Вы находитесь на странице: 1из 7

Малгожата Фиделис

В поисках трактористки: женщины и коммунизм

О женщинах в послевоенной Польше мы привыкли судить по определенному


трафарету. Мы уверены, что их заставили выйти на работу – силой посадили на
трактора. А после работы они стояли в очередях, чтобы приступить к своим
«сверхурочным часам» в плохо оснащенном домашнем хозяйстве. В результате,
женщины были переутомленными, неопрятными, у них не хватало времени на семью и на
самих себя. Иначе говоря, коммунизм выгнал женщин из дома на работу и отобрал у них
женственность. Так ли было на самом деле?

Более 10 лет тому назад я занялась исследованием положения женщин-работниц в


послевоенной Польше. Часами я сидела над материалами из прессы, архивными
документами, воспоминаниями, научными трудами. Провела много интервью с
женщинами в разных частях страны. Уже с первого взгляда было заметно, что
официальная пропаганда на тему равноправия не соответствовала нашим представлениям.
Мне нелегко было отыскать образ «мужеподобной» женщины – лишенной женственности.
С обложек журналов, даже 50-х годов, на нас смотрят девушки у сварочного аппарата
либо крана, но при этом в полном макияже, с тщательно уложенными локонами,
улыбающиеся. Образ женщины на тракторе появлялся тогда в прессе лишь эпизодически,
а ведь он якобы представлял собой вездесущий символ коммунистической эмансипации.
Я нашла лишь одну статью о трактористке Стасе в «Трибуне люду», несколько снимков
женщин на тракторе в «Пшиячулке» в 1-й половине 50-х годов… Потом эти картинки
безвозвратно исчезли.

Поэтому я решила ненадолго оставить изучение пропаганды и поискать другие


архивные документы о женщинах, «принужденных» системой к работе. Уже в начале я
услышала от одного архивиста, что нахожусь на верном пути, а поскольку я приехала из
США, он посоветовал мне сравнить положение черных рабынь на Юге с положением
женщин в ПНР. По его мнению, между ними не было больших различий. Другой
господин, на этот раз сотрудник одного из музеев в Силезии, когда я спросила о
коллекциях фотографий женщин-горняков, любезно проинформировал меня, что в
Польше женщины никогда в шахтах не работали. Так что же я искала?

Тем временем, в нескольких кварталах от архива и музея жила пани Марианна. В


начале 50-х она почти три года проработала шахтером под землей, обслуживая перевозку
угля. Она была очень довольна этой работой. После нескольких лет тяжелого труда на
поверхности в качестве сортировщицы (в то время традиционное место работы женщин в
горнодобывающей промышленности) для нее это было громадным повышением. Как
шахтер, работавший «внизу», она гордилась высокой зарплатой, потому что могла хорошо
одеваться и по пути на работу выглядеть, «как пани инженер». Она не считала труд под
землей ни нетипичным для женщины, ни, тем более, «рабским». «Было бы мне теперь,
скажем, лет тридцать, а женщинам можно было бы работать под землей – добавила она в
конце нашей беседы, – я ни секунды бы не раздумывала».
Вскоре мои научные приключения привели меня к удивительным открытиям, к
простым, в сущности, и все же слабо отраженным в коллективном сознании
констатациям: женщины работали вне дома, что не для всех становилось новым опытом
(многие женщины профессионально работали еще до войны); многие работницы были
довольны своей работой и гордились собственными достижениями, например,
получением звания передовика производства, что часто было связано с дополнительными
материальными выгодами; многие женщины идентифицировали себя с
профессиональным трудом так же сильно, как с домашней или семейной ролью; женщины
переживали свои радости, горести, повышения, испытывали дискриминацию; одну работу
любили, другую не очень; ценили финансовую независимость и жаловались на
традиционные взгляды родни и мужей. Я выслушала много историй о разнообразном
опыте, но ни одна не соответствовала ни стереотипу жертвы системы, ни
распространенным ныне представлениям о трактористке из пропаганды.

