Вы находитесь на странице: 1из 218

Page 1/218

В.М. Безотосный

РОССИЯ И ЕВРОПА В ЭПОХУ 1812 ГОДА

Стратегия или геополитика

ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ БЕЗОТОСНЫЙ родился в 1954 г. в г. Серове Свердловской области.


В 1980 г. закончил исторический факультет Московского государственного университета, там
же защитил в 1987 г. диссертацию по теме «Разведка и планы сторон в 1812 году». Работает
заведующим отделом Государственного исторического музея, автор 30 музейных выставок по
истории России и экспозиции ГИМ по истории Отечественной войны 1812 года.

Специализируется по военной истории России, истории Наполеоновских войн и истории


казачества. Автор нескольких монографий и большого количества научных работ и статей.
Редактор ежегодного сборника «Эпоха 1812 года»: Исследования. Источники.
Историография. (Т. I—VII. Москва, 2001—2008). Руководитель авторского коллектива
энциклопедии «Отечественная война 1812 года» (Москва, 2004).

В 2001 г. стал лауреатом Забелинской премии, в 2003 г. — лауреатом Государственной


премии Российской Федерации в области литературы и искусства.

Моей маме,

Валентине Архиповне Безотосной,

посвящаю.

Виктор Безотосный

ПРЕДИСЛОВИЕ

Ход мировой истории в первой четверти XIX века во многом определяли события,
происходившие на европейском континенте. Этот важный отрезок времени, длиною в
четверть столетия принято именовать по-разному: эпоха наполеоновских войн или
наполеоновская эпоха; эпоха коалиций; эпоха 1812 года; эпоха конгрессов. Без всякого
сомнения, это был, в силу значимости событий и брожения общественных идей, переломный
момент в истории человечества и России, поскольку именно в этот период глобальных и
масштабных конфликтов великих европейских государств определялась судьба будущего
мироустройства. Она решалась как на полях сражений, так и в ходе закулисных
дипломатических переговоров.

В рамках заявленной темы важно определиться с терминами, в первую очередь с


определением «эпоха 1812 года». Совсем недавно, например, И.А. Шеин сделал анализ
получивших широкое хождение в литературе терминов, в том числе и «эпоха 1812 года». Но
хронологию этого эпохального периода он поставил в рамки «от времени подготовки двух
держав к войне (1810 г.) до ее завершения в декабре 1812 (январе 1813) г.»{1}. Этому
суждению несколько противоречит ранее высказанная точка зрения другого известного

Page 2/218
историка — А.Г. Тартаковского, первого исследователя, фактически реанимировавшего этот
термин в современной литературе. В своей, ставшей уже классической, монографии «1812
год и русская мемуаристика», А.Г. Тартаковский не ограничивался рамками 1812 года, а
распространял это понятие на «весь цикл явлений военно-политической и общественной
жизни периода войн с Наполеоном — от 1812 до 1815 гг. включительно, когда и было
окончательно сокрушено могущество созданной им империи». Он полагал, что «при всем
несходстве в социально-политическом содержании кампаний 1812, 1813, 1814 и 1815 гг…. в
известном смысле, они составляют единый исторический период». Его аргументация
базировалась на мнениях современников, отчетливо осознававших «нерасторжимую связь
Отечественной войны с заграничными походами»{2}. Но и до А.Г. Тартаковского российские
историки широко использовали термин «эпоха Отечественной войны». Например,
дореволюционный историограф С.М. Середонин также подразумевал под ним исторический
отрезок времени с 1812 по 1815 гг., но в своем историографическом обзоре вышел за
указанные рамки и фактически затронул проблематику с 1805 по 1825 гг.{3}. Другой историк
— А. Корнилов — в своей работе, посвященной эпохе Отечественной войны,
проанализировал политические события всего царствования Александра I и фактически
разобрал роль, которую сыграл российский император в борьбе Европы с Наполеоном{4}. Да
и в официальных документах во второй четверти XIX в. часто использовался термин
«незабвенная эпоха 1812, 1813 и 1814 годов»{5}.[1] Если суммировать эти высказанные
суждения, то в результате мы получим хронологические рамки 1810—1815 гг., а в центре
событий окажется все тот же 1812 год.

