленный
— Вов. Выруби... Мне слышать надо. старался держаться гордецом, но сейчас его явно донимала
душевная боль. Чего, собственно, он печалился? Рубахин еще днем
внятно намекнул ему, что ведут его не в воинскую тюрьму и не Подложив в огонь хворосту, Рубахин походил кругами, постоял у
для каких-то иных темных целей, а именно, чтобы отдать его распадка; вернулся. Он сел рядом с пленным. Пережив испуг, тот
своим — взамен на право проехать. Всего-то и дел — передать сидел в некотором напряжении. Плечи свело; ссутулился —
своим. Сидя рядом с Рубахиным, он может не волноваться. Пусть красивое лицо совсем утонуло в ночи. “Ну что?.. Как ты?” —
он не знает про машины и блокированную там дорогу, но ведь он спросил простецки. В таких случаях вопрос — это прежде всего
знает (чувствует), что ему ничто не грозит. Более того. Он пригляд за пленным: не обманчива ли его дрема; не подыскал ли
чувствует, конечно, что он симпатичен ему, Рубахину... Рубахин он нож; и не надумал ли, пока спят, уйти в темную ночь? (сдуру —
вдруг вновь смутился. Рубахин скосил глаза. Тот тосковал. В уже ведь Рубахин нагонит его тотчас).
подступившей тьме лицо пленного было по-прежнему красиво и
так печально. “Ну-ну!” — дружелюбно сказал Рубахин, стараясь — Хорошо, — ответил тот коротко.
приободрить.
Оба какое-то время молчали.
И медленно протянул руку. Боясь встревожить этот полуоборот
лица и удивительную красоту неподвижного взгляда, Рубахин Так оказалось, что, задав вопрос, Рубахин остался сидеть с ним
только чуть коснулся пальцами его тонкой скулы и как бы рядом (не каждую же минуту менять место у костра).
поправил локон, длинную прядку, свисавшую вдоль его щеки.
Юноша не отдернул лица. Он молчал. И как показалось — но это Рубахин похлопал его по плечу:
могло показаться, — еле уловимо, щекой ответил пальцам
Рубахина. — Не робей. Я же сказал: как приведем, сразу тебя отдадим вашим
— понял?

Тот кивнул: да, он понял. Рубахин этак хохотнул:


Стоило смежить глаза, Вовка-стрелок наново проживал
ускользающие сладкие минуты, так стремительно промчавшиеся в — А ты правда красивый.
том деревенском домишке. За мигом миг — дробная и такая
краткая радость женской близости. Он спал сидя; спал стоя; спал Помолчали еще.
на ходу. Не удивительно, что ночью он крепко уснул (хотя был его
час) и не уследил, как рядом пробежал зверь, возможно кабан. — Как нога?
Всех всколыхнуло. А треск в кустах затянуто долго сходил на нет.
“Хочешь, чтобы нас тоже пристрелили сонных?!” — Рубахин — Хорошо.
легонько дернул солдата за ухо. Встал. Вслушался. Было тихо.
— Ладно, спи. Времени в обрез. Надо еще чуток покемарить, а там
и утро...
И вот тут, как бы согласившись, что надо подремать, пленный Рубахин разом зашелся в кашле, а юноша, как спугнутый, отнял
юноша медленно склонил свою голову вправо, на плечо Рубахину. голову от его плеча.
Ничего особенного: так и растягивают свой недолгий сон солдаты,
привалившись друг к другу. Но вот тепло тела, а с ним и ток Вовка-стрелок проснулся:
чувственности (тоже отдельными волнами) стали пробиваться,
перетекая — волна за волной — через прислоненное плечо юноши — Бухаешь, как пушка, — с ума сошел!.. слышно на
в плечо Рубахина. Да нет же. Парень спит. Парень просто спит, полкилометра!
подумал Рубахин, гоня наваждение. И тут же напрягся и весь
одеревенел, такой силы заряд тепла и неожиданной нежности Беспечный Вовка тут же и заснул. И сам же — как в ответ — стал
пробился в эту минуту ему в плечо; в притихшую душу. Рубахин прихрапывать. Да еще с таким звучным присвистом.
замер. И юноша — услышав или угадав его настороженность —
тоже чутко замер. Еще минута — и их касание лишилось Рубахин засмеялся — вот, мол, мой боевой товарищ. Беспрерывно
чувственности. Они просто сидели рядом. спит. Днем спит, ночью спит!

— Да. Подремлем, — сказал Рубахин в никуда. Сказал, не Пленный сказал медленно и с улыбкой:
отрываясь взглядом от красных маленьких языков костра.
— Я думаю, он имел женщину. Вчера.
Пленный качнулся, чуть удобнее разместив голову на его плече. И
почти тут же стал вновь ощущаться ток податливого и призывного Рубахин удивился: вот как?.. И, припомнив, тут же согласился:
тепла. Рубахин расслышал теперь тихую дрожь юноши, как же
так... что ж это такое? — взбаламученно соображал он. И вновь — Похоже на то.
весь он затаился, сдерживаясь (и уже боясь, что ответная дрожь
его выдаст). Но дрожь — это только дрожь, можно пережить. — Я думаю, вчера днем было.
Более же всего Рубахин страшился, что вот сейчас голова юноши
тихо к нему повернется (все движения его были тихие и ощутимо — Точно! точно!..
вкрадчивые, вместе с тем как бы и ничего не значащие — чуть
шевельнулся человек в дреме, ну и что?..) — повернется к нему Оба посмеялись, как это бывает в таких случаях у мужчин.
именно что лицом, почти касаясь, после чего он неизбежно
услышит юное дыхание и близость губ. Миг нарастал. Рубахин Но следом (и очень осторожно) пленный юноша спросил:
тоже испытал минуту слабости. Его желудок первым из связки
органов не выдержал столь непривычного чувственного перегруза — А ты — ты давно имел женщину?
— сдавил спазм, и тотчас пресс матерого солдата сделался
жестким, как стиральная доска. И следом перехватило дыхание. Рубахин пожал плечами:
— Давно. Год, можно считать. Пленный выпил чай. Он сидел на корточках и следил за
движениями рук Рубахина.
— Некрасивая совсем? Баба?.. Я думаю, она некрасивая была.
Солдаты никогда не имеют красивых женщин. — Теплые носки. Хорошие, — похвалил он, переводя взгляд на
свои ноги.
Возникла такая долгая тяжелая пауза. Рубахин чувствовал, как
камень лег ему на затылок (и давит, давит...). — Мать вязала.

Рано утром костер совсем погас. Замерзший Вовка тоже — А-а.


перебрался к ним и уткнулся лицом, плечом в спину Рубахину. А
сбоку к Рубахину приткнулся пленный, всю ночь манивший — Не снимай!.. Я же сказал: ты пойдешь в них. А я себе на ноги
солдата сладким пятном тепла. Так втроем, обогревая друг друга, что-нибудь намотаю.
они дотянули до утра.
Юноша, вынув расческу из кармана, занялся своими волосами:
долго расчесывал их. Время от времени он горделиво встряхивал
головой. И снова выверенными взмахами приглаживал волосы до
Поставили котелок с водой на огонь. самых плеч. Чувствовать свою красоту ему было так же
естественно, как дышать воздухом.
— Чайком балуемся, — сказал Рубахин с некоторой виноватостью
за необычные переживания ночи.

С самого утра ожила эта в себе не уверенная, но уже непрячущаяся В теплых и крепких шерстяных носках юноша шел заметно
его виноватость: Рубахин вдруг начал за юношей ухаживать. (Он увереннее. Он и вообще держался посмелее. Тоски в глазах не
взволновался. Он никак не ожидал этого от себя.) В руках, как было. Он несомненно уже знал, что Рубахин смущен
болезнь, появилось мелкое нетерпение. Он дважды заварил ему наметившимися их отношениями. Возможно, ему это было
чай в стакане. Он бросил куски сахара, помешал звонкой приятно. Он искоса поглядывал на Рубахина, на его руки, на
ложечкой, подал. Он оставил ему как бы навсегда свои носки — автомат и про себя мимолетно улыбался, как бы играючи одержав
носи, не снимай, пойдешь в них дальше!.. — такая вот пробилась победу над этим огромным, сильным и таким робким детиной.
заботливость.
У ручья он не снимал носки. Он стоял, ожидая, когда Рубахин его
И как-то суетлив стал Рубахин и все разжигал, разжигал костер, подхватит. Рука юноши не цеплялась, как прежде, только за ворот;
чтобы тому было теплее. без стеснения он держался мягкой рукой прямо за шею
ступающего через ручей Рубахина, иногда, по ходу и шагу, — Тс-с.
перемещая ладонь тому под гимнастерку — так, как было удобнее.
Он прижал палец к губам. Вовка понял. И мотнул головой в
Рубахин вновь отобрал у Вовки-стрелка транзистор. И дал знак сторону пленного: как он?
молчать: он вел; на расширившейся затоптанной тропе Рубахин не
доверял никому (до самой белой скалы). Скала, с известной ему Рубахин глянул тому в лицо: юноша тоже мгновенно понял
развилкой троп, была уже на виду. Место опасное. Но как раз и (понял, что идут свои), лоб и щеки его медленно наливались
защищенное тем, что там расходились (или сходились — это как краской — признак непредсказуемого поведения.
смотреть!) две узкие тропки.
“А! Будь что будет!” — сказал себе Рубахин, быстро изготовив
Скала (в солдатской простоте) называлась нос. Белый большой автомат к бою. Он ощупывал запасные обоймы. Но мысль о бое
треугольный выступ камня надвигался на них, как нос корабля, — (как и всякая мысль в миг опасности) тоже отступила в сторону
и все нависал. (бросила его), не желая взвалить на себя ответ. Инстинкт велел
прислушаться. И ждать. В ноздрях тянуло и тянуло холодом. И так
Они уже карабкались у подножия, под самой скалой, в курчавом значаще тихо зашевелились травы. Шаги ближе. Нет. Их много.
кустарнике. Этого не может быть! — пронеслось в сознании Их слишком много... Рубахин еще раз глянул, считывая с лица
солдата, когда там, наверху, он расслышал надвигающуюся пленного и угадывая — как он? что он? в страхе быть убитым
опасность (и справа, и слева). С обеих сторон скалы спускались затаится ли он и смолчит (хорошо бы) или сразу же кинется им
люди. Чужая и такая плотная, беспорядочно-частая поступь. Суки. навстречу с радостью, с дурью в полубезумных огромных глазах и
Чтобы два чужих отряда вот так совпали минута к минуте, заняв (главное!) с криком?
обе тропы, — такого не может быть! Скала была тем и
спасительна, что давала услышать и загодя разминуться. Не отрывая взгляда от идущих по левой тропе (этот отряд был
совсем недалеко и пройдет мимо них первым), Рубахин завел руку
Теперь они, конечно, не успевали продвинуться ни туда, ни сюда. назад и осторожно коснулся тела пленного. Тот чуть дрожал, как
Ни даже метнуться из-под скалы назад в лес через открытое место. дрожит женщина перед близким объятьем. Рубахин тронул шею,
Их трое, один пленный; их тотчас заметят; их перестреляют ощупью перешел на его лицо и, мягко коснувшись, положил
немедленно; или попросту загонят в чащу, обложив кругом. Этого пальцы и ладонь на красивые губы, на рот (который должен был
не может быть, — жалобно пискнула его мысль уже в третий раз, молчать); губы подрагивали.
как отрекаясь. (И ушла, исчезла, бросила его.) Теперь все на
инстинктах. В ноздрях потянуло холодком. Не только их шаги. В Медленно Рубахин притягивал юношу к себе ближе (а глаз не
почти полном безветрии Рубахин слышал медлительное отрывал от левой тропы, от подтягивающейся цепочки отряда).
распрямление травы, по которой прошли. Вовка следил за отрядом справа: там тоже уже слышались шаги,
сыпались вниз камешки, и кто-то из боевиков, держа автомат на Когда отряды прошли мимо, а их удаляющиеся в низину шаги и
плече, все лязгал им об автомат идущего сзади. голоса совсем стихли, двое солдат с автоматами вынесли из кустов
мертвое тело. Они понесли его в редкий лес, недалеко и тропой
Юноша не сопротивлялся Рубахину. Обнимая за плечо, Рубахин налево, где, как помнил Рубахин, открывалась площадка — сухая
развернул его к себе — юноша (он был пониже) уже сам потянулся плешина с песчаной, мягкой землей. Рыли яму, вычерпывая песок
к нему, прижался, ткнувшись губами ниже его небритого плоскими камнями. Вовка-стрелок спросил, возьмет ли Рубахин
подбородка, в сонную артерию. Юноша дрожал, не понимая. “Н- назад свои носки, Рубахин покачал головой. И ни словом о
н...” — слабо выдохнул он, совсем как женщина, сказав свое “нет” человеке, к которому, в общем, уже привыкли. Полминуты
не как отказ — как робость, в то время как Рубахин следил его и посидели молчком у могилы. Какое там посидеть — война!..
ждал (сторожа вскрик). И как же расширились его глаза,
пытавшиеся в испуге обойти глаза Рубахина и — через воздух и
небо — увидеть своих! Он открыл рот, но ведь не кричал. Он,
может быть, только и хотел глубже вдохнуть. Но вторая рука 6
Рубахина, опустившая автомат на землю, зажала ему и
приоткрытый рот с красивыми губами, и нос, чуть трепетавший. Без перемен: две грузовые машины (Рубахин видит их издали)
“Н-ны...” — хотел что-то досказать пленный юноша, но не успел. стоят на том самом месте.
Тело его рванулось, ноги напряглись, однако под ногами уже не
было опоры. Рубахин оторвал его от земли. Держал в объятьях, не Дорога с ходу втискивается в проход меж скал, но узкое место
давая коснуться ногами ни чутких кустов, ни камней, что стерегут боевики. Машины уже обстреляны, но не прицельно. (А
покатились бы с шумом. Той рукой, что обнимала, Рубахин, продвинься они еще хоть сколько-то, их просто изрешетят.) Стоят
блокируя, обошел горло. Сдавил; красота не успела спасти. машины уже четвертый день; ждут. Боевики хотят оружие —
Несколько конвульсий... и только. тогда пропустят.

Ниже скалы, где сходились тропы, раздались вскоре же дружеские — ...не везем мы автоматов! нет у нас оружия! — кричат со
гортанные возгласы. Отряды обнаружили друг друга. Слышались стороны грузовиков. В ответ со скалы выстрел. Или целый град
приветствия, вопросы — как? что?!. куда это вы направляетесь?!. выстрелов, длинная очередь. И в придачу смех — га-га-га-га!.. —
(Самый вероятный из вопросов.) Хлопали друг друга по плечу. такой радостный, напористый и так по-детски ликующий катится с
Смеялись. Один из боевиков, воспользовавшись остановкой, высоты смех.
надумал помочиться. Он подбежал к скале, где было удобнее. Он
не знал, что он уже на мушке. Он стоял всего в нескольких шагах Солдаты сопровождения и шофера (всех вместе шесть человек)
от кустов, за которыми лежали двое живых (прячась, они залегли) расположились у кустов на обочине дороги, укрывшись за
и мертвый. Он помочился, икнул и, поддернув брюки, корпусами грузовиков. Кочевая их жизнь нехитра: готовят на
заторопился. костре еду или спят.
Когда Рубахин и Вовка-стрелок подходят ближе, на скале, где Вовка сел к дереву в тень, раскинув ноги и надвинув панаму на
засада, Рубахин примечает огонь, бледный дневной костер — глаза. Насмешничая, он спрашивал шоферов: а что ж сами вы? так
боевики тоже готовят обед. Вялая война. Почему бы не перекусить и не нашли объезда?.. да неужели ж?! “Объезда нет”, — отвечали
по возможности сытно, не выпить горячего чайку? ему. Шофера лежали в высокой траве. Один из этих тугодумов
умело лепил самокрутку из обрывка газеты.
Подходящих все ближе Рубахина и Вовку со скалы тоже, конечно,
видят. Боевики зорки. И хотя им видно, что двое как ушли, так и Старшина Береговой, раздосадованный неудачей похода,
пришли (ничего зримого не принесли), со скалы на всякий случай попытался снова вступить в переговоры.
стреляют. Очередь. Еще очередь.
— Эй! — закричал он. — Слухай меня!.. Эй! — кричал он
Рубахин и Вовка-стрелок уже подошли к своим. доверительным (как он считал) голосом. — Клянусь, ничего такого
нет в машинах — ни оружия, ни продуктов. Пустые мы!.. Пусть
Старшина выставил живот вперед. Спрашивает Рубахина: придет ваш человек и проверит — все покажем, стрелять его не
будем. Эй! слышь!..
— Ну?.. Будет подмога?
В ответ раздалась стрельба. И веселый гогот.
— Хера!
— Мать в душу! — ругнулся старшина.
Рубахин не стал объяснять.
Стреляли со скалы беспорядочно. Стреляли так долго и так
— И пленного не удалось подловить? бессмысленно, что старшина еще раз выматерил и позвал: — Вов.
Ну-ка поди сюда.
— Не.
Оба шофера, что лежали в траве, оживились: — Вов! Вов! Иди
Рубахин спросил воды, он долго пил из ведра, проливая прямо на сюда. Покажь абрекам, как стрелять надо!
гимнастерку, на грудь, потом слепо шагнул в сторону и, не
выбирая где, свалился в кустах спать. Трава еще не распрямилась; Вовка-стрелок зевнул; лениво оторвал спину от дерева.
он лежал на том месте, что и два дня назад, когда его толкнули в (Привалившись к нему, он так хорошо сидел.)
бок и послали за подмогой (дав Вовку в придачу). В мятую траву
он ушел головой по самые уши, не слыша, что там выговаривает Но, взяв оружие, он целил без лени. Он расположился на траве
старшина. Плевать он хотел. Устал он. поудобнее и, выставив карабин, ловил в оптическом прицеле то
одну, то другую фигурку из тех, что суетились на скале,
нависавшей слева над дорогой. Их всех было отлично видно. Он — Вовк. Дай курнуть! (И что за удовольствие ловить на мушку?)
бы, пожалуй, попал и без оптического прицела.
— Сейчас! — Вовка знай целил и целил, уже в азарте забавы, —
И как раз горец, стоявший на краю скалы, издевательски он вел перекрестье по силуэту скалы: по кромке камня... по
заулюлюкал. горному кустарнику... по стволу дерева. Ага! Он приметил тощего
боевика; стоя у дерева, тот кромсал ножницами свои патлы.
— Вов. А тебе охота в него попасть? — спросил шофер. Стрижка — дело интимное. Зеркальце сверкнуло, дав знак, —
Вовка мигом зарядил и поймал. Он нажал спуск, и серебристая
— На хрена он мне, — фыркнул Вовка. лужица, прикрепленная к стволу вяза, разлетелась в мельчайшие
куски. В ответ раздались проклятья и, как всегда, беспорядочная
Помолчав, добавил: стрельба. (И словно бы журавли закликали за нависшей над
дорогой скалой: гуляль-киляль-ляль-киляль-снайпер...) Фигурки на
— Мне нравится целиться и жать на спуск. Я и без пули знаю, скале забегали — кричали, вопили, улюлюкали. Но затем (видно,
когда я попал. по команде) притихли. Какое-то время не высовывались (и вообще
вели себя скромнее). И, конечно, думали, что они укрылись.
Невозможность понималась без слов: убей он боевика, грузовикам Вовка-стрелок видел не только их спрятавшиеся головы, кадыки
по дороге уже не проехать. на горле, животы — он видел даже пуговицы их рубашек и,
балуясь, переводил перекрестье с одной на другую...
— Этого, что орет, я, считай, шпокнул. — Вовка спустил курок
незаряженного карабина. Он баловался. Прицелился — и вновь — Вовка! Отставить! — одернул старшина.
лихо щелкнул. — И вот этого, считай, шпокнул!.. А этому я могу
полжопы оторвать. Убить — нет, он за деревом, а полжопы — — Уже!.. — откликнулся стрелок, прихватывая рукой карабин и
пожалста!.. направляясь к высокой траве (с той же нехитрой солдатской
мыслью: поспать).
Подчас, углядев у кого-то из горцев что-нибудь поблескивающее
на солнце — бутылку водки или (было поутру!) замечательный А Рубахин терял: лицо юноши уже не удерживалось долго перед
китайский термос, Вовка тщательно прицеливался и вдребезги его глазами — лицо распадалось, едва возникнув. Оно
разносил выстрелом заметный предмет. Но сейчас ничего размывалось, утрачивая себя и оставив лишь невнятную и
привлекательного не было. неинтересную красивость. Чье-то лицо. Забытое. Образ таял.
Словно бы на прощанье (прощаясь и, быть может, прощая его)
Рубахину тем временем спалось тревожно. Набегал (или, юноша вновь обрел более или менее ясные черты (и как
зарывшись в траву, Рубахин сам вызывал его в себе?) один и тот вспыхнуло!). Лицо. Но не только лицо — стоял сам юноша.
же дурной, беспокоящий сон: прекрасное лицо пленного юноши. Казалось, что он сейчас что-то скажет. Он шагнул еще ближе и
стремительно обхватил шею Рубахина руками (как это сделал выпрыгнули из тени, и удивленный солдат додумывал теперь эту
Рубахин у той скалы), но тонкие руки его оказались мягки, как у тихую, залежавшуюся в глубине сознания мысль. Серые замшелые
молодой женщины, — порывисты, но нежны, и Рубахин (он был ущелья. Бедные и грязноватые домишки горцев, слепившиеся, как
начеку) успел понять, что сейчас во сне может случиться мужская птичьи гнезда. Но все-таки — горы?!. Там и тут теснятся их
слабость. Он скрипнул зубами, усилием отгоняя видение, и тут же желтые от солнца вершины. Горы. Горы. Горы. Который год
проснулся, чувствуя ноющую тяжесть в паху. бередит ему сердце их величавость, немая торжественность — но
что, собственно, красота их хотела ему сказать? зачем окликала?
— Покурить бы! — со сна хрипло проговорил он. И услышал
стрельбу... Июнь — сентябрь 1994 г.

Возможно, от выстрелов он и проснулся. Тонкая струйка


автоматной очереди — цок-цок-цок-цок-цок — выбивала мелкие  
камешки и фонтанчики пыли на дороге возле застывших
грузовиков. Грузовики стояли. (Рубахина это мало волновало.  
Когда-нибудь да ведь дадут им дорогу.)

Вовка-стрелок с карабином в обнимку спал неподалеку в траве. У  


Вовки нынче крепкие сигареты (купил в сельском магазинишке
вместе с портвейном), — сигареты были на виду, торчали из  
нагрудного кармана. Рубахин выбрал из них одну. Вовка тихо
посапывал.  

 
Рубахин курил, делая медленные затяжки. Он лежал на спине —
глядел в небо, а слева и справа (давя на боковое зрение) теснились  
те самые горы, которые обступили его здесь и не отпускали.
Рубахин свое отслужил. Каждый раз, собираясь послать на хер все  
и всех (и навсегда уехать домой, в степь за Доном), он собирал
 
наскоро свой битый чемодан и... и оставался. “И что здесь такого
особенного? Горы?..” — проговорил он вслух, с озленностью не на  
кого-то, а на себя. Что интересного в стылой солдатской казарме
— да и что интересного в самих горах? — думал он с досадой. Он  
хотел добавить: мол, уже который год! Но вместо этого сказал:
“Уже который век!..” — он словно бы проговорился; слова  
ГЕРОЙ РАБОЧЕГО КЛАССА
I
 
Он очнулся на льду пустой хоккейной коробки средь бела дня,
Вырос в Запорожье. Учился на возле проволочных ворот. Никого не было, наверное, подростки
химическом факультете испугались лежащего у борта, неизвестно, живого ли, человека и
Одесского университета, на не стали сегодня гонять шайбу. Будет скоро утро или вечер, он
историческом факультете и точно сказать не мог, потому что еще не помнил, в какую сторону
факультете журналистики обычно движется день. Некоторое время он пытался выдавливать
МГУ. Совместно с снег, который намело в складки жесткой кожаной куртки за
Б. Кенжеевым был участником несколько часов оцепенения, но пальцы не слушались, он с трудом
неофициальной поэтической встал на ноги, схватив ржавую сетку хоккейных ворот
группы «Московское время».
полуотмороженной рукой, и пару раз шагнул по исцарапанному
Арестован и депортирован из
льду. Почувствовал сквозь куртку на сгибе руки зияние и глубокий
Москвы. Эмигрировал в США.
укол. Это означало, что вчера он поставил себе “узел” на вене.
Редактировал газету «Русская
Память возвращалась.
жизнь» в Сан-Франциско. Учился в Мичиганском университете, защитил
диссертацию. Преподавал в колледже Дикинсон (штат Пенсильвания)
русскую литературу. С 1989 г. работал в Праге на радио «Свобода»
II
редактором и ведущим программ «Седьмой континент» и
«Атлантический дневник». С 2007 живёт в Вашингтоне (США), в начале Подобно всем своим знакомым он “косил” от армии, но, когда его
2009 переехал в Нью-Йорк.  В конце 1980-х гг. прекратил писать стихи, доставили в военкомат двое милиционеров силой, неожиданно для
обратившись к прозе. Неоконченный роман «Просто голос», созданный в себя попросил отправить его добровольцем в Чечню. И его
виде автобиографии римского воина (доведённой лишь до отроческого отправили с радостью.
возраста), отражает представление Цветкова о римской цивилизации как
одной из вершинных точек истории человечества, а в отношении поэтики Поначалу он искал случая выстрелить в спину ротного, потому что
отличается отточенностью стиля, обилием лирико-философских ротный на его глазах застрелил в деревне ичкерийского ребенка,
отступлений, прямо наследуя прозе Владимира Набокова и Саши но потом передумал, увидев в городе перед дворцом срубленные
Соколова.  В 2004 г. после 17-летнего перерыва Алексей Цветков головы танкистов на арматурных шестах, и мысленно ротного
вернулся к поэтическому творчеству, менее чем за полтора года сочинив помиловал.
новую книгу стихов. 
Вместе с горячей кашей им привозили на позиции в поле
  брошюрки на газетной бумаге, но ему не нравилось их читать.
Брошюрки напоминали школу, по ним получалось, что вся эта
 
страна населена бандитами, гораздо популярнее среди солдат был заводе он искал другого — коллективности, занятости, нужности,
“PLAYBOY”. того, к чему привык в окопах, лекарства от одиночества. И нашел,
даже больше, чем думал, потому что на заводе действовала партия.
Сейчас, когда он целился в какие-то тени на той стороне реки, его Сначала ему было скучновато, на собраниях все больше
доставала назойливая мысль. Вязаную черную шапочку он пенсионеры, и слишком длинный строй томов сочинений Сталина
прихватил из Питера как талисман, и она грела ему голову; такую за спиной выступавших угнетал, но зато теперь ему было, куда
же, но казенную не носил, казенная как-то связалась в его идти. Другое, конкурирующее пролетарское развлечение — водку
сознании с неминуемой смертью. — он не любил, тошнило его мгновенно, с тех еще времен, когда
пил ее с одноклассниками по подъездам.
Пар из ноздрей мешал смотреть, он разгреб мерзлые комья берега,
чтобы лечь поудобнее, может быть, оттуда кто-нибудь целится в Все решил митинг. Выступал блокадник, рабочий ветеран, начав
него и, если он останется жить, в этой шапочке вернется, а если говорить, он разрыдался, прорывались только отдельные слова:
по-другому, в ней пускай похоронят, хотя будет уже не важно в “Эта жизнь… хуже блокады… Ельцин… геноцид народа… судить
чем, но все равно хотелось бы. преступников”. Блокадник спрятал перекошенное серое лицо в
мохеровый шарф.
Теперь мешал прицелиться пар изо рта соседа. И краешком зрения
он заметил, какие красивые горы вдали и между ними пушистые Больше этого рабочего он не видел, но митинги полюбил,
многоэтажные облака. вспыхнул, как хворост. Торговал газетой, особо бедным по виду
бесплатно выдавал. Слушать выступления ему нравилось,
III строиться, грохотать сапогами, скандировать. Нравился даже
дождь, под которым он метался по митингу с разбухшей от
К старым питерским друзьям, выписавшись после ранения, он не сырости охапкой газет в окоченевших руках. Полюбил митинги за
пошел. Один, нельзя было узнать, сектант, вызубрил наизусть месть, объединявшую всех, пришедших сюда, за солидарность, за
Библию и целыми днями приставал к прохожим у метро. Второй какую-то непобедимость людей под красными флагами —
пропадал ночами по дискотекам, “впаривая” там подросткам несмотря на все победы врага.
кислоту, а днем отсыпался. Третий погиб ни за что в какой-то
перестрелке, куда его позвали просто как “свидетеля”; тот Он отказался от музыки, доармейского увлечения, подарил
надеялся подняться в среде братков, потому что не только умел соседскому пацану кассеты с “Валькириями” и “Страстями по
ногами махать, но имел диплом экономиста. Матфею”, теперь ему хватало речей и советского гимна на
митингах. Магнитофон он продал.
После госпиталя он устроился учеником на завод, хотя зарплату
там давно не платили. Деньги он в крайнем случае мог отнять у И, когда началась забастовка, он первым предложил на общем
вечернего прохожего или заработать на разгрузке платформ. На собрании запереть директора в его кабинете и перекрыть
железную дорогу, хотя бы на два часа, для предупреждения. Ему шествие не разрешено городскими властями. Омоновцы, куклы с
аплодировали. Первый раз в жизни. пластиковыми лицами, угрожающе били палками по щитам, но
колонну было уже невозможно затормозить.
А когда получал билет, с ним случилось то, на что он надеялся
когда-то давно, при крещении. Он шел вместе с другими, сцепившись с ними локтями, многие
были старше, чем он, и веселели, глядя на него, подстраивались
Ему было тогда пятнадцать, и он, как обычно, летом гостил у под его широкий солдатский шаг, он был им нужен как
бабушки. Церковь открылась в обыкновенном деревянном доме, подтверждение того, что они правы, того, что все еще впереди и
который купил священник и прибил на крыше фанерный крест. главный бой в будущем.
Тоскливо ему было, когда его привели туда, хотя он знал, что
креститься модно и что вся семья давно об этом мечтала. До Он впечатывал свой след в историю, строй щитов и рев
последнего и сам он ожидал какого-то чуда или на крайний случай милицейских мегафонов становился все ближе. На ту самую
фокуса. Читали на непонятном языке, мазали лоб и руки клейким улицу, где запер их ОМОН, из-за угла выбирался пожарный
сладким сиропом, макали головой. Единственное, что его немного водомет. Он услышал такой знакомый “армейский” щелчок
развлекало,— раздевшаяся до бюстгальтера стройная девка в передергиваемых затворов. Это готовилась к встрече вторая
джинсовой юбке, она была старше него, и у нее была стоячая шеренга оцепления, спрятавшаяся пока за пластиковыми людьми и
грудь. их щитами.

Теперь он получил то, на что тогда рассчитывал, и прошло Партийная колонна набирала скорость. “Первый залп будет,
чувство, как будто его обманули. Взял партбилет из рук секретаря наверное, все-таки в воздух, а потом посмотрим, куда бить”,—
заводской организации и крепко пожал ему руку, громко сказав лихорадочно соображал он.
“клянусь”, хотя по процедуре этого и не требовалось.
Это был уже почти бег. Он сохранял ритм дыхания, как учили его
IV на фронте, и теперь ему было радостно, даже если через минуту
предстоит смерть.
Партия шла против власти, потому что больше они не хотели друг
друга терпеть. Активистов уволили. На их место наняли тех, у
кого не было “требований”, кто насиделся на пособии и был по
горло в долгах.