Вычеркнутые из истории
Почему мы не видим женщин в качестве различного рода общественных деятелей,
творивших послевоенную историю? Думаю, это связано с более широкой проблемой, а
именно с очень сильной политизацией исследований в области истории ПНР, проводимых
в Польше, что выбивает из рук историков аналитические инструменты, применяемые при
изучении других эпох. В таком представлении истории, женщины, по большей части,
являются жертвами коммунизма. Все чаще они становятся и героинями общественного
сопротивления и подполья времен «Солидарности» – главным образом, в ролях матерей и
жен. Иными словами, если уж затрагивается женская тема в послевоенной Польше, то, в
основном, она должна вписываться в доминирующий нарратив о репрессиях и
сопротивлении. Феминистский аспект здесь не всегда помогает, поскольку, по мнению
многих активисток и публицисток, феминизм в Польше появился якобы лишь после 1989
года и стал следствием их оппозиционного опыта.

Между тем, женщины формировали общественную и политическую жизнь, имели


собственные цели, противостояли ограничениям, в которых не всегда была повинна
политическая система. Как отмечает американский историк Падрейк Кенни, бездумное
применение «тоталитарной парадигмы» для анализа коммунистической системы искажает
действительную картину общества. Ведь коммунизм был полон противоречий и
внутренних напряжений. С одной стороны, он проводил репрессии и террор, с другой –
предоставлял новые возможности выходцам из низших, традиционно отсталых
социальных слоев: крестьянам, рабочим и женщинам. Власти режима обращались и к
позитивным мотивациям – удостаивали привилегий, удовлетворяли потребительские
нужды, достигали компромисса с различными социальными группами. Эти механизмы
приобрели большее значение после 1956 года1. Но в таком социальном контракте
личность не была беспомощной, а повседневная практическая жизнь общества часто
отличалась от ожиданий властней. Исключение историками женщин из этих социальных
«переговоров», сведение их роли к бессознательному принятию навязанных сверху

1
В 1956 г. в ПНР произошла смена партийного руководства, приведшая к десталинизации и некоторой
либерализации режима – Примеч. пер.
решений, представляет собой антиисторический подход, искажающий исследуемую
действительность.

Альтернативная современность?
Мы привычно рассматриваем коммунистический период как время, которое
углубило нашу отсталость, отрезало нас от западных культурных и политических трендов.
В свое время Милан Кундера даже писал о «похищении» Центральной Европы из круга
западной цивилизации после 1945 года. Многие феминистки сожалеют о том, что в
Польше нет традиций «нормального» женского движения, то есть связанного с
расширением гражданских прав, с этическим изменениями, с борьбой против культурных
стереотипов, которое на Западе достигло своего апогея в 60-е и 70-е годы прошлого
столетия.

Однако трудно отрицать, что определенные социально-культурные тренды были


общими для всей послевоенной Европы, невзирая на ее политическое разделение. Если
посмотреть на программные установки коммунистической системы и их реализацию на
практике, мы увидим, что это был режим, который предлагал некую версию
современности и модернизации. Акцент на поднятие т.н. «жизненного уровня»,
социальные права, роль потребления и стиля жизни были важным элементом как
политики ПНР, так и социальных ожиданий во всей послевоенной Европе. Историки
говорят об «альтернативной современности», то есть такой, которая не обязательно
связана с западными моделями парламентарной демократии и свободного рынка.
Ускоренная индустриализация в сталинский период, попытка создания «новой женщины»,
с одной стороны, преданной идеологии, но с другой – участвующей в общественной и
политической жизни наравне с мужчиной, были примерами построения современного
мира иными способами, нежели те, что известны нам по западной демократии.

Модели «альтернативной современности» изменялись вместе с эволюцией


системы. После сталинского периода, который в Польше пришелся приблизительно на
1948-1956 годы, репрессии значительно смягчились. Но имелась и другая сторона
десталинизации. После 1956 года почти во всем восточном блоке были отвергнуты
радикальные проекты, связанные с равноправием. В Польше женщинам было
законодательно запрещено управлять тракторами, грузовиками и автобусами.