Без всякого сомнения, для современников и для потомков это был знаменательный
событийный интервал, переломный рубеж, наполненный драматизмом и историческим
смыслом. Сам по себе 1812 год был вехой, но вехой как определенное явление и как высшая
точка в долговременном противостоянии с наполеоновской Францией, когда судьба победы
на чаше весов истории бесповоротно склонилась в пользу России и русское оружие
торжествовало. Поэтому понятие «эпоха 1812 года» было выбрано и названо по этой
знаменитой для России исторической дате. Но невозможно хронологически сужать
обозначенную эпоху даже рамками 1810—1815 гг., «эпоха 1812 года», вне всякого сомнения,
охватывает более значительный исторический период. Необходимо понимать под этим
термином время участия России в наполеоновских войнах. Начинать следует, по крайней
мере, с событий 1805 г., а во многих случаях трактовать расширительно, как весь период
царствования Александра I[2], включая выступление декабристов на Сенатской площади,
историю военных поселений, внешнеполитические сюжеты, напрямую вытекавшие из
результатов наполеоновских войн и многие другие вопросы. В целом это была цепь
важнейших событий русской истории, непосредственно и тесно связанных между собой.

Как пример, можно привести историю написания романа «Война и мир». У Льва Николаевича
Толстого 1812 год не случайно оказался в эпицентре описываемых сюжетов.
Предварительный замысел произведения был посвящен декабристам, но вскоре автор
вынужден был погрузиться в события «грозы двенадцатого года», а затем обратился к еще
более раннему времени. Начало романа, как известно, разворачивается, условно говоря, с
кампании 1805 г. и поражения при Аустерлице. К этому великий писатель пришел в процессе
работы над романом, осмысливая пройденный Россией путь в этот период. Победа в
Отечественной войне была связана и вытекала из наших неудач 1805 и 1807 годов так же, как
выступление декабристов стало отзвуком 1812 года.

Все специалисты, занимающиеся этой темой, не могут ограничивать себя только узкими
рамками этой даты и поневоле вынуждены обращаться к фактам и событиям первой четверти
XIX столетия. Например, известный историк А.Н. Пыпин в своей работе, посвященной
общественному движению в царствование Александра I, особенно выделял значение 1812
года («Двенадцатый год был эпохой в истории нашего внутреннего развития») и сделал
оговорку, что «оживление русского общества произведено было не одним взрывом народного

Page 3/218
восстания против нашествия, но целым периодом войн против Наполеона»{6}. По значимости
выделим и семитомное издание 1911—1912 гг. «Отечественная война и русское общество».
В этом коллективном труде, считающемся вершиной дореволюционной историографии
рассмотрены самые различные проблемы, хронологически выходящие за рамки
царствования императора Александра I, но наиболее подробно освещающие аспекты
событий 1805—1825 гг.

Нужно также отдавать себе отчет, что понятие «эпоха 1812 года» применимо только к
российской национальной истории и в рамках отечественной историографии. За пределами
России этот термин вряд ли будет употребим иностранными учеными, поскольку он не несет
для них эмоциональной нагрузки в исторической памяти европейских народов. Зарубежные
историки военные события 1812 года традиционно называют Русским походом Наполеона
или кампанией 1812 года в России, а отнюдь не Отечественной войной 1812 года, так же они
будут и впредь использовать привычный и устоявшийся на Западе термин «наполеоновская
эпоха», «эпоха наполеоновских войн».