Они шагали по улице, ускоряясь, хотя мегафон на той стороне


неистовствовал, напоминал об ответственности, предупреждал о
том, что демонстранты перекрывают дорожное движение и их
Ванда Банда 

До самой смерти ее мать была убеждена, что внутри у нее живет 
Родился 29 августа 1954 года в поселке Знаменск лягушка, которая проникла в желудок — а оттуда в печень — 
Калининградской области. Окончил головастиком, когда женщина однажды в лесу утолила жажду из 
Калининградский университет, работал в СМИ, придорожной лужи. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, она 
пройдя путь от фотокорреспондента районной до
заместителя главного редактора областной газеты. глушила лягушку водкой, пока в один прекрасный день взбесившаяся 
Переехав в 1991 году в Москву, работал в рептилия не укусила ее в сердце. 
«Российской газете», «Независимой газете», в
журналах «Новое время», «Знамя», обозревателем
газеты «Известия». Сейчас – редактор издательского Ее отец был известен лишь тем, что, в отличие от других забойщиков 
дома «Коммерсантъ». скота, пользовавшихся ножами, приканчивал созревшую свинью ударом 
головы. Ничего не подозревавшее животное удивленно взирало на 
Печатается как прозаик с 1991 года. Публикуется в невзрачного мужчинку, приближавшегося к жертве на четвереньках, и 
журналах «Знамя», «Новый мир», “Октябрь”, «Дружба народов» и др.
вот тут‐то он хватал свинью за уши и бил лбом промеж глаз. На спор он 
“Это умная проза о здоровых обыкновенных людях… Они все по воле автора не заколачивал лбом гвозди в стену. В конце концов его нашли в свином 
без тайного Босха внутри, но тоже не от простого произвола фантазии, а оттого, закуте, где у него разорвалось сердце. За ночь животные объели у него 
что автор силою и мудростью настоящего дара знает, что “поверхность”
человека обманчива и что достаточно его “паспортные данные” возмутить все выступающие части лица, поэтому хоронить его пришлось в 
любовью и смертью, как сквозь них проступит тайна и страсть, счастье и закрытом гробу. 
безумие, мечта и преступление. Он не выдумывает, он прозревает существо
жизни своих героев, тот небесный свет игры, который, если фантазию отпустить
Люди как люди. Как все. Вот у них‐то и родилась Ванда Банда, самая 
далее должного, может обернуться тьмой противоположной небу стороны”. –
Валентин Курбатов, “Дружба народов”. сильная в мире женщина, чью верхнюю губу украшали усы твердые и 
острые, как щучьи ребра, а левую ногу — до колена — сшитый отцом из 
Книги Буйды выходят во Франции, Великобритании, Эстонии, Польше, свиной кожи грубый ботинок на шнуровке. Этот ботинок, по преданию, 
Венгрии, Словакии, Норвегии, Турции и др.
Ванда никогда не снимала, не чистила и не мыла. 
Его рассказы послужили основой для спектаклей московского театра Et cetera
под руководством А. Калягина, Театра D в Калининграде и театральной труппы Ее необыкновенный дар проявился уже в раннем детстве, когда 
Theatre O из Лондона. семилетняя девочка принесла домой упившуюся мать и только тогда 
обнаружила, что всю дорогу матушка не выпускала из рук мешок с 
Отмечен премиями журналов «Октябрь» (1992), «Знамя» (1995, 1996), премией
им. Аполлона Григорьева за книгу «Прусская невеста» (1998). В шорт-листы украденной на ферме трехпудовой свиньей. 
Букеровской премии входили его произведения «Дон Домино» (1994) и
«Прусская невеста» (1999).
Одноклассники вскоре поняли, что с Вандой, получившей прозвище  — Это что‐то вроде уродства, — объяснила Буяниха. — То, без чего ты не 
Банда, лучше не связываться: одним ударом она валила десяток  можешь обойтись, хотя и хотела бы. Ну, скажем, горб у красавицы. Или 
хулиганов, забор, возле которого происходило дело, и корову,  красота. 
забравшуюся в палисадник и тайком пожиравшую цветы. Повзрослев, 
она для устрашения противников голыми руками разорвала пополам  После смерти родителей Ванда устроилась грузчицей на мукомольный 
живую кошку.  завод, где в одиночку за смену разгружала пять‐шесть вагонов с зерном, 
и завела кота — черного зверюгу, вскоре ставшего грозой и любимцем 
Созревала она пугающе быстро. Что бы она ни надевала на себя, даже  кошачьей округи. От диких его воплей Вандино сердечко 
если вещь была впору, одежда трещала по швам и лишалась пуговиц,  переворачивалось и гнало кровь в обратном направлении. Она думала, 
сыпавшихся с Ванды, как переспелые вишни. Мальчики слепо  что кот мучается своей безымянностыо, но предложение Буянихи 
преследовали ее, с хрустом дробя каблуками пуговки и умоляя снять  назвать его Чертом тотчас отвергла: 
ботинок с левой ноги. Позднее на ее верхней губе пробились усики — 
твердые и острые, как щучьи ребра. Она украшала их крошечными  — Этого? Тогда он обязательно и станет чертом.  
серебряными колокольчиками, чей непрестанный тонкий звон вызывал 
у мужчин смещение сердца к мочевому пузырю.  Она подолгу не засыпала, боясь темноты, как в детстве боялась цыгана, 
— от страха темнота становилась такой густой, что сновидения увязали в 
Не понимая, что с нею происходит. Банда потерянно бродила по дому,  ней и не могли добраться до Вандиной постели. Среди ночи она 
натыкаясь на мебель и задевая дверные косяки. Висевшая на стене в  вскидывалась и хохотала глупым оперным басом. 
гостиной гитара при ее появлении начинала гудеть, и со временем звук 
становился громче, пока однажды не полопались все струны.  Измученная бессонными ночами и кошачьими криками, Ванда однажды 
кастрировала своего черного зверя и привязала шелковой ленточкой к 
Когда же она в женской парикмахерской спросила у немой Тар‐занихи  ножке стола в гостиной. Теперь, едва завидев ее, кот всякий раз 
(получившей прозвище после смерти мужа, когда она принялась раз‐ испускал ужасный вопль и вставал на дыбы, норовя сожрать хозяйку, и с 
другой в месяц забираться на дерево во дворе, чтобы побыть в  такой силой дергал стол, что ваза с цветами неизменно летела на пол. 
одиночестве), что все это значит, парикмахерша припудрила зеркало и  На него не действовала ни ласка, ни таска. В конце концов Ванде 
вывела пальцем на стекле — “лебовь”.  пришлось оставить кота в покое. Она наловчилась покидать дом через 
окно спальни. 
— И что? — не поняла Ванда, ужасно покраснев. — Что это такое? 
И вот, наконец, она влюбилась. 
И как!  Ванда тотчас бросалась в кухню готовить для Мыни что‐нибудь 
вкусненькое, а потом с умилением наблюдала за тем, как он орудует 
И в кого!  кукольной вилкой и кукольным ножом… 

Это был мужчина тридцатисантиметрового роста. Она нашла его в саду  Ванда мучилась немотой, постепенно осознавая, какая это опасная 
возле свежей кротовины и решила было, что это крот какой‐то  болезнь — любовь. Ей хотелось поведать Мыне о своих чувствах, и она 
неведомой породы. Преодолев мгновенное и непроизвольное  не раз пыталась сделать это, однако ей не давалась даже простейшая 
отвращение, она подняла его на ладони к глазам и убедилась, что перед  фраза — “Я тебя люблю”. Она выучила ее наизусть, но так и не смогла 
нею самый настоящий, самый всамделишный человек, мужчина со  двинуться дальше местоимений. Слово же “люблю” застревало в горле, 
всеми его атрибутами (он был наг), дрожавший от холода и страха,  вызывая удушье. Тогда Ванда попробовала обойтись без него: “Я… 
явственно читавшегося на его личике. Он был гармонично сложен,  тебя… понимаешь? Я — тебя…” И строила умильную физиономию, на 
красив и беспомощен. Он протянул руки к Ванде и что‐то проговорил то  которой были глаза, нос, губы и усы с колокольчиками, но не было слова 
ли на кротовьем, то ли на птичьем языке. Девушка засмеялась, поднесла  “люблю”. Она попыталась выразить чувство жестами, но все кончилось 
его ближе к губам, человечек укололся усом — твердым и острым, как  тем, что, ткнув пальцем в грудь себя и Мыню, она упала в обморок, 
щучье ребро, — и вскрикнул, девушка испугалась, сердце ее  каковой мог означать что угодно. Она зажигала спичку, чтобы объяснить 
перевернулось, погнав кровь в обратном направлении, и тут‐то она и  Мыне, как она пылает. Она пила воду, чтоб он понял, как она жаждет. 
поняла, что влюбилась, и произнесла это вслух таким голосом, каким  Наконец она прибегла к самому сильному средству, с трудом вы‐давив 
говорят: “Я умираю”, или: “Я убила его”, или: “Я наделала в штанишки”.  из себя единственную известную ей фразу на литовском языке: “Аш тавя 
милю”, — но и это усилие оказалось бесплодным. 
Целый год человечек прожил в ее спальне, прежде чем она убедилась, 
что это не ребенок, а зрелый мужчина, достигший предела в росте. Она  Человечек с любопытством и тревогой следил за Вандиными ужимками, 
назвала его Мыней, образовав прозвище от слова “мышонок”. Она  но, кажется, ничего не понимал. 
соорудила ему одежду и постель, купила игрушечную мебель и посуду и 
заколотила дверь в гостиную огромными ржавыми гвоздями, чтобы  Ванда мучительно размышляла о слове “любовь”, недоумевая, почему 
человечек случайно не стал жертвой кровожадного черного кота.  именно оно должно выражать то, что чувствует она, Ванда (а не тот 
человек, который, возможно, изобрел это слово для себя и своих 
Влезая после работы в окно спальни, она испытывала неведомую ей  чувств), и не обман ли это, и нет ли более подходящих слов, которые не 
прежде радость лишь оттого, что в уголке, где было устроено Мынино  действовали бы на ее язык подобно уколу анестезина перед удалением 
жилье, горит свет (в роли светильника выступал карманный фонарик),  зуба… 
что человечек цел и невредим и даже, кажется, рад ее возвращению. 
Наконец девушка сообразила, что они должны научиться понимать друг  — Кем же ты там был? 
друга, и взялась учить Мыню русскому языку. Поскольку Ванда не читала 
ничего, кроме школьных учебников, а любознательность ее не  Ей хотелось, чтоб в этой самой “гдетии” он был принцем, хотя она не 
простиралась дальше вопроса, какают ли ангелы, Мыня скоро освоил  знала, где эта страна и какое там государственное и политическое 
весь ее словарь. Теперь он понимал, что стул — это стул, но не понимал,  устройство (как в муравейнике? в пчелином рое?).  
что любовь — это любовь. Ванда прибегла к самому обыкновенному и 
самому пагубному средству: она записалась в библиотеку и принялась  — Я был аретом. 
читать книги. Как и следовало ожидать, даже то, что было ясно вчера, 
отныне превратилось в нечто зыбкое и ускользающее…  — Принцем? 

Совершенствуясь в шитье лилипутской одежды и изготовлении  — Аретом великой тефелы. Я лепулил для таксии. Иногда она 
миниатюрной мебели, Ванда думала о Мыниной родине. Откуда он? Где  испытывала что‐то вроде ревности к возможной сопернице из иного 
находится страна, населенная крошечными человечками, мужчинами и  мира и готова была уничтожить неведомую страну, чтобы Мыня не смог 
женщинами, щебечущими на птичьем языке, в котором слово “любовь”,  туда вернуться. Словно отвечая этому темному движению ее души, 
возможно, означает что‐нибудь иное, или, маленькое и слабое, вовсе  черный кот в гостиной грохал столом и гнусаво орал. Ванда 
лишено тяжести смысла, озабоченное разве что выживанием в  спохватывалась, гнала дурные мысли, утешаясь тем, что Мыня по 
маленьком, слабосильном словаре? Разве сравнится их слово с  собственному желанию никогда не заговаривал ни о своей родине, ни о 
“любовью” Ванды, голыми руками разорвавшей пополам живую кошку.  возвращении. 
А какие там птицы и кошки? Не может же быть, чтобы такие крошечные 
Мыня освоился в чужом мире. Он уже отваживался на 
коты испытывали такие же чувства — к птицам ли, людям ли, все равно, 
продолжительные прогулки по спальне и кухне. А однажды вернувшаяся 
— какие испытывает зверь в ее гостиной, вмещающий столько злобы в 
с работы Ванда обнаружила его в гостиной. Можно вообразить, каких 
черном бесполом теле… 
усилий стоило Мыне взобраться по свисающему краю одеяла на 
— Ты жил под землей? — спрашивала она Мыню.  хозяйкину кровать, перебраться на стол, с него на подоконник, 
спуститься в сад, а затем — видимо, его привлек тяжелый кошачий запах 
—Нет.  из открытого окна, — по плющу подняться в жилище черного зверя. Кот 
кричал дурным голосом, встав на дыбы и разинув злую алую пасть, 
— На небе?  дергал стол и пытался когтистой лапой дотянуться до человечка, 
который дерзко бегал в опасной близости от зверя. 
— Нет. В гдетии. 
Ванда унесла Мыню в спальню. После этого случая она задумалась: как  Очутившись, наконец, в спальне, Ванда рухнула на постель и долго 
уберечь человечка от опасностей, подстерегавших его в этом мире?  отлеживалась в полуобморочном забытьи. 
Выход один: надо поместить его в клетку Закона, управляющего этим 
миром.  Очнувшись, спросила у Мыни: 

Председатель поссовета Адольф Иванович Кацнельсон, по прозвищу  — Чего же ты хочешь? 
Кальсоныч, отмалчивался, а у Ванды спрашивать было и вовсе 
бесполезно, — поэтому так никто и не узнал, каким образом утрясли  Он ответил, для верности указав пальцем на ее левый башмак. 
вопрос о документах, необходимых для бракосочетания. Скорее всего 
Кальсоныч за бутылку самогона состряпал для мышонка бумаги,  Ванда заплакала. С трудом расшнуровала ботинок. Сняла. 
удостоверяющие, что тот действительно является человеком. 
— Ты этого хотел? — спросила она таким голосом, каким говорят: “Я 
Переговоры велись за закрытыми дверями. Однако уже на следующий 
умираю”, или: “Я убила его”, или: “Я наделала в штанишки”. 
день весь городок знал, что Ванда Банда выходит замуж за карлика. А 
может быть, за кролика. Или даже за ученую крысу. 
Известнейшие городские охальники несколько недель состязались в 
предположениях насчет семейной жизни Ванды и Мыни. Но вскоре эта 
По соображениям конспирации церемония была назначена на раннее 
тема наскучила даже женщинам. А Буяниха и вовсе всех озадачила, 
утро, но Ванде стало известно, что поглазеть на ее суженого сбегутся все, 
сказав однажды: “Вы‐то, большие, чем лучше? Бедная девочка…” И 
кроме умирающих, новорожденных и заключенных местной тюрьмы. 
заплакала. 
Это, однако, не поколебало ее решимости. 

В Вандиной жизни мало что изменилось. Она по‐прежнему работала на 
В белом жестком платье, хрустевшем при ходьбе, словно оно было 
мукомольном заводе, таскала на спине мешки с зерном, ходила за 
сделано из лютого мороза, в грубом своем башмаке, ради такого случая 
покупками, хлопотала по дому. Как и прежде, гостиная оставалась 
покрашенном белой краской, сыпавшейся крошками на асфальт, с 
запретной зоной для Мыни. Как и прежде, вечера они коротали за 
металлическим подносом в руках, посреди которого кусочком 
чтением вслух. И лишь одно все сильнее тревожило Ванду: она не знала, 
пластилина был закреплен Мыня, Ванда гордо, не глядя по сторонам, 
о чем говорить с Мыней. Снова и снова она возвращалась к разговору о 
прошествовала в загс и вышла оттуда замужней женщиной. 
“гдетии”, показывала пальцем то на пол, то на потолок (где?), но Мыня 
— Ей бы коня в мужья, — проворчала Буяниха. — Первый раз в жизни  только пожимал плечами, давая понять, что нет таких человеческих 
вижу лошадь, которая выходит замуж за сено.  понятий — верх, низ, право, лево, — которые помогли бы указать путь в 
“гдетию”. 
Теперь Мыня спал рядом с Вандой в углублении на подушке. Глядя на  стола клеенку, тщательно выскоблила столешницу ножом и легла. И 
его умиротворенное лицо, она засыпала с улыбкой на губах. Ей снилось,  бесполая черная ночь объяла ее. 
будто она постепенно, изо сна в сон, становится все меньше, и это 
радовало ее, и с этой радостью она и просыпалась. Даже мерзкие  Там ее и обнаружили — на столе в кухне, со скрещенными на груди 
кошачьи вопли, доносившиеся из гостиной, не омрачали Вандину  руками, с жалобной улыбкой, замерзшей на губах. 
радость. Даже смутное предчувствие того, что неомраченная радость не 
может длиться всегда, не причиняло ей боли, словно она перестала быть  Пришлось звать десяток здоровенных мужиков, чтобы вынести из дома 
человеком. Когда она задумалась об этом, ей вспомнилась фраза из  ее огромное тело. Под его тяжестью полопались рессоры у грузовика. 
прочитанной недавно книги — и она произнесла ее вслух:  Часа два, с пыхтеньем и руганью, мужики втаскивали Ванду на верхний 
этаж больницы, где женщину должен был осмотреть доктор Шеберстов. 
— Совершенная любовь убивает страх.  Но прежде надо было освободить ее левую ногу от уродливого грязного 
ботинка. Поглазеть на эту процедуру сбежался весь персонал. Доктор 
А в том, что любовь ее совершенна, она нисколько не сомневалась, хотя  Шеберстов так долго возился с заскорузлой шнуровкой, что некоторые 
и не знала, хорошо ли это.  медсестры и санитарки, не выдержав напряжения, попадали в обморок. 
Наконец башмак был снят, и мы увидели — да‐да, мы увидели, что у 
Тревога шевелилась в ее душе в те минуты, когда она снимала левый  этой огромной бабищи левая нога была ножкой — маленькой, изящной, 
башмак.  божественно красивой, с жемчужными ноготками, она напоминала едва 
распустившийся розовый бутон и благоухала, как три, как тридцать три, 
Произошло же то, что, наверное, и не могло не произойти. В отсутствие  нет, как триста тридцать три роскошных августовских сада, 
жены Мыня вновь забрался в гостиную, чтобы исполнить  плодоносящих в том краю, которого могут достигнуть лишь сердце, 
профессиональный долг арета. Увидев человечка, черный кот обезумел.  смерть и любовь… 
От его рывка стол упал набок, шелковая петля соскочила с ножки, и 
зверь одним прыжком настиг бросившегося бежать Мыню. Человечек   
хотя и выхватил лепу, но не успел слепулить. Кошачьи зубы сомкнулись 
на его шее.   

 
Вечером Ванда отыскала Мынины останки в гостиной. Она легла ничком. 
Не лежалось. Она пошла в кухню и долго пила из‐под крана. Долго   
сидела у окна, зажигая спичку за спичкой. Наконец сняла с кухонного 
 
Искусство существования
Много лет тому назад Иван Сергеевич Тургенев, глубоко
Отец  Вячеслава  Пьецуха  был  лётчиком‐ опечаленный состоянием отечественных дорог, пришел к
испытателем.  В  1970  году  Вячеслав  Пьецух 
заключению, что “в России жить нельзя”, и, не мешкая, выехал на
окончил  исторический  факультет  Московского 
государственного педагогического института. 
постоянное место жительства за рубеж. Однако практика
показала, и поднесь показывает, что можно, и даже у нас можно,
Около  десяти  лет  работал  учителем  в  школе. 
жить припеваючи, если освоить искусство существования, то есть
Работал  корреспондентом  радио,  мало-помалу насобачиться так управлять своим краткосрочным
литературным  консультантом  в  журнале  пребыванием на земле, чтобы сама собой источала радость (оно же
«Сельская  молодежь».  С  января  1993  года  по  счастье) даже такая ерунда, как бутерброд с ливерной колбасой.
июль  1995  года  был  главным  редактором 
журнала «Дружба народов».  Счастье бывает острое и хроническое. Острое – это в большинстве
случаев реакция на победу в продолжительной и многотрудной
Начал  заниматься  литературным  творчеством  с  1973  года.  Публиковаться  начал  с  1978  борьбе за что угодно, хоть за лишние десять соток, хоть за
года.  Первая  публикация  —  рассказ  «Обманщик»,  который  был  напечатан  в  журнале  распределение по труду. Это – когда вы без памяти влюблены и
«Литературная учёба», №5, 1978.  весь Божий мир вам как бы подпевает на разные голоса. Такое еще
случается с человеком в часы заката, если он сидит в одиночестве
В  дальнейшем  были  опубликованы  книги:  «Алфавит»,  Рассказы  «Весёлые  времена», 
на берегу тихой реки или на скамеечке у ворот, наблюдает, как
«Новая  московская  философия»  Хроника  и  рассказы,  «Предсказание  будущего» 
медленно, будто в задумчивости, уходит на покой дневное
Рассказы.  Повести,  Центрально‐Ермолаевская  война»  Рассказы,  «Роммат»  Роман‐
фантастика  на  историческую  тему,  «Я  и  прочие»  Циклы.  Рассказы.  Повести  (1990), 
светило, и вдруг его всего точно окатит мысль: нет ничего слаще
«Циклы»,  «Государственное  Дитя».  Повести  и  рассказы:  «Русские  анекдоты»,  обыкновенной жизни, просто жизни, при том, конечно, условии,
«Заколдованная  страна»,  «Дурни  и  сумасшедшие»,  «Неусвоенные  уроки  родной  что ты – человек вникающий, то есть собственно человек.
истории»,  «Деревенские  дневники»,  «Догадки»,  Сборник  «Жизнь  замечательных 
людей».  В свою очередь, счастье хроническое подозрительно напоминает
любое другое неизлечимо-хроническое заболевание, вроде диабета
Вячеслав Пьецух член Союза писателей СССР, Русского ПЕН‐центра. Вячеслав Пьецух был  или гипертонии, которое неразлучно с тобой, как мысль. Это –
членом  редколлегии  книжной  серии  «Анонс»,  общественного  совета  «Литературной  когда тебе давно и доподлинно известно, что счастье есть всего-
газеты».  Является  членом  общественного  совета  журнала  «Вестник  Европы»  (с  2001  навсего отсутствие несчастья, когда ты изо дня в день как-то
года), Комиссии по Государственным премиям Российской Федерации.  подробно ощущаешь работу своего духовного организма,
утешаешься тем, что у тебя чистая совесть, и при этом тебя
Вячеслав Пьецух был удостоен премии фонда «Знамя» (1996), журналов «Золотой век», 
переполняет сознание личного бытия.
«Огонёк», «Октябрь». Лауреат Новой Пушкинской премии (2006). 
В том-то и состоит искусство существования, чтобы, с одной Третье чудо: безлюдье! Живучи в Михайловском не в сезон, редко
стороны, холить и лелеять эту самую хронику, а с другой стороны, встретишь живого человека, как будто ты в Австралии какой
время от времени провоцировать обострение, иной раз даже резко- очутился, где скорее наткнешься на крокодила, нежели на
принудительного характера, если оно не приходит само собой. аборигена с детским лицом, а не на северо-западе России, где на
Например, по весне, когда развиваются авитаминоз и нервное сто квадратных километров пространства обязательно приходится
истощение, как-то все не ладится, супруга злится, и у нее иногда одна бабушка с лопатой, один человек с ружьем. До того дело
страшно загораются глаза, – хорошо бывает взять отпуск за свой доходит, что если увидишь издали поселянина, скажем, на
счет и махнуть куда-нибудь подальше, на поиски тех противоположном берегу Сороти, то даже оторопеешь, – так это
благословенных мест, которые называются – “пуп земли”. покажется странным, недостоверным, как спиритизм.

Доступнее всего в нашем пиковом положении, то есть в Четвертое чудо, особенно радостное: телевизор в Михайловском
положении трудящегося, который перебивается “с петельки на показывает только две программы (православную и про рыбалку),
пуговку”, будет путешествие в Псковскую губернию, в и, таким образом, тут ничто не мешает чувствовать и вникать.
Святогорье, в сельцо Михайловское, некогда принадлежавшее Бывало прогуливаешься в Михайловском парке – пруды уже
Александру Сергеевичу Пушкину, могучему российскому очистились ото льда, и карп может высунуть ноздри над водой,
писателю семитского происхождения (если кто о нем не слыхал), точно он принюхивается к атмосфере, а то белочка прошмыгнет
которому Аполлон Григорьев дал глупое прозвище “Наше Все”. под ногами, попрошайничая, и вдруг грянет такая мысль: может
Сто против одного: такое нахлынет обострение, что от него потом быть, это и есть Вседержитель – те самые два таинственных гена,
долго не отойдешь. которыми отличается карп от белочки, а белочка от тебя. Выйдешь
за ограду усадьбы, миновав пушечку для стрельбы по гостям, –
Как прибудешь во Псков, сразу начинаются чудеса. Дорога на пара белоснежных лебедей, он и она, медленно скользят по
Святогорье, которое большевики сдуру переименовали в зеркалу Сороти, похожие на миниатюрные айсберги, и сразу до
Пушкиногорье, – это не дорога, а долгосрочное оборонительное колотья под ложечкой захочется мучиться и любить.
сооружение, потому что по ней никакая вражеская техника не
пройдет. Другое чудо: середина марта, соседняя Тверская Точно тут “пуп земли”, хотя бы потому, что нигде, кроме как в
губерния еще вся лежит в снегах, грязно-белых, как давно не Михайловском, не думается так стремительно и легко. Даже три
стиранное белье, а тут веет чем-то средиземноморским, поскольку роковые русские загадки постепенно находят убедительные
кругом сухо, солнышко светит, землей пахнет и радуют глаз разгадки, и в конце концов покажется, что больше вопросов в
бедно-зеленые, умилительные тона; и столетние ели, далеко природе нет. “Что делать?” – сухари сушить. “Кто виноват?” – все
уходящие в небо, зелены, и мох на валунах, и тесовые крыши виноваты. “Ну и что?” – да, собственно, ничего.
часовенек, и трава. И так вдруг радостно, хорошо сделается на
душе, словно тебе объявили дополнительный день рождения, за то В гостевом домике, который в действительности представляет
что ты незлой и покладистый человек. собой приятный двухэтажный беленький особнячок, тоже
пустынно – одна дежурная сидит в прихожей под лампой, героических усилий, он поехал с лекциями в Соединенные Штаты
почитывает что-то и норовит вступить в разговор про Александра – и был таков. Там ему, кстати, вставили новую почку как
Сергеевича, который-де томился здесь в ссылке за то, что писал пострадавшему в борьбе за реальный капитализм.
непоказанные стихи.
– Но согласитесь, что большевики со временем настолько впали в
– Всем бы такую ссылку! – бывало ответишь ей. идиотизм, что их режим стал положительно нетерпим! Вспомните
эти дурацкие выездные комиссии, варварскую цензуру,
Однако случается, что в гостевом домике невзначай поселится форменный террор против любого инакомыслия – наконец, вечные
пара-другая молодых людей из интеллигентных, даром что они очереди за всякой чепухой, включая туалетную бумагу, которой и
занимаются операциями с недвижимостью, и по вечерам с ними пользоваться-то нельзя! Естественно, что порядочный человек не
бывает занятно поговорить. В кухне, смежной с огромной общей мог не протестовать против этого (прошу прощения) бардака!
столовой, готовится какой-то экзотический чай, дамы подают
сласти и бутерброды с разной разностью, все рассаживаются за – С другой стороны, чем был плох принцип “от каждого по
длинным-предлинным столом, какие бывают в замках, и сразу способностям, каждому по труду”? Если ты водопроводчик с
заводится российский, то есть отвлеченный, нервный, неоконченным средним образованием, то получай свои сто
бестолковый, зажигательный разговор, который волнует, как двадцать целковых в месяц и ютись в однокомнатной квартирке с
легкий наркотический препарат. видом на котлован. Если ты большой ученый или выдающийся
кинематографист, то вот тебе дача на Николиной Горе и
– Слыхали: Пичужкин умер? персональный автомобиль. А кто у нас нынче обитает на
Николиной Горе, это при демократических-то вольностях и
– Это еще что за птица? свободе слова? Разная сволота! Я хочу сказать, что стоило
ликвидировать выездные комиссии, как доминирующими
– Да был такой диссидент, который тридцать лет боролся с фигурами в нашем обществе стали стяжатель и прохиндей!
советской властью и, нужно отдать ему должное, победил.
Кристальной души был человек и бесстрашный, как бегемот. – Позвольте: и сейчас у нас господствует принцип “от каждого по
Вообще замечательные у нас попадаются мужики: тридцать лет способностям, каждому по труду”! Возьмите спичечного магната
этот мученик писал разные воззвания, восемь раз выходил Фрумкина, у которого два высших образования, семь пядей во лбу,
протестовать к лефортовскому узилищу, долго мыкался по четверо детей, любовница и жена… Вы думаете, что Фрумкин
психушкам и лагерям, одну почку потерял, с семьей расплевался – только и делает, что катается на лыжах в Давосе, ловеласничает и
все ради торжества священных гражданских прав! И вот, когда в пьет тысячное вино?! Да он вкалывает по двадцать часов в сутки,
стране кончились макароны, начались веерные отключения покоя не знает и дает государству такую прибыль, какую десять
электричества, пошла стрельба по городам и весям, как на войне, тысяч водопроводчиков не дадут!
словом, когда этот мученик насмотрелся на плоды своих
– Это Фрумкин-то получает по труду?! Он (прошу прощения) по – И опять я с вами согласен! Властители приходят и уходят, а хомо
хитрож… своей получает, по беспринципности, алчности, но сапиенс по-прежнему никакой не сапиенс, а бог его знает кто!
только не по труду! Словом, что-то надо делать с человеком, иначе до скончания века
это будет не жизнь, а чертово колесо.
– А я вам так скажу: истину в последней инстанции много лет
тому назад озвучил… – Да что делать-то?!

– Извиняюсь: по-русски правильнее будет сказать не “озвучил”, а – На этот вопрос у меня есть такая рекомендация: сухари сушить.
“огласил”.
Поскольку всем ясно, что в ближайшие десять тысяч лет с
– …Ну хорошо: огласил один персонаж из кинофильма “Чапаев”, человеком не совладать, собеседникам вдруг взгрустнется и они
которого сыграл гениальный Борис Чирков. Белые, говорит, разойдутся по номерам. Разве дамы задержатся на кухне, чтобы
пришли – грабят, красные пришли – тоже самое грабят, ну некуда помыть посуду, и после в нашем домике воцарится так называемая
христианину податься! Вот вам история государства Российского, мертвая тишина.
что называется, в двух словах.
Впрочем, если вы не любите мыть посуду и готовить себе еду, то
– Истинная правда! Дело вовсе не в социально-экономическом можно пройтись километра полтора до деревни Бугрово, где есть
устройстве, а в человеке, который до сих пор настолько не развит ресторан, стилизованный под трактир. Дорога идет все еловым
как человек, что если бы действительно существовал ад, то он лесом, древним, дремучим, и, видимо, оттого путника здесь тоже
превратил бы его в прибыльное предприятие по утилизации поджидают… чудеса не чудеса, а что-то отдающее в чудеса.
бытовых отходов. А если бы действительно существовал рай – Например, идешь себе, остро наслаждаясь покоем в природе как
спровоцировал бы в саду Эдемском межэтническую войну. неким контрапунктом содому человеческого сообщества, и вдруг
увидишь сыча, который смирно сидит на высохшем дереве и
Я веду к тому, что диссидент Пичужкин ерундой занимался; не с притворяется спящим, а на самом деле наблюдает за тобой из-под
коммунистическим режимом нужно было бороться, а с человеком, правого века и точно намеревается подмигнуть.
вернее, с недочеловеческим в человеке, которое исстари к нему
пристало, как банный лист. Человек – сволочь, вот в чем все дело! До того не в сезон в этих местах бывает безлюдно, что и в
Тут вам вся политэкономия и диалектический материализм! трактире на удивление – никого. Целых три зала простаивают зря,
вероятно, немалый штат поваров напрасно ножи точит, девушки-
– Но тогда и большевики ленинского призыва дурью маялись, официантки скучают по углам, а гость редок, да и тот норовит не
потому их всех и перестреляли в тридцать седьмом году. отобедать по-русски, именно натрескаться настоящих кислых щей,
да пельменей, да блинов со сметаной, а норовит на скорую руку
выпить и закусить. Первое, то есть выпить, – занятие по здешним
местам бессмысленное, потому что в Святогорье, по какой-то лампочка, и как-то вдруг приятно защемит в районе
таинственной причине, спиртное публику не берет. поджелудочной железы.

На обратном пути в Михайловское может встретиться огромная Тут как раз потянет на разговор. Возьмешь вдруг и скажешь:
собака неопределенной породы, которая возьмется вас проводить.
До самого гостевого домика она будет семенить несколько – Толстой велик и светел, Достоевский велик, но затхл. А,
впереди, время от времени оглядываясь и делая вам глаза. допустим, Бальзак перед ними – мальчишка, бытописатель и
Кажется, вот-вот заходит кругами и заведет сказку про Лукоморье, хроникер!
даром что она вовсе собака-девочка, а не кот.
Сосед поинтересуется:
Кстати, о горячительных напитках: в действительности это
расчудесное занятие – выпить и закусить. Самые добрые мысли, – Это ты к чему?
самые светлые побуждения, самые задушевные разговоры обычно
возникают за стаканчиком русского хлебного вина, если, конечно, – К тому, что только народ-исполин мог дать миру таких гениев
вы не только пьющий человек, но еще и соображающий, что к художественного слова, каковы Федор Достоевский и Лев
чему. Ну что такое, в самом деле: погода за окном собачья, Толстой! А мы живем так, словно их и не было никогда, как масаи
совершенно по нашему несчастному климату (положим, это будет какие-нибудь, только что кровь с молоком не пьем…
снег с дождем в середине мая), дела на службе не ладятся, жена
куда-то ушла и неизвестно, когда вернется, сам весь в долгах, как в – Сущая правда! Я все пил: тормозную жидкость пил, политуру
шелках, где-то далеко, на Кавказе, взрослые мужики воюют “за пробовал, самогон из мухоморов – это дай сюда, даже мебельный
сена клок”, по телевизору показывают разные гадости, вообще лак употреблял, а вот кровь с молоком не пил.
тоска и душа побаливает – ну как тут не выпить с соседом по
лестничной площадке, который тебе сочувствует с давних пор… – Зачем же ты, спрашивается, занимался такой отравой?

Стало быть, усядемся по национальному обыкновению на кухне, – Чтобы о смерти не думать, когда на “Столичную” денег нет. Ну
добудем заветную поллитровочку, припрятанную от жены в совсем меня замучили, так сказать, гробовые мысли на склоне лет!
сливном бачке унитаза, наладим закуску (пускай это будут ломти
“бородинского” хлеба, поджаренные на постном масле, с селедкой – Вообще думать надо меньше. Вот ответь: ты часто
в томатном соусе) – и вперед! задумываешься о том, что Земля безостановочно несется по кругу
со скоростью двадцать четыре километра в секунду, и ты вместе с
Как выпьешь стаканчик-другой, так сразу нагрянет такое чувство, ней безостановочно мчишься во мраке вселенной невесть куда?
словно кто тучи разогнал за окном, словно внутри зажглась теплая
– Никогда не задумываюсь…
– То-то и оно! А ведь это тоже жутко: ты полагаешь, что сидишь из Германии, необычайно тонкое существо; когда меня ставили в
на любимом стуле и пьешь чай с лимоном, а это, оказывается, во- угол за какую-нибудь детскую шалость, пес потихоньку таскал
вторых. А во-первых, ты со скоростью двадцать четыре километра мне в угол баранки, которые он артистически умыкал с обеденного
в секунду мчишься во мраке вселенной невесть куда. То же самое стола.
и о смерти не надо думать, потому что это тоже жутко, – сиди себе
и пей чай с лимоном, иначе закончишь свои дни в известном Правда, многие сетуют на то, что собаки не говорят. Это
заведении на улице Матросская Тишина. заблуждение – говорят, только они говорят интонационно, не с
утра до вечера и всегда то, что думают, напрямки. Собака хнычет,
Кстати, и о собаках как о чрезвычайно важном элементе когда у нее что-нибудь болит, деликатно молчит, уткнув морду в
человеческой жизни и в связи с тем многозначительным лапы, если хозяин задумался и молчит, и всегда поймешь по
обстоятельством, что этих животных на Земле немногим меньше, интонации ее лая, что именно она в каждом конкретном случае
чем людей, и гораздо больше, чем лошадей. говорит. Залает на один манер (это когда ты только заворачиваешь
в свой переулок) – значит: “Здравствуй, хозяин, как я рада, что ты
Хотелось бы выяснить, почему? Сдается, потому они так пришел!” Залает на другой манер, почуяв чужого за километр, –
расплодились, что человеку без собаки в той или иной степени не “Лучше иди отсюда, а то, не приведи господи, укушу!” Иной раз
житье. Лошадь – существо полезное, но дура, корова дает молоко, выпьешь лишнего, а она: “Опять нализался, такой-сякой!”
но с ней невозможно поговорить, кошка давно мышей не ловит и
эгоцентрична, как осьминог, свинья, она и есть свинья, а собаки – Вот была у меня собака Кити, добродушнейшая самочка из
это младшие люди, мыслящие и благородные, способные даже ротвейлеров (она, впрочем, не знала, что она ротвейлер), разумнее
посочувствовать по-человечески, если пришла беда. которой трудно было вообразить. Она понимала команды на трех
европейских языках, подвывала вторым голосом, когда у нас
К сожалению, не всем это известно, но вообще нет на свете такого бывали застолья с песнями под гитару, очень любила лечиться и
императива, который был бы известен всем. Бывало мать- всегда благодарила за укол, из какого-то детского любопытства
покойница (Царствие ей Небесное) скажет: виртуозно вскрывала мобильные телефоны и разворачивала
конфетные фантики, охраняла от ворон лакомую провизию, если
– Вон ты своей собаке какие дорогие лекарства покупаешь, а застолье случалось на лоне природы, и несколько раз на дню
родной матери только пирамидон. спрашивала глазами: “Не нужно ли еще как-нибудь услужить?”