С середины 50-х годов концепция женственности в социалистическом обществе не


так уж сильно расходилась с официальными моделями, получившими в то же самое время
распространение на Западе. В вопросе равенства перед законом страны Центрально-
восточной Европы значительно опередили Западную Европу или США. Женщинам во
Франции или Германии пришлось дольше ждать законодательных актов о равной оплате
за одинаковый труд, доступа ко многим профессиям или равенства в имущественных
правах. Конечно, в Польше эти законы были несовершенными и не всегда исполнялись,
но уже само их существование изменило общественное сознание. Между Польшей и
Западом было много общего в области культурных шаблонов и практик. Недавно
Катажина Станчак-Вислич в своей книге о личных историях интересно представила это
сходство на примере женской прессы (Opowieści o trudach życia. Narracje zwierzeniowe w
popularnej prasie kobiecej XX wieku, Warszawa 2010)2.

В послевоенной Европе, как Западной, так и Восточной, традиционные


представления о «естественных» опекунских функциях женщин сочетались с идеями о
независимости – а значит, к примеру, с профессиональным трудом. На Западе делали
больший акцент на домашнюю и материнскую роль, особенно для замужних женщин. В
Польше «домашняя» роль женщин переплелась с общественной сферой: например, после
1956 г. обращалось особое внимание на то, чтобы женщины на предприятиях работали на
т.н. «женских» должностях, то есть там, где была слабая механизация и низкая оплата. Их
начальниками являлись, в основном, мужчины. Эта сегрегация по половому признаку
должна была соответствовать якобы «естественным» склонностям женщин к пассивности,
посвящения себя другим, самореализации в семейной, а не профессиональной жизни. Так
что, равноправие, конечно, было, но наряду с сильной уверенностью во врожденной
«женственности» и «мужественности» индивидуумов.

По мере стабилизации системы, социалистическая эмансипация должна была


состоять не в освобождении женщин от домашней занятости (как это предвидели Маркс и
Ленин), а в облегчении труда в домашнем хозяйстве при помощи механизации и
технологического прогресса. Роль женщины в эффективном функционировании
домашнего хозяйства представлялась, как и на Западе, императивом цивилизационного
прогресса. В июне 1956 года автор большой статьи о необходимости обучения девушек
домоводству била тревогу: «Неужели Польша увеличит число отсталых стран, в которых
женщину не обучают ее семейным обязанностям?». Невзирая на профессиональный труд,
женщина должна была стать специалистом в ведении домашнего хозяйства. Она была
обязана соответствовать новейшим требованиям к семейному питанию и гигиеническому
образу жизни. «Женщина, не подготовленная к своим задачам, не может организовать
жизнь своей семьи, впустую растрачивает время, деньги, здоровье, как свое, так и семьи».
И далее: «Плохо управляемое семейное хозяйство представляет собой область, где
пышным цветом расцветает алкоголизм и откуда исходит хулиганство» (Мария
Страсбургер, O kształceniu dziewcząt polskich w zakresie prowadzenia gospodarstwa
domowego i zbiorowego, „Przegląd Zagadnień Socjalnych” 1956, nr 6)3. Поучения такого рода
в принципе не отличались от подобных ожиданий по отношению к женщинам в
тогдашней Западной Европе или США.