Отечественную историографию эпохи 1812 года никто не назовет скучной. Периодически


возникали спорные и проблемные вопросы, вокруг которых ломались копья. Во все ее
периоды имелись и свои возмутители спокойствия. Гладкость и изящность первых описаний
военных действий встретила, например, яростных критиков из среды участников боевых
действий, опровергавших по памяти фактологический материал. Особенно досталось от
ветеранов 1812 г. грандам отечественной историографии А.И. Михайловскому-Данилевскому,
М.И. Богдановичу, а напоследок, и классику мировой литературы Л.Н. Толстому, упреки
которому затем высказывались и профессиональными историками. На рубеже XIX и XX
столетий возникли новые концептуальные подходы в освещении эпохальных событий, а
старые оказались отверженными. После 1917 г. в стране наблюдался более чем
десятилетний период регресса и утраты историографического интереса к
военно-исторической проблематике царской России. Все же, на основе марксистских идей
(смена общественно-экономических формаций, классовый подход и др.) в боях с разного
рода ревизионистами и западными историками, хоть и с трудом, была выработана под оком
партийного руководства и приспособлена под идеологические нужды пролетарского
государства советская концепция истории 1812 г. Она, можно сказать, постоянно «колебалась
вместе с генеральной линией партии», страдала явными натяжками и профессиональными
огрехами, многие из которых, правда, со временем корректировались и выправлялись. После
краха советской системы и освобождения от идеологического диктата, даже несмотря на
кризисный период в стране и науке в 1990-е годы, а также многие негативные моменты,
историографический процесс не остановился и продолжал активно развиваться. Можно
определенно сказать, что полная потеря интереса государственных институтов к данной
проблематике способствовала и компенсировалась в значительной степени деятельностью
независимых исследователей{7}.

На сегодняшний день нет никаких запретов, и в литературе мы можем наблюдать процесс


применения самых разных методологий, от инерции «советских» подходов до самых
революционных и модных теорий осмысления прошлого. Собственно борьба идей, взглядов и
методологий закономерна для историографии, а уж для нашего времени особенно, когда все
говорят о процессе глобализации. Методы могут быть разными, все они имеют право на
существование (вне зависимости от времени), но главное, на наш взгляд, чтобы историк,
даже придерживаясь какой-либо философской системы ценностей или идеологической
доктрины, при этом руководствовался принципом здравого смысла. А вот это, как раз, не
каждому и не всегда удается.

С этой точки зрения требует некоторого пояснения и ныне вошедший в моду термин
«геополитика». Оговоримся, что геополитика — это специфическая область знания,
использующая пространственный подход при анализе исторических процессов, а также и
понятие, реконструирующее взаимосвязь политики и географического положения страны.
Page 4/218
Этот термин в начале XIX столетия серьезным государственным мужам был еще не известен,
в отличие от слова «стратегия». Наверно, полностью отказаться от употребления этого
модного слова современному историку уже невозможно[3], но чтобы не осовременивать
происходивший два века назад процесс выбора европейскими государствами
внешнеполитических приоритетов, было бы предпочтительней и надежней пользоваться
терминологией того времени. Да и объяснение коллизий внешнеполитических событий только
геополитическими факторами, исключая, например, социальные, идеологические,
ментальные, личностные и т. п. моменты, будет неполным, а исследователь может впасть в
ошибку, оказавшись в плену геополитических догм, которые и сегодня не содержат
исчерпывающих ответов на современные вызовы времени.

В заключении мне бы хотелось выразить особую благодарность моим коллегам, взявшим на


себя труд высказать критические замечания и пожелания по отдельным главам или
способствовавшим поискам документов при написании книги — А.А. Смирнову, О.Р.
Айрапетову, В.М. Боковой, А.И. Сапожникову, А.А. Орлову, И.С. Тихонову, Г.С. Марштупе,
В.В. Дегоеву.

Например, А.В. Игнатьев считает: «Одним из перспективных подходов к изучению внешней


политики России служит геополитический анализ. Он позволяет соединить привычные для
отечественных историков социологические построения с той средой, в которой
развертывались исторические процессы, в самом широком смысле слова» (Геополитические
факторы во внешней политике России: Вторая половина XVI — начало XX века. М., 2007. С.
4. Можно только высказать сожаление, что в этом сборнике статей отсутствует тематика об
участии и роли России в наполеоновских войнах.)

Глава I.