– Мам! – бывало ответишь ей. – Собаки – такие же люди, только То есть собака остро-насущна в жизни человека по следующим
лучше. причинам: это самое благовоспитанное и неукоснительно
порядочное из всех живых существ, которые водятся в вашем
На это родительнице нечего возразить; может быть, ей вдруг доме; она снимает боль одиночества; заведя щенка, вы исполняете
припомнится отцовская овчарка Джек, вывезенная по репарациям завет предков насчет нерушимости союза собаки и кроманьонца,
которому примерно семьдесят тысяч лет; собака воспитывает годах выгодна, в частности, потому, что жена до скончания века
благоговение перед жизнью вообще, потому что из-за нее будет чувствовать в муже старшего брата, ежели не отца, и еще
начинаешь подозревать чувственность у мышей; собака укрепляет потому насущна, что в шестьдесят лет женщина уже никуда не
в человеке гордое чувство самоуважения, поскольку он, годится, а мужчина еще ходок.
оказывается, такой кудесник, что ему ничего не стоит воспитать
верного друга из такого же беспощадного зверя, как крокодил; Конечно, любовь – феномен, причем злокозненный, и сглупу
собака развивает в нас благородное изумление перед загадками можно жениться первокурсником на пожилой аферистке, дурочке,
природы, ибо даже зайца можно научить спички зажигать, как просто ровеснице с незаконченным средним образованием,
утверждает Чехов, но нельзя приручить жену. которая так до самой смерти и останется ровесницей с
незаконченным средним образованием, потому что женщины не
Существует целый набор хитростей, которые помогают скрасить растут, на холодной провинциалке, бесприданнице, неврастеничке,
годы супружества, или, точнее выразиться (с опаской, однако, – но это рок. Однако же не из тех предначертаний и
обидеть лучшую половину человечества), – скоротать. Например, разновидностей фатума, от которых нельзя оправиться, потому что
если жена слишком уж на тебя осерчает и станет нудно ругаться за ты волен жениться и во второй раз, и в третий, и в десятый, да вот
какое-нибудь мелкое мужское преступление (положим, ты потерял только смысла нет, потому что лучше все равно не будет, а будет
месячный проездной билет на метро), самое разумное – это примерно как в прошлый раз.
заткнуть ей рот продолжительным поцелуем, чтобы у обоих аж
дыхание прервалось. Тогда, может быть, лучше всего вообще не жениться, а искусно
существовать в одиночку, по завету Александра Сергеевича
Но вообще жена – это едва ли не центральная проблема Пушкина, несчастнейшего из мужей: “Ты царь, живи один”.
существования, которую можно решить, а можно и не решить. Вся
штука в том, что мы с ними ужасно разные, то есть такие разные, Тенет (они же узы) супружеской жизни тем легче избежать, что в
точно мужчины какого-нибудь гималайского происхождения, а молодые годы, когда сглупу женятся первокурсником на пожилой
женщин к нам заслали из галактики Большие Магеллановы облака. аферистке, дурочке и так далее, любовь бывает, как правило,
Вроде бы и мужчина – человек и женщина – человек, но мы, безответной, в расчете на одного. Почему-то это считается
допустим, любим рыбалку, они – с подружками покалякать, они непереносимым горем, если избранница не отвечает тебе
лишний раз мухи не обидят, мы чуть что засучиваем рукава, они взаимностью, и некоторые даже травятся всякой дрянью, а то
выходят замуж преимущественно по расчету, мы же женимся выбрасываются из окошка, если дело случается в городах. Между
главным образом по любви. тем безответная любовь – тоже любовь, это просто такая
разновидность счастья, поскольку так или иначе ты испытываешь
Поэтому умные люди норовят обзавестись семьей поздно, на целую гамму высоких переживаний, которые воспитывают душу и
излете молодости, когда человека видать насквозь, и так, чтобы вообще всячески тебя рафинируют и вострят.
избранница была моложе хотя бы на десять лет. Такая разница в
Только вот какая вещь: это в тридцать три года ты кум королю, а случае будешь сыт, одет-обут и даже иной раз кто-нибудь сводит
ближе к старости друзей-то уже не бывает, потому что они, в тебя в кино.
сущности, не нужны, и собака в полной мере не выручит, и
работой не спасешься, а жена – это такой товарищ, который и по Или, например, все знакомые живут в городе и думают – так и
головке погладит, и экстренную рюмочку нальет, и безошибочно надо, а между тем умные люди давно разобрались по дачам и
на путь истинный наставит, потому что и женщины, и пути деревням. Ну что такое, скажем, наша Первопрестольная? – чистой
истинные – просты. А главное, всегда поплакаться есть кому. воды содом! Метрополитен – репетиция смерти; человек зажат
между каменной стеной и передним бампером автомобиля; мимо
О смерти как раз думать надо, и даже неотступно, как влюбленные зданий новейшей архитектуры проходишь, закрыв глаза;
думают друг о друге, а иноки о душе. Стопроцентная смертность – господствующий элемент народонаселения – уголовник, хоть он в
это, конечно, ужасно, и бесконечно мучительно воображать себя офисе сиди, хоть разгуливай по улицам с ножиком в рукаве; по-
лежащим в лакированном ящике на глубине в метр пятьдесят русски почти не говорят, и вообще нации осталось мало, куда ни
сантиметров под землей в сырости и во тьме, и невозможно глянь – этнос какой-то шатается невразумительного
смириться с мыслью, что когда-нибудь безнадежно опустеет твоя происхождения, граждане мира с повадками детворы.
чудесная двухкомнатная квартира, а лет через пятьдесят в ней
вообще поселится незнакомая сволота… Все так, и точно сбудутся Другое дело – деревня, особенно если она расположена за сто
гнетущие грезы, но: зато в тебе зреет благоговение перед первым километром, как говаривали в старину, где влияние города
бесценным даром жизни, и ты мало-помалу научаешься дорожить или почти не ощущается, или не ощущается вообще. Бывало
каждым мгновением бытия. подымешься, едва развиднеется (кто любит жить, тот встает чуть
свет), выйдешь за калитку на деревенскую улицу, оглядишься по
В конце концов человек переживает за свой короткий век только сторонам и подумаешь: “Всех надул!” И действительно – на
два по-настоящему захватывающих путешествия: из тьмы деревне тишина, как в первый день творения, на березах ни один
материнской утробы на свет Божий и от света Божия в область лист не шелохнется, видно так далеко, что глазам больно, и вдруг
тьмы. почему-то нахлынет такое чувство, точно тебе по крайней мере
пол-России принадлежит. А в каких-нибудь ста километрах к юго-
Главным образом искусство существования заключается в том, востоку мать сыра-земля сплошь закатана асфальтом, всюду
чтобы, соображаясь с конструкцией мира, постепенно выстроить, торчат цветочные клумбы из сносившихся автомобильных
как дома строят, свой собственный мир, не под дядю, а под себя. покрышек, в воздухе, состоящем бог весть из чего, пахнет какой-
Например, все по утрам на работу ходят ради хлеба насущного и то дрянью, рожи кругом такие, что кажется сейчас подойдет кто-
удовлетворения разных мелких потребностей, а ты не ходи; лежи нибудь, вытащит из-за пазухи бейсбольную биту и потребует
себе на диване и почитывай мудрую книжку, которая приятно кошелек.
тревожит ум. Самое удивительное и даже фантастическое то, что в
силу таинственного устройства российской жизни ты в любом
В деревне же воздух пахнет амброзией, если еще не пришла пора И народ деревенский по-своему замечательный, а главное, что это
сенокоса, а если колхоз откосился и сено лежит в валках, то над не этнос какой-нибудь, не граждане мира, а именно что народ.
деревней стоит дурман. Лица у здешних обитателей бывают простые, рубленые, а бывают
прямо аристократические (прежде земли в наших местах
Особенно по осени запахи обостряются, хотя, казалось бы, принадлежали господам Безобразовым), повадки у них достойные,
природа мало-помалу впадает в спячку: как-то волнующе пахнет образ мыслей – национальный, и в отдельных случаях они как по-
грибами, даже если они сошли, палой листвой, последними писаному говорят. Например:
георгинами, кислыми печными дымами, которые низко стелятся
вдоль деревни, приятно раздражают обоняние и бодрят. – Я, в общем, хорошо себя чувствую, но струя, конечно, уже не та.

Осень, вообще лучшее время года в деревне; уже чувствительно Как известно, все болезни, за исключением насморка, бывают от
зябко и по утрам нужно топить печку “барскими” дровами, то есть переживаний; отсюда вывод – не надо переживать. Положим,
вперемешку березою и ольхой, от которых по дому сделал накануне какую-нибудь неделикатность и поутру
распространяется сладкий дух; опять же для тепла хорошо бывает казнишься, волосы на себе рвешь, а нет чтобы подвергнуть свой
выпить в “адмиральский час” граненый стаканчик русского давешний проступок трезвому анализу, который обязательно
хлебного вина и навернуть целую сковородку своей картошки, убаюкает твою совесть, поскольку, во-первых, слаб человек, во-
рассыпчатой и дебелой, о которой наши мужики говорят “слаще, вторых, с кем не бывает, в-третьих, ты все-таки неделикатность
чем ананас”. сделал, а не украл. Или, положим, друг жену увел – опять же
ничего страшного, не исключено, что из этой драмы только тот и
Даже ненастье в деревне, когда с утра до вечера дождик моросит следует вывод, что у тебя есть настоящий друг.
или ветер за окошком воет, срывая листья, которые кружат в
мутном воздухе и чуть не совсем скрадывают видимость, точно Вообще самое важное в деле жизни – помнить великую
снег пошел, – это не досадная неприятность и не французскую пословицу: “Единственное настоящее несчастье –
метеорологическое явление, а факт биографии и даже что-то это собственная смерть”.
лично-физиологическое, как покалывание в боку.
Предельно несчастный человек среди по-разному несчастных –
И деревенские звуки какие-то живые, сообщительные, а не это, видимо, атеист, если он не совсем дурак. Мало того, что
вынимающие душу, как в городах. Вот где-то за околицей мужики атеист решил для себя “основной вопрос философии” и поэтому
трактор заводят и все никак не могут завести; слышно, как через ему не так интересно жить, он еще глубоко неспокоен, запутан, и
двор кто-то косу отбивает, как будто в колокольчик звонит; вон думы его мучительны, так как его до конца не удовлетворяют ни
соседский петух, хворающий третий год, вдруг завопит благим Энгельс, ни Фейербах.
матом, точно спросонья, но поперхнется и замолчит.
С другой стороны, душевное равновесие как разновидность  
счастья свойственно по преимуществу искренне верующим
людям, у которых к Богу вопросов нет.  

По той причине, что атеист – это больше система биохимических  


реакций, а искренне верующий человек такой же уникум, как поэт,
 
те и другие, похоже, наперечет. Огромное же большинство людей
суть мятущиеся агностики, о которых говорят “ни богу свечка, ни  
черту кочерга”, которые в Создателя напрочь не верят, но со
смертью смириться не в состоянии и так или иначе чают вечного  
бытия.
 
Из видов душевного равновесия ловчее наоборот: в Создателя
верить (точнее, не верить, а чувствовать, даже знать), а смерть  
принимать как увенчание конструкции, как формат, без которого
не обходится ни одно произведение искусства, особенно такое  
многоплановое, как жизнь. Последнее требует известных усилий,
 
бытие же Божие очевидно, как небо над головой. При том,
разумеется, условии очевидно, что ты – человек вникающий, то  
есть собственно человек.
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
«Отчий край», «Роман-газета». Член комиссии по Государственным
премиям при Президенте РФ. Входил в жюри Букеровской премии.

  Борис Екимов живет, как сам часто говорит, «на два дома»: в
Волгограде и Калаче-на-Дону.
Борис Екимов родился в городе Игарка
Красноярского края в семье служащих. ФЕТИСЫЧ
Работал токарем, слесарем, наладчиком,
электромонтером на заводе, строителем в
Тюменской области и в Казахстане, учителем
труда в сельской школе.
Время - к полудню, а на дворе - ни свет, ни тьма. В окна глядит си-за
наволочь поздней ненастной осени. Целый день светят в домах по
Как прозаик дебютировал в 1965 году. В хутору электрические огни, разгоняя долгие утренние да вечерние
1976 году был принят в Союз писателей сумерки.
России, а в 1979 году окончил Высшие
литературные курсы.

За свою многолетнюю писательскую


Девятилетний мальчонка Яков, с серьезным прозвищем Фетисыч,
деятельность Борис Екимов создал более
обычно уроки готовил в дальней комнате, там, где и спал. Но нынче,
200 произведений. Печатается в самых
скучая, пришел он на кухню. Стол был свободен. Возле него отчим
популярных литературных изданиях: «Наш современник», «Знамя»,
Фетисыча, Федор, маялся с похмелья: то чай заваривал, то наводил в
«Новый мир», «Нива Царицынская», «Россия». Наиболее заметный
большую кружку иряну - отчаянно кислого "откидного" молока с водой.
интерес у читательской аудитории вызвали публикации Б. Екимова в
Тут же топала на крепких ножонках младшая сестра Фетисыча -
«перестроечные» годы на пике тиражности «толстых изданий»:
кудрява Светланка.
сборники рассказов «За теплым хлебом», «Ночь исцеления», романы
«Родительский дом», «Пастушья звезда».

Бориса Екимова нередко называют «проводником литературных


традиций Донского края». Лейтмотив его произведений – реальные Мальчик пришел с тетрадью и задачником, устроился за столом возле
жизненные будни простого человека. Это близко и понятно многим, отчима.
поэтому книги пользуются в России огромной популярностью.

Произведения Бориса Екимова переводились на английский, испанский,


итальянский, немецкий, французский и другие языки. Его повесть - Места не хватило? - спросил его Федор.
«Пастушья звезда» включена в президентскую библиотеку – серию книг
выдающихся произведений российских авторов.

Борис Екимов - член правлений Союза Писптелей РСФСР (с 1985 по - Я вам не буду мешать, - пообещал Фетисыч. - Вроде меня и нет. А за
1991 годы) и Союза Писателей России. Был членом редколлегии тем столом мне низко. Я наклоняюсь, и осанка у мен портится.
еженедельника «Литературная Россия». Член редколлегий журналов
- Ты не думай, это непросто, - продолжал Фетисыч. - Одну пятерку по
арифметике - за домашнее задание, а другую - по новой теме. Я ее
- Чего-чего? - переспросил Федор. понял, к доске вышел и решил.

- Осанка. Это учительница говорит. Можешь спросить, если не веришь. - Заткнись, - остановил его Федор.

Федор лишь хмыкнул. К причудам пасынка он привык. Фетисыч смолк. Снова повисла тишина. Светланка, мягко топая, таскала
и таскала игрушки отцу. Горой они на столе лежали. Потом, заглянув в
ящик, сказала: "Все" - и развела руками. И теперь пошло наоборот:
подходила она к столу, говорила отцу: "Дай". Федор молча вручал ей
игрушку, которую дочь несла к опустевшему ящику, и возвращалась к
Вначале сидели молча. Фетисыч строчил свою арифметику. Федор пил столу с требовательным: "Дай!"
чай и, скучая, глядел в окно, где сеялся мелкий дождь на серые
хуторские дома, на раскисшую землю. Сидели молча. Малая Светланка
таскала из ящика за игрушкой игрушку: пластмассовую собаку, мячик,
куклу, крокодила - и вручала отцу с коротким: "На!" Федор послушно
брал и складывал это добро на столе. Горка росла. Они были похожи, родные дочь и отец: кудрявые волосы - шапкой,
черты лица мелковатые, но приятные. Отца старила ранняя седина,
мятые подглазья, морщины - пил он в последнее время довольно крепко
и быстро сдавал. А малая Светланка, как и положено, была еще
ангелочком в темных кудрях, с нежной кожей лица, с легким румянцем
Фетисыч скоро от уроков отвлекся. - красивая девочка. Мальчишка же, Яков, что по характеру, что по
стати был для Федора кровью чужой. Фетисычем его звали за
разговорчивость, за стариковскую рассудительность, которая
приходилась то кстати, а то и совсем наоборот. Как теперь, например,
- Хочу тебя обрадовать, - для начала сказал он отчиму. - Ты же вчера когда Федору с похмелья и без разговоров свет был не мил. Фетисыч
был пьяный, не знаешь. А я пятерки получил по русскому и по понимал это, даже сочувствовал. Углядев, как отчим косит глазами на
арифметике. По русскому - одну, а по арифметике - две. жестяную коробку с табаком-самосадом и морщится, он сказал:

Федор лишь вздохнул. - Хочу тебе предложить. Ты вот болеешь сейчас с похмелья. А ты
наберись силы воли и брось сразу курить. Помучаешься, зато потом
тебе будет хорошо.
- Это ты сам придумал? - спросил Федор. беспогрешная. Ни солярки ему не надо, ни запчастей. На соломке
попрет.

- Конечно.
Анна пришла в себя скоро: недолго посидела, прислонившись к стене,
пожаловалась и, поднимаясь, спросила строго:

- Значит, дурак.

- А даже из печки не выгребли? Меня ждете? И угля нет?

Пришла с работы, с коровника, мать Фетисыча - Анна, женщина


молодая, но полная, с одышкой. Через порог шагнув, она присела на
табурет, укорила: Фетисыч, не дожидаясь, пока погонят его, резво подался в сарай, за
углем. Вернулся он, как всегда, с новостями:

- Сидите? Дремлете? А мамка ваша - вся в мыле. Опять на себе тягали


солому и силос. Вся техника стоит. - Набирал уголь... Там глыба такая огромная. Я молоток взял и ка-ак
ударил ее! Со всех сил! И вдруг - взрыв такой! Все осветилось! - Он
вскинул руки. Глаза его сияли восторгом. - Там же темно. И вдруг -
огонь! Синий такой!
- А бригадир чего же? - живея, спросил Федор.

- Ты, может, спичкой чиркнул? Поджег? - тревожно спросила мать.


- От него проку... Ходит - роги в землю, ни на кого не глядит.

- Нет. Я глыбу ударил - и сразу такой взрыв!


- А Мишки Холомина "Беларусь"? Он - гожий.

Федор молчком сходил в сарай и сразу вернулся.


- Мишкин трактор теперь один на весь хутор. За ним, как за стельной
коровой, глядят. Говорят, на случай. Кто заболеет... Или за хлебом.
Тетка Маня правду гутарит: надо быков заводить. Бык - скотина
- Чего там? - спросила жена. сроду не кормит. А мы вволю сыплем. Вот они и бегут на чужбинку. А
ты ей - яйца. И она взяла, бесстыжая. А ты вечно суешь свой нос куда
не просят.

- Как всегда, брешет, - махнул рукой Федор, а пасынку сказал: - Ты на


рожу на свою погляди в зеркало, взрывник.
Фетисыч все понял и молча убрался из кухни. Добро, что дом был
немалый: три комнаты кроме кухни. Самая дальн - его. В невеликой
этой комнатке стол да кровать помещались, на стене - красочный
плакат улыбчивого мускулистого мужика с квадратной челюстью и
Но Фетисыч еще не все рассказал. Он вынул из кармана телогрейки
короткой прической, по фамилии Шварценеггер. Фетисыч когда глядел
четыре куриных яйца и сказал матери:
на него, то напрягался и зубы скалил. Но на Шварценеггера он был не
очень похож. Во-первых, девять лет от роду. Во-вторых, стричься было
негде. Отчим Федор мудрил порою над ним с машинкой да ножницами,
оставляя челку на лбу и голый затылок. Получалось не очень
- Ты меня не ругай, ты прости меня. Я одно яйцо разбил нечаянно. внушительно: челка светлых волос, вздернутый нос, круглый
подбородок - далеко до силача. Но Фетисыч тренировался. В школе на
турнике подтягивался на пятерки целых шесть раз.

- Это уж как положено. Хорошо, хоть не все кокнул.

Через комнаты глуховато, но слышно было, как ругается мать:

- Зато я сделал доброе дело: тетку Шуру обрадовал. Я из гнезда забрал


яйца, там их десять было. Пять темных и пять белых. Я сообразил: у
нас все куры красные, они темные яйца несут, а у тетки Шуры - белые, - Это вы вчера рамы с медпункта пропили? Доумились?
значит, ее куры у нас снеслись. Правильно я сообразил? А тетка Шура
как раз во дворе была. Я ее и обрадовал, отдал пять яиц и сказал, что
всегда буду белые яйца ей отдавать. Правильно я сделал?
- Разведка доложила?

Федор ухмыльнулся.
- Доложила. Вот участковый прищемит - назад потянете. Курочат все
подряд. Все на пропой, на пропой. А нам край надо бы возле кухни
затишку постановить, как у кумы Таисы. В затишку - печку. Летом так
- Тебя кто за язык тянул? - досадуя, спросила у Фетисыча мать. - Тебе расхорошо, не жарко. И курник стоит раскрытый. Шифера бы листов
кто велел лезть в эти гнезда? Темные, белые... Грамотей. Либо тебе пять или досок, хоть горбыля. Люди во двор тянут, для дела, а ты...
куры докладывают, какие они яйца несут? Знахарь... Она своих кур
- Пузырь поставь - и к тебе притянем. - Разговор, не разговор. Засели, как баглаи. Только и глядите, где бы
чего украсть и пропить. Нет чтобы на ферму прийти да женам помочь, -
корила Анна. - Бабы - в мыле, а мужики прохладничают.

- Да уж все растянули. Свинарник какой расхороший был, сколь


шиферу, сколь досок. А в клубе, говорят, и полов уж нет.
- Вы задарма горбитесь - и мы пойдем рядом с вами. Коммунистический
труд? Пошли они.

- Полов... Вспомнила. Уж потолки снимают.

- Вот и пошли... А водку кажеденно глотать...

- Либо Рабуны? Они же кухню строить задумали. Рядом живут. Хозяева.


А у нас курник раскрытый.
Укоры были те же, что и вчера, и позавчера, и всю долгую осень.

- Пузырь. И все будет! - оживился Федор.


А у Фетисыча уроки были сделаны, можно и в школу отправляться. Хоть
и рановато, но веселее там.

- Да если в дело, я два поставлю.

Через кухонную толкотню, где суматошилась мать, понемногу


наливался похмельною злостью отчим, и лишь кудрявая Светланка
жила своей детской счастливой жизнью. Через все это Фетисыч
- Это уже разговор.
пробился быстро и выбрался на волю.

- Бесстыжий... Дл дома, для семьи, а ты готов...


Уже пошел декабрь, но долгая поздняя осень, словно грязная злая
старуха, бродила по хуторам. Низкие набухшие тучи, морося, ползли и
ползли, а то и висели над хутором, цепляясь сизым провисшим брюхом
за маковки старых груш. По теплу, по лету, хутор тонул в садах. Теперь
- Это не разговор, - перебил ее Федор. же через голые ветви все насквозь было видать: от далекого
Заольховского кута, который упирался в лесистое займище, до самого
озера, с белым песком на берегу, с желтыми камышами. Весь хутор
словно на ладони: серые нахохленные дома, сараи, базы, высокие
сенники, просторные огороды. И тихо было на хуторе, пустынно: ни В бывшем медпункте, где и теперь пахло лекарствами, Фетисыч садился
людей, ни машин. Одно дело - зябкая слякотная осень; другое - работы в высокое блестящее кресло. Оно вращалось. Крутнешься раз-другой -
нет. Свиней давно на мясокомбинат сдали, овец раньше продали, коров и дальше пошел. Клуб еще год назад стоял на запоре. Нынче - все
один гурт неполный остался. Тут еще плотницкую да кузницу на зиму раскрыто. Сцену разобрали, выдрали полы. Дед Архип ободрал
закрыли. А дороги развезло, и хлеб печеный не возят. То хоть возле дерматин с кресел и шил из него чирики. Красный цвет, он приметный.
кузни да плотницкой с утра народ толокся, на бригадный наряд в Полхутора в этих чириках щеголяли. В бывшем магазине можно было
контору ходили, потом у магазина собирались бабы да старики, ожидая залезть в большой холодильник, прикрыть дверцу - и вроде тюрьма.
хлеб. Нынче все по домам сидят. Там же лежал на боку тяжелый запертый сейф. Его курочили, но так и
не открыли.

От дома Фетисыча видна была и школа. Она лежала на въезде, вначале


длинной, через весь хутор, улицы, по которой стояли бывшие клуб, Хуторская школа - длинное дощатое здание на высоком кирпичном
медпункт, детский садик, почта, баня да магазины. Напрямую, дворами фундаменте - когда-то была восьмилеткой. Директор, завуч, завхоз,
да проулками, до школы можно было добраться в два счета. Но обычно учителя... Школьники с трех хуторов сходились. Ныне старая
Фетисыч не спешил, выходя на улицу главную, мимо подворья учительница Мари Петровна пестала, кроме главного своего ученика
многодетного Капустина, где день и ночь мотались на веревке детские Якова, трех Капустиных да Маринку Башелукову. В просторной школе
штаны да рубашки. Фетисыч свистел, заложив пальцы в рот. И тут же во топили одну печку на две комнаты: класс и еще одну рядом, под
всех окошках появлялись расплющенные о стекло ребячьи носы. названием "спортзал", со шведской стенкой, трапецией да
Шестеро детей было у Капустина. Старшей - девять лет, ребятам- перекладиной. Уроки начинали по-своему, к полудню. Некуда было
двойняшкам - по восемь, дальше - вовсе горох. Еще один свист спешить.
раздавался возле дома Башелуковых, дл первоклассницы Маринки с
прозвищем Кроха. И все. Башелуковы жили на углу. Отсюда лежала по
главной улице прямая дорога до самой школы.

Первым приходил Яков. Забирая ключ у технички, молоденькой тети


Вари, которая напротив школы жила, он первым делом спрашивал:

За долгие годы улицу выездили, посередке тянулась глубокая лужа.


Старый брехун Архип божился, что в разлив в эту лужу из озера карась
заходит и можно его ловить. Лужа и летом не высыхала, зеленея. А уж
теперь словно море была, топя заборы. Правда, заборов на главной - Натопила?
улице почти не осталось. Дома казенные, брошенные, заборам ли
уцелеть.

- Натопила, натопила... Иди проверяй, завхоз.

Всякий день на пути в школу Фетисыч наведывался в эти руины


прошлого. Добро, что двери да окна в домах брошенных - настежь, а
чаще - чернеют пустыми глазницами.
У школьного крыльца стояли корыто с водой и большой сибирьковый
веник, чтобы сапоги отмывать. Хотя потом в школе и разувались, меняя
обувь, но на крыльцо грязь не тягали. За этим Яков следил. Он был Собрались. Расселись за партами. Учительница Мария Петровна
официально назначен старостой и помощником старой учительницы и в запаздывала. Как всегда в таких случаях, Яков открыл журнал
школе чувствовал себя свободней, чем дома. посещаемости.

Пустое длинное здание с длинным коридором встречало тишиной и - Башелукова.


гулким эхом шагов. Две комнаты с общей печкой были хорошо
натоплены, в классе зеленели горшки с цветами, пестрели на стенах
рисунки, аппликации да вышивки - детское рукоделье. Три светлых
окна глядели на хуторскую улицу.
- Здесь, - тонко пискнула девчушка, поднимаясь. Она всегда была с
белыми бантами в косичках, с белым отложным воротничком - словно
городская первоклассница.

Яков проверил печку и, усевшись за учительский стол, стал ждать.


Голоса Капустиных, как только вываливала орава из дома, звенели без
умолку, приближаясь. Школьников у Капустиных было трое, но обычно
прихватывали довеска - шестилетнего Вовика, который ревм ревел, в - Капустина.
школу просясь. А коли не брали его, то убегал из дому и приходил
самостоятельно.

- Здесь.

Шумно прибывали Капустины. Школа оживала. Вслед за ними,


опаздывая, медленно поспешала первоклассница Маринка Башелукова
- махонькая девчушка с большим красным ранцем за плечами. По - Капустин Петр... Капустин Андрей.
теплому времени старые люди выходили глядеть на нее, когда она
горделиво несла через хутор белые пышные банты на аккуратной
головке. Глядели и вздыхали, вспоминая былое.

- И я здесь, - отметился Капустин-младший, довесок.

Так было и нынче. Яков через отворенную форточку приказывал:

В журнал его не положено было записывать, а хотелось - как все.

- Сапоги чисто промывайте! Не тягайте грязь!


Марии Петровны не было. Яков решил сбегать к ней. Но прежде, чтобы Учительница была мертва и стала валиться на мальчика, как только он
не теряли зря времени, он дал задания: кому примеры, кому тронул ее. Яков с трудом, но не дал ей упасть. Ледяная рука,
упражнения. А малышу Капустину вручил лист бумаги и велел рисовать. окостеневшее тело все сказали ему. Он прислонил мертвое тело к стене
Все это было для Якова делом привычным. Старая учительница порой сарая и бросился вон.
хворала, порой уезжала к дочери в райцентр, оставляя надежного
помощника - Фетисыча. Он старался.

Потом, когда к учительнице поспешили взрослые, он издали глядел, как


ее заносят в дом. Он поглядел и пошел к школе. Он чувствовал, что
А жила учительница недалеко, в старом домишке, в каком жизнь озяб. Пробирала дрожь. У крыльца, отмывая в корыте грязные сапоги,
провела. Яков отворил калитку и сразу почуял неладное: настежь были он решил, что о смерти учительницы в классе говорить сейчас не
открыты все двери - коридорная, кухонная, сарая. станет. "Про уроки забудут, - подумалось ему. - День пропал, его не
вернешь", - повторил он слова учительницы. И еще что-то, более
важное, останавливало его: он не до конца поверил в смерть, какая-то
последняя надежда теплилась - может, еще оживет.
- Мари Петровна! - заглядывая в дом, позвал Яков.

В классной комнате было тепло, зелено от цветов и все - за партами,


даже Капустин-младший.
В доме горел свет. Но никто не ответил.

Обычно, когда учительница, уезжая, оставляла Якова старшим,


- Мари Петровна! - окликнул он во дворе.
ребятишкам под началом его приходилось туго. Старался Фетисыч.
Лишний раз не скажи, перемены - короче, точно в срок. Но нынче в
тягость была чужая ноша.

Старая учительница была в сарае. Она стояла навалившись на


угольный ящик. В полутьме Яков не сразу ее заметил, а потом бросился
к ней:
Брать Капустины примеры по математике решили, и Яков добавил им
еще одно упражнение. Маринка Башелукова, Кроха, тихо окликнула:

- Мария Петровна...
- Яша... У меня кончилось.
- Что у тебя кончилось?

- Не придет.

- Букварь.

- Я к ней схожу. Может, сварить надо. Ладно?

Яков подошел к ней. Все верно. Мари Петровна твердый знак с ней
прошла. Хитрые слова "сел" и "съел". И как это бывало ранее: сначала -
с ним, в прошлом году - с братьями Капустиными, - Яков сказал громко, Марина Капустина - старшая дочь в большом семействе - в девять лет
повторяя слова учительницы: уже хозяйкой была, помогая в делах домашних и учительнице, когда та
хворала. Добрая девочка, рослая, чуть не на голову выше Якова,
ровесника своего.

- Давайте все вместе поздравим Марину. Она закончила свою первую


книжку-букварь. Молодец, Кроха. Поздравляем тебя! Теперь ты человек
грамотный. - Подожди, - остановил ее Яков, - уроки кончатся.

- Ура-а!! - вылетели из-за парт братья Капустины - невеликие, К перемене второй, "большой", как ее называли, на горячую плиту
крепенькие, горластые. печки ставили чайник, а в жаркий духовой шкаф - блинцы ли, пышки,
пироги - кто что из дома принес. Чайник запевал свою нехитрую песнь,
закипая, и кончался второй урок. Накрывали клеенкою учительский
стол и рассаживались вокруг. Так было всегда. Так было и нынче:
- Ура! - поддержал их младший Капустин. пахучий чай с душицей, зверобоем да железняком. Варенье - в
баночках. Домовитая Марина Капустина, словно добрая мамка, всем
поровну делит:

- Перемена! - объявил Яков. - Десять минут, - и первым было кинулся в


класс соседний - спортзал, чтобы кольца занять и покувыркаться. Но
опамятовался, когда старшая Капустина, его одногодка, тоже Марина, - Тебе - блин, тебе - блин, тебе - блин, тебе - сладкий пирожок, тебе -
спросила: пышку с каймаком. Ты же каймак любишь...

- Яша, а Мария Петровна не придет? - Люблю, - тихо призналась Кроха. - У нас тоже Катька не ныне-завтра
отелится.
- А теперь кто у нас ведьма? - спросила Кроха.

- Когда отелится, гляди, ничего из дома не давай три дня, -


наставительно сказала Марина-старшая. - А то узнает ведьма и загубит
корову. Для них коров губить - первое дело. - Кто-нибудь да есть, - твердо ответил Яков. - Надо приглядывать.
Ведьмы грома боятся. Порчу наводят. В свежий след сыпет и
приговаривает. И человек ли, скотина сразу на ноги падает. Ведьма в
кого хочешь обернется. Вот тут, - показал он на печку, - на загнетке, на
- А кто у нас ведьма? - так же тихо спросила Кроха, теперь уже пугаясь. ножах перевернется - и в другой облик. Захочет в белого телка, или в
рябую свинью, или в зеленую кошку. А через черную кошку, - добавил
он, - всякий может невидимым стать. Хоть я, хоть кто другой. Рядом
пройду - и ты меня не увидишь.

- Раньше Карпиха ведьмачила, - ответил Яков.

На него воззрились удивленно.

- Карпиха, - подтвердила Марина-старшая. - Мамка рассказывала.


Летось корова отелилась и мычит, бесится, куда-то рвется. Позвали
деда Архипа, он в этом деле понимает. Архип молозиво на сковороду и -
на огонь. Помешивает и молитву читает. А мамке приказал: "В окно - Надо поймать черную кошку, но чтобы жуковая была, без подмесу, -
гляди. Кто пройдет мимо и его будет корежить, это - ведьма". Мамка учил молодых Яков. - Посеред ночи поставить казан на перекрестке,
глядит - точно, идет Карпиха и ее вправду корежит: то остановится, костер развести и варить ее. Да, кошку. Лишь по сторонам не гляди, а в
топчется, то кинется назад, то опять ко двору. Как кружёная овца. котел. Вся нечистая сила слетится, будет шуметь, свистеть, кричать по-
Значит, точно она. звериному. Не оглядайся. По имени тебя будет звать, вроде мамка твоя
зашумит: "Петя!" А ты не оглядайся. Оглянулся - конец, - предупредил
Яков. - А ты вари и помешивай, вари и помешивай. Нечиста сила вокруг
воет, ревет, а ты свое дело делай. Останется в казане лишь мала
косточка. Ее надо ощупкой, не глядя брать. Берешь и кладешь меж губ.
Кроха слушала, про пышку и каймак забыв; зато братья Капустины под Сразу тихота настанет. Нечистая сила - по сторонам. А ты сделаешься
разговоры полбанки варенья опорожнили, накладывая кто больше, пока невидимым. Вовсе невидимым. В любой дом заходи, куда хочешь. И
сестра не пригрозила им. тебя не увидят.