Подчеркивание традиционной роли женщин помогало также легитимизировать


новую систему, к которой бо́льшая часть общества относилась враждебно. Женщина на
тракторе рассматривалась как навязанный советский образец. Мало кто отдавал себе отчет
в том, что и в Советском Союзе в то же самое время наблюдалась резкая общественная
реакция против трудоустройства женщин на «мужскую» работу. Профессиональная
сегрегация и подчеркивание материнских функций женщин хорошо вписывались в
традиционную, докоммунистическую рабочую культуру, в которой именно мужчине
отводилось место мастера и квалифицированного рабочего. Из этой более высокой

2
«Рассказы о жизненных трудностях. Доверительные истории в популярной женской прессе ХХ века»,
Варшава 2010 – Примеч. пер.
3
«Об образовании польских девушек в области ведения домашнего и коллективного хозяйства» («Обзор
социальных вопросов», №6, 1956) – Примеч. пер.
профессиональной позиции выводился статус «кормильца семьи», который обеспечивал
ему превосходство над женщиной, как дома, так и в обществе. Шаткость этой иерархии в
период сталинизма, «прорыв» женщин на некоторые из высоких должностей (правда, в
небольшом количестве) привели к настоящей культурной революции и протестам
рабочих-мужчин. Неудивительно, что стратегия привлечения рабочего класса партией
после 1956 года отходила от сталинской политики «равноправия» и поддерживала
традиционную половую иерархию.

Здесь важно подчеркнуть, что, несмотря на провозглашение лозунгов о равенстве,


мужские роли в период ПНР мало изменились. Когда женщин поощряли выбирать
традиционно «мужские» профессии, то аналогичной акции, пропагандирующей
«женскую» работу среди мужчин, не проводилось. Их не поощряли браться за работу
прядильщицы, швеи, санитарки или секретарши. Коммунизм создал свою собственную
патриархальную иерархию, часто связанную с иерархией на производстве. Тяжелая
промышленность была привилегированной, важнейшей отраслью промышленности,
которая, в то же время, была сильно отмечена «мужественностью». Недооценивались
традиционно низкооплачиваемые и не слишком престижные профессии, связанные с
функциями опеки или обслуживания. Не происходило существенного пересмотра роли
отца или мужа. Да, в официально сконструированных шаблонах иногда находилось место
для помощи мужчин в домашнем хозяйстве, но это должно было быть именно
«помощью», а не участием в домашнем труде и семейных функциях наравне с
партнершей.

Преобразование проектов в действительность


Официальный образ «современной женщины» уточнялся в повседневной жизни.
Женщины принимали участие в формулировании эмансипации, а их подходы не всегда
соответствовали ожиданиям государства. В Польше это было прекрасно видно в начале
50-х годов в среде молодых женщин, мигрировавших из сельской местности на работу в
город. С одной стороны, миграция была следствием политики государства, нуждавшегося
в рабочих руках для «строительства социализма». С другой же, многие женщины мечтали
вырваться из деревни из-под строгого надзора отца, нередко связанного с семейным
насилием, и ограничений, накладываемых сельским сообществом. В городе девушки
создавали свою автономию. Материальная независимость давала им новые возможности.
Молодые работницы могли удовлетворять свои потребительские запросы, а также всё
чаще сами принимали решение о выборе спутника жизни. Пани Зофья, в прошлом ткачиха
на хлопчатобумажной фабрике в Замброве, рассказывала мне, какое ощущение свободы
давала ей возможность пойти на танцы в обществе подруг по работе. В деревне, откуда
она родом, такое поведение было не принято. Каждой девушке приходилось дожидаться
парня (добавим, что такого кавалера еще должны были одобрить родители), либо сидеть
дома. Это может показаться тривиальным, но перемены в нравах существенным образом
повлияли на изменения социальных ожиданий по отношению к женщинам, а также на их
собственное ощущение субъективизации.