Россия на перепутье европейской политики в эпоху 1812 года

Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа. (Стр. 15) — Большая европейская игра. (Стр. 18) —
«Незнаменитые войны» России и «позор» Тильзита. (Стр. 28) — Закат эры Тильзита. (Стр. 43)
— Annus mirabilis[4] — «На начинающего Бог». (Стр. 55) — Заграничные походы и дивиденды
от окончательной победы. (Стр. 71) — Триумф победителя? (Стр. 79) — Роковая ошибка
Александра I. (Стр. 86) — Дилетантизм в истории или в геополитике? (Стр. 89)

В последнее время отечественная историография обогатилась рядом трудов по


проблематике внешней политики России, а совсем недавно увидели свет обобщающие
работы А.В. Ревякина{8}, В.В. Дегоева{9} и О.Р. Айрапетова{10} и других. В то же время у
автора нет желания растворить читательское внимание потоком детального анализа
различных демаршей, дипломатических перипетий, переговоров, договоров, актов, нот,
конвенций и тому подобных материалов российского МИДа и документов международного
характера. Такая работа уже была неоднократно проделана несколькими поколениями
отечественных и зарубежных историков и на сегодняшний день существует обширная
историография данной проблематики. Это обстоятельство дает нам возможность отказаться
от детального и подробного разбора внешнеполитического курса России в первой четверти
XIX в., не загонять себя только в узкие рамки дипломатической истории, сославшись на
накопленный исторической наукой фактический материал и выводы, сделанные коллегами. В
то же время необходимо обозначить и вычленить проблему, которая сегодня по-разному
интерпретируется исследователями — выбор Россией внешнеполитических приоритетов в
эпоху 1812 года.

Вопрос не праздный, поскольку в 2006 г. к 200-летнему юбилею Аустерлица была


Page 5/218
опубликована монография О.В. Соколова «Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа»{11} Она
посвящена как внешнеполитическим сюжетам, так и самой кампании 1805 г., и, по
справедливости, заслуживает особого внимания не только из-за отсутствия до этого в
отечественной историографии отдельного труда (кроме книги А.И.
Михайловского-Данилевского, написанной еще в 1844 г.){12} по истории кампании 1805 г., но
и в силу ряда оригинальных авторских подступов к теме, постановки важных вопросов и
использования широкого круга источников. Следует также особо подчеркнуть, что автор не
счел нужным скрывать свои откровенные симпатии к наполеоновской Франции и к ее
императору, противникам же Наполеона чаще всего даны самые нелестные характеристики,
особо досталось англичанам, вообще и российскому императору Александру I, в частности.
Такой подход вряд ли будет понятен большинству отечественных историков, но это — четкая
авторская позиция. То же можно сказать и о некоторых положениях и выводах, сделанных в
монографии, с которыми, думаю, не согласятся многие отечественные историки, в том числе
и автор данной книги.

Не вдаваясь в детальный разбор авторской концепции, попробуем обозначить лишь


моменты, интересные для нашей темы. В целом, О.В. Соколов исходил из концептуального
положения об общих глобальных геополитических интересах России и Франции. Александра I
он вполне обоснованно определил одним из главных организаторов антифранцузской
коалиции. Причем, российский император, как он заметил, «не был англофилом». Но автор
сделал вывод, что в основе действий Александра I лежала «личная неприязнь к Наполеону
Бонапарту». Другой причины или объяснения его поведения историк найти не смог
(«геополитические соображения или вопросы чести и престижа страны никак не могли
диктовать Александру враждебность по отношению к Бонапарту и его державе»). Этот тезис
на страницах монографии неоднократно и усиленно повторяется: «Этой личной ненависти
будут подчинены все действия царя, ради этого, несмотря ни на какие геополитические
интересы, несмотря ни на какую холодность и нежелание вступать в союз европейских
монархов, несмотря на надменную, пренебрегающую всеми российскими интересами
политику Англии, он будет упорно, буквально пинками, заталкивать всю Европу в коалицию
против своего врага»; «Ничто не могло остановить поистине одержимую, не знающую никаких
доводов разума жажду Александра воевать с Францией»; «ничто не заставляло царя очертя
голову броситься в водоворот кровопролитной войны — ни геополитические интересы, ни
общественное мнение страны». В силу этого и вся вина за возникновение военных действий
была возложена не на Наполеона, как ранее привыкла считать наша академическая наука, а
на русского монарха: «Поэтому война 1805 г. была развязана исключительно по причине
желания и комплексов, обуревавших одного человека — императора России Александра I».
Вывод напрашивается сам собой — русский монарх не учитывал интересов своего
государства и действовал в противовес им («Ни о каких интересах страны ни царь, ни его
подручные и не думали»){13}.