- Карпиха точно ведьмачила, - подтвердил Яков. - Она и померла по- - А у деда Архипа черная кошка, - сообщил самый младший Капустин-
своему. В самую пургу ушла к ярам. Туда ее черти призывали. Там и "довесок".
померла.
- Точно! - в один голос подтвердили его братья и переглянулись. рядом хутор Алешкин, но брызнет дождь - на тракторе не проедешь,
зимой в снежных переметах утонешь. А тут еще объявились
ненашенские, с рыжим подпалом, волки, вроде из Чечни прибежали.
Там стреляют, вот они и подались, где потише.
- Это все неправда, - поняв их мысли, сказала Марина-старшая. -
Неправда ведь, Яша?

Про чеченских волков говорил не только старый брехун дед Архип, но


сам лесничий Двужилов. Он видел этих волков не раз: поджарые, с
рыжиной на брюхе.
- Старые люди говорят... - пожал плечами Яков. - Перемена кончилась,
- объявил он. - Давайте по местам.

И когда неделю спустя Яков надумал идти в хутор Алешкин, мать пугала
его:
Снова пошли уроки. Яков словно забыл о смерти учительницы:
непросто было глядеть за ребятами, давать им задания, объяснять да и
свое делать. После третьего урока Яков сказал Крохе:

- По такой погоде... Черти тебя поджигают. Тем более - волки.


Чеченские... Враз голову отхватят.
- Марина, можешь домой идти.

Яков стоял на своем:


Но Кроха, как всегда, отказалась. И стала готовить домашнее задание,
на завтра. В школе было веселее, чем дома. В куликалки будут играть,
прячась в пустых классах. Может, картошку напекут.
- Пойду. Десять километров. Обернусь к обеду. Там наша Галина
Федоровна, она всех знает, она найдет нам учительницу. А то так и
будем сидеть.
А за окном тянулась поздняя осень. Дождь временами переставал, а
потом снова сеялся, и тогда затягивало серой невидью высокий курган
за хутором, крутую дорогу через него. Лежала под окнами пустая
улица, за ней - вовсе пустое поле на двадцать пять верст до - Натурный... - ругалась мать. - Бычок упористый... Потонешь в
центральной усадьбы, станицы Ендовской. А в край другой, через Катькином ерике... Там вода верхом идет. Переждал бы дождь... Люди
займище, десять километров до богатого хутора Алешкина, который при поедут, я поспрошаю.
асфальтовой дороге стоял. Но те десять километров были длиннее:
лежало поперек пути лесистое займище, да две глубокие балки -
Катькин ерик и Кутерьма, да еще речка нравная - Бузулук. Будто и
Яков слушал ее, но сделал, как всегда, по-своему: он ушел рано утром,
лишь засерело. Поверх пальто от дождя натянул старый материн
болоньевый плащ. И пошагал. А от волков отчим Федор дал ему две ***
ракеты. Дернешь за шнурок - она стрельнет.

Школа в Алешкине стояла посреди хутора, на речном берегу. Поднялся


От хутора, мимо фермы, напрямую до самого займищного леса Яков на бугор - и вот она: кирпичная, с высоким строением спортзала. При
продвигался вприскочку: пробежит - и пойдет потише, снова пробежит входе - раздевалка, а возле нее сидит уборщица и платок пуховый
- и опять отдыхает на ходу. Нужно было скорей добраться в Алешкин, вяжет.
поговорить и успеть вернуться в свою школу, к ребятам, которые будут
ждать его.

- Ты куда? - сразу признала она чужого.

Хоть и умерла Мария Петровна, но каждый день в школу сходились.


Выбирался Яков из дома, свистел возле Капустиных и Башелуковых.
Техничка тетя Варя топила печь. И уроки шли, как и раньше: по
расписанию, с переменами. "Чем по домам сидеть, лучше в школе, - так - К Галине Федоровне.
Яков решил. - А то пропустим, нам же и догонять". Все было как
прежде, лишь без Марии Петровны. И нужно было искать ей замену.

- Она на уроке. Лишь начался урок, - сказала уборщица и воззрилась


на сапоги пришедшего.
Дорога была не раз хоженная и езженная: займищный лес, который то
подходил к обочинам, и тогда остро пахло горькой корой и листвой, то
отступал, пропада в серой невиди. Порою вспархивали почти из-под ног
куропатки с обрывающим сердце треском. И снова - тихо, угрюмо. Лишь Но сапоги Яков до блеска отмыл у входа, придраться не к чему. Лишь с
дождевые капли шуршат по плащу. В пору погожую, хоть и колесит плаща капало.
дорога, обходя низины да мочажины, хутор Алешкин виден издали на
высоком берегу. Теперь - лишь серая мга, короткий окоем. Бурые
травы, угрюмая зелень сосняка, раскисшая, налитая водой дорога,
скользкие обочины - долгим кажется путь. И грезится всякое: какие-то
серые тени в вербовой гущине, колыхнулись - и холодок в груди. Ищет - А вызвать ее можно? Я по делу.
рука картонный кругляш ракеты. Может, волки?..

- И она не гуляет. Жди, - постановила уборщица.


Опять колесит дорога. Нынче ее не спрямишь, шагай и шагай. То
обочиной, то колеей, выбирая, где легче.
Коридор алешкинской школы был просторный и нарядный: много - Я помогу, - сказал Яков и, не дожидаясь согласья, снял с вешалки
зелени, на стенах большие стенды с фотографиями. Но ждать было не с рабочую телогрейку. - Ты лишь говори, баба Ганя, где у вас чего...
руки. Урок - чуть не час, а дом Галины Федоровны - рядом. Туда Яков и
подался.

- Моя сынушка, да ты прямо хозяин... - поспешая за молодым


помощником, нахваливала баба Ганя.
Стара баба Ганя признала его и встретила, как родного:

Якову же домашние заботы были в привычку: курам - зерна, корове да


- Моя сынушка... Откель? Весь промок. Либо пешки? козам - сена, свиньям - запаренного корма. Тем более что подворье
директорши было устроено: не плетневые катухи, а кирпичные, под
шифером стойла в один ряд. Вода - из крана. Сенник, закрома, скотья
кухн - все рядом. И не лужи да грязь на базу, а бетонные дорожки. Так
что труды были невеликие. Управились скоро.
- Пешком, баба Ганя, пешком.

Баба Ганя накрывала на стол, а Яков дом успел осмотреть, комнаты его:
Баба Ганя не изменилась, той же живостью светили за стеклами очков
кабинет с книжными полками во всю стену, горницу с креслами и
глаза.
диваном, с телевизором и видиком.

- Ты либо с матерью пришел, в магазин?


За завтраком он выкладывал старой женщине хуторское:

- Один, баба Ганя. Мне Галина Федоровна нужна.


- Тетка Варя и бабка Наташа живые. Дед Андрей в больнице лежал, на
станции. Но еле ходит. А Мария Петровна наша померла, - сообщил он
главную новость.

- Скоро надойдет она. Кончится урок, надойдет. Раздевайся. Сушись.


Грейся у печки. А я скотине задам, будем завтракать.
- Какая беда... Да как же...
К той поре поспела и директорша школы, Галина Федоровна. Услыхав о Плюнул. Пусть, говорит, дома сидят. А Маринка Башелукова, та и вовсе
смерти учительницы, она даже всплакнула: - кроха. Куда ее отпустят родители? Она у них одна при двух бабках. Те
сразу с ума сойдут. Вот и все... И как хочешь... Учительницу бы нам
найти, - попросил он.

- Господи... Как мы ее любили... Так вас и пестала до последнего. А


схоронили где?
Галина Федоровна, оставив еду, слушала. Она была еще молодая, но
полная, при золотых очках, коса на голове короной - настоящая
директорша.
- В райцентре, дочка забрала, - сказал Яков и повернул на свое, ради
чего и шел: - Она померла, а мы остались ни с чем. Пятеро учеников:
трое Капустиных, Башелукова, я. А учить нас некому. Может, вы нам
поможете, найдете учительницу? Возле дома затарахтел мотоцикл и смолк.

Завтракали и слушали Якова. - Отец наш приехал, - объявила Галина Федоровна. - Завтракать.

- Как она померла, сообщили в сельсовет, оттуда в районо. Там велели - Галина! - раздался из коридора голос. - Я пойду со скотиной
перевести нас в Ендовку, на центральную усадьбу. Мы и поехали туда с управлюсь. Ты не давала им?
дядей Витей Капустиным. У него трое в школу ходят, и Вовке на тот год
идти. Поехали. Трактором едва добрались. Думали в интернат
устроиться. Там большой интернат, двухэтажный. А его закрыли.
- Нет.

- Сейчас их везде закрывают, - вздохнула Галина Федоровна.


- Управились мы, управились в четыре руки с помощником, - горделиво
сообщила баба Ганя. - Накормили и напоили.

- Закрыли и там. В школу нас берут, пожалуйста. А как добираться?


Колхоз не будет возить. Горючего нет, и вся техника поломана. Говорят,
становитесь по квартирам. А квартиры в Ендовке - с ума сойти. Сдурели
- Молодцы! Кто у тебя в помощниках?
хозяйки. По сто тысяч требуют. Капустин как услыхал, за голову
схватился. Он где такие деньги возьмет? Тем более за троих. Опупеть
можно. У него зарплата - сто тысяч не выходит. И тех не дают с лета.
Муж у Галины Федоровны был тоже нестарый, но при черной бороде - - В журнале, что ли, прочитал?
по новой казачьей моде.

- Дед наш всегда так делал. А без гречишной соломы потом трудно пух
- Это чей такой? Либо землячок? щипать.

- Угадал. - Правильно гутарит, - поддержала баба Ганя. - Делали так.

- Спасибо, земляк. Мне легче жить. - Что ж, привезем гречишной соломы. А то ведь и вправду щипать их
несладко.

- Предлагаю вам красную лампочку ввернуть в курятник, - сказал Яков.


- Я в журнале читал, в "Науке и жизни". Куры лучше несутся при Отзавтракали. Хозяин присел на корточках возле устья печки,
красном свете. подымить. Якову сварили напоследок кружку пахучего какао, печенья
да пряников положили.

- О! - удивилась Галина Федоровна. - В "Науке и жизни"? Надо


попробовать. - Мария Петровна умерла, - сказала мужу хозяйка. - Школу у них
закрывают. Нет учителя. А у нас в Филоновской никого нет? -
задумчиво спросила она не столько мужа, сколько себя. - Татьяна
Петровна на пенсии, она не пойдет. Надо из молодых. Тамара
Максимова в Михайловке в педучилище, на каком курсе? Ее мать как-то
- Ввернем, - пообещал ей муж. - Какие еще будут предложения по
спрашивала меня про место. Надо поговорить с ней. У них отца нет,
ведению хозяйства?
сестренка младшая. На заочное можно перейти и работать.

- Козам пора гречишной соломы понемногу класть, - шутки не


- Не могла наша Петровна чуток потерпеть, - со вздохом попенял Яков.
принимая, сказал Яков. - Скоро пух щипать. От гречишной соломы коза
- Конечно, старая. Но хоть бы до зимних каникул доучила. А не...
пух хорошо отдает.
Неделя прошла. Так и месяц пройдет, и зима. На второй год оставаться?
Так искренне было это мальчишечье, детское огорчение, что баба Ганя
пожалела:
- Я обещал к обеду вернуться, - сказал Яков. - Мамка ждет.

- А ты живи у нас. Школа - рядом. И мне будет с кем погутарить.


- Конечно, конечно, - одобрила Галина Федоровна. - Сходи. Матери
скажи. Я напишу ей записку. - И мужа попросила: - Ты куда едешь?
Может, подбросишь его?
Предложение было неожиданным. Яков вскинулся и поглядел на Галину
Федоровну и мужа ее.

- До хутора не пробьюсь. Через ерики не пройдет мотоцикл. Там круто и


развезло теперь.
- Живи, - подтвердил приглашение хозяин. - Лампочку красную в
курятник ввернем, куры усиленно занесутся, харчей хватит. - Ему
понравился этот мальчишка. Свои сыновья этой осенью в город уехали:
старший - в институт, младший - в техникум. Стало в доме непривычно - Не пройдет, - подтвердил Яков.
пусто. - Живи, - повторил он.

- Но до ерика довезу. Собирайся.


Мальчик не мог ничего ответить, лишь глядел на Галину Федоровну,
понимая, что последнее слово за ней. Она поняла его, сказала мягко:

До Катькиного ерика - глубокой, с крутыми склонами балки с мутным


ручьем по дну - могучий мотоцикл "Урал" докатил быстро. А далее,
- Живи. Комната свободная есть. С матерью я поговорю. перебравшись через ерик, Яков словно на крыльях летел. Ни дождь, ни
грязь не были помехой. Дорога к хутору была уже дорогой к новому, к
завтрашнему, дню, когда он уйдет в Алешкин, в тамошнюю школу, к
Галине Федоровне.
У Якова сердчишко колыхнулось от неожиданной радости. Поселиться в
доме директорши, учиться в настоящей школе со спортзалом, где и
зимой в футбол играют. А уж народу там... Школа сво вдруг увиделась в
настоящем свете: пустой дряхлый дом со ржавою крышею, один- По-прежнему моросило. В займищном голом лесу было тихо. Даже
разъединый класс, Капустины да Кроха. Алешкинская школа - дворец. воронье убралось к жилью человеческому, к теплу. До ночи, до своей
А дом Галины Федоровны... Это не пьяный да похмельный отчим да мать поры дремали на лежках сытые кабаны. Рыжий, уже выкуневший
с ругней: "Замолчи... Прикуси длинный язык..." Здесь - книг полная лисовин, издали заметив мальчика, замер и не таясь переждал, пока он
комната, все стены в полках. пройдет. Пара тонконогих косуль легкими скачками ушла от дороги. По
мокрой земле и листве скачки были бесшумными. Мелькнули белые Ворчливым упрекам своего старшего ребята даже обрадовались. Без
подхвостья - и нет их. Якова было пусто. А теперь по-прежнему все пошло: класс, уроки,
строгий Фетисыч, словно смерть учительницы ничего не изменила в их
жизни.

Яков по сторонам не глядел. Он на хутор спешил, где ждали его.

- А что отмечать? - забурчали братья. - Дождь да дождь.

Через дом родной он промчался, не успев похвалиться. Мать с отчимом


на базах управлялись со скотиной. Ухватив сумку, Яков подался в
школу, гадая: как там без него? И если в долгом пути на хутор ничто не - Вот и отметьте условным знаком дождь и температуру проставьте.
омрачало нежданно свалившегося на него счастья, то теперь пришло на
ум иное: он уйдет, а Капустины с Крохой останутся. Что будет с ними?
И что со школой? Радость гасла. А уж о том, чтобы в школе
похвалиться, и вовсе не стоило думать. Молчать надо было до поры. Но
Легко поднялась старша Капустина, стала поливать цветы. Затаив
до какой?
дыхание дожидалась у раскрытой тетрадки с домашним заданием
первоклассница Кроха. Ждала, когда Яков подойдет к ней и сядет
рядом. Все пошло по-обычному.

В классе все были на месте и, будто за делом, ждали, что скажет он.

Но гость редкий, нежданный - колхозный хуторской бригадир Каледин -


уже обмывал возле крыльца сапоги. Из класса его увидели - и стали
- С Галиной Федоровной повидался, - доложил Яков. - Обещала найти ждать.
учительницу. Есть у нее на примете. - И разом перешел к учебным
делам: - Кто должен заполнять настенный календарь природы?
Капустины, ваша обязанность? Почему не заполнили? И разом давайте
тетрадки по природоведению. Задано было: живая и неживая природа
А бригадир вначале обошел школу, пустые ее комнаты, где стояли
зимой. Жизнь домашних животных, жизнь диких животных, труд
столы и скамейки, висели на стенах портреты писателей да ученых,
людей... Все вопросы страницы пятидесятой и пятьдесят первой. У
настенные планшеты, стенды: "Наши отличники", "Колхозные
Маринки погляжу домашнее - и вас буду проверять и спрашивать. Надо
ветераны", "Они защищали Родину". Каледин когда-то учился здесь, и
учиться, а не сидеть зря. Придет новая учительница, а все отстали. А
дети его через эти стены прошли, а с фотографии глядели лица
цветы не политы, - попенял он старшей Маринке. - Совсем свяли. Вон в
знакомые. Кто-то теперь повзрослел, постарел, а кто-то и умер. Но
алешкинской школе сколько цветов... Они не забывают.
жили вместе и долго.

Наконец бригадир пришел в класс. Навстречу ему поднялись все разом.


Подъехали. Есть школа? Вот она, - убеждал он бригадира. - Значит,
можно жить. А увидят замок - и развернутся.
- Сидите, сидите, - махнул он рукой и похвалил: - Тепло у вас, хорошо.
Цветки цветут.

- Верно, верно... - успокоил Якова бригадир. - Это я так, попытал...


Будет Варя топить, приглядать. Дров напилим. А там учительницу
Он снял долгополый намокший плащ, телогрейку, оставшись в пуховом, найдем.
домашней вязки, свитере. Яков было пошел от учительского стола к
своей парте, но бригадир остановил его:

Бригадир и в прежние годы не больно разговорчивым слыл, а ныне,


когда все вокруг прахом шло, он и вовсе стал молчуном. На людей не
- Сиди. Ты же теперь за старшего. Учитесь? - спросил он. смотрел, ходил - "роги в землю". Но здесь, в школьном классе, глядя на
ребятишек, на кипенно-белые банты в косичках крохотной Маринки
Башелуковой, он как-то оттаивал, теплело на сердце. И ничего
ребятишки от него не требовали, как все иные: ни работы не просили,
ни денег, а просто глядели на него. И было приятно.
- Учимся, - ответили нестройно.

Карапуз Капустин вылез из-за парты с листом бумаги, не торопясь


Бригадир был человеком суровым, немногословным, его в хуторе подошел к бригадиру и показал ему свое художество, сообщив:
боялись.

- Это я сам нарисовал.


- А может, вам у Башелуковых собираться? - спросил он. - Хата
большая, теплая, и они не против.

- Здорово... - похвалил бригадир, разглядывая рисунок с цветами,


деревьями и красным трактором.
У Якова перехватило дыхание.

Отогревшись, он стал одеваться. На прощание Якову руку пожал.


- А библиотека? - бледнея от волнения, показал он на шкафы с
книгами. - А наглядные пособия? А уроки физкультуры? Комиссия какая
приедет, и будем не числиться. А беженцы, какие места ищут?
- Держись, Фетисыч. Учительницу найдем. А пока на тебя надёжа. - Тебя ныне бригадир видел? - спросила мать.

Он ушел. На воле по-прежнему моросил дождь и не было просвета. В - Он в школе у нас был.
окне класса желтел электрический свет. Он помнил, как два года тому
назад закрыли детский сад. Но целых два месяца, пока не настали
холода, ребятишки собирались в пустом доме, играли. Они ведь
привыкли - гуртом, словно телята.
- Охваливал тебя. На ферму пришел, не ругался. Либо выпил чуток...
Мы к нему приступом, а он головой покачал: "Бабы, бабы, - говорит. - Я
бы сам закричал по-пожарному и убег не знаю куда..." Тебя по двух раз
похвалил... - И вдруг она вспомнила главное: - В Дубовке колхоз
В школе ребята, как обычно, пробыли четыре урока. потом все вместе распускают. Районное начальство приехало, говорят, все, забудьте про
ушли, расходясь не сразу. Проходили не улицей, а через разбитые колхозную кассу, расходитесь и сами об себя думайте. Спасайтесь
дома, что тянулись вдоль улицы. На воле - дождь. А там, хоть и окон- своими средствами.
дверей нет, а потолки еще целы, не каплет. Покрутиться на
вращающемся железном кресле в медпункте, залезть в глухую пещеру
пустого холодильника, что стоял в магазине. А в клубе поиграть в
прятки, хоронясь в будке киномеханика, в библиотечной комнате, в
- И правильно, - одобрил Федор. - Поделить все.
длинном коридоре. Помаленьку, но приближались к хатам своим.

- Вы уже поделили... Шалаетесь, как бурлаки... Все тянете. Колхоз хоть


Вернувшись домой, Яков вдруг понял, что день кончается, а все
плохой плетешок, а все - затишка. Обещают овечками выдать зарплату.
осталось как прежде: ни матери не сказал, ни ребятам, что уходит в
Может, дадут...
Алешкин. С матерью было легче. А вот с ребятами...

- Куда этих овечек. Сено травить?


Дома все было как обычно: тихая Светланка, не пьяный, но крепко
выпивший отчим, потом с фермы вернулась мать.

- Резать да на базар.
У Якова позади лежал долгий день, и его морило, тянуло ко сну. Он
прилег, чтобы вздремнуть, и разом уснул, мать его с трудом растолкала
к ужину. За столом он сидел молча.
- Сама повезешь.
Без него все пойдет прахом. Ни Марина Капустина, ни братья ее, ни тем
более Кроха без Якова ничего не смогут. Лишь он знает, как тетради
- А вот Виктор Паранечкин возит. Берет у людей по дешевке и везет, проверять, ставить отметки. Его Мария Петровна учила.
торгует. Паранечка им не нахвалится.

То, что прежде было гордостью мальчика, стало вдруг горем. Потому
- Перо ему в зад. А мне гребостно на базаре стоять. Мне лучше сутки в что нельзя было уйти в Алешкин, к Галине Федоровне. И от бессилья
тракторе, безвылазно... Чем стоять кланяться всем. что-либо изменить Яков заплакал. Он плакал редко. "Бычок
упористый..." - говорила мать. А теперь хлынули слезы, и казалось, не
будет им конца. Горячие, волна за волной, они накатывались из груди.
И мальчик плакал и плакал, пока не уснул.

- А шалаться - не гребостно...

Снова снилась ему школа, теперь своя, но такая похожая на


алешкинскую: с просторными светлыми коридорами, с плетучей
Для Якова эти разговоры были известными. Кончались они одним - зеленью по стенам и потолку, со стеклянной оранжереей. И будто он,
ругней. От стола он ушел к телевизору, потом возил маленькую сестру Яков, вел по школе и показывал ее своей старой учительнице, Марии
на закорках, изображая коня. Ржал он по-настоящему, на всю хату. А Петровне. Учительница ахала, удивлялась и хвалила Якова:
потом снова потянуло его ко сну. "Молодец..." А вокруг шумела детвора. Много ребят. И за стенами
школы, на хуторской улице, было людно. Просто кипел народ, как на
базаре. Голова от людей кружилась. А Мария Петровна все хвалила
Якова и хвалила: "Молодец, молодец..." - и гладила его по голове
Он уснул и проснулся уже ночью, во тьме. Словно ударило его. Он горячей ладонью. Было сладко на душе от этих похвал, слезы
видел во сне день прошедший: школа в Алешкине, директорша Галина подступали. И Яков не сдержался, заплакал. А горячая ладонь гладила
Федоровна, бородатый муж ее, баба Ганя. Вроде виделось доброе, а голову мальчика и лицо, вытирала слезы, и добрый голос шептал и
проснулся в испуге. Они ведь ждать его будут, а он не придет. Прийти шептал: "Ну чего ты, сынок... Ну чего ты плачешь... Ну проснись, не
он не мог, потому что нельзя было оставить свою школу. Тогда там все плачь..." И горячие слезы сушили слезную влагу.
кончится, рухнет. Не будет уроков, повесят замок, цветы померзнут. А
через неделю - это Яков знал точно - школу разгромят. Сначала вынут
стекла. Говорят, они дорогие. Потом снимут двери, окна выдерут. И
пойдут курочить. Первое время - по ночам, таясь. А потом среди бела Это мать, сердцем почуяв тревогу и боль, услышала и пришла, сидела
дня, наперегонки, кто быстрее успеет. К Новому году от школы на краю постели сына и не хотела резко будить его, боясь испугать, и
останется лишь пустая коробка с черными проемами. Так растаскивали шептала:
клуб, детский садик, медпункт. Так будет и со школой.

- Я здесь, мой сынок... Не плачь... Ну не плачь...


А за окном менялась погода. С вечера прежде обычного смерклось.
Дождь пошел сильнее, гулко барабаня по крышам. Но с вечера же  
явственно потянул холодный северный ветер. И вдруг в ночи застучала
по окнам ледяная крупа. Не та снежная, белая, словно пшено. А
ледяная склянь. Это шел дождь и замерзал на лету. Секло и секло по Сергей  Довлатов  родился  3  сентября 
окнам, словно шрапнелью. А потом пошел густой снег. К утру насыпало 1941  года  в  Уфе,  в  семье  театрального 
его по колено.
режиссёра,  еврея  по  происхождению[1] 
Доната Исааковича Мечика (1909—1995) 
и литературного корректора, армянки по 
К рассвету прояснилось. Зар вставала уже зимняя, розовая. Хутор национальности[1]  Норы  Сергеевны 
лежал вовсе тихий, в снегу, как в плену. Несмелые печные дымы
поднимались к небу. Один, другой... За ними - третий. Хутор был Довлатовой (1908—1999). 
живой. Он лежал одиноко на белом просторе земли, среди полей и
полей. С  1944  года  жил  в  Ленинграде.  В  1959 
году  поступил  на  отделение  финского 
 
языка  филологического  факультета 
  Ленинградского  университета  имени 
Жданова  и  учился  там  два  с  половиной  года[2].  Общался  с 
  ленинградскими  поэтами  Евгением  Рейном[3],  Анатолием  Найманом, 
Иосифом Бродским и писателем Сергеем Вольфом («Невидимая книга»), 
 
художником Александром Неждановым. Из университета был исключён 
  за неуспеваемость. 

  Затем  три  года  армейской  службы  во  внутренних  войсках,  охрана 


исправительных  колоний  в  Республике  Коми  (посёлок  Чиньяворык).  По 
 
воспоминаниям Бродского[4], Довлатов вернулся из армии «как Толстой 
  из  Крыма,  со  свитком  рассказов  и  некоторой  ошеломлённостью  во 
взгляде». 
 

 
Довлатов  поступил  на  факультет  журналистики  ЛГУ,  работал  в  газеты «Новый американец». Одна за другой выходили книги его прозы. 
студенческой  многотиражке  морского  технического  университета  «За  К  середине  1980‐х  годов  добился  большого  читательского  успеха, 
кадры верфям», писал рассказы.  печатался  в  престижных  журналах  «Партизан  Ревью»  и  «The  New 
Yorker». 
Был  приглашён  в  группу  «Горожане»,  основанную  Марамзиным, 
Ефимовым,  Вахтиным  и  Губиным[5].  Работал  литературным  секретарём  За двенадцать лет эмиграции издал двенадцать книг в США и Европе. В 
Веры Пановой[6].  СССР  писателя  знали  по  самиздату  и  авторской  передаче  на  Радио 
«Свобода». 
В  1972‐1975  годах  жил  в  Эстонии,  где  работал  штатным  и  внештатным 
сотрудником  в  газетах  «Советская  Эстония»  и  «Вечерний  Таллин»[7].  В  Сергей  Довлатов  умер  24  августа  1990  года  в  Нью‐Йорке  от  сердечной 
своих  рассказах,  вошедших  в  книгу  «Компромисс»,  Довлатов  в  числе  недостаточности.  Похоронен  на  еврейском  кладбище  «Маунт  Хеброн» 
прочего описывает истории из своей журналистской практики в качестве  (Mount Hebron) в нью‐йоркском районе Квинс. 
корреспондента  «Советской  Эстонии»,  а  также  рассказывает  о  работе 
редакции и жизни своих коллег‐журналистов. Набор его первой книги в  ПРЕДИСЛОВИЕ 
издательтве «Ээсти Раамат» был уничтожен по указанию КГБ Эстонской 
   