Сегодня нам трудно представить себе довоенную и послевоенную бедность в


деревне. В довоенной Польше в сельской местности проживало около 70% населения.
Часть из них имела собственные хозяйства, но подавляющее большинство составляли
безземельные крестьяне, батраки и батрачки. У девушек было мало шансов перебраться в
город, и даже если это удавалось – возможности для заработка в городе были весьма
ограниченными. Пани Ванда из Жирардова рассказывала мне о своем детстве,
проведенном в одной из бедных деревушек Мазовии. Земли у ее семьи не было. Отец был
чернорабочим, а мать нанималась на различную работу у хозяев, за которую получала
картофель, молоко, яйца. Многие из моих собеседниц прямо говорили: «В деревне я не
видела для себя будущего». Пани Ванда девушкой-подростком вступила в «Союз
польской молодежи» и благодаря этому, как она сама утверждает, получила работу на
жирардовской ткацкой фабрике, где вскоре стала передовиком производства. Она была
довольна улучшением своего материального положения, а особенно тем, что ей вскоре
выделили квартиру. О похожем опыте рассказывали бывшие работницы
хлопчатобумажного комбината в Замброве. Несмотря на тяжелую работу на фабрике,
условия были, как определила одна из них, «роскошными по сравнению с тем, что у меня
дома в деревне».

Феминистские протесты?
Трудно говорить о развитии феминистского движения в период ПНР по примеру
женских движений, возникших на Западе с целью борьбы за равноправие путем давления
на демократические институты или публичных протестов. Если всё же допустить, что
феминизм принимает различные формы в зависимости от контекста, и что на Западе это
тоже не однородное движение, то мы можем усмотреть в послевоенной Польше несколько
иное измерение «феминизма». Можно сказать, что то, что сегодня мы называем
феминистским сознанием (убеждение, что половые роли – это социальный конструкт и,
одновременно, «властные отношения»), существовало, хотя, как правило, не
артикулировалось именно таким образом. Интересно, что термин «феминизм»
коммунистическим властям не нравился точно так же, как правящим после 1989 года
политическим элитам. У первых он ассоциировался с «буржуазной» идеологией или,
скорее, прихотью, а у вторых – с коммунизмом.

Нередко можно услышать, что в Польше равноправие было «дано» женщинам


государством, а сами женщины, ясное дело, в этом не участвовали. Действительно, в
коммунистической идеологии было прописано «равенство полов», и вследствие этого
после Второй мировой войны произошли беспрецедентные изменения законодательства, о
которых женщины на Западе могли тогда лишь мечтать. Однако воплощение этих
юридических норм в жизнь не было автоматическим. Оно требовало давления и борьбы
активисток Лиги женщин, женских отделений Польской рабочей партии, Польской
социалистической партии, а затем Польской объединенной рабочей партии, а также
женщин на предприятиях и дома. Сопротивление традиционной среды было сильным.
После войны к женщинам, работавшим в промышленности, отношение по-прежнему было
как к гражданам второго сорта, которых в любой момент можно было уволить с работы, и
которым не полагалась адекватная заработная плата или прибавки за работу в тяжелых
условиях (все это было в большей степени обеспечено рабочим-мужчинам). Партийные
активистки часто вступали в конфликт с мужчинами-руководителями именно потому, что
требовали исполнения законов о равных правах. В документах раз за разом встречается
резкая критика сотрудников-мужчин за их пренебрежительный и покровительственный
подход к своим сотрудницам и их деятельности.

Проведение в жизнь послевоенного «равноправия» было процессом, в котором


женщины принимали участие, даже если он отличался от известной нам западной модели
феминизма. В публичном пространстве, вопреки расхожему мнению, существовали и
проблемы равенства или дискриминации по половому признаку. Чтобы убедиться, что в
публичной сфере распределение половых ролей было предметом дискуссии, достаточно
заглянуть в женскую прессу, газеты и периодические издания. Можно сказать, что в
публичном дискурсе феминизм определенного рода имел место и, должно быть, оказывал
влияние на повседневную жизнь. Женщины подвергали сомнению различные формы
патриархального контроля, хотя и не называли свои взгляды феминистскими.

Малгожата Фиделис – профессор истории в Университете штата Иллинойс


(Чикаго), ее исследования сосредоточены на взаимоотношениях личности и государства в
послевоенной Центрально-восточной Европе. Автор книги “Women, Communism, and
Industrialization in Postwar Poland” (2010) [«Женщины, коммунизм и индустриализация в
послевоенной Польше»].

ZNAK, 2012, № 689

Оценить