ССР[8]. 
      В ОВИРе эта сука мне и говорит:  
Работал  экскурсоводом  в  Пушкинском  заповеднике  под  Псковом        — Каждому отъезжающему полагается три чемодана. Такова 
(Михайловское).  установленная норма. Есть специальное распоряжение министерства.  
      Возражать не имело смысла. Но я, конечно, возразил:  
В 1975 году вернулся в Ленинград. Работал в журнале «Костёр»[9]. Писал        — Всего три чемодана?! Как же быть с вещами?  
прозу.  Журналы  отвергали  его  произведения.  Рассказ  на        — Например?  
производственную  тему  «Интервью»  был  опубликован  в  1974  году  в        — Например, с моей коллекцией гоночных автомобилей?  
журнале «Юность»[10].        — Продайте, — не вникая, откликнулась чиновница,  
      Затем добавила, слегка нахмурив брови:  
Довлатов  публиковался  в  самиздате,  а  также  в  эмигрантских  журналах        — Если вы чем‐то недовольны, пишите заявление.  
«Континент», «Время и мы»[11].        — Я доволен, — говорю.  
      После тюрьмы я был всем доволен.  
В  1978  году  из‐за  преследования  властей  Довлатов  эмигрировал,        — Ну, так и ведите себя поскромнее...  
поселился  в  Нью‐Йорке,  где  стал  главным  редактором  эмигрантской        Через неделю я уже складывал вещи. И, как выяснилось, мне хватило 
одного‐единственного чемодана.  
      Я чуть не зарыдал от жалости к себе. Ведь мне тридцать шесть лет.        Через три месяца перебрался в Соединенные Штаты. В Нью‐Йорк. 
Восемнадцать из них я работаю. Что‐то зарабатываю, покупаю. Владею,  Сначала жил в отеле "Рио". Затем у друзей во Флашинге. Наконец, снял 
как мне представлялось, некоторой собственностью. И в результате —  квартиру в приличном районе. Чемодан поставил в дальний угол 
один чемодан. Причем, довольно скромного размера. Выходит, я  стенного шкафа. Так и не развязал бельевую веревку.  
нищий? Как же это получилось?!         Прошло четыре года. Восстановилась наша семья. Дочь стала юной 
      Книги? Но, в основном, у меня были запрещенные книги. Которые не  американкой. Родился сынок. Подрос и начал шалить. Однажды моя 
пропускает таможня. Пришлось раздать их знакомым вместе с так  жена, выведенная из терпения, крикнула:  
называемым архивом.         — Иди сейчас же в шкаф!  
      Рукописи? Я давно отправил их на Запад тайными путями.         Сынок провел в шкафу минуты три. Потом я выпустил его и 
      Мебель? Письменный стол я отвез в комиссионный магазин. Стулья  спрашиваю:  
забрал художник Чегин, который до этого обходился ящиками.        — Тебе было страшно? Ты плакал?  
Остальное я выбросил.         А он говорит:  
      Так и уехал с одним чемоданом. Чемодан был фанерный, обтянутый        — Нет. Я сидел на чемодане.  
тканью, с никелированными креплениями по углам. Замок        Тогда я достал чемодан. И раскрыл его.  
бездействовал. Пришлось обвязать мой чемодан бельевой веревкой.         Сверху лежал приличный двубортный костюм. В расчете на 
      Когда‐то я ездил с ним в пионерский лагерь. На крышке было  интервью, симпозиумы, лекции, торжественные приемы. Полагаю, он 
чернилами выведено: "Младшая группа. Сережа Довлатов". Рядом кто‐ сгодился бы и для Нобелевской церемонии. Дальше — поплиновая 
то дружелюбно нацарапал: "говночист". Ткань в нескольких местах  рубашка и туфли, завернутые в бумагу. Под ними — вельветовая куртка 
прорвалась.   на искусственном меху. Слева ‐зимняя шапка из фальшивого котика. Три 
      Изнутри крышка была заклеена фотографиями. Рокки Марчиано,  пары финских креповых носков. Шоферские перчатки. И наконец — 
Армстронг, Иосиф Бродский, Лоллобриджида в прозрачной одежде.  кожаный офицерский ремень.  
Таможенник пытался оторвать Лоллобриджиду ногтями. В результате        На дне чемодана лежала страница "Правды" за май восьмидесятого 
только поцарапал.   года. Крупный заголовок гласил: "Великому учению ‐ жить!". В центре — 
      А Бродского не тронул. Всего лишь спросил ‐ кто это? Я ответил, что  портрет Карла Маркса.  
дальний родственник...         Школьником я любил рисовать вождей мирового пролетариата. И 
      Шестнадцатого мая я оказался в Италии. Жил в римской гостинице  особенно ‐Маркса. Обыкновенную кляксу размазал — уже похоже...  
"Дина ". Чемодан задвинул под кровать.         Я оглядел пустой чемодан. На дне — Карл Маркс. На крышке — 
      Вскоре получил какие‐то гонорары из русских журналов. Приобрел  Бродский. А между ними — пропащая, бесценная, единственная жизнь.  
голубые сандалии, фланелевые джинсы и четыре льняные рубашки.        Я закрыл чемодан. Внутри гулко перекатывались шарики нафталина. 
Чемодан я так и не раскрыл.   Вещи пестрой грудой лежали на кухонном столе. Это было все, что я 
нажил за тридцать шесть лет. За всю мою жизнь на родине. Я подумал ‐  пожилые евреи.  
неужели это все? И ответил — да, это все.         Жизнь, которую мы вели, требовала значительных расходов. Чаще 
      И тут, как говорится, нахлынули воспоминания. Наверное, они  всего они ложились на плечи Асиных друзей. Меня это чрезвычайно 
таились в складках этого убогого тряпья. И теперь вырвались наружу.  смущало.  
Воспоминания, которые следовало бы назвать — "От Маркса к        Вспоминаю, как доктор Логовинский незаметно сунул мне четыре 
Бродскому". Или, допустим — "Что я нажил". Или, скажем, просто —  рубля, пока Ася заказывала такси...  
"Чемодан"...         Всех людей можно разделить на две категории. На тех, кто 
      Но, как всегда, предисловие затянулось.   спрашивает. И на тех, кто отвечает. На тех, кто задает вопросы. И на тех, 
кто с раздражением хмурится в ответ.  
КРЕПОВЫЕ ФИНСКИЕ НОСКИ        Асины друзья не задавали ей вопросов. А я только и делал, что 
спрашивал:  
      Эта история произошла восемнадцать лет тому назад. Я был в ту пору        — Где ты была? С кем поздоровалась в метро? Откуда у тебя 
студентом Ленинградского университета.   французские духи?..  
      Корпуса университета находились в старинной части города.        Большинство людей считает неразрешимыми те проблемы, решение 
Сочетание воды и камня порождает здесь особую, величественную  которых мало их устраивает. И они без конца задают вопросы, хотя 
атмосферу. В подобной обстановке трудно быть лентяем, но мне это  правдивые ответы им совершенно не требуются...  
удавалось.         Короче, я вел себя назойливо и глупо.  
      Существуют в мире точные науки. А значит, существуют и неточные.        У меня появились долги. Они росли в геометрической прогрессии. К 
Среди неточных, я думаю, первое место занимает филология. Так я  ноябрю они достигли восьмидесяти рублей ‐ цифры, по тем временам 
превратишься в студента филфака.   чудовищной.  
      Через неделю меня полюбила стройная девушка в импортных туфлях.        Я узнал, что такое ломбард, с его квитанциями, очередями, 
Звали ее Ася.   атмосферой печали и бедности.  
      Ася познакомила меня с друзьями. Все они были старше нас —        Пока Ася была рядом, я мог не думать об этом. Стоило нам 
инженеры, журналисты, кинооператоры. Был среди них даже один  проститься, и мысль о долгах наплывала. как туча.  
заведующий магазином.         Я просыпался с ощущением беды. Часами не мог заставить себя 
      Эти люди хорошо одевались. Любили рестораны, путешествия. У  одеться. Всерьез планировал ограбление ювелирного магазина.  
некоторых были собственные автомашины.         Я убедился, что любая мысль влюбленного бед няка — преступна.  
      Все они казались мне тогда загадочными, сильными и        К тому времени моя академическая успеваемость  заметно 
привлекательными. Я хотел быть в этом кругу своим человеком.   снизилась. Ася же и раньше была неуспева ющей. В деканате заговорили 
      Позднее многие из них эмигрировали. Сейчас это нормальные  про наш моральный  облик.  
      Я заметил — когда человек влюблен и у него  долги, то предметом        — Приветствую вас.  
разговоров становится его моральный облик.         — Мое почтение, — ответил Фред.  
      Короче, все было ужасно.         — Ну как?  
      Однажды я бродил по городу в поисках шести  рублей. Мне        — Да ничего.  
необходимо было выкупить зимнее паль то из ломбарда. И я повстречал        Юноша разочарованно приподнял брови:  
Фреда Колесникова.         — Совсем ничего?  
      Фред курил, облокотясь на латунный поручень Елисеевского        — Абсолютно.  
магазина. Я знал, что он фарцовщик.         — Я же вас просил.  
      Когда‐то нас познакомила Ася.         — Мне очень жаль.  
      Это был высокий парень лет двадцати трех с  нездоровым оттенком        — Но я могу рассчитывать?  
кожи. Разговаривая, он нервно     приглаживал волосы.         — Бесспорно.  
      Я, не раздумывая, подошел:         — Хорошо бы в течение недели.  
      — Нельзя ли попросить у вас до завтра шесть  рублей?         — Постараюсь.  
      Занимая деньги, я всегда сохранял немного раз вязный тон, чтобы        — Как насчет гарантий?  
людям проще было мне отказать.         — Гарантий быть не может. Но я постараюсь.  
      — Элементарно, — сказал Фред, доставая не большой квадратный        — Это будет — фирма?  
бумажник.         — Естественно.  
      Мне стало жаль, что я не попросил больше.         — Так что — звоните.  
      — Возьмите больше, — сказал Фред.         — Непременно.  
      Но я, как дурак, запротестовал.         — Вы помните мой номер телефона?  
      Фред посмотрел на меня с любопытством.         — К сожалению, нет.  
      — Давайте пообедаем, — сказал он.‐ Хочу вас угостить.         — Запишите, пожалуйста.  
      Он держался просто и естественно. Я всегда завидовал тем, кому это        — С удовольствием.  
удается.         — Хоть это и не телефонный разговор.  
      Мы прошли три квартала до ресторана "Чайка". В зале было        — Согласен.  
пустынно. Официанты курили за одним из боковых столиков.         — Может быть, заедете прямо с товаром?  
      Окна были распахнуты. Занавески покачивались от ветра.         — Охотно.  
      Мы решили пройти в дальний угол. Но тут Фреда остановил юноша в        — Помните адрес?  
серебристой дакроновой куртке. Состоялся несколько загадочный        — Боюсь, что нет...  
разговор:         И так далее.  
      Мы прошли в дальний угол. На скатерти выделялись четкие линии от        Мой новый друг продолжал философствовать:  
утюга. Скатерть была шершавая.         — До нашего рождения — бездна. И после нашей смерти — бездна. 
      Фред сказал:   Наша жизнь — лишь песчинка в равнодушном океане бесконечности. 
      — Обратите внимание на этого фрайера. Год назад он заказал мне  Так попытаемся хотя бы данный миг не омрачать унынием и скукой! 
партию дельбанов с крестом...   Попытаемся оставить царапину на земной коре. А лямку пусть тянет 
      Я перебил его:   человеческий середняк. Все равно он не совершает подвигов. И даже не 
      — Что такое — дельбаны с крестом?   совершает преступлений...  
      — Часы, — ответил Фред, — неважно... Я раз десять приносил ему        Я чуть не крикнул Фреду: "Так совершали бы подвиги!". Но 
товар — не берет. Каждый раз придумывает новые отговорки. Короче,  сдержался. Все‐таки я пил за его счет.  
так и не подписался. Я все думал — что за номера? И вдруг уяснил, что        Мы просидели в ресторане около часа. Потом я сказал:  
он не хочет ПОКУПАТЬ мои дельбаны с крестом. Он хочет чувствовать        — Надо идти. Ломбард закрывается.  
себя бизнесменом. которому нужна партия фирменного товара. Хочет        И тогда Фред Колесников сделал мне предложение:  
без конца задавать мне вопрос: "Как то, о чем я просил?"...         — Хотите в долю? Я работаю осторожно, валюту и золото не беру. 
      Официантка приняла заказ. Мы закурили, и я поинтересовался:   Поправите финансовые дела, а там можно и соскочить. Короче, 
      — А вас не могут посадить?   подписывайтесь... Сейчас мы выпьем, а завтра поговорим...  
      Фред подумал и спокойно ответил:         Назавтра я думал, что мой приятель обманет. Но Фред всего лишь 
      — Не исключено. Свои же и продадут, ‐ добавил он без злости.   опоздал. Мы встретились около бездействующего фонтана перед 
      — Так, может, завязать?   гостиницей "Астория". Потом отошли в кусты. Фред сказал:  
      Фред нахмурился:         — Через минуту придут две финки с товаром.  
      — Когда‐то я работал экспедитором. Жил на девяносто рублей в        Берите тачку и езжайте с ними по этому адресу...  
месяц...         Мы, кажется, на вы?  
      Тут он неожиданно приподнялся и воскликнул:         — На ты, естественно, что за церемонии?  
      — Это — уродливый цирковой номер!         — Бери мотор и езжай по этому адресу.  
      — Тюрьма не лучше.         Фред сунул мне обрывок газеты и продолжал:  
      — А что делать? Способностей у меня нет. Уродоваться за девяносто        — Тебя встретит Рымарь. Узнать его просто. У  
рублей я не согласен...Ну, хорошо, съем я в жизни две тысячи котлет.        Рымаря идиотская харя плюс оранжевый свитер. Че рез десять минут 
Изношу двадцать пять темно‐серых костюмов. Перелистаю семьсот  появлюсь я. Все будет о'кей!  
номеров журнала "Огонек". И все? И сдохну, не поцарапав земной        — Я же не говорю по‐фински.  
коры?.. Уж лучше жить минуту, но по‐человечески!..         — Это неважно. Главное — улыбайся. Я бы сам  
      Тут нам принесли еду и выпивку.         поехал, но меня тут знают...  
      Фред схватил меня за руку:         — В — митаже были?  
      — Вот они! Действу!         — Нет еще. А где это?  
      И пропал за кустами.         — Это где картины, сувениры и прочее. А раньше там жили цари.  
      Страшно волнуясь, я пошел навстречу двум женщинам. Они были        — Надо бы взглянуть, — сказала Илона.  
похожи на крестьянок, с широкими загорелыми лицами. На женщинах        — Не были в — митаже! — сокрушался Рымарь.  
были светлые плащи, элегантные туфли и яркие косынки. Каждая несла        Он даже слегка замедлил шаги. Как будто ему претила дружба с 
хозяйственную сумку, раздувшуюся вроде футбольного мяча.   такими некультурными женщинами.  
      Бурно жестикулируя, я наконец подвел женщин к стоянке такси.        Мы поднялись на второй этаж. Рымарь толкнул дверь, которая была 
Очереди не было. Я без конца по вторял: "Мистер Фред, мистер Фред..."  не заперта. Всюду громоздилась посуда. Стены были увешаны 
и трогал одну из женщин за рукав.   фотографиями. На диване лежали яркие конверты от заграничных 
      — Где этот тип, — вдруг рассердилась женщи на, — куда он делся?  пластинок. Постель была не убрана.  
Чего он нам голову морочит?!         Рымарь зажег свет и быстро навел порядок. Затем он спросил:  
      — Вы говорите по‐русски?         — Что за товар?  
      — Мамочка русская была.         — Лучше ответь, где твой приятель с деньгами?  
      Я сказал:         В ту же минуту раздались шаги и появился Фред Колесников. В руке 
      — Мистер Фред будет чуть позже. Мистер Фред   он нес газету, которую достал из почтового ящика. Вид у него был 
      просил отвезти вас к нему домой.   спокойный и даже равнодушный.  
      Подъехала машина. Я продиктовал адрес. Потом начал смотреть в        — Терве, — сказал он финкам, — здравствуйте.  
окно. Не думал я, что среди прохо жих такое количество милиционеров.        Затем повернулся к Рымарю:  
Женщины говорили между собой по‐фински. Было ясно, что они        — Ну и мрачные физиономии! Ты к ним приставал?  
недовольны. Затем они рассмеялись, и мне стало полегче.         — Я?!‐возмутился Рымарь. — Мы говорили о прекрасном! Кстати, они 
      На тротуаре меня поджидал человек в огненном свитере. Он сказал,  волокут по‐русски.  
подмигнув:         — Отлично, — сказал Фред, — добрый вечер, госпожа Ленарт, как 
      — Ну и хари!   поживаете, Илона‐барышня?  
      — Ты на себя взгляни, — рассердилась Илона, которая была        — Ничего, спасибо.  
помоложе.         — Зачем вы скрыли, что говорите по‐русски?  
      — Они говорят по‐русски, — сказал я.         — А кто нас спрашивал?  
      — Отлично, — не смутился Рымарь, — замечательно. Это сближает.        — Сначала надо выпить, — заявил Рымарь.  
Как вам нравится Ленинград?         Он достал из шкафа бутылку кубинского рома. Финки с 
      — Ничего себе, — ответила Марья.   удовольствием выпили. Рымарь снова налил.  
      Когда гостьи пошли в уборную, Рымарь сказал:         — Синтетика, — ответила Илона, — шестьдесят копеек пара. Всего ‐
      — Все чухонки — на одно лицо.   четыреста тридцать два рубля...  
      — Тем более что они — родные сестры, ‐ пояснил Фред.         Тут я должен сделать небольшую математическую выкладку. 
      — Так я и думал... Кстати, физиономия этой госпожи Ленарт не  Креповые носки тогда были в моде. Советская промышленность таких не 
внушает мне доверия.   выпускала. Купить их можно было только на черном рынке. Стоила пара 
      Фред прикрикнул на Рымаря:   финских носков — шесть рублей. А у финнов их можно было приобрести 
      — А чья физиономия внушает тебе доверие, кроме физиономии  за шестьдесят копеек. Девятьсот процентов чистого заработка...  
следователя?         Фред вынул бумажник и отсчитал деньги.  
      Финки быстро вернулись. Фред дал им чистое полотенце. Они        — Вот, — сказал он, — еще двадцать рублей. Товар оставьте прямо в 
подняли фужеры и улыбнулись ‐второй раз за целый день.   сумках.  
      Хозяйственные сумки они держали на коленях.         — Надо выпить, — вставил Рымарь, — за мирное урегулирование 
      — Ура, — сказал Рымарь, — за победу над Германией!   Суэцкого кризиса! За присоединение Эльзаса и Лотарингии!  
      Мы выпили и финки тоже. На полу стояла радиола, и Фред включил        Илона переложила, деньги в левую руку. Взяла наполненный до 
ее ногой. Черный диск слегка покачивался.   краев стакан.  
      — Ваш любимый писатель? — надоедал финкам Рымарь.         — Давайте трахнем этих финок, — прошептал Рымарь, — в целях 
      Женщины посовещались между собой. Затем Илона сказала:   международного единства.  
      — Возможно, Каръялайнен.         Фред повернулся ко мне:  
      Рымарь снисходительно улыбнулся, давая понять, что одобряет        — Видишь, с кем приходится дело иметь!  
названную кандидатуру. Однако сам претендует на большее.         Я испытывал чувство беспокойства к страха. Мне хотелось поскорее 
      — Ясно, — сказал он, — а что за товар?   уйти.  
      — Носки, — ответила Марья.         — Ваш любимый художник? — спрашивал Рымарь Илону.  
      — И больше ничего?         При этом он клал ей руку на спину.  
      — А чего бы ты хотел?         — Возможно, Мааптере, — говорила Илона, отодвигаясь.  
      — Сколько? — поинтересовался Фред.         Рымарь укоризненно приподнимал брови. Словно его эстетическое 
      — Четыреста тридцать два рубля, — отчеканила младшая, Илона.   чувство было немного задето.  
      — Майн гот! — воскликнул Рымарь. — Это же звериный оскал        Фред сказал:  
капитализма!         — Надо проводить женщин и дать водителю семь рублей. Я бы 
      — Меня интересует — сколько пар? — отстранил его Фред.   послал Рымаря, но он зажилит часть денег.  
      — Семьсот двадцать.         — Я?! — возмутился Рымарь. — С моей кристальной честностью?!.  
      — Креп‐найлон? — требовательно вставил Рымарь.         Когда я вернулся, повсюду лежали разноцветные целлофановые 
свертки. Рымарь казался немного сумасшедшим.   Вопреки своей исторической обреченности, Рымарь хочет японский 
      — Пиастры, кроны, доллары, — твердил он, ‐франки, иены...   транзистор. Рымарь идет в магазин "Березка", протягивает кассиру сорок 
      Потом вдруг успокоился, достал записную книжку и фломастер. Что‐ долларов. Это с его‐то рожей! Да он в банальном гастрономе рубль 
то подсчитал и говорит:   протягивает, и то кассир не сомневается, что рубль украден. А тут — 
      — Ровно семьсот двадцать пар. Финны ‐ честными народ. Вот что  сорок долларов! Нарушение правил валютных операций. Готовая 
значит — слаборазвитое государство...   статья... Рано или поздно он сядет.  
      — Помножь на три, — сказал ему Фред.         — А я? — спрашиваю.  
      — Как это — на три?         — Ты — нет. У тебя будут другие неприятности,  
      — Носки уйдут по трешке, если сдать их оптом. Полтора куска с        Я не стал уточнять — какие.  
довеском чистого навара.         Прощаясь, Фред сказал:  
      Рымарь быстро уточнил:         — В четверг получишь свою долю.  
      — Тысяча семьсот двадцать восемь рублей.         Я уехал домой в каком‐то непонятном состоянии. Я испытывал 
      Безумие уживалось в нем с практицизмом.   смешанное чувство беспокойства и азарта. Наверное, есть в шальных 
      — Пятьсот с чем‐то на брата, — добавил Фред.   деньгах какая‐то гнусная сила.  
      — Пятьсот семьдесят шесть, — вновь уточнил Рымарь...         Асе я не рассказал о моем приключении. Мне хотелось ее поразить. 
      Позже мы оказались с Фредом в шашлычной. Клеенка на столе была  Неожиданно превратиться в богатого и размашистого человека.  
липкая. Вокруг стоял какой‐то жирный туман. Люди проплывали мимо,        Между тем дела с ней шли все хуже. Я без конца задавал ей вопросы. 
как рыбы в аквариуме.   Даже когда я поносил ее знакомых, то употреблял вопросительную 
      Фред выглядел рассеянным и мрачным. Я сказал:   форму:  
      — В пять минут такие деньги!         — Не кажется ли тебе, что Арик Шульман просто глуп?..  
      Надо же было что‐то сказать.         Я хотел скомпрометировать Шульмана в Асиных глазах, достигая, 
      — Все равно, — ответил Фред, — будешь сорок минут дожидаться,  естественно, противоположной цели.  
когда тебе принесут чебуреки на маргарине.         Скажу, забегая вперед, что осенью мы расстались. Ведь человек, 
      Тогда я спросил:   который беспрерывно спрашивает, должен рано или поздно научиться 
      — Зачем я тебе нужен?   отвечать...  
      — Я Рымарю не доверяю. Не потому, что Рымарь может обокрасть        В четверг позвонил Фред:  
клиента. Хотя такое не исключено. И не потому, что Рымарь может        — Катастрофа!  
зарядить клиенту старые облигации вместо денег. И даже не потому, что        — Что такое?  
он склонен трогать клиента руками. А потому, что Рымарь — дурак. Что        Я подумал, что арестовали Рымаря.  
губит дурака? Тяга к прекрасному. Рымарь тянется к прекрасному.        — Хуже, — сказал Фред, — зайди в ближайший  
      галантерейный магазин.   игрушки. Вытирал ими пыль. Затыкал носками щели в оконных рамах. И 
      — Зачем?   все же количество этой дряни почти не уменьшалось. Так я и уехал, 
      — Все магазины завалены креповыми носками.   бросив в пустой квартире груду финских креповых носков. Лишь три 
      Причем, советскими креповыми носками. Восемьдесят копеек —  пары сунул в чемодан.  
пара. Качество не хуже, чем у финских.         Они напомнили мне криминальную юность, первую любовь и старых 
      Такое же синтетическое дерьмо...   друзей. Фред, отсидев два года, разбился на мотоцикле "Чезет". Рымарь 
      — Что же делать?   отсидел год и служит диспетчером на мясокомбинате. Ася благополучно 
      — Да ничего. А что тут можно сделать? Кто мог  ждать такой  эмигрировала и преподает лексикологию в Стэнфорде. Что весьма 
подлянки от социалистической экономи ки?!.Кому я теперь отдам  странно характеризует американскую науку.  
финские носки? Да их по рублю нt возьмут! Знаю я нашу блядскую 
промыш ленность! Сначала она двадцать лет кочумает, а потом  вдруг ‐  НОМЕНКЛАТУРНЫЕ ПОЛУБОТИНКИ 
раз! И все магазины забиты какой‐нибудь одной хреновиной. Если уж 
зарядили поточную ли нию, то все. Будут теперь штамповать эти        Я должен начать с откровенного признания. Ботинки эти я 
креповые носки — миллион пар в секунду...   практически украл...  
      Носки мы в результате поделили. Каждый из нас взял двести сорок        Двести лет назад историк Карамзин побывал во Франции. Русские 
пар. Двести сорок пар одинаковых креповых носков безобразной  эмигранты спросили его:  
гороховой расцветки.Единственное утешение — клеймо "Мейд ин        — Что, в двух словах, происходит на родине?  
Финланд".         Карамзину и двух слов не понадобилось.  
      После этого было многое. Операция с плащами "болонья".        — Воруют, — ответил Карамзин...  
Перепродажа шести немецких стереоуста новок. Драка в гостинице        Действительно, воруют. И с каждым годом все размашистей.  
"Космос " из‐за ящика аме риканских сигарет. Бегство от милицейского        С мясокомбината уносят говяжьи туши. С текстильной фабрики — 
наряда с грузом японского фотооборудования. И многое другое.   пряжу. С завода киноаппаратуры — линзы.  
      Я расплатился с долгами. Купил себе приличную одежду. Перешел на        Тащат все — кафель, гипс, полиэтилен, электромоторы, болты, 
другой факультет. Познакомился с девушкой, на которой впоследствии  шурупы, радиолампы, нитки, стекла.  
женился. Уехал на месяц в Прибалтику, когда арестовали Рымаря и         Зачастую все это принимает метафизический характер. Я говорю о 
      Фреда. Начал делать робкие литературные попытки. Стал отцом.  совершенно загадочном воровстве без какой‐либо разумной цели. 
Добился конфронтации с властями. Потерял работу. Месяц просидел в  Такое, я уверен, бывает лишь в российском государстве.  
Каляевской тюрьме.         Я знал тонкого, благородного, образованного человека, который унес 
      И лишь одно было неизменным. Двадцать лет я щеголял в гороховых  с предприятия ведро цементного раствора. В дороге раствор, 
носках. Я дарил их всем своим знакомым. Хранил в них елочные  естественно, затвердел. Похититель выбросил каменную глыбу 
неподалеку от своего дома.   подсобные средства. Целый  
      Другой мой приятель взломал агитпункт. Вынес избирательную урну.        штат ассистентов, формовщиков, грузчиков. Короче, требуется 
Притащил ее домой и успокоился. Третий мой знакомый украл  официальное признание. А значит — пол ная благонадежность. И 
огнетушитель. Четвертый унес из кабинета своего начальника бюст Поля  никаких экспериментов...  
Робсона. Пятый — афишную тумбу с улицы Шкапина. Шестой — пюпитр        Побывал я однажды в мастерской знаменитого скульптора. По углам 
из клуба самодеятельности.   громоздились его незавершен ные работы. Я легко узнал Юрия 
      Я, как вы сможете убедиться, действовал гораздо практичнее. Я украл  Гагарина, Маяков ского, Фиделя Кастро. Пригляделся и замер — все они 
добротные советские ботинки, предназначенные на экспорт. Причем  были голые. То есть абсолютно голые. С добросовестно вылепленными 
украл я их не в магазине, разумеется. В советском магазине нет таких  задами, половыми органами и рельефной мускулатурой.  
ботинок. Стащил я их у председателя ленинградского горисполкома.        Я похолодел от страха.  
Короче говоря, у мэра Ленинграда.         — Ничего удивительного, — пояснил скульп тор, — мы же реалисты. 
      Однако мы забежали вперед.   Сначала лепим анатомию. Потом одежду...  
      Демобилизовавшись, я поступил в заводскую мно готиражку.        Зато наши скульпторы — люди богатые. Больше всего они получают 
Прослужил в ней три года. Понял, что   за изображение Ленина. Даже трудоемкая борода Карла Маркса 
      идеологическая работа не для меня.   оплачивается не так щедро.  
      Мне захотелось чего‐то более непосредственного.         Памятник Ленину есть в каждом городе. В любом районном центре. 
      Далекого от нравственных сомнений.   Заказы такого рода — неистощимы. Опытный скульптор может вылепить 
      Я припомнил; что когда‐то занимался в художе ственной школе.  Ленина вслепую. То есть с завязанными глазами. Хотя бывают и курьезы. 
Между прочим, в той же самой, которую окончил известный художник  В Челябинске, например, произошел такой случай.  
Шемякин. Ка кие‐то навыки у меня сохранились.         В центральном сквере, напротив здания горсовета, должны были 
      Знакомые устроили меня по блату в ДПИ (Комбинат декоративно‐ установить памятник Ленину. Организовали торжественный митинг. 
прикладного искусства). Я стал учеником камнереза. Решил утвердиться  Собралось тысячи полторы народу.  
на поприще монументальной скульптуры.         Звучала патетическая музыка. Ораторы произносили речи.  
      Увы, монументальная скульптура — жанр весьма консервативный.        Памятник был накрыт серой тканью.  
Причина этого — в самой ее монументальности.         И вот наступила решающая минута. Под грохот барабанов чиновники 
      Можно тайком писать романы и симфонии. Мож но тайно  местного исполкома сдернули ткань.  
экспериментировать на холсте. А вот по пытаитесь‐ка утаить        Ленин был изображен в знакомой позе ‐ туриста, голосующего на 
четырехметровую скульптуру.   шоссе. Правая его рука указывала дорогу в будущее. Левую он держал в 
      Не выйдет!   кармане распахнутого пальто.  
      Для такой работы необходима просторная мастерская. Значительные        Музыка стихла. В наступившей тишине кто‐то засмеялся. Через 
минуту хохотала вся площадь.   мастерами своего дела и, разумеется, горькими пьяницами.  
      Лишь один человек не смеялся. Это был ленинградский скульптор        При этом Лихачев выпивал ежедневно, а Цыпин страдал 
Виктор Дрыжаков. Выражение ужаса на его лице постепенно сменилось  хроническими запоями. Что не мешало Лихачеву изредка запивать, а 
гримасой равнодушия и безысходности.   Цыпину опохмеляться при каждом удобном случае.  
      Что же произошло? Несчастный скульптор изваял две кепки. Одна        Лихачев был хмурый, сдержанный, немногословный. Он часами 
покрывала голову вождя. Другую Ленин сжимал в кулаке.   молчал, а затем вдруг произносил  
      Чиновники поспешно укутали бракованный монумент серой тканью.         короткие и совершенно неожиданные речи. Его монологи были 
      Наутро памятник был вновь обнародован. За ночь лишнюю кепку  продолжением тяжких внутренних раз думий. Он восклицал, резко 
убрали...   поворачиваясь к любому случайному человеку:  
      Мы снова отвлеклись.         — Вот ты говоришь — капитализм, Америка, Европа! Частная 
      Монументы рождаются так. Скульптор лепит глиняную модель.  собственность!.. У самого последнего  
Формовщик отливает ее в гипсе. Потом за дело берутся камнерезы.         чучмека — легковой автомобиль!.. А доллар, извиняюсь, все же 
      Есть гипсовая фигура. И есть бесформенная мраморная глыба.  падает!..  
Необходимо, как говорится, убрать все лишнее. Абсолютно точно        — Значит, есть куда падать, — весело откли кался Цыпин, — уже 
скопировать гипсовый прообраз. Для этого имеются специальные  неплохо. А твоему засраному рублю и падать некуда...  
устройства, так называемые пунктир‐машины. С помощью этих машин        Однако Лихачев не реагировал, снова погрузившись в безмолвие.  
на камне делаются тысячи зарубок. То есть         Цыпин, наоборот, был разговорчивым и добро душным человеком. 
      определяются контуры будущего монумента.   Ему хотелось спорить.  
      Затем камнерез вооружается небольшим перфоратором. Стесывает        — Дело не в машине, — говорил он, ‐ я сам автолюбитель... Главное 
грубые напластования мрамора.   при капитализме — свобода.  
      Берется за киянку и скарпель (нечто вроде молотка и зубила).        Хочешь — пьешь с утра до ночи. Хочешь ‐ вка лываешь круглые сутки. 
Предстоит завершающий этап, филигранная, ответственная работа.   Никакого идейного воспи тания. Никакой социалистической морали. 
      Камнерез обрабатывает мраморную поверхность.Одно неверное  Кругом журналы с голыми девками... Опять же — политика.  
движение — и конец. Ведь строение мрамора подобно древесной        Допустим, не понравился тебе какой‐нибудь министр — отлично. 
фактуре. В мраморе есть хрупкие слои, затвердения, трещины. Есть  Пишешь в редакцию: министр — говно! Любому президенту можно в 
прочные фактурные сгустки. (Что‐то вроде древесных сучков.). Есть  рожу наплевать. О вице‐президентах я уж и не говорю... А машина и 
многочисленные вкрапленная иной породы. И такдалее. В общем, дело  здесь не такая большая редкость. У меня с шестидесятого года 
это кропотливое и непростое.   "Запорожец", а что толку?..  
      Меня зачислили в бригаду камнерезов. Нас было трое. Бригадира        Действительно, Цыпин купил "Запорожец". Однако, будучи 
звали Осип Лихачев. Его помощника и друга — Виктор Цыпин. Оба были  хроническим пьяницей, месяцами не садился за руль. В ноябре машину 
засыпало снегом. "Запорожец" превратился в небольшую снежную гору.        — Коротко и ясно, — вставил Цыпин.  
Около нее всегда толпились дворовые ребята. Весной снег растаял.        — Не спорь, — шепнул мне Лихачев, ‐ какое твое дело?  
"Запорожец" стал плоским, как гоночная машина. Крыша его была        Неожиданно Чудновский смягчился:  
продавлена детскими санками.         — А может, вы правы. И все же — оставим как есть. В каждой работе 
      Цыпин этому почти обрадовался:   необходима минимальная доля абсурда...  
      — За рулем я обязан быть трезвым. А в такси я и пьяный доеду...         Мы принялись за дело. Сначала работали на комбинате. Потом 
      Такие вот попались мне учителя.   оказалось, что нужно спешить. Станцию решено было запустить к 
      Вскоре мы получили заказ. Причем довольно выгодный и срочный.  ноябрьским праздникам.  
Бригаде предстояло вырубить рельефное изображение Ломоносова для        Пришлось заканчивать работу на месте. То есть под землей.  
новой станции метро. Скульптор Чудновский быстро изготовил модель.        На станции "Ломоносовская" шли отделочные работы. Здесь 
Формовщики отлили ее в гипсе. Мы пришли взглянуть на это дело.   трудились каменщики, электрики, штукатуры. Бесчисленные 
      Ломоносов был изображен в каком‐то подозрительном халате. В  компрессоры производили адский шум. Пахло жженой резиной и 
правой руке он держал бумажный свиток. В левой — глобус. Бумага, как  мокрой известкой. В металлических бочках горели костры.  
я понимаю, символизировала творчество, а глобус — науку.         Нашу модель бережно опустили под землю. Ус тановили ее на 
      Сам Ломоносов выглядел упитанным, женственным и неопрятным.  громадных дубовых козлах. Рядом   висела на цепях четырехтонная 
Он был похож на свинью. В сталинские годы так изображали  мраморная глыба. В ней угадывались приблизительные очертания 
капиталистов. Видимо, Чудновскому хотелось утвердить примат материи  фигуры      Ломоносова. Нам предстояла самая ответственная часть 
над духом.   работы.  
      А вот глобус мне понравился. Хотя почему‐то он был развернут к        Тут возникло непредвиденное осложнение. Дело в том, что 
зрителям американской стороной.   эскалаторы бездействовали. Идя наверх за      водкой, требовалось 
      Скульптор добросовестно вылепил миниатюрные Кордильеры,  преодолеть шестьсот ступеней.  
Аппалачи, Гвианское нагорье. Не забыл про озера и реки — Гурон,        В первый день Лихачев заявил:  
Атабаска, Манитоба...         — Иди. Ты самый молодой.  
      Выглядело это довольно странно. В эпоху Ломоносова такой        Я и не знал, что метро расположено на такой глубине. Да еще в 
подробной карты Америки, я думаю, не существовало. Я сказал об этом  Ленинграде, где почва сырая и зыбкая. Мне пришлось раза два 
Чудновскому. Скульптор рассердился:   отдыхать. "Столич ная ", которую я принес, была выпита за минуту.  
      — Вы рассуждаете, как десятиклассник! А моя скульптура — не        Пришлось идти снова. Я все еще был самым мо лодым. Короче, за 
школьное пособие! Перед вами — шестая инвенция Баха, запечатленная  день я шесть раз ходил наверх. У меня заболели колени.  
в мраморе. Точнее, в гипсе... Последний крик метафизического        На следующий день мы поступили иначе. А имен но, сразу же купили 
синтетизма!..   шесть бутылок. Это не помогло.  
      Наши запасы привлекли внимание окружающих. К нам потянулись        В канун открытия станции мы ночевали под землей. Нам предстояло 
электрики, сварщики, маляры, штукатуры. Через десять минут водка  вывесить свой злополучный рельеф. А именно ‐ поднять его на талях. 
кончилась. И снова я отправился наверх.   Ввести так называемые "пироны". И наконец, залить крепления для 
      На третий день мои учителя решили бросить пить.   прочности эпоксидной смолой.  
      На время, разумеется. Но окружающие по‐прежнему выпивали. И        Поднять такую глыбу на четыре метра от земли довольно сложно. 
щедро угощали нас.   Мы провозились несколько часов. Блоки то и дело заклинивало. Штыри 
      На четвертый день Лихачев объявил:   не попадали в отверстия. Цепи скрипели, камень раскачивался. Лихачев 
      — Я не фрайер! Я не могу больше пить за чужой счет! Кто у нас,  орал:  
ребята, самый молодой?..         — Не подходи!..  
      И я отправился наверх. Подъем давался мне все легче. Видимо, ноги        Наконец, мраморная глыба повисла над землей. Мы сняли цепи и 
окрепли.   отошли на почтительное расстояние. Издалека Ломоносов выглядел 
      Так что, работали, в основном, Лихачев и Цыпин. Облик Ломоносова  более прилично.  
становился все более четким. И, надо заметить, все более        Цыпин и Лихачев с облегчением выпили. Потом начали готовить 
отталкивающим.   эпоксидную смолу.  
      Иногда появлялся скульптор Чудновский. Давал руководящие        Разошлись мы под утро. В час должно было состояться 
указания. Кое‐что на ходу переделывал.   торжественное открытие.  
      Работяги тоже интересовались Ломоносовым. Спрашивали,        Лихачев пришел в темно‐синем костюме. Цыпин — в замшевой 
например:   куртке и джинсах. Я и не подозревал, что он щеголь.  
      — Кто это в принципе — мужик или баба?         Методу прочим, оба были трезвые. От этого у них даже цвет лица 
      — Нечто среднее, — отвечал им Цыпин...   изменился.  
      Надвигались праздники. Отделочные работы близились к        Мы спустились под землю. Среди мраморных колонн прогуливались 
завершению. Станция метро "Ломоносовская" принимала нарядный,  нарядные трезвые работяги. Хотя карманы у многих заметно 
торжественный вид.   оттопыривались.  
      Пол застелили мозаикой. Своды были украшены чугунными        Четверо плотников наскоро сколачивали малень кую трибуну. 
лампионами. Одна из стен предназначалась для нашего рельефа. Там  Установить ее должны были под нашим      рельефом.  
установили гигантскую сварную раму. Чуть выше мерцали тяжелые        Осип Лихачев понизил голос и сказал мне:  
блоки с цепями.         — Есть подозрение, что эпоксидная смола не за твердела. Цыпа 
      Я убирал мусор. Мои учителя наводили последний глянец. Цыпин  бухнул слишком много растворителя.  
прорабатывал кружевное жабо и шнурки на ботинках. Лихачев        Короче, эта мраморная фига держится на честном слове. Поэтому, 
шлифовал завитки парика.   когда начнется митинг, отойди в  
      сторонку. И жену предупреди на будущее.         Мы видели просторную комнату. Я и не знал о ее существовании. 
      — Но там же, — говорю, — будет стоять весь цвет Ленинграда! А что,  Наверное, здесь собирались оборудовать бомбоубежище для 
если все сооружение рухнет?   администрации.  
      — Может, оно бы и к лучшему, — вяло сказал бригадир...         В банкете участвовали гости и несколько заслуженных работяг. Мы 
      В час должны были появиться именитые гости.   были приглашены все трое. Видимо, нас считали местной 
      Ожидали мэра города, товарища Сизова. Его должны  были  интеллигенцией. Тем более что скульптор отсутствовал.  
сопровождать представители ленинградской общественности. Ученые,        Всего за столом разместилось человек тридцать. По одну сторону — 
генералы, спортсмены, писатели.   гости, напротив — мы.  
      Программа открытия была такая. Сначала ‐ небольшой банкет для        Первым выступил начальник станции. Он представил мэра города, 
избранных. Затем — короткий  митинг. Вручение почетных грамот и  назвав его "стойким ленинцем". Все долго аплодировали.  
наград. А дальше, как выразился начальник станции — "по интересам".        После этого взял слово мэр. Он говорил по бумажке. Выразил чувство 
Одни — в ресторан, другие на концерт художественной  глубокого удовлетворения. Поздравил всех трудящихся с досрочным 
самодеятельности.   завершением работ. Запинаясь, назвал три или четыре фамилии. И 
      Гости прибыли в час двадцать. Я узнал композитора Андрея Петрова,  наконец, предложил выпить за мудрое ленинское руководство.  
штангиста Дудко и режиссера      Владимирова. Ну и, конечно, самого        Все зашумели и потянулись к бокалам.  
мэра.         Потом было еще несколько тостов. Начальник станции предложил 
      Это был высокий, еще не старый человек. Выглядел он почти  выпить за мэра. Композитор Петров — за светлое будущее. Режиссер 
интеллигентно. Его охраняли двое хмурых      упитанных молодцов. Их  Владимиров ‐за мирное сосуществование. А штангист Дудко за сказку, 
выделяла легкая меланхолия, свидетельствующая о явной готовности к  которая на глазах превращается в быль.  
драке.         Цыпин порозовел. Он выпил фужер коньяка и потянулся за 
      Мэр обошел станцию, помедлил возле нашего рельефа. Негромко  шампанским.  
спросил:         — Не смешивай, — посоветовал бригадир. ‐ а то уже хорош.  
      — Кого он мне напоминает?         — Что значит — не смешивай, — удивился Цыпин, — почему? Я же 
      — Хрущева, — подмигнул нам Цыпин.   грамотно смешиваю. Делаю все по науке. Водку с пивом мешать — это 
      Мэр не дождался ответа и последовал дальше. За ним, угодливо  одно. Коньяк с шампанским — другое. Я в этом деле профессор.  
посмеиваясь, бежал начальник станции.         — Оно и видно, — нахмурился Лихачев, ‐ по той же эпоксидной 
      К этому времени трибуну обтянули розовым са тином. Через  смоле...  
несколько минут осмотр закончился.         Через минуту все говорили хором. Цыпин обнимал режиссера 
      Нас пригласили к столу.   Владимирова. Начальник станции ухаживал за мэром. Штукатуры и 
      Отворилась какая‐то загадочная боковая дверь.   каменщики, перебивая один другого, жаловались на заниженные 
расценки.         И лишь после этого замер от страха.  
      Только Лихачев молчал. Видно, думал о чем‐то. Затем вдруг резко и        В ту же минуту поднялся начальник станции:  
совершенно неожиданно произнес, обращаясь к штангисту Дудко:         — Внимание, друзья! Приглашаю вас на короткий торжественный 
      — Знал одну еврейку. Сошлись. Готовила неплохо...   митинг. Почетные гости, займите места на трибуне!  
      А я наблюдал за мэром. Что‐то беспокоило его. Томило. Заставляло        Все зашевелились. Режиссер Владимиров попра вил галстук. 
хмуриться и напрягаться. Временами по его лицу бродила  Штангист Дудко торопливо застегнул      верхнюю пуговицу на брюках. 
страдальческая улыбка.   Цыпин и Лихачев не охотно отставили бокалы.  
      Затем произошло следующее.         Я посмотрел на мэра. Тревожно оглядываясь, мэр шарил ногой под 
      Мэр резко придвинулся к столу. Не опуская го ловы, пригнулся. Левая  столом. Я, разумеется, не видел      этого. Но я догадывался об этом по 
рука его, оставив бутерброд,      скользнула вниз.   выражению его растерянного лица. Было заметно, что радиус поисков      
      Около минуты лицо почетного гостя выражало крайнюю  увеличивается.  
сосредоточенность. Потом, издав едва уловимый звук лопнувшей шины,        Что мне оставалось делать?  
мэр весело откинулся на спинку кресла. И с облегчением взял        Возле моего кресла стоял портфель Лихачева.  
бутерброд.         Портфель всегда был с нами. В нем умещалось до шестнадцати 
      Тогда я незаметно приподнял скатерть. Заглянул под стол и тотчас  бутылок "Столичной". Таскать его было раз и навсегда поручено мне.  
выпрямился. То, что я увидел,     поразило меня и вынудило затаить        Я уронил носовой платок. Затем нагнулся и сунул ботинки мэра в 
дыхание. Я сжался от причастности к тайне.   портфель. Я ощутил их благородную, тяжеловатую прочность. Не думаю, 
      А увидел я крупные ступни мэра города, туго обтянутые зелеными  чтобы кто‐то все это заметил.  
шелковыми носками. Пальцы  ног мэра города шевелились. Как будто        Застегнув портфель, я встал. Остальные тоже стояли. Все, кроме 
мэр импровизировал на рояле.   товарища Сизова. Охранники вопросительно поглядывали на босса.  
      Ботинки стояли рядом.         И тут мэр города показал себя умным и находчивым человеком. 
      И тут — не знаю, что со мной произошло. То ли сказалось мое  Прижав ладонь к груди, он тихо выговорил:  
подавленное диссидентство. То ли за говорила во мне криминальная        — Что‐то мне нехорошо. Я на минуточку прилягу...  
сущность. То ли воз действовали на меня загадочные разрушительные         Мэр быстро снял пиджак, ослабил галстук и взгромоздился на 
      силы.   диванчик у телефона. Его ступни в зеленых шелковых носках утомленно 
      Раз в жизни такое бывает с каждым.   раздвинулись. Руки были сложены на животе. Глаза прикрыты.  
      Дальнейшие события припоминаю, как в тумане.         Охранники начали действовать. Один звонил врачу. Другой 
      Я передвинулся на край сиденья. Вытянул ногу. На щупал ботинки  командовал:  
мэра города и осторожно притянул к         — Освободите помещение! Я говорю — освободите помещение! Да 
      себе.   побыстрее! Начинайте митинг!.. Еще раз повторяю — начинайте 
митинг!..         Я и сейчас одет неважно. А раньше одевался еще хуже. В Союзе я был 
      — Могу я чем‐то помочь? — вмешался начальник станции.   одет настолько плохо, что меня даже корили за это. Вспоминаю, как 
      — Убирайся, старый пидор! — раздалось в ответ.   директор Пуш кинского заповедника говорил мне:  
      Первый охранник добавил:         — Своими брюками, товарищ Довлатов, вы нару шаете праздничного 
      — На столах все оставить, как есть! Не исключена провокация!  атмосферу здешних мест...  
Надеюсь, фамилии присутствовавших известны?         В редакциях, где я служил, мной тоже часто были недовольны. 
      Начальник станции угодливо кивнул:   Помню, редактор одной газеты жаловался:  
      — Я списочек представлю...         — Вы нас попросту компрометируете. Мы оказали вам доверие. 
      Мы вышли из помещения. Я нес портфель в дрожащей руке. Среди  Делегировали вас на похороны генерала Филоненко. А вы, как мне стало 
колонн толпились работяги. Ломоносов, слава Богу, висел на прежнем  известно, явились без пиджака.  
месте.         — Я был в куртке.  
      Митинг не отменили. Именитые гости, лишившиеся своего        — На вас была какая‐то старая ряса.  
предводителя, замедлили шаги возле трибуны. Им скомандовали ‐        — Это не ряса. Это заграничная куртка. И кстати, подарок Леже.  
подняться. Гости расположились под мраморной глыбой.         (Куртка, и вправду, досталась мне от Фернана Леже. Но эта история — 
      — Пошли отсюда, — сказал Лихачев, ‐ чего мы здесь не видели? Я  впереди.)  
знаю пивную на улице Чкалова.         — Что такое "леже"? — поморщился редактор.  
      — Хорошо бы, — говорю, — удостовериться, что монумент не рухнул.         — Леже — выдающийся французский художник.  
      — Если рухнет, — сказал Лихачев, — то мы и в пивной услышим.         Член коммунистической партии.  
      Цыпин добавил:         — Не думаю, — сказал редактор, потом вдруг рассердился, — хватит! 
      — Хохоту будет...   Вечные отговорки! Все не как у людей! Извольте одеваться так, как 
      Мы выбрались на поверхность. День был морозный, но солнечный.  подобает работнику солидной газеты!  
Город был украшен праздничными флагами.         Тогда я сказал:  
      А нашего Ломоносова через два месяца сняли. Ленинградские        — Пусть мне редакция купит пиджак. Еще лучше — костюм. А галстук, 
ученые написали письмо в газету. Жаловались, что наша скульптура ‐ так и быть, я сам куплю...  
принижает великий образ. Претензии, естественно, относились к        Редактор хитрил. Ему было совершенно все равно, как я одеваюсь. 
Чудновскому. Так что деньги нам полностью заплатили. Лихачев сказал:   Дело было не в этом. Все объяснялось просто.  
      — Это главное...         Я был самым здоровым в редакции. Самым крупным. То есть, как 
уверяло меня начальство — самым представительным. Или, по 
ПРИЛИЧНЫЙ ДВУБОРТНЫЙ КОСТЮМ  выражению ответственного секретаря Минца — "наиболее 
репрезентативным".  
      Если умирала какая‐то знаменитость, на похороны от редакции  тунеядец... Постарайся, голубчик, век  
делегировали меня. Ведь гроб тащить не каждому под силу. Я же        не забуду...  
занимался этим не без вдохновения. Не потому, что так уж любил        Я поздоровался и спрашиваю:  
похороны. А потому, что ненавидел газетную работу...         — Что это за интернационал?  
      — Нахальство, — сказал редактор.         Безуглов говорит:  
      — Ничего подобного, — говорю, — законное требование.        — Скоро День конституции. Вот мы и решили  дать пятнадцать 
Железнодорожникам, например, выдается спецодежда. Сторожам ‐  очерков. По числу союзных республик. Охватить представителей разных 
тулупы. Водолазам ‐скафандры. Пускай редакция мне купит  народов.  
спецодежду. Костюм для похоронных церемоний...         Безуглов вынул сигареты и продолжал:  
      Редактор наш был добродушным человеком. Имея большую        — С русскими, допустим, нет проблем. Украинцев тоже хватает. 
зарплату, можно позволить себе такую роскошь, как добродушие. Да и  Грузина нашли в медицинской академии. Азербайджанца на 
времена были тогда сравнительно либеральные.   мясокомбинате. Даже молдаванина подыскали, инструктора райкома 
      Он сказал:   комсомола.  
      — Давайте примем компромиссное решение. Вы подготовите до        А вот с узбеками, киргизами, туркменами ‐ завал.  
Нового года три социально значимых материала. Три статьи широкого        Где я возьму узбека?!  
общественно‐политического звучания. И тогда редакция премирует вас        — В Узбекистане, — подсказал я.  
скромным костюмом.         — Какой ты умный! Ясно, что в Узбекистане. Но у меня же — сроки. 
      — Что значит — скромным? Дешевым?   Не говоря о том, что командировочные фонды давно израсходова.ны... 
      — Не дешевым, а черным. Для торжественных случаев.   Короче, хо чешь заработать пятьдесят рублей?  
      — 0'кей. — говорю, — запомним этот разговор...         — Хочу.  
      Через неделю прихожу в редакцию. Вызывает меня заведующий        — Я так и думал... Найди мне узбека, выпишу полтинник. Набавлю 
отделом пропаганды Безуглов. Спускаюсь ниже этажом. Безуглов  как за вредность...  
говорит одновременно по двум телефонам. Слышу:         — У меня есть знакомый татарин.  
      — Белорус не годится. Белорусов навалом. Узбека мне давай, или, на        Безуглов рассердился:  
худой конец, эстонца... Хотя нет, погоди, эстонец вроде бы есть... Зато        — Зачем мне татарин?! У меня самого на площадке татары живут. И 
молдаванин под сомнением... Что?.. Рабочий отпадает, пролетариев  что толку? Это же не союзная республика... Короче, найди мне узбека. 
достаточно... Давай интеллигента, либо сферу обслуживания. А самое  Киргиза и туркмена я уже распределил между внештатниками,  
лучшее — военного. Какого‐нибудь старшину... В общем, действуй!         Таджик вроде бы есть у Сашки Шевелева. Казаха ищет Самойлов. И 
      Безуглов поднял другую трубку:   так далее. Нужен узбек. Возьмешься за это дело?  
      — Але... Срочно нужен узбек. Причем любого качества, хоть        — Ладно, — говорю, — но я тебя предупреждаю.  
      Очерк будет социально значимым. С широким общественно‐       — Что значит — освободился?  
политическим звучанием.         — Кончился срок, вот его и освободили.  
      — Ты выпил? — спросил Безуглов.         — Ворюга, что ли?‐ спрашиваю.  
      — Нет. А у тебя есть предложения?         — Почему это ворюга?‐ обиделся друг. ‐ Му жик за изнасилование 
      — Что ты, — замахал ручками Безуглов, ‐ исключено. Я пью только  сидел...  
вечером... Не раньше часу дня...         Я положил трубку.  
      Безуглова я знал давно. Человек он был своеобразный. Родом из        В ту же минуту звонок Безуглова:  
Свердловска.         — Тебе повезло, — кричит, — нашли узбека.  
      Помню, собирался я в командировку на Урал. Естественно, должен        Мищук его нашел... Где? Да на Кузнечном рынке.  
был заехать в Свердловск. И как раз на майские праздники. То есть        Торговал этой... как ее... Хохломой.  
могли быть осложнения с гостиницей.         — Наверное, пахлавой?  
      Обращаюсь к Безуглову:         — Ну, пахлавой, какая разница... А мелкий частник — это даже 
      — Могу я переночевать в Свердловске у твоих   хорошо. Это сейчас негласно поощряется. Приусадебные наделы, 
      родителей?   личные огороды и все такое...  
      — Естественно, — закричал Безуглов, ‐ конеч но! Сколько угодно! Все        Я спросил:  
будут только рады. Квартира у них — громадная. Батя — член‐       — Ты уверен, что пахлава растет в огороде?  
корреспондент, ма маша — заслуженный деятель искусств. Угостят тебя        — Я не знаю, где растет пахлава. И знать не хочу. Но я хорошо знаю 
домашними пельменями... Единственное условие: не проговорись, что  последние инструкции горкома... Короче, с узбеком порядок.  
мы знакомы. Иначе все пропало.         — Жаль, — говорю,‐ у меня только что появилась отличная 
      Ведь я с четырнадцати лет — позор семьи!..   кандидатура. Культурный, образованный узбек. Солист оркестра. 
      — Ладно, — говорю, — поищу тебе узбека.   Недавно с гастролей вернулся.  
      Я начал действовать. Перелистал записную книжку. Позвонил трем        — Поздно. Прибереги его на будущее. Мищук уже статью принес. А 
десяткам знакомых. Наконец, один приятель, трубач, сообщил мне:   для тебя есть новое задание. Приближается День рационализатора. Ты 
      — У нас есть тромбонист Балиев. По национальности ‐ узбек.   должен найти современного русского умельца, потомка знаменитого 
      — Прекрасно, — говорю, — дай мне номер его   Левши. Того самого, который подковал английскую блоху. И сделать на 
      телефона.   эту тему материал.  
      — Записывай.         — Социально значимый?  
      Я записал.         — Не без этого.  
      — Он тебе понравится, — сказал мой друг. ‐ Мужик культурный,        — Ладно, — говорю, — попытаюсь...  
начитанный, с юмором. Недавно освободился.         Я слышал о таком умельце. Мне говорил о нем старший брат, 
работавший на кинохронике.         Если машины участвовали в киносъемках, хозяин сопровождал их. 
      Жил старик на Елизаровской, под Ленинградом, в частном доме.  Кинорежиссеры обратили внимание на импозантную фигуру Евгения 
Найти его оказалось проще, чем я думал. Первый же встречный указал  Эдуардовича. Поначалу использовали его в массовых сценах. Затем 
мне дорогу.   стали поручать ему небольшие эпизодические роли. Он изображал 
      Звали старика Евгений Эдуардович. Он реставрировал старинные  меньшевиков, дворян, ученых старого за кала. В общем, стал еще и 
автомобили. Отыскивал на свалках ржавые бесформенные корпуса. С  киноактером...  
помощью разнообразных источников восстанавливал первоначальный        Я провел на Елизаровской двое суток. Мои записи были полны 
облик машины. Затем проделывал огромную работу. Вытачивал, клеил,  интересных деталей. Мне не терпелось приступить к работе.  
никелировал.         Приезжаю в редакцию. Узнаю, что Безуглов в командировке. А ведь 
      Он возродил десятки старинных моделей. Среди его творений были  он говорил мне, что командировочные фонды израсходованы.  
"Олдсмобили" и "Шевроле", "Пежо" и "Форды ". Разноцветные,        Ладно... Захожу к ответственному секретарю га зеты Боре Минцу. 
сверкающие кожей, медью, хромом , неуклюже‐изысканные, они  Рассказываю о своих планах. Сообщаю наиболее эффектные 
производили яркое впечатление.   подробности.  
      Причем, все эти модели были действующими. Они вибрировали,        Минц говорит:  
двигались, гудели. Слегка раскачиваясь, обгоняли пешеходов. Это было        — Как фамилия?  
сильное, почти цирковое зрелище.         Я достал визитную карточку Евгения Эдуардовича.  
      За рулем восседал хозяин, Евгений Эдуардович. Его старинная        — Холидей, — отвечаю, — Евгений Эдуардович Холидей.  
кожаная тужурка лоснилась. Глаза были прикрыты целлулоидными        Минц округлил глаза:  
очками. Широчайшее кепи дополняло его своеобразный облик.         — Холидей? Русский умелец — Холидей? Потомок Левши — 
      Кстати, он был чуть ли не первым российским автомобилистом. Сел  Холидей?! Ты шутишь!.. Что мы знаем о его происхождении? Откуда у 
за руль в двенадцатом году. Некоторое время был личным шофером  него такая фамилия?  
Родзянко. Затем возил Троцкого, Кагановича, Андреева. Возглавил        — Минц, по‐твоему, — лучше?.. Не говоря о происхождении...  
первую российскую автошколу. Войну закончил командиром        — Хуже, — согласился Минц, — бесспорно, хуже. Но Минц при этом 
бронетанкового подразделения. Удостоился многих правительственных  — частное лицо. Про Минца не сочиняют очерков к Дню 
наград. Естественно, сидел. В преклонные годы занялся реставрацией  рационализатора. Минц не герой. О Минце не пишут...  
старинных автомобилей.         (Я тогда подумал — не зарекайся!)  
      Продукция Евгения Эдуардовича демонстрировалась на        Он добавил:  
международных выставках. Его модели использовали на съемках        — Лично я не против англичан.  
отечественные и зарубежные кинематографисты. Он переписывался на        — Еще бы, — говорю...  
четырех языках с редакциями бесчисленных автомобильных журналов.         Мне вдруг стало тошно. Что происходит? Все не для печати. Все 
кругом не для печати. Не знаю, откуда советские журналисты черпают        — Который? У меня их целая рота. Последний за "Солнцедаром" 
темы!.. Все мои затеи — неосуществимые. Все мои разговоры ‐ не  ушел, да так и не вернулся. С год тому назад...  
телефонные. Все знакомства — подозрительные...         Что мне оставалось делать? Что я мог написать об этой женщине?  
      Ответственный секретарь говорит:         Я посидел для виду и ушел. Обещал зайти в следующий раз.  
      — Напиши про мать‐героиню. Найди обыкновенную, скромную мать‐       Звонить было некому. Все опротивело. Я подумал — не уволиться ли 
героиню. Причем, с нормальной фамилией. И напиши строк двести  мне в очередной раз? Не пойти ли грузчиком работать?  
пятьдесят. Такой материал всегда проскочит. Мать‐героиня — это вроде        Тут жена говорит мне:  
беспроигрышной лотереи...         — В подъезде напротив живет интеллигентная дама. Утром гуляет с 
      Что мне оставалось делать? Все‐таки я штатный журналист.   детьми. Их у нее человек десять... Ты узнай... Я забыла ее фамилию — на 
      Опять звоню друзьям. Приятель говорит:   ша...  
      — У нашей дворничихи — целая орава ребятишек. Хулиганье        — Шварц?  
невероятное.         — Да нет, Шаповалова... Или Шапошникова... Фамилию и телефон 
      — Это неважно.   можно узнать в домоуправлении.  
      — Ну, тогда приезжай.         Я пошел в домоуправление. Поговорил с начальником Михеевым. 
      Еду по адресу.   Человек он был приветливый и добродушный. Пожаловался:  
      Дворничиху звали Лидия Васильевна Брыкина. Это тебе не мистер        — Подчиненных у меня — двенадцать гавриков, а за вином 
Холидей! Жилище ее производило страшное впечатление. Шаткий стол,  отправить некого...  
несколько продырявленных матрасов, удушающий тяжелый запах.        Когда я заговорил об этой самой даме, Михеев почему‐то 
Кругом возились оборванные, неопрятные ребятишки. Самый  насторожился ;  
маленький орал в фанерной люльке. Девочка лет четырнадцати мрачно        — Не знаю... Поговорите с ней лично. Зовут ее Шапорина Галина 
рисовала пальцем на оконном стекле.   Викторовна. Квартира — двадцать три. Да вон она гуляет с малышами. 
      Я объяснил цель моего прихода. Лидия Васильевна оживилась:   Только я здесь ни при чем. Меня это не касается...  
      — Пиши, малый, записывай... Уж я постараюсь. Все расскажу народу        Я направился в сквер. Галина Викторовна оказалась благообразной, 
про мою собачью жизнь.   представительной женщиной. В советском кино такими изображают 
      Я спросил:   народных заседателей.  
      — Разве государство вам не помогает?         Я поздоровался и объяснил, в чем дело. Дама сразу насторожилась. 
      — Помогает. Еще как помогает. Сорок рублей нам положено в месяц.  Заговорила в точности, как наш управдом:  
Ну и ордена с медалями. Вон на окне стоит полная банка. На мандарины        — В чем дело? Что такое? Почему вы обратились именно ко мне?  
бы их сменять, один к четырем.         Мне стало все это надоедать. Я спрятал авторучку и говорю:  
      — А муж? — спрашиваю.         — Что происходит? Чего вы так испугались? Не хотите разговаривать ‐
уйду. Я же не хулиган...   передача — "Щедрый гектар"! А твоя?  
      — Хулиганы мне как раз не страшны, ‐ ответила дама.         — А моя — "Есть ли жизнь на других планетах?"  
      Затем продолжала:         — Не думаю, — вздыхала Хлопина, — и здесь‐то жизнь собачья...  
      — Мне кажется, вы интеллигентный человек. Я знаю вашу матушку и        В эту минуту появился таинственный незнакомец. Еще днем я 
знала вашего отца. Я полагаю, вам можно довериться. Я расскажу, в чем  заметил этого человека. Он был в элегантном костюме, при галстуке. Усы 
дело. Хулиганов я, действительно, не боюсь. Я боюсь милиции.   его переходили в низкие бакенбарды. На запястье висела миниатюрная 
      — Но меня‐то, — говорю, — чего бояться? Я же не милиционер.   кожаная сумочка.  
      — Но вы журналист. А в моем положении рекламировать себя более,        Скажу, забегая вперед, что незнакомец был шпионом. Просто мы об 
чем глупо. Разумеется, я не мать‐героиня. И ребятишки эти — не мои. Я  этом не догадывались. Мы решили, что он из Прибалтики. Всех 
организовала что‐то вроде пансиона. Учу детей музыке, французскому  элегантных мужчин у нас почему‐то считали латышами.  
языку, читаю им стихи. В государственных яслях дети болеют, а у меня ‐        Незнакомец говорил по‐русски с едва заметным акцентом.  
никогда. И плату я беру самую умеренную. Но вы догадываетесь, что        Вел он себя непосредственно и даже чуточку агрессивно. Дважды 
будет, если об этом узнает милиция? Пансион‐то, в сущности, частный...   хлопнул редактора по спине.  
      — Догадываюсь, — сказал я.         Уговорил парторга сыграть в шахматы. В кабинете ответственного 
      — Поэтому забудьте о моем существовании.   секретаря Минца долго листал технические пособия.  
      — Ладно, — говорю.         Тут мне хотелось бы отвлечься. Я убежден, что почти все шпионы 
      Я даже не стал звонить в редакцию. Скажу, думаю, если потребуется,  действуют неправильно. Они за чем‐то маскируются, хитрят, 
что у меня творческий застой. Все равно уже гонорары за декабрь будут  изображают простых советских граждан. Сама таинственность их 
символические.   действий ‐ подозрительна. Им надо вести себя гораздо проще. Во‐
      Рублей шестнадцать. Тут не до костюма. Лишь бы не уволили...   первых, одеваться как можно шикарнее. Это внушает уважение. Кроме 
      Тем не менее костюм от редакции я получил.   того, не скрывать заграничного акцента. Это вызывает симпатию. А 
      Строгий, двубортный костюм, если не ошибаюсь,  главное — действовать с максимальной бесцеремонностью.  
восточногерманского производства. Дело было так.         Допустим, шпиона интересует новая баллистическая ракета. Он 
      Я сидел у наших машинисток. Рыжеволосая красавица Манюня  знакомится в театре с известным конструктором. Приглашает его в 
Хлопина твердила:   ресторан.  
      — Да пригласи же ты меня в ресторан! Я хочу в ресторан, а ты меня        Глупо предлагать этому конструктору деньги. Денег у него хватает. 
не приглашаешь!   Нелепо подвергать конструктора идеологической обработке. Он все это 
      Мне приходилось вяло оправдываться:   знает и без вас.  
      — Я ведь и не живу с тобой.         Нужно действовать совсем иначе. Нужно выпить. Обнять 
      — А зря. Мы бы вместе слушали радио. Знаешь, какая моя любимая  конструктора за плечи. Хлопнуть его по колену и сказать:  
      — Как поживаешь, старик? Говорят, изобрел что‐то новенькое?  ушами. Я задумался, может ли он причесываться, не снимая шляпы.  
Черкни‐ка мне на салфетке две‐три формулы. Просто ради интереса...         Мужчина занимал редакторское кресло. Хозяин кабинета устроился 
      И все. Шпион может считать, что ракета у него в кармане...   на стуле для посетителей. Я присел на край дивана.  
      Целый день незнакомец провел в редакции. К нему привыкли. Хоть и        — Знакомьтесь, — сказал редактор, ‐ представитель комитета 
переглядывались с некоторым удивлением.   государственной безопасности майор Чиляев.  
      Звали его — Артур.         Я вежливо приподнялся. Майор, без улыбки, кивнул. Видимо, его 
      В общем, заходит Артур к машинисткам и говорит:   угнетало несовершенство окружающего мира.  
      — Простите, я думал, это есть уборная.         В поведении редактора я наблюдал — одновременно ‐ сочувствие и 
      Я сказал:   злорадство. Вид его как будто говорил: "Ну что? Доигрался?! Теперь уж 
      — Идем. Нам по дороге.   выкручивайся самостоятельно. А ведь я предупреждал тебя, дурака..."  
      В сортире шпион испуганно оглядел наше редакционное полотенце.        Майор заговорил. Резкий голос не соответствовал его утомленному 
Достал носовой платок.   виду.  
      Мы разговорились. Решили спуститься в буфет. Оттуда позвонили        — Знаете ли вы Артура Торнстрема?  
моей жене и заехали в "Кавказский".         — Да, — отвечаю, — вчера познакомились.  
      Выяснилось, что оба мы любим Фолкнера, Бриттена и живопись        — Задавал ли он какие‐нибудь провокационные вопросы?  
тридцатых годов. Артур был человеком мыслящим и компетентным. В        — Вроде бы, нет. Он вообще не задавал мне вопросов, Я что‐то не 
частности, он сказал:   припомню.  
      — Живопись Пикассо — это всего лишь драма, а творчество Рене        — Ни одного?  
Магритта — катастрофическая феерия...         — По‐моему, ни единого.  
      Я поинтересовался:         — С чего началось ваше знакомство? Точнее, где и как вы 
      — Ты был на Западе?   познакомились?  
      — Конечно.         — Я сидел у машинисток. Он вошел и спрашивает...  
      — И долго там прожил?         — Ах, спрашивает? Значит, все‐таки спрашивает?! О чем же, если не 
      — Долго. Сорок три года. Если быть точным, до прошлого вторника.   секрет?  
      — Я думал, ты из Латвии.         — Он спросил — где здесь уборная?  
      — Я швед. Это рядом. Хочу написать книгу о России...         Майор записал эту фразу и добавил:  
      Расстались мы поздно ночью возле гостиницы "Европейская".        — Советую вам быть повнимательнее...  
Договорились встретиться завтра.         Дальнейший разговор показался мне абсолютно бессмысленным. 
      Наутро меня пригласили к редактору. В кабинете сидел незнакомый  Чиляева интересовало все. Что мы ели? Что пили? О каких художниках 
мужчина лет пятидесяти. Он был тощий, лысый, с пегим венчиком над  беседовали? Он даже поинтересовался, часто ли швед ходил в 
уборную?..         Этого, подумал я, мне только не хватало!  
      Майор настаивал, чтоб я припомнил все детали. Не злоупотребляет        — Не могу, — говорю, — есть объективные причины.  
ли швед алкоголем? Поглядывает ли на женщин? Похож ли на скрытого        — То есть?  
гомосексуа листа?         — У меня нет костюма. Для театра нужна соответствующая одежда. 
      Я отвечал подробно и добросовестно. Мне было нечего скрывать.   Там, между прочим, бывают иностранцы.  
      Майор сделал паузу. Чуть приподнялся над сто лом. Затем слегка        — Почему же у вас нет костюма? — спросил майор. — Что за ерунда 
возвысил голос:   такая? Вы же работник солидной газеты.  
      — Мы рассчитываем на вашу сознательность. Хо тя вы человек        — Зарабатываю мало, — ответил я.  
довольно легкомысленный. Сведения, которые мы имеем о вас, более        Тут вмешался редактор:  
чем противоречивы.         — Я хочу раскрыть вам одну маленькую тайну. Как известно, 
      Конкретно — бытовая неразборчивость, пьянка, со мнительные  приближаются новогодние торжества. Есть решение наградить товарища 
анекдоты... Мне захотелось спросить — что же тут противоречивого? Но  Довлатова ценным подарком. Через полчаса он может зайти в 
я сдержался. Тем более что майор вытащил довольно объемистую  бухгалтерию. Потом заехать во Фрунзенский универмаг. Выбрать там 
папку. На обложке была крупно выведена моя фамилия. Я не отрываясь  подходящий костюм рублей за сто двадцать.  
глядел на эту папку. Я испытывал то, что почувствовала бы, допустим,        — У меня, — говорю, — нестандартный размер.  
свинья в мясном отделе гастронома.         — Ничего, — сказал редактор, — я позвоню директору универмага...  
      Майор продолжал:         Так я стал обладателем импортного двубортного костюма. Если не 
      — Мы ждем от вас полнейшей искренности. Рассчитываем на вашу  ошибаюсь, восточногерманского производства. Надевал я его раз пять. 
помощь. Надеюсь, вы уяснили, какое это серьезное задание?.. А  Один раз, когда был в театре со шведом. И раза четыре, когда меня 
главное, помните — нам все известно. Нам все известно заранее.  делегировали на похороны...  
Абсолютно все...         А моего шведа через неделю выслали из Союза. Он был 
      Тут мне захотелось спросить — а как насчет Миши Барышникова?  консервативным журналистом. Выразителем интересов правого крыла.  
Неужели было известно заранее, что Миша останется в Штатах?!         Шесть лет он изучал русский язык. Хотел написать книгу. И его 
      Майор тем временем спросил:   выслали.  
      — Как вы договорились со шведом? Должны ли встретиться сегодня?         Надеюсь, без моего участия. То, что я рассказывал о нем майору, 
      — Вроде бы, — говорю, — должны. Он пригласил нас с женой в  выглядело совершенно безобидно.  
Кировский театр. Думаю позвонить ему, извиниться, сказать, что        Более того, я даже предупредил Артура, что за ним следят. Вернее, 
заболел.   намекнул ему, что стены имеют уши...  
      — Ни в коем случае, — привстал майор, ‐ идите. Непременно идите.        Швед не понял. Короче, я тут ни при чем.  
И все до мелочей запоминайте. Мы вам завтра утром позвоним.  
      Самое удивительное, что знакомый диссидент Шамкович обвинил        На спинке кровати висела моя гимнастерка. Там должны были 
меня тогда в пособничестве КГБ.   оставаться сигареты. Вместо пепельницы я использовал банку с каким‐то 
чернильным раствором. Спичечный коробок пришлось держать в зубах.  
ОФИЦЕРСКИЙ РЕМЕНЬ        Теперь можно было припомнить события вчерашнего дня.  
      Утром меня вычеркнули из конвойного списка. Я пошел к старшине:  
      Самое ужасное для пьяницы — очнуться на больничной койке. Еще        — Что случилось? Неужели мне полагается выходной?  
не окончательно проснувшись, ты бормочешь:         — Вроде того, — говорит старшина, ‐ можешь радоваться... Зэк 
      — Все! Завязываю! Навсегда завязываю! Больше — ни единой капли!   помешался в четырнадцатом бараке. Лает, кукарекает... Повариху тетю 
      И вдруг обнаруживаешь на голове толстую марлевую повязку.  Шуру укусил... Короче, доставишь его в психбольницу на Иоссере. А 
Хочешь потрогать бинты, но оказывается, что левая рука твоя в гипсе. И  потом целый день свободен. Типа выходного.  
так далее.         — Когда я должен идти?  
      Все это произошло со мной летом шестьдесят третьего года на юге        — Хоть сейчас.  
республики Коми.         — Один?  
      За год до этого меня призвали в армию. Я был зачислен в лагерную        — Ну почему — один? Вдвоем, как полагается. Чурилина возьми или 
охрану. Окончил двадцатидневную школу надзирателей под  Гаенко...  
Синдором...         Чурилина я разыскал в инструментальном цехе. Он возился с 
      Еще раньше я два года занимался боксом. Участвовал в  паяльником. На верстаке что‐то потрескивало, распространяя запах 
республиканских соревнованиях. Однако я нс помню, чтобы тренер хоть  канифоли.  
раз мне сказал:         — Напайку делаю, — сказал Чурилин, ‐ ювелирная работа. Погляди.  
      — Ну, все. Я за тебя спокоен.         Я увидел латунную бляху с рельефной звездой. Внутренняя сторона 
      Зато я услышал это от инструктора Торопцева в школе надзорсостава.  ее была залита оловом. Ремень с такой напайкой превращался в грозное 
После трех недель занятий. И при том, что угрожали мне в дальнейшем  оружие.  
не боксеры, а рецидивисты...         Была у нас в ту пору мода — чекисты заводили себе кожаные 
      Я попытался оглядеться. На линолеуме желтели солнечные пятна.  офицерские ремни. Потом заливали бляху слоем олова и шли на танцы. 
Тумбочка была заставлена лекарствами. У двери висела стенная газета  Если возникало побоище, латунные бляхи мелькали над головами...  
— "Ленин и здравоохранение".         Я говорю:  
      Пахло дымом и, как ни странно, водорослями. Я находился в        — Собирайся.  
санчасти.         — Что такое?  
      Болела стянутая повязкой голова, Ощущалась глубокая рана над        — Психа везем на Иоссер. Какой‐то зэк рехнулся в четырнадцатом 
бровью. Левая рука не действовала.   бараке. Между прочим, тетю Шуру укусил.  
      Чурилин говорит:   было. Машину начальника лагеря взял капитан Соколовский. Уехал, 
      — И правильно сделал. Видно, жрать хотел. Эта Шура казенное масло  говорят, сдавать какие‐то экзамены в Инту.  
уносит домой. Я видел.         Короче, мы должны были идти пешком. Дорога вела через поселок, к 
      — Пошли, — говорю.   торфяным болотам. Оттуда ‐мимо рощи, до самого переезда. А за 
      Чурилин остудил бляху под краном и затянул ремень;   переездом начинались лагерные вышки Иоссера.  
      — Поехали...         В поселке около магазина Чурилин замедлил шаги. Я протянул ему 
      Мы получили оружие, заходим на вахту. Минуты через две контролер  два рубля. Патрульных в эти часы можно было не опасаться.  
приводит небритого, толстого зэка. Тот упирается и кричит:         Зэк явно одобрил нашу идею. Даже поделился на радостях:  
      — Хочу красивую девушку, спортсменку! Дайте мне спортсменку!        — Толик меня зовут...  
Сколько я должен ждать?!         Чурилин принес бутылку "Московской". Я сунул ее в карман галифе. 
      Контролер без раздражения ответил:   Осталось потерпеть до рощи.  
      — Минимум, лет шесть. И то, если освободят досрочно. У тебя же        Зэк то и дело вспоминал о своем помешательстве. Тогда он 
групповое дело.   становился на четвереньки и рычал.  
      Зэк не обратил внимания и продолжал кричать:         Я посоветовал ему не тратить сил. Приберечь их для медицинского 
      — Дайте мне, гады, спортсменку‐разрядницу!..   обследования. А мы уж его не выдадим.  
      Чурилин присмотрелся к нему и толкнул меня локтем:         Чурилин расстелил на траве газету. Достал из кармана немного 
      — Слушай, да какой он псих?! Нормальный человек. Сначала жрать  печенья.  
хотел, а теперь ему бабу подавай. Да еще разрядницу... Мужик со        Выпили мы по очереди, из горлышка. Зэк сначала колебался:  
вкусом... Я бы тоже не отказался...         — Врач может почувствовать запах. Это будет как‐то неестественно...  
      Контролер передал мне документы. Мы вышли на крыльцо. Чурилин        Чурилин перебил его:  
спрашивает:         — А лаять и кукарекать — естественно?.. Закусишь щавелем, и все 
      — Как тебя зовут?   дела.  
      — Доремифасоль, — ответил зэк.         Зэк сказал:  
      Тогда я сказал ему:         — Убедили...  
      — Если вы, действительно, ненормальный ‐ пожалуйста. Если        День был теплый и солнечный. По небу тянулись изменчивые легкие 
притворяетесь — тоже ничего. Я не врач. Мое дело отвести вас на  облака. У переезда нетерпеливо гудели лесовозы. Над головой 
Иоссер. Остальное меня не волнует. Единственное условие — не  Чурилина вибрировал шмель.  
переигрывать. Начнете кусаться ‐пристрелю. А лаять и кукарекать        Водка начинала действовать, и я подумал: "Хорошо на свободе! Вот 
можете сколько угодно...   демобилизуюсь и буду часами гулять по улицам. Зайду в кафе на 
      Идти нам предстояло километра четыре. Попутных лесовозов не  Марата. Покурю на скамейке возле здания Думы..."  
      Я знаю, что свобода философское понятие. Меня это не интересует.        И достал из кармана вторую бутылку.  
Ведь рабы не интересуются философией. Идти куда хочешь — вот что        К этому времени нашу поляну осветило солнце.  
такое свобода!..         Мы перебрались в тень. Сели на поваленную ольху.  
      Мои собутыльники дружески беседовали. Зэк объяснял:         Чурилин скомандовал:  
      — Голова у меня не в порядке. Опять‐таки, газы...         — Поехали!  
      Ежели по совести, таких бы надо всех освободить. Списать вчистую по        Было жарко. Зэк до пояса расстегнулся. На груди его видна была 
болезни. Списывают же устаревшую технику.   пороховая татуировка:  
      Чурилин перебивал его:         "Фаина! Помнишь дни золотые?!".  
      — Голова не в порядке?! А красть ума хватало? У тебя по документам        А рядом — череп, финка и баночка с надписью "яд"...  
групповое хищение. Что же ты, интересно, похитил?         Чурилин опьянел внезапно. Я даже не заметил, как это произошло. 
      Зэк смущенно отмахивался:   Он вдруг стал мрачным и затих.  
      — Да ничего особенного... Трактор...         Я знал, что в казарме полно неврастеников. К этому неминуемо 
      — Цельный трактор?!   приводит служба в охране. Но именно Чурилин казался мне 
      — Ну.   сравнительно здоровым.  
      — И как же ты его похитил?         Я помнил за ним лишь одну сумасшедшую выходку. Мы тогда возили 
      — Очень просто. С комбината железобетонных изделий. Я  ззков на лесоповал. Сидели у печи в дощатой будке, грелись, 
действовал на психологию.   разговаривали. Естественно, выпивали.  
      — Как это?         Чурилин без единого слова вышел наружу. Где‐то раздобыл ведро. 
      — Зашел на комбинат. Сел в трактор. Сзади привязал железную бочку  Наполнил его соляркой. Потом забрался на крышу и опрокинул горючее 
из‐под тавота. Еду на вахту. Бочка грохочет. Появляется охранник: "Куда  в трубу.  
везешь бочку?". Отвечаю: "По личной надобности". ‐ "До кументы есть?"        Помещение наполнилось огнем. Мы еле выбрались из будки. Трое 
— "Нет". — "Отвязывай к едрене фене"... Я бочку отвязал и дальше  обгорели.  
поехал. В общем, психология сработала... А потом мы этот трактор на        Но это было давно. А сейчас я говорю ему:  
запчасти разобрали...         — Успокойся...  
      Чурилин восхищенно хлопнул зэка по спине:         Чурилин молча достал пистолет. Потом мы услышали :  
      — Артист ты, батя!         — Встать! Бригада из двух человек поступает в распоряжение конвоя! 
      Зэк скромно подтвердил:   В случае необходимости конвой применяет оружие. Заключенный 
      — В народе меня уважали.   Холоденко, вперед! Ефрейтор Довлатов — за ним!..  
      Чурилин неожиданно поднялся:         Я продолжал успокаивать его:  
      — Да здравствуют трудовые резервы!         — Очнись. Приди в себя. А главное ‐ спрячь пистолет.  
      Зэк удивился по‐лагерному:   зэку:  
      — Что за шухер на бану?         — Подними...  
      Чурилин тем временем опустил предохранитель. Я шел к нему,        А теперь представьте себе выразительную картинку. Впереди, рыдая, 
повторяя:   идет чекист. Дальше — ненормальный зэк с пистолетом. И замыкает 
      — Ты просто выпил лишнего.   шествие еф рейтор с окровавленной повязкой на голове. А на встречу ‐ 
      Чурилин стал пятиться. Я все шел к нему, избегая резких движений.  военный патруль. "ГАЗ‐61 " с тремя автоматчиками и здоровенным 
Повторял от страха что‐то бессвязное. Даже, помню, улыбался.   волкодавом.  
      А вот зэк не утратил присутствия духа. Он весело крикнул:         Удивляюсь, как они не пристрелили моего зэка. Вполне могли дать по 
      — Дела — хоть лезь под нары!..   нему очередь. Или натравить пса. Увидев машину, я потерял сознание. 
      Я видел поваленную ольху за спиной Чурилина. Пятиться ему  Отказали волевые центры. Да и жара наконец подействовала. Я только 
оставалось недолго. Я пригнулся. Знал, что, падая, он может выстрелить.  успел предупредить, что зэк не виноват. А кто виноват — пусть 
Так оно и случилось.   разбираются сами. К тому же, падая, я сломал руку. Точнее, не сломал, а 
      Грохот, треск валежника...   повредил. У меня обнаружилась трещина в предплечье. Я еще подумал 
      Пистолет упал на землю. Я пинком отшвырнул его в сторону.   — вот уж это совершенно лишнее.  
      Чурилин встал. Теперь я его не боялся. Я мог уложить его с любой        Последнее, что я запомнил, была собака. Сидя возле меня, она 
позиции. Да и зэк был рядом. Я видел, как Чурилин снимает ремень. Я  нервно зевала, раскрывая лиловую пасть...  
не сообразил, что это значит. Думал, что он поправляет гимнастерку.        Над моей головой заработал репродуктор. Оттуда донеслось гудение, 
Теоретически я мог пристрелить его или хотя бы ранить. Мы ведь были  последовали легкие щелчки. Я вытащил штепсель, не дожидаясь 
на задании. Так сказать, в боевой обстановке. Меня бы оправдали.   торжественных звуков гимна.  
      Вместо этого я снова двинулся к нему. Интеллигентность мне        Мне вдруг припомнилось забытое детское ощущение. Я школьник, у 
вредила, еще когда я занимался боксом.   меня температура. Мне разрешают пропустить занятия.  
      В результате Чурилин обрушил бляху мне на голову.         Я жду врача. Он будет садиться на мою постель. Заглядывать мне в 
      Главное, я все помню. Сознания не потерял. Самого удара не  горло. Говорить: "Ну‐с, молодой человек". Мама будет искать для него 
почувствовал. Увидел, что кровь потекла мне на брюки. Так много крови,  чистое полотенце.  
что я даже ладони подставил. Стою, а кровь течет.         Я болен, счастлив, все меня жалеют. Я не должен мыться холодной 
      Спасибо, что хоть зэк не растерялся. Вырвал у Чурилина ремень.  водой...  
Затем перевязал мне лоб оторван ным рукавом сорочки.         Я стал ждать появления врача. Вместо него появился Чурилин. 
      Тут Чурилин, видимо, начал соображать. Он схватился за голову и,  Заглянул в окошко, сел на подоконник. Затем направился ко мне. Вид у 
рыдая, пошел к дороге.   него был просительный и скорбный.  
      Пистолет его лежал в траве. Рядом с пустыми бутылками. Я сказал        Я попытался лягнуть его ногой в мошонку. Чурилин слегка отступил и 
начал, фальшиво заламывая руки:         — Я же единственный сын... Брат в тюрьме, сес тры замужем...  
      — Серега, извини! Я был не прав... Раскаиваюсь... Искренне        Я говорю:  
раскаиваюсь... Действовал в состоянии эффекта...         — Не знаю, что тут можно сделать. Есть один вариант...  
      — Аффекта, — поправил я.         Чурилин оживился:  
      — Тем более...         — Какой?  
      Чурилин осторожно шагнул в мою сторону:         — Я на суде задам вопрос. Спрошу: "Чурилин, у вас есть гражданская 
      — Я пошутить хотел... Для смеха... У меня к тебе претензий нет...   профессия?". Ты ответишь: "Нет". Я скажу: "Что же ему после 
      — Еще бы, — говорю.   демобилизации — воровать? Где обещанные курсы шоферов и 
      Что я мог ему сказать? Что можно сказать охраннику, который лосьон  бульдозеристов? Чем мы хуже регулярной армии?". И так далее. Тут, 
"Гигиена" употребляет только внутрь?..   конечно, поднимется шум. Может, и возьмут тебя на поруки.  
      Я спросил:         Чурилин еще больше оживился. Сел на мою кровать, повторяя:  
      — Что с нашим зэком?         — Ну, голова! Вот это голова! С такой головой, в принципе, можно и 
      — Порядок. Он снова рехнулся. Все утро поет: "Широка страна моя  не работать.  
родная". Завтра у него обследование. Пока что сидит в изоляторе.         — Особенно, — говорю, — если колотить по ней латунной бляхой.  
      — А ты?         — Дело прошлое, — сказал Чурилин, ‐ все забыто... Напиши мне, что 
      — А я, естественно, на гауптвахте. То есть, фактически я здесь, а в  я должен говорить.  
принципе — на гауптвахте. Там мой земляк дежурит... У меня к тебе        — Я же тебе все рассказал.  
дело.         — А теперь — напиши. Иначе я сразу запутаюсь.  
      Чурилин подошел еще на шаг и быстро заговорил:         Чурилин протянул мне огрызок химического карандаша. Потом 
      — Серега, погибаю, испекся! В четверг товарищеский суд!   оторвал кусок стенной газеты:  
      — Над кем?         — Пиши.  
      — Да надо мной. Ты, говорят, Серегу искалечил.         Я аккуратно вывел: "Нет".  
      — Ладно, я скажу, что у меня претензий нет. Что я тебя прощаю.         — Что значит — "Нет"? — спросил он.  
      — Я уже сказал, что ты меня прощаешь. Это, говорят, неважно, чаша        — Ты сказал: "Напиши, что мне говорить". Вот я и пишу: "Нет ". Я 
терпения переполнилась.   задам вопрос на суде: "Есть у тебя гражданская профессия?". Ты 
      — Что же я могу сделать?   ответишь: "Нет". Даль ше я скажу насчет шоферских курсов. А потом 
      — Ты образованный, придумай что‐нибудь. Как говорится, заверни  начнется шум.  
поганку. Иначе эти суки передадут бумаги в трибунал. Это значит — три        — Значит, я говорю только одно слово ‐ "нет"?  
года дисбата. А дисбат — это хуже, чем лагерь. Так что выручай...         — Вроде бы, да.  
      Он скорчил гримасу, пытаясь заплакать:         — Маловато, — сказал Чурилин.  
      — Не исключено, что тебе зададут и другие вопросы.         — Я забыл. Давай ремнями поменяемся. Иначе мне за эту бляху срок 
      — Какие?   добавят.  
      — Я уж не знаю.         Он взял мой солдатский ремень. А свой повесил на кровать.  
      — Что же я буду отвечать?         — Тебе повезло. — говорит, — мой из натуральной кожи. И бляха с 
      — В зависимости от того, что спросят.   напайкой. Удар — и человек с копыт!  
      — А что меня спросят? Примерно?         — Да уж знаю...  
      — Ну, допустим: "Признаешь ли ты свою вину, Чурилин?"         Чурилин снова подошел к окну. Еще раз обернулся.  
      — И что же я отвечу?         — Спасибо тебе, — говорит, — век не забуду.  
      — Ты ответишь: "Да".         И выбрался через окно. Хотя вполне мог пройти через дверь. Хорошо 
      — И все?   еще, что не унес мои сигареты...  
      — Можешь ответить: "Да, конечно, признаю и глубоко раскаиваюсь ".         Прошло три дня. Врач мне сказал, что я легко отделался. Что у меня 
      — Это уже лучше. Записывай. Сперва пиши вопрос, а дальше мой  всего лишь ссадина на голове. Я бродил по территории военного 
ответ. Вопросы пиши нормально, ответы — квадратными буквами.  городка. Часами сидел в библиотеке. Загорал на крыше дровяного 
Чтобы я не перепутал...   склада. Дважды пытался зайти на гауптвахту. Один раз дежурил латыш 
      Мы просидели с Чурилиным до одиннадцати. Фельдшер хотел его  первого года службы. Сразу же поднял автомат. Я хотел передать 
выгнать, но Чурилин сказал:   сигареты, но он замотал головой.  
      — Могу я навестить товарища по оружию?!.         Вечером я снова зашел. На этот раз дежурил знакомый инструктор.  
      В результате мы написали целую драму. Там были предусмотрены        — Заходи, — говорит, — можешь даже там переночевать.  
десятки вопросов и ответов. Мало того, по настоянию Чурилина я        И он загремел ключами. Отворилась дверь.  
обозначил в скобках: "Холодно", "задумчиво", "растерянно".         Чурилин играл в буру с тремя другими узниками. Пятый наблюдал за 
      Затем мне принесли обед: тарелку супа, жареную рыбу и кисель.   игрой с бутербродом в руке. На полу валялись апельсиновые корки.  
      Чурилин удивился:         — Привет, — сказал Чурилин, — не мешай. Сейчас я их поставлю на 
      — А кормят здесь получше, чем на гауптвахте.   четыре точки.  
      Я говорю:         Я отдал ему "Беломор".  
      — А ты бы хотел — наоборот?         — А выпить? — спросил Чурилин.  
      Пришлось отдать ему кисель и рыбу.         Можно было позавидовать его нахальству.  
      После этого мы расстались. Чурилин сказал:         Я постоял минуту и ушел.  
      — В двенадцать мой земляк уходит с гауптвахты. После него дежурит        Наутро повсюду были расклеены молнии: "Открытое комсомольское 
какой‐то хохол. Я должен быть на месте.   собрание дивизиона. Товарищеский суд. Персональное дело Чурилина 
      Чурилин подошел к окну. Затем вернулся:   Вадима Тихоновича. Явка обязательна".  
      Мимо проходил какой‐то сверхсрочник.   или пойдут его бумаги в трибунал. Дело серьезное, товарищи! Начнем!.. 
      — Давно, — говорит, — пора. Одичали... Что в казарме творится —  Рассказывайте, Чурилин, как это все произошло.  
это страшное дело... Вино из‐под дверей течет...         Все посмотрели на Чурилина. В руках у него появилась измятая 
      В помещении клуба собралось человек шестьде сят. На сцене  бумажка. Он вертел ее. разглядывал и что‐то беззвучно шептал.  
расположилось комсомольское бюро.         — Рассказывайте, — повторил майор Афанасьев.  
      Чурилина посадили сбоку, возле знамени. Ждали, когда появится        Чурилин растерянно взглянул на меня. Чего‐то, видно, мы не 
майор Афанасьев.   предусмотрели. Что‐то упустили в сценарии.  
      Чурилин выглядел абсолютно счастливым. Может, впервые оказался        Майор повысил голос:  
на сцене. Он жестикулировал, махал рукой приятелям. Мне, кстати, тоже        — Не заставляйте себя ждать!  
помахал.         — Мне торопиться некуда, — сказал Чурилин.  
      На сцену поднялся майор Афанасьев:         Он помрачнел. Его лицо становилось все более злым и угрюмым. Но 
      — Товарищи!   и в голосе майора крепло раздражение. Пришлось мне вытянуть руку:  
      Постепенно в зале наступила тишина.         — Давайте, я расскажу.  
      — Товарищи воины! Сегодня мы обсуждаем персональное дело        — Отставить, — прикрикнул майор, — сами хороши!  
рядового Чурилина. Рядовой Чурилин вместе с ефрейтором Довлатовым        — Ага, — сказал Чурилин, — вот... Желаю... это... поступить на курсы 
был послан на ответственное задание. В пути рядовой Чурилин упился,  бульдозеристов.  
как зюзя, и начал совершать безответственные действия. В результате        Майор повернулся к нему:  
было нанесено увечье ефрейтору Довлатову, кстати, такому же,        — При чем тут курсы, мать вашу за ногу! Напился, понимаешь, друга 
извиняюсь, мудозвону... Хоть бы зэка постыдились...   искалечил, теперь о курсах мечтает!.. А в институт случайно не хотите 
      Пока майор говорил все это, Чурилин сиял от удовольствия. Раза два  поступить? Или в консерваторию?..  
он причесывался, вертелся на стуле, трогал знамя. Явно, чувствовал себя        Чурилин еще раз заглянул в бумажку и мрачно произнес:  
героем.         — Чем мы хуже регулярной армии?  
      Майор продолжал:         Майор задохнулся от бешенства:  
      — Только в этом квартале Чурилин отсидел на гауптвахте двадцать        — Сколько это будет продолжаться?! Ему идут навстречу — он свое! 
шесть суток. Я не говорю о пьянках — это для Чурилина, как снег зимой.  Ему говорят "рассказывай" ‐не хочет!..  
Я говорю о более серьезных преступлениях, типа драки. Такое        — Да нечего тут рассказывать, — вскочил Чурилин, — подумаешь, 
ощущение, что коммунизм для него уже построен. Не понравится чья‐то  какая сага о Форсайтах!.. Рассказывай! Рассказывай! Чего же тут 
физиономия ‐ бей в рожу! Так все начнут кулаками размахивать!  рассказывать?! Хули же ты мне, сука, плешь разъедаешь?! Могу ведь и 
Думаете, мне не хочется кому‐нибудь в рожу заехать?!. В общем, чаша  тебя пощекотить!..  
терпения переполнилась. Мы должны решить ‐остается Чурилин с нами        Майор схватился за кобуру. На скулах его выступили красные пятна. 
Он тяжело дышал. Затем овладел собой:         Разумеется, у Черкасовых были друзья из высшего социального круга: 
      — Суду все ясно. Собрание объявляю закрытым!   Шостакович, Мравинский, Эйзенштейн... Мои родители принадлежали к 
      Чурилина взяли за руки двое сверхсрочников. Я, доставая сигареты,  бытовому окружению Черкасовых.  
направился к выходу...         Всю жизнь мы чувствовали заботу и покровительство этой семьи. 
      Чурилин получил год дисциплинарного батальона. За месяц перед  Черкасов давал рекомендации моему отцу. Его жена дарила маме 
его освобождением я демобилизовался. Сумасшедшего зэка тоже  платья и туфли.  
больше не видел. Весь этот мир куда‐то пропал.         Мои родители часто ссорились. Потом они развелись. Причем развод 
      И только ремень все еще цел.   был чуть ли не единственным миролюбивым актом их совместной 
жизни. Одним из немногих случаев, когда мои родители действовали 
КУРТКА ФЕРНАНА ЛЕЖЕ  единодушно.  
      Черкасов ощутимо помогал нам с матерью. Например, благодаря ему 
      Эта глава — рассказ о принце и нищем.   мы сохранили жилплощадь.  
      В марте сорок первого года родился Андрюша Черкасов. В сентябре        Андрюша был моим первым другом. Познакомились мы в эвакуации. 
этого же года родился я.   Точнее, не познакомились, а лежали рядом в детских колясках. У 
      Андрюша был сыном выдающегося человека. Мой отец выделялся  Андрюши была заграничная коляска. У меня — отечественного 
только своей худобой.   производства.  
      Николай Константинович Черкасов был замечательным артистом и        Питались мы, я думаю, одинаково скверно. Шла война.  
депутатом Верховного Совета. Мой отец — рядовым театральным        Потом война закончилась. Наши семьи оказались в Ленинграде. 
деятелем и сыном буржуазного националиста.   Черкасовы жили в правительственном доме на Кронверкской улице. Мы 
      Талантом Черкасова восхищались Питер Брук, Феллини и Де Сика.  — в коммуналке на улице Рубинштейна.  
Талант моего отца вызывал сомнение даже у его родителей.         Виделись мы с Андрюшей довольно часто. Вместе ходили на детские 
      Черкасова знала вся страна как артиста, депутата и борца за мир.  утренники. Праздновали все дни рожденья.  
Моего отца знали только соседи как человека пьющего и нервного.         Я ездил с матерью на Кронверкскую трамваем. Андрюшу привозил 
      У Черкасова была дача, машина, квартира и слава. У моего отца была  шофер на трофейной машине "Бугатти".  
только астма.         Мы с Андрюшей были одного роста. Примерно одного возраста. Оба 
      Их жены дружили. Даже, кажется, вместе заканчивали театральный  росли здоровыми и энергичными.  
институт.         Андрюша, насколько я помню, был смелее, вспыльчивее, резче. Я 
      Мать была рядовой актрисой, затем корректором, и наконец —  был немного сильнее физически и, кажется, чуточку разумнее.  
пенсионеркой. Нина Черкасова тоже была рядовой актрисой. После        Каждое лето мы жили на даче. У Черкасовых на Карельском 
смерти мужа ее уволили из театра.   перешейке была дача, окруженная соснами. Из окон был виден Финский 
залив, над которым парили чайки.         Сами Черкасовы относились ко мне хорошо. А вот домработницы — 
      К Андрюше была приставлена очередная домработница.  хуже. Ведь я был дополнительной нагрузкой. Причем без 
Домработницы часто менялись. Как правило, их увольняли за воровство.  дополнительной оплаты.  
Откровенно говоря, их можно было понять.         Поэтому Андрюше разрешалось шалить, а мне ‐нет. Вернее, 
      У Нины Черкасовой повсюду лежали заграничные вещи. Все полки  Андрюшины шалости казались естественными, а мои — не совсем. Мне 
были заставлены духами и косметикой. Молоденьких домработниц это  говорили: "Ты умнее. Ты должен быть примером для Андрюши..." Таким 
возбуждало. Заметив очередную пропажу, Нина Черкасова хмурила  образом, я превращался на лето в маленького гувернера.  
брови:         Я ощущал неравенство. Хотя на Андрюшу чаще повышали голос. Его 
      — Любаша пошаливает!   более сурово наказывали. А меня неизменно ставили ему в пример,  
      Назавтра Любашу сменяла Зинуля...         И все‐таки я чувствовал обиду. Андрюша был главнее. Челядь 
      У меня была няня Луиза Генриховна. Как немке ей грозил арест.  побаивалась его как хозяина. А я был, что называется, из простых. И хотя 
Луиза Генриховна пряталась у нас. То есть попросту с нами жила. И  домработница была еще проще, она меня явно недолюбливала.  
заодно осуществляла мое воспитание. Кажется, мы ей совершенно не        Теоретически все должно быть иначе. Домработнице следовало бы 
платили.   любить меня. Любить как социально близкого. Симпатизировать мне как 
      Когда‐то я жил на даче у Черкасовых с Луизой Генриховной. Затем  разночинцу. В действительности же слуги любят ненавистных хозяев 
произошло вот что. У Луизы Генриховны был тромбофлебит. И вот одна  гораздо больше, чем кажется. И уж конечно, больше, чем себя.  
знакомая молочница порекомендовала ей смазывать больные ноги ‐        Нина Черкасова была интеллигентной, умной, хорошо воспитанной 
калом. Вроде бы есть такое народное средство.   женщиной. Разумеется, она не дала бы унизить шестилетнего сына ее 
      На беду окружающих, это средство подействовало. До самого ареста  подруги. Если Андрюша брал яблоко, мне полагалось такое же. Если 
Луиза Генриховна распространяла невыносимый запах. Мы это, конечно,  Андрюша шел в кино, билеты покупали нам обоим.  
терпели, но Черкасовы оказались людьми более изысканными. Маме        Как я сейчас понимаю, Нина Черкасова обладала всеми 
было сказано, что присутствие Луизы Генриховны нежелательно.   достоинствами и недостатками богачей. Она была мужественной, 
      После этого мать сняла комнату. Причем на той же улице, в одном из  решительной, целеустремленной. При этом холодной, заносчивой и 
крестьянских домов. Там мы с няней проводили каждое лето. Вплоть до  аристократически наивной. Например, она считала деньги тяжким 
ее ареста.   бременем. Она говорила маме:  
      Утром я шел к Андрюше. Мы бегали по участку, ели смородину,        — Какая ты счастливая, Hopal Твоему Сереже ириску протянешь, он 
играли в настольный теннис, ловили жуков. В теплые дни ходили на  доволен. А мой оболтус любит только шоколад...  
пляж. Если шел дождь, лепили на веранде из пластилина.         Конечно, я тоже любил шоколад. Но делал вид, что предпочитаю 
      Иногда приезжали Андрюшины родители. Мать — почти каждое  ириски.  
воскресенье. Отец — раза четыре за лето, выспаться.         Я не жалею о пережитой бедности. Если верить Хемингуэю, бедность 
‐незаменимая школа для писателя. Бедность делает человека зорким. И  знакомых прошли в дальнейшем через лагеря.  
так далее.         Рыжий Борис Иванов сел за краску листового железа. Штангист 
      Любопытно, что Хемингуэй это понял, как только разбогател...   Кононенко зарезал сожительницу. Сын школьного дворника Миша 
      В семь лет я уверял маму, что ненавижу фрукты. К девяти годам  Хамраев ограбил железнодорожный вагон‐ресторан. Бывший 
отказывался примерить в магазине новые ботинки. В одиннадцать —  авиамоделист Летяго изнасиловал глухонемую. Алик Брыкин, 
полюбил читать. В шестнадцать — научился зарабатывать деньги.   научивший меня курить, совершил тяжкое воинское преступление — 
      С Андреем Черкасовым мы поддерживали тесные отношения лет до  избил офицера. Юра Голынчик по кличке Хряпа ранил милицейскую 
шестнадцати. Он заканчивал английскую школу. Я ‐ обыкновенную. Он  лошадь. И даже староста класса Виля Ривкович умудрился получить год 
любил математику. Я предпочитал менее точные науки. Оба мы,  за торговлю медикаментами.  
впрочем, были изрядными лентяями.         Мои друзья внушали Андрюше Черкасову тревогу и беспокойство. 
      Виделись мы довольно часто. Английская школа была в пяти минутах  Каждому из них постоянно что‐то угрожало. Все они признавали 
ходьбы от нашего дома. Бывало, Андрюша заходил к нам после занятий.  единственную форму самоутверждения — конфронтацию.  
И я, случалось, заезжал к нему посмотреть цветной телевизор. Андрей        Мне же его приятели внушали ощущение неуверенности и тоски. Все 
был инфантилен, рассеян, полон дружелюбия. Я уже тогда был злым и  они были честными, разумными и доброжелательными. Все 
внимательным к человеческим слабостям.   предпочитали компромисс ‐единоборству.  
      В школьные годы у каждого из нас появились друзья. Причем, у        Оба мы женились сравнительно рано. Я, естественно, на бедной 
каждого ‐свои. Среди моих преобладали юноши криминального типа.  девушке. Андрей — на Даше, внучке химика Ипатьева, приумножившей 
Андрей тянулся к мальчикам из хороших семей.   семейное благосостояние.  
      Значит, что‐то есть в марксистско‐ленинском учении. Наверное,        Помню, я читал насчет взаимной тяги антиподов. По‐моему, есть в 
живут в человеке социальные инстинкты. Всю сознательную жизнь меня  этой теории что‐то сомнительное. Или, как минимум, спорное. 
инстинктивно тянуло к ущербным людям — беднякам, хулиганам,  Например, Даша с Андреем были похожи. Оба рослые, красивые, 
начинающим поэтам. Тысячу раз я заводил приличную компанию, и все  доброжелательные и практичные. Оба больше всего ценили 
неудачно. Только в обществе дикарей, шизофреников и подонков я  спокойствие и порядок. Оба жили со вкусом и без проблем.  
чувствовал себя уверенно.         Да и мы с Леной были похожи. Оба — хронические неудачники. Оба 
      Приличные знакомые мне говорили:   — в разладе с действительностью. Даже на Западе умудряемся жить 
      — Не обижайся, ты распространяешь вокруг себя ужасное  вопреки существующим правилам...  
беспокойство. Рядом с тобой заражаешься всевозможными        Как‐то Андрюша и Дарья позвали нас в гости. Приезжаем на 
комплексами...   Кронверкскую. В подъезде сидит милиционер. Снимает телефонную 
      Я не обижался. Я лет с двенадцати ощущал, что меня неудержимо  трубку:  
влечет к подонкам. Не удивительно, что семеро из моих школьных        — Андрей Николаевич, к вам!  
      И затем, поменяв выражение лица на чуть более строгое:   розовый портвейн. Его приятели декламировали в компании — 
      — Пройдите...   Гумилева и Бродского. Мои читали исключительно собственные 
      Поднимаемся в лифте. Заходим.   произведения.  
      В прихожей Даша шепнула:         Вскоре умер Николай Константинович Черкасов. Около Пушкинского 
      — Извините, у нас медсестра.   театра состоялся митинг. Народу было так много, что приостановилось 
      Я сначала не понял. Я думал, кому‐то из родителей плохо. Мне даже  уличное движение. Черкасов был народным артистом. И не только по 
показалось, что нужно уходить.   званию. Его любили профессора и крестьяне, генера лы и уголовники. 
      Нам пояснили:   Такая же слава была у Есенина, Зощенко и Высоцкого.  
      — Гена Лаврентьев привел медсестру. Это ужас. Девица в советской        Год спустя Нину Черкасову уволили из театра. Затем отобрали призы 
цигейковой шубе. Четвертый раз спрашивает, будут ли танцы. Только что  ее мужа. Заставили отдать международные награды, полученные 
выпила целую бутылку холодного пива... Ради бога, не сердитесь...   Черкасовым в Европе. Среди них были ценные вещи из золота. 
      — Ничего, — говорю, — мы привыкшие...   Начальство заставило вдову передать их театральному музею. Вдова, 
      Я тогда работал в заводской многотиражке. Моя жена была дамским  конечно, не бедствовала. У нее была дача, машина, квартира. Кроме 
парикмахером. Едва ли что‐то могло нас шокировать.   того, у нее были сбережения. Даша с Андреем работали.  
      А медсестру я потом разглядел. У нее были красивые руки, тонкие        Мама изредка навещала вдову. Часами говорила с ней по телефону. 
щиколотки, зеленые глаза и блестящий лоб. Она мне понравилась. Она  Та жаловалась на сына. Говорила, что он невнимательный и 
много ела и даже за столом незаметно приплясывала.   эгоистичный.  
      Ее спутник, Лаврентьев, выглядел хуже. У него были пышные волосы        Мать вздыхала:  
и мелкие черты лица — сочетание гнусное. Кроме того, он мне надоел.        — Твой хоть не пьет...  
Слишком долго рассказывал о поездке в Румынию. Кажется, я сказал        Короче, наши матери превратились в одинаково грустных и 
ему, что Румыния мне ненавистна...   трогательных старух. А мы — в одинаково черствых и невнимательных 
      Шли годы. Виделись мы с Андреем довольно редко. С каждым годом  сыновей. Хотя Андрюше был преуспевающим физиком, я же — 
все реже.   диссидентствующим лириком.  
      Мы не поссорились. Не испытали взаимного разочарования. Мы        Наши матери стали похожи. Однако не совсем. Моя почти не 
просто разошлись.   выходила из дома. Нина Черкасова бывала на всех премьерах. Кроме 
      К этому времени я уже что‐то писал. Андрей заканчивал свою  того, она собиралась в Париж. Она бывала за границей и раньше. И вот 
кандидатскую диссертацию.   теперь ей захотелось навестить старых друзей.  
      Его окружали веселые, умные, добродушные физики. Меня —        Происходило что‐то странное. Пока был жив Черкасов, в доме 
сумасшедшие, грязные, претенциозные лирики. Его знакомые изредка  ежедневно сидели гости. Это были знаменитые, талантливые люди — 
пили коньяк с шампанским. Мои — систематически употребляли  Мравинский, Райкин, Шостакович. Все они казались друзьями семьи. 
После смерти Николая Константиновича выяснилось, что это были его        — Боюсь, что у меня нет таланта. Хотя всем знакомым нравились мои 
личные друзья.   письма.  
      В общем, советские знаменитости куда‐то пропали. Оставались        — Вот и напишите длинное письмо.  
заграничные — Сартр, Ив Монтан, вдова художника Леже. И Нина        — Самое трудное — начать. Действительно, с чего все это началось? 
Черкасова решила снова побывать во Франции.   Может быть, со дня нашего знакомства? Или гораздо раньше?  
      За неделю до ее отъезда мы случайно встретились. Я сидел в        — А вы так и начните.  
библиотеке Дома журналистов, редактировал мемуары одного        — Как?  
покорителя тундры. Девять глав из четырнадцати в этих мемуарах        — "Самое трудное — начать. Действительно, с чего все это началось... 
начинались одинаково: "Если говорить без ложной скромности..." Кроме  "  
того, я обязан был сверить ленинские цитаты.         — Пойми, Коля был всей моей жизнью. Он был моим другом. Он был 
      И вдруг заходит Нина Черкасова. Я и не знал, что мы пользуемся  моим учителем... Как ты думаешь, это грех ‐ любить мужа больше, чем 
одной библиотекой.   сына?  
      Она постарела. Одета была, как всегда, с незаметной, продуманной        — Не знаю. Я думаю, у любви вообще нет размеров. Есть только — да 
роскошью.   или нет.  
      Мы поздоровались. Она спросила:         — Ты явно поумнел, — сказала она.  
      — Говорят, ты стал писателем?         Потом мы беседовали о литературе. Я мог бы, не спрашивая, угадать 
      Я растерялся. Я не был готов к такой постановке вопроса. Уж лучше  ее кумиров — Пруст, Голсуорси, Фейхтвангер... Выяснилось, что она 
бы она спросила: "Ты гений?" Я бы ответил спокойно и положительно.  любит Пастернака и Цветаеву.  
Все мои друзья изнывали под бременем гениальности. Все они        Тогда я сказал, что Пастернаку не хватало вкуса. А Цветаева, при всей 
называли себя гениями. А вот назвать себя писателем оказалось  ее гениальности, была клинической идиоткой...  
труднее.         Затем мы перешли на живопись. Я был уверен, что она восхищается 
      Я сказал:   импрессионистами. И не ошибся.  
      — Пишу кое‐что для забавы...         Тогда я сказал, что импрессионисты предпочитали минутное — 
      В читальном зале было двое посетителей. Оба поглядывали в нашу  вечному. Что лишь у Моне родовые тенденции преобладали над 
сторону. Не потому, что узнавали вдову Черкасова. Скорее потому, что  видовыми...  
ощущали запах французских духов.         Черкасова грустно вздохнула:  
      Она сказала:         — Мне казалось, что ты поумнел...  
      — Знаешь, мне давно хотелось написать о Коле. Что‐то наподобие        Мы проговорили более часа. Затем она попрощалась и вышла. Мне 
воспоминаний.   уже не хотелось редактировать воспоминания покорителя тундры. Я 
      — Напишите.   думал о нищете и богатстве. О жалкой и ранимой человеческой душе...  
      Когда‐то я служил в охране. Среди заключенных попадались видные  советским плакатам, носят американские безработные.  
номенклатурные работники. Первые дни они сохраняли руководящие        Черкасова как‐то странно поглядела на меня и говорит:  
манеры. Потом органически растворялись в лагерной массе.         — Это куртка Фернана Леже. Он был приблизительно твоей 
      Когда‐то я смотрел документальный фильм о Париже. События  комплекции.  
происходили в оккупированной Франции. По улицам шли толпы        Я с удивлением переспросил:  
беженцев. Я убедился, что порабощенные страны выглядят одинаково.        — Леже? Тот самый?  
Все разоренные народы — близнецы...         — Когда‐то мы были с ним очень дружны. Потом я дружила с его 
      Вмиг облетает с человека шелуха покоя и богатства. Тотчас  вдовой. Рассказала ей о твоем существовании. Надя полезла в шкаф. 
обпачкается его израненная, сиротливая душа...   Достала эту куртку и протянула мне. Она говорит, что Фернан завещал ей 
      Прошло недели три. Раздался телефонный звонок. Черкасова  быть другом всякого сброда...  
вернулась из Парижа. Сказала, что заедет.         Я надел куртку. Она была мне впору. Ее можно было носить поверх 
      Мы купили халвы и печенья.   теплого свитера. Это было что‐то вроде короткого осеннего пальто.  
      Она выглядела помолодевшей и немного таинственной. Французские        Нина Черкасова просидела у нас до одиннадцати. Затем она вызвала 
знаменитости оказались гораздо благороднее наших. Приняли ее  такси.  
хорошо.         Я долго разглядывал пятна масляной краски. Теперь я жалел, что их 
      Мама спросила:   мало. Только два — на рукаве и у ворота.  
      — Как одеты в Париже?         Я стал вспоминать, что мне известно про Фернана Леже?  
      Нина Черкасова ответила:         Это был высокий, сильный человек, нормандец, из крестьян. В 
      — Так, как считают нужным.   пятнадцатом году отправился на фронт. Там ему случалось резать хлеб 
      Затем она рассказывала про Сартра и его немыслимые выходки. Про  штыком, испачканным в крови. Фронтовые рисунки Леже проникнуты 
репетиции в театре "Соле". Про семейные неурядицы Ива Монтана.   ужасом.  
      Она вручила нам подарки. Маме — изящную театральную сумочку.        В дальнейшем он, подобно Маяковскому, боролся с искусством. Но 
Лене ‐косметический набор. Мне досталась старая вельветовая куртка.   Маяковский застрелился, а Леже выстоял и победил.  
      Откровенно говоря, я был немного растерян. Куртка явно требовала        Он мечтал рисовать на стенах зданий и вагонов. Через полвека его 
чистки и ремонта. Локти блестели. Пуговиц не хватало. У ворота и на  мечту осуществила нью‐йоркская шпана.  
рукаве я заметил следы масляной краски.         Ему казалось, что линия важнее цвета. Что искусство, от Шекспира до 
      Я даже подумал — лучше бы привезла авторучку. Но вслух произнес:   Эдит Пиаф, живет контрастами.  
      — Спасибо. Зря беспокоились.         Его любимые слова:  
      Не мог же я крикнуть — "Где вам удалось приобрести такое старье?! "         "Ренуар изображал то, что видел. Я изображаю то, что понял... "  
      А куртка, действительно, была старая. Такие куртки, если верить        Умер Леже коммунистом, раз и навсегда поверив величайшему, 
беспрецедентному шарлатанству. Не исключено, что, как многие        — Пива в ночных магазинах сколько угодно.  
художники, он был глуп.         Следует уважительная пауза. И затем:  
      Я носил куртку лет восемь. Надевал ее в особо торжественных        — Молодцы капиталисты, дело знают!..  
случаях. Хотя вельвет за эти годы истерся так, что следы масляной        Я спрашиваю:  
краски пропали.         — Как ты?  
      О том, что куртка принадлежала Фернану Леже, знали немногие.        — На букву ха, — отвечает, — в смысле ‐ хорошо...  
Мало кому я об этом рассказывал. Мне было приятно хранить эту        Впрочем, мы отвлеклись. У Андрея Черкасова тоже все хорошо. 
жалкую тайну.   Зимой он станет доктором физических наук. Или физико‐
      Шло время. Мы оказались в Америке. Нина Черкасова умерла,  математических... Какая разница?  
завещав маме полторы тысячи рублей. В Союзе это большие деньги.  
      Получить их в Нью‐Йорке оказалось довольно трудно. Это  ПОПЛИНОВАЯ РУБАШКА 
потребовало бы невероятных хлопот и усилий.  
      Мы решили поступить иначе. Оформили доверенность на имя моего        Моя жена говорит:  
старшего брата. Но и это оказалось делом хлопотным и нелегким.        — Это безумие — жить с мужчиной, который не уходит только 
Месяца два я возился с бумагами. Одну из них собственноручно  потому, что ленится...  
подписал мистер Шульц.         Моя жена всегда преувеличивает. Хотя я, действительно, стараюсь 
      В августе брат сообщил мне, что деньги получены. Выражений  избегать ненужных забот. Ем что угодно. Стригусь, когда теряю 
благодарности не последовало. Может быть, деньги того и не стоят.   человеческий облик. Зато — уж сразу под машинку. Чтобы потом еще 
      Врат иногда звонит мне рано утром. То есть по ленинградскому  три месяца не стричься.  
времени ‐глубокой ночью. Голос у него в таких случаях бывает        Попросту говоря, я неохотно выхожу из дома. Хочу, чтобы меня 
подозрительно хриплый. Кроме того, доносятся женские восклицания:   оставили в покое...  
      — Спроси насчет косметики!..         В детстве у меня была няня, Луиза Генриховна. Она все делала 
      Или:   невнимательно, потому что боялась ареста. Однажды Луиза Генриховна 
      — Объясни ему, дураку, что лучше всего идут синтетические шубы  надевала мне короткие штаны. И засунула мои ноги в одну штанину. В 
под норку...   результате я проходил таким образом целый день.  
      Вместо этого братец мой спрашивает:         Мне было четыре года, и я хорошо помню этот случай. Я знал, что 
      — Ну как дела в Америке? Говорят, там водка продается  меня одели неправильно. Но я молчал. Я не хотел переодеваться. Да и 
круглосуточно?   сейчас не хочу.  
      — Сомневаюсь. Но бары, естественно, открыты.         Я помню множество таких историй. С детства я готов терпеть все, что 
      — А пиво?   угодно, лишь бы избежать ненужных хлопот...  
      Когда‐то я довольно много пил. И, соответственно, болтался где        Это был не вопрос, а сдержанный упрек. Я повторил:  
попало. Из‐за этого многие думали, что я общительный. Хотя стоило мне        — Хотите чаю?  
протрезветь ‐и общительности как не бывало.         Добавив из соображений приличия:  
      При этом я не могу жить один. Я не помню, где лежат счета за        — Там мама...  
электричество. Не умею гладить и стирать. А главное ‐ мало        Мать лежала с головной болью. Что не помешало ей довольно 
зарабатываю.   громко крикнуть ;  
      Я предпочитаю быть один, но рядом с кем‐то...         — Попробуйте только съесть мою халву!  
      Моя жена всегда преувеличивает:         Я сказал:  
      — Я знаю, почему ты все еще живешь со мной. Сказать?         — Проголосовать мы еще успеем.  
      — Ну, почему?         И тут Елена Борисовна произнесла совершенно неожиданную речь:  
      — Да просто тебе лень купить раскладушку!..         — Я знаю, что эти выборы — сплошная профанация. Но что же я могу 
      В ответ я мог бы сказать:   сделать? Я должна привести вас на избирательный участок. Иначе меня 
      — А ты? Почему же ты не купила раскладушку? Почему не бросила  не отпустят домой.  
меня в самые трудные годы? Ты — умеющая штопать, стирать, выносить        — Ясно, — говорю, — только будьте поосторожнее. Вас за такие 
малознакомых людей, а главное — зарабатывать деньги!..   разговоры не похвалят.  
      Познакомились мы двадцать лет назад. Я даже помню, что это было        — Вам можно доверять. Я это сразу поняла. Как только увидела 
воскресенье. Восемнадцатое февраля. День выборов.   портрет Солженицына.  
      По домам ходили агитаторы. Уговаривали жильцов проголосовать        — Это Достоевский. Но и Солженицына я уважаю...  
как можно раньше. Я не спешил. Я раза три вообще не голосовал.        Затем мы скромно позавтракали. Мать все‐таки отрезала нам кусок 
Причем не из диссидентских соображений. Скорее — из ненависти к  халвы.  
бессмысленным действиям.         Разговор, естественно, зашел о литературе. Если Лена называла имя 
      И вот раздается звонок. На пороге ‐ молодая женщина в осенней  Гладилина, я переспрашивал:  
куртке. По виду — школьная учительница, то есть немного — старая        — Толя Гладилин?  
дева. Правда, без очков, зато с коленкоровой тетрадью в руке.         Если речь заходила о Шукшине, я уточнял:  
      Она заглянула в тетрадь и назвала мою фамилию. Я сказал:         — Вася Шукшин?  
      — Заходите. Погрейтесь. Выпейте чаю...         Когда же заговорили про Ахмадулину, я негромко воскликнул:  
      Меня угнетали торчащие из‐под халата ноги. У нас в роду это самая        — Беллочка!..  
маловыразительная часть тела. Да и халат был в пятнах.         Затем мы вышли на улицу. Дома были украшены флагами. На снегу 
      — Елена Борисовна, — представилась девушка, ‐ ваш агитатор... Вы  валялись конфетные обертки. Дворник Гриша щеголял в ратиновом 
еще не голосовали...   пальто.  
      Голосовать я не хотел. И не потому, что ленился. А потому, что мне  стойки бара расположились поэты Чикин и Штейнберг. Чикин говорил:  
нравилась Елена Борисовна. Стоит нам всем проголосовать, как ее        — Лучше всего, Боря, тебе удаются философские отступления.  
отпустят домой...         — А тебе, Дима, внутренние монологи, ‐ реагировал Штейнберг...  
      Мы пошли в кино на "Иванове детство". Фильм был достаточно        К знаменитостям Чикин и Штейнберг не принадлежали. Горянский 
хорошим, чтобы я мог отнестись к нему снисходительно.   был известен тем, что задушил охранника в немецком 
      В ту пору я горячо хвалил одни лишь детективы. За то, что они дают  концентрационном лагере.  
мне возможность расслабиться.         Мимо прошел довольно известный критик Халупович. Он долго 
      А вот картины Тарковского я похваливал снисходительно. При этом  разглядывал меня, потом сказал:  
намекая, что Тарковский лет шесть ждет от меня сценария.         — Извините, я принял вас за Леву Мелиндера...  
      Из кино мы направились в Дом литераторов. Я был уверен, что        Мы заказали двести граммов коньяка. Денег оставалось мало, а 
встречу какую‐нибудь знаменитость. Можяо было рассчитывать на  знаменитостей все не было.  
дружеское приветствие Горышина. На пьяные объятия Вольфа. На        Видно, Елена Борисовна так и не узнает, что я многообещающий 
беглый разговор с Ефимовым или Конецким. Ведь я был так  литератор.  
называемым молодым писателем. И даже Гранин знал меня в лицо.         И тут в ресторан заглянул писатель Данчковский. С известными 
      Когда‐то в Ленинграде было много знаменитостей. Например,  оговорками его можно было назвать знаменитостью.  
Чуковский, Олейников, Зощенко, Хармс, и так далее. После войны их        Когда‐то в Ленинград приехали двое братьев из Шклова. Звали 
стало гораздо меньше. Одних за что‐то расстреляли, другие переехали в  братьев ‐Савелий и Леонид Данчиковские. Они начали пробовать себя в 
Москву...   литературе. Сочиняли песенки, куплеты, интермедии. Сначала писали 
      Мы поднялись в ресторан. Заказали вино. бутерброды, пирожные. Я  вдвоем. Потом ‐каждый в отдельности.  
собирался заказать омлет, но передумал. Старший брат всегда говорил        Через год их пути разошлись еще более кардинально.  
мне: "Ты не умеешь есть цветную пищу".         Младший брат решил укоротить свою фамилию. Теперь он 
      Деньги я пересчитал, не вынимая руку из кармана.   подписывался ‐Данч. Но при этом оставался евреем.  
      В зале было пусто. Только у дверей сидел орденоносец Решетов,        Старший поступил иначе. Он тоже укоротил свою фамилию, выбросив 
читая книгу. По тому, как он увлекся, было видно, что это его  единственную букву — "И". Теперь он подписывался ‐ Данчковский. Зато 
собственный роман. Я мог бы поспорить, что роман называется ‐ "Иду к  из еврея стал обрусевшим поляком.  
вам, люди!".         Постепенно между братьями возникла национальная рознь. Они то и 
      Мы выпили. Я рассказал три случая из жизни Евтушенко, которые  дело ссорились на расовой почве.  
произошли буквально на моих глазах.         — Оборотень, — кричал Леонид, — золоторотец, пьяный гой!  
      А знаменитости все не появлялись. Хотя посетителей становилось все        — Заткнись, жидовская морда! — отвечал Савелий.  
больше. К окну направился, скрипя протезом, беллетрист Горянский. У        Вскоре началась борьба с космополитами. Леонида арестовали. 
Савелий к этому времени закончил институт марксизма‐ленинизма.   покорностью, а равнодушием к фактической стороне жизни. Как будто 
      Он начал печататься в толстых журналах. У него вышла первая книга.  все происходящее мелькало на экране.  
О нем заговорили критики.         Она забыла про избирательный участок. Пренебрегла своими 
      Постепенно он стал "ленинианцем". То есть создателем бесконечной  обязанностями. Как выяснилось, она даже не проголосовала.  
и неудержимой Ленинианы.         И все это ради чего? Ради неясных отношений с человеком, который 
      Сначала он написал книгу "Володино детство". Затем — небольшую  пишет малоудачные юморески.  
повесть "Мальчик из Симбирска". После этого выпустил двухтомник        Я, конечно, тоже не проголосовал. Я тоже пренебрег своими 
"Юность огневая". И наконец, трилогию — "Вставай, проклятьем  гражданскими обязанностями. Но я вообще особый человек. Так 
заклейменный!".   неужели мы похожи?  
      Исчерпав биографию Ленина, Данчковский взялся за смежные темы.        За плечами у нас двадцать лет брака. Двадцать лет взаимной 
Он написал книгу "Ленин и дети". Затем — "Ленин и музыка", "Ленин и  обособленности и равнодушия к жизни.  
живопись", а также "Ленин и сельское хозяйство". Все эти книги были        При этом у меня есть стимул, цель, иллюзия, надежда. А у нее? У нее 
переведены на многие языки.   есть только дочь и равнодушие.  
      Данчковский разбогател. Был награжден орденом "Знак почета". К        Я не помню, чтобы Лена возражала или спорила. Вряд ли она хоть раз 
этому времени его брата посмертно реабилитировали.   произнесла уверенное, звонкое — "да", или тяжеловесное, суровое — 
      Данчковский хорошо меня знал, поскольку больше года руководил  "нет".  
нашим литературным объединением.         Ее жизнь проходила как будто на экране телевизора. Менялись 
      И вот он появился в ресторане.   кадры, лица, голоса, добро и зло спешили в одной упряжке. А моя 
      Я, понизив голос, шепнул Елене Борисовне:   любимая, поглядывая в сторону экрана, занималась более важными 
      — Обратите внимание — Данчковский, собственной персоной...  делами...  
Бешеный успех... Идет на Ленинскую премию...         Решив, что мать уснула, я пошел домой. Я даже не сказал Елене 
      Данчковский направился в угол, подальше от музыкального автомата.  Борисовне: "Пойдемте ко мне". Я даже не взял ее за руку.  
Проходя мимо нас, он замедлил шаги.         Просто мы оказались дома. Это было двадцать лет назад.  
      Я фамильярно приподнял бокал. Данчковский. не здороваясь,        За эти годы влюблялись, женились и разводились наши друзья. Они 
отчетливо выговорил:   писали на эту тему стихи и романы. Переезжали из одной республики в 
      — Читал я твою юмореску в "Авроре". По‐моему. говно...   другую. Меняли род занятий, убеждения, привычки. Становились 
      Мы просидели в ресторане часов до одиннадцати. Избирательный  диссидентами и алкоголиками. Покушались на чужую или собственную 
участок давно закрылся. Потом закрылся ресторан. Мать лежала с  жизнь.  
головной болью. А мы еще гуляли по набережной Фонтанки.         Кругом возникали и с грохотом рушились прекрасные, таинственные 
      Елена Борисовна удивляла меня своей покорностью. Вернее, даже не  миры. Как туго натянутые струны, лопались человеческие отношения. 
Наши друзья заново рождались и умирали в поисках счастья.   полиграфический институт. Поступила если не ошибаюсь, в какое‐то 
      А мы? Всем соблазнам и ужасам жизни мы противопоставили наш  спортивное издательство. Зарабатывала вдвое больше меня.  
единственный дар — равнодушие. Спрашивается, что может быть        Трудно понять, что нас связывало. Разговаривали мы чаще всего по 
долговечнее замка, выстроенного на песке?.. Что в семейной жизни  делу. Друзья были у каждого свои. И даже книги мы читали разные. Моя 
прочнее и надежнее обоюдной бесхарактерности?..   жена всегда раскрывала ту книгу, что лежала ближе. И начинала читать с 
      Что можно представить себе благополучнее двух враждующих  любого места. Сначала меня это злило. Затем я убедился, что книги ей 
государств, неспособных к обороне?..   всегда попадаются хорошие. Не то, что мне. Уж если я раскрою 
      Я работал в многотиражной газете. Получал около ста рублей. Плюс  случайную книгу, то это непременно будет "Поднятая целина"...  
какие‐то малосущественные надбавки. Так, мне припоминаются        Что же нас связывало? И как вообще рождается человеческая 
ежемесячные четыре рубля "за освоение более совершенных методов  близость? Все это не так просто.  
хозяйствования".         У меня, например, есть двоюродные братья. Все трое — пьяницы и 
      Подобно большинству журналистов, я мечтал написать роман. И, не в  хулиганы. Одного я люблю, к другому равнодушен, а с третьим просто 
пример большинству журналистов, действительно занимался  незнаком...  
литературой. Но мои рукописи были отклонены самыми        Так мы и жили — рядом, но каждый в отдельности. Подарками 
прогрессивными журналами. Сейчас я могу этому только радоваться.  обменивались в редчайших случаях. Иногда я говорил:  
Благодаря цензуре, мое ученичество затянулось на семнадцать лет.        — Надо бы для смеха подарить тебе цветы.  
Рассказы, которые я хотел напечатать в те годы, представляются мне        Лена отвечала;  
сейчас абсолютно беспомощны ми. Достаточно того, что один рассказ        — У меня все есть...  
назывался "Судьба Фаины".         Да и я не ждал подарков. Меня это устраивало.  
      Лена не читала моих рассказов. Да и я не предлагал. А она не хотела        А то я знал одну семью. Муж работал с утра до ночи. Жена смотрела 
проявлять инициативу.   телевизор и ходила по магазинам. Говоря при этом:  
      Три вещи может сделать женщина для русского писателя. Она может        "Купила Марику на день рожденья тюлевые занавески — обалдеть!.. 
кормить его. Она может искренне поверить в его гениальность. И  "  
наконец, жен щина может оставить его в покое. Кстати, третье не        Так мы прожили года четыре. Потом родилась дочка — Катя. В этом 
исключает второго и первого.   была неожиданная серьезность и ощущение чуда. Нас было двое, и 
      Лена не интересовалась моими рассказами. Не уверен даже, что она  вдруг появился еще один человек — капризный, шумный, требующий 
хорошо себе представляла, где я работаю. Знала только, что пишу.   заботы.  
      Я знал о ней примерно столько же. Сначала моя жена работала в        Дочку мы почти не воспитывали, только любили. Тем более что она 
парикмахерской. После истории с выборами ее уволили. Она стала  довольно много хворала, начиная с пятимесячного возраста.  
корректором. Затем, совершенно неожиданно для меня, окончила        В общем, после рождения дочери стало ясно, что мы женаты. Катя 
заменила нам брачное свидетельство.   локоны, газовый шарфик. Девочка резко повернулась в сторону. Так, что 
      Помню, зашел я с коляской в редакцию журнала "Аврора". Мне  разлетелось ее короткое осеннее пальто. Что‐то привлекло ее внимание 
причитался там небольшой гонорар. Чиновница раскрыла ведомость:   за кадром. Может, какая‐нибудь бродячая собака. Позади, за 
      — Распишитесь.   деревьями, виднелся фасад царскосельского Лицея. Далее 
      И добавила:   промелькнули родственники с напряженными искусственными 
      — Шестнадцать рублей мы вычли за бездетность.   улыбками. Пожилой усатый железнодорожник в форме, дама около 
      — Но у меня, — говорю, — есть дочка.   бюста Ленина, юноша на мотоцикле. Затем появился моряк или, вернее, 
      — Надо представить соответствующий документ.   курсант. Даже на фотографии было видно, как тщательно он побрит. 
      — Пожалуйста.   Курсанту заглядывала в лицо девица с букетиком ландышей.  
      Я вынул из коляски розовый пакет. Осторожно положил его на стол        Целый лист занимала глянцевая школьная карточка. Четыре ряда 
главного бухгалтера. Сохранил, таким образом, шестнадцать рублей...   испуганных, напряженных, замер ших физиономий. Ни одного веселого 
      Отношения мои с женой не изменились. Вернее, почти не  детского лица.  
изменились. Теперь нашему личному равнодушию противостояла общая        В центре — группа учителей. Двое из них с орденами, возможно — 
забота. Например, мы вместе купали дочку...   бывшие фронтовики. Среди других — классная руководительница. Ее 
      Однажды Лена поехала на службу. Я задержался дома. Стал, как  легко узнать. Старуха обнимает за плечи двух натянуто улы бающихся 
всегда, разыскивать необходимые бумаги. Если не ошибаюсь, копию  школьниц.  
издательского до говора. Я рылся в шкафах. Выдвигал один за другим        Слева, в третьем ряду — моя жена. Единственная не смотрит в 
ящики письменного стола. Даже в ночную тумбочку заглянул. Там, под  аппарат.  
грудой книг, журналов, старых писем, я нашел альбом. Это был        Я узнавал ее на всех фотографиях. На маленьком снимке, 
маленький, почти карманный альбом для фотографий. Листов  запечатлевшем группу лыжников. На микроскопическом фото, 
пятнадцать толстого картона с рельефным изображением голубя на  сделанном возле колхозной библиотеки. И даже на передержанной 
обложке.   карточке, в толпе, среди едва различимых участников молодежного 
      Я раскрыл его. Первые фотографии были желтоватые, с трещинами.  хора.  
Некоторые без уголков. На одной — круглолицая малышка гладила        Я узнавал хмурую девочку в стоптанных туфлях. Смущенную 
собаку. Точнее говоря, осторожно к ней прикасалась. Лохматая собака  барышню в дешевом купальнике под размашистой надписью 
прижимала уши. На другой — шестилетняя девочка обнимала  "Евпатория". Студентку в платке возле колхозной библиотеки. И везде 
самодельную куклу. Вид у обеих был печальный и растерянный.   моя жена казалась самой печальной.  
      Потом я увидел семейную фотографию ‐ мать, отец и дочка. Отец был        Я перевернул еще несколько страниц. Увидел молодого человека в 
в длинном плаще и соломенной шляпе. Из рукавов едва виднелись  шестигранной кепке, старушку, заслонившуюся рукой, неизвестную 
кончики пальцев. У жены его была теплая кофта с высокими плечами,  балерину.  
      Мне попалась фотография артиста Яковлева. Точнее, открытка с его  эмигрировать. Так, на всякий случай.  
изображением. Снизу каллиграфическим почерком было выведено:        Сначала уезжали полноценные евреи. За ними устремились граждане 
"Лена! Служение искусству требует всего человека, без остатка. Рафик  сомнительного происхождения. Еще через год начали выпускать 
Абдуллаев "...   русских. Среди них по израильским документам выехал наш знакомый, 
      Я раскрыл последнюю страницу. И вдруг у меня перехватило  отец Маврикий Рыкунов.  
дыхание. Даже не знаю, чему я так удивился. Но почувствовал, как у        И вот моя жена решила эмигрировать. А я решил остаться. Трудно 
меня багровеют щеки.   сказать, почему я решил остаться. Видимо, еще не достиг какой‐то 
      Я увидел квадратную фотографию, размером чуть больше почтовой  роковой черты. Все еще хотел исчерпать какие‐то неопределенные 
марки. Узкий лоб, запущенная борода, наружность матадора,  шансы. А может, бессознательно стремился к репрессиям. Такое 
потерявшего квалификацию.   случается. Грош цена российскому интеллигенту, не по бывавшему в 
      Это была моя фотография. Если не ошибаюсь ‐ с прошлогоднего  тюрьме...  
удостоверения. На белом уголке виднелись следы заводской печати.         Меня поразила ее решимость. Ведь Лена казалась зависимой и 
      Минуты три я просидел, не двигаясь. В прихожей тикали часы. За  покорной. И вдруг — такое серьезное, окончательное решение.  
окном шумел компрессор. Слышалось позвякивание лифта. А я все        У нее появились заграничные бумаги с красными печатями. К ней 
сидел.   приходили суровые, бородатые от казники. Оставляли инструкции на 
      Хотя, если разобраться, что произошло? Да ничего особенного. Жена  папиросной бумаге. Недоверчиво поглядывали в мою сторону. А я до 
поместила в альбом фотографию мужа. Это нормально.   последней минуты не верил. Слишком уж все это было невероятно. Как 
      Но я почему‐то испытывал болезненное волнение. Мне было трудно  путешествие на Марс. Клянусь, до последней минуты не верил. Знал и не 
сосредоточиться, чтобы уяснить его причины. Значит, все, что  верил. Так чаще всего и бывает.  
происходит ‐серьезно. Если я впервые это чувствую, то сколько же        И эта проклятая минута наступила. Документы  
любви потеряно за долгие годы?..         были оформлены, виза получена. Катя раздала подругам фантики и 
      У меня не хватало сил обдумать происходящее. Я не знал, что любовь  марки. Оставалось только купить билеты на самолет. Мать плакала. Лена 
может достигать такой силы и остроты.   была поглощена заботами. Я отодвинулся на задний план. Я и раньше не 
      Я подумал: "Если у меня сейчас трясутся руки, что же будет потом? "   заслонял ее горизонтов. А теперь ей было и вовсе не до меня.  
      В общем, я собрался и поехал на работу...         И вот Лена поехала за билетами. Вернулась с коробкой. Подошла ко 
      Прошло лет шесть, началась эмиграция. Евреи заговорили об  мне и говорит:  
исторической родине.         — У меня оставались лишние деньги. Это тебе.  
      Раньше полноценному человеку нужны были дуб ленка и        В коробке лежала импортная поплиновая рубаха. Если не ошибаюсь, 
кандидатская степень. Теперь к этому добавился израильский вызов.   румынского производства.  
      О нем мечтал любой интеллигент. Даже если не собирался        — Ну что ж, — говорю, — спасибо. Приличная рубаха, скромная и 
доброкачественная. Да здравствует товарищ Чаушеску!..   ошибки постоянно.  
      Только куда я в ней пойду? В самом деле ‐ куда?!         В результате она так и не получила диплома. К тому же в двадцать 
пять лет стала матерью‐одиночкой. И наконец, занесло Раису в 
ЗИМНЯЯ ШАПКА  промышленную газету с давними антисемитскими традициями.  
      Будучи еврейкой, она так и не смогла к этому привыкнуть. Она 
      С ноябрьских праздников в Ленинграде установились морозы.  дерзила редактору, выпивала, злоупотребляла косметикой. Короче, не 
Собираясь в редакцию, я натянул уродливую лыжную шапочку, забытую  ограничивалась своим еврейским происхождением. Шла в своих по 
кем‐то из гостей. Сойдет, думаю, тем более что в зеркало я не глядел  роках дальше. Раису бы, наверное, терпели, как и всех других семитов. 
уже лет пятнадцать.   Но для этого ей пришлось бы вести себя разумнее. То есть 
      Приезжаю в редакцию. Как всегда, опаздываю минут на сорок.  глубокомысленно, скромно и чу точку виновато. Она же без конца 
Соответственно, принимаю дерзкий и решительный вид.   демонстрировала типично христианские слабости.  
      Обстановка в комнате литсотрудников ‐ мрачная. Воробьев        С октября Раису начали травить. Ведь чтобы ее уволить, нужны были 
драматически курит. Сидоровский глядит в одну точку. Делюкин говорит  формальные основания. Необходимо было объявить ей три или четыре 
по телефону шепотом. У Милы Дорошенко вообще заплаканные глаза.   выговора. Редактор Богомолов начал действовать. Он прово цировал 
      — Салют, — говорю, — что приуныли, трубадуры режима?!   Раю на грубость. По утрам караулил ее с хронометром в руках. Мечтал 
      Молчат. И только Сидоровский хмуро откликается;   уличить ее в неблагона дежности. Или хотя бы увидеть в редакции 
      — Твой цинизм, Довлатов, переходит все границы.   пьяной. Все это совершалось при единодушном молчании окружающих. 
      Явно, думаю, что‐то случилось. Может, нас всех лишили  Хотя почти все наши мужчины то и дело ухаживали за Раисой. Она была 
прогрессивки?..   единственной свободной женщиной в редакции.  
      — Что за траур, — спрашиваю, — где покойник?         И вот Раиса отравилась. Целый день все ходили мрачные и 
      — В Куйбышевском морге, — отвечает Сидоровский, ‐ похороны  торжественные. Разговаривали тихими, внушительными голосами. 
завтра.   Воробьев из отдела науки сказал мне:  
      Еще не легче. Наконец, Делюкин кончил разговор и тем же шепотом        — Я в ужасе, старик! Пойми, я в ужасе! У нас были такие сложные, 
объяснил:   запутанные отношения. Как говорится, тысяча и одна ночь... Ты знаешь, 
      — Раиса отравилась. Съела три коробки нембутала.   я женат, а Рая человек с характером... Отсюда всяческие комплексы... 
      — Так, — говорю, — ясно. Довели человека!..   Надеюсь, ты меня понимаешь?..  
      Раиса была нашей машинисткой — причем весьма        В буфете ко мне подсел Делюкин. Подбородок его был запачкан 
квалифицированной. Работала она быстро, по слепому методу. Что не  яичным желтком. Он сказал:  
мешало ей замечать бесчисленное количество ошибок.         — Раиса‐то, а?! Ты подумай! Молодая, здоровая девка!  
      Правда, замечала их Раиса только на бумаге. В жизни Рая делала        — Да, — говорю, — ужасно.  
      — Ужасно... Ведь мы с Раисой были не просто друзьями. Надеюсь, ты        Я позвонил моему старшему брату. Мы встретились около 
понимаешь, о чем я говорю? У нас были странные, мучительные  гастронома на Таврической. Купили все, что полагается.  
отношения. Я — позитивист, романтик, где‐то жизнелюб. А Рая была        Боря говорит:  
человеком со всяческими комплексами. В чем‐то мы объяснялись на        — Поехали в гостиницу "Советская", там живут мои друзья из Львова.  
разных языках...         Друзья оказались тремя сравнительно молодыми женщинами. Звали 
      Даже Сидоровский, наш фельетонист, остановил меня:   женщин ‐Софа, Рита и Галина Павловна. Документальный фильм, 
      — Пойми, я не религиозен, но все‐таки самоубийство — это грех! Кто  который они снимали, назывался "Мощный аккорд". Речь в нем шла о 
мы такие, чт