Н. Бонапарт. Гравюра Ш. Л. Линже и Ж. Годфруа по оригиналу Ж. Б. Шабе. 1803 г. ГИМ

Оставим за скобками эмоциональную составляющую авторской позиции О. Соколова. Но,


исследователи царствования Александра I, даже признавая его чрезмерное честолюбие,
вряд ли смогут согласиться с таким объяснением причин антинаполеоновской позиции
России («личная неприязнь» ее императора). Причем не только потому, что
малопривлекательный образ российского монарха обрисован в негативных черно-белых
тонах, а цветовая гамма, как известно, всегда богаче. Человеческий фактор в международных
отношениях всегда играл и будет играть определенную роль. Но политик такого масштаба как
Александр I, при принятии стратегических решений никогда не руководствовался лишь
личными мотивами. Слишком много фактов противоречат этому. Мир политики всегда
оставался исключительной сферой государственного эгоизма и расчета. Даже в России при
проведении внутриполитического курса, будучи самодержцем, Александр I был вынужден
учитывать интересы русской аристократии, придворных группировок и «партий», назначать на

Page 6/218
значимые посты людей, которых, мягко говоря, недолюбливал, или не уважал, но делал это
из соображений государственной целесообразности[5]. Подобными мотивами были
продиктованы и многие его решения в международной политике. А уж скольких европейских
коронованных особ Александр I лично «недолюбливал», трудно даже перечислить (легче
указать тех, кого уважал), тем не менее встречался с ними, лобызался, общался, делал
комплименты, заключал договора и союзы — этого требовала государственная
необходимость. Поэтому «личная неприязнь» императора как причина выглядит в данном
случае очень неубедительно, как не выдерживает критики и обвинение в том, что он не
руководствовался в своей деятельности национальными интересами.

Поскольку О.В. Соколов исходил из постулатов геополитической теории об общности


интересов России и Франции, рассматривая их как естественных и потенциальных союзников
(правда, подробно не останавливаясь на этом положении), попробуем рассмотреть сначала
расклад сил в Европе в начале XIX столетия и ответить на вопрос: в чем состояли
противоречия и насколько объективно совпадали или не совпадали интересы этих двух
держав? * * *

Большинство историков сегодня признают, что в рассматриваемый период главными


игроками на европейской арене выступали постреволюционная наполеоновская Франция и
«владычица морей» и «мастерская мира» — Англия. Непрерывное соперничество между
этими державами насчитывало несколько столетий (в XVIII веке оно вспыхнуло с новой
силой), но антагонистические противоречия между ними диктовали и определяли основное
содержание наполеоновских войн как двух главных оппонентов в споре за преобладание на
континенте[6]. В Европе можно было выделить еще три крупных государства, способных
тогда влиять на расстановку сил: Россию, Австрию и Пруссию, остальные, в силу своей
периферийности или малых размеров, не являлись самостоятельными игроками, в той или
иной степени не могли проводить независимую политику без оглядки на сильных соседей и
находились в орбите воздействия пяти самых мощных стран. Из трех последних выделенных
государств Россия стояла на особом месте, так как бесспорно являлась великой европейской
державой, обладая огромной территорией, значительными людскими и материальными
ресурсами. Она не только приближалась по значимости к Франции и Англии, а ее мощь была
сопоставима с лидерами. В раздробленной на мелкие государственные образования
Центральной Европе роль периферийных полюсов притяжения всегда играли Австрия и
Пруссия. Вокруг них традиционно группировались мелкие феодальные владения, хотя всегда
были сильны и конкурентные австро-прусские противоречия, что облегчало Наполеону
проведение французской политики в этом регионе. Но, в отличие от Австрии и Пруссии,
находившимися всегда в зоне возможных прямых ударов со стороны Франции, Россия, как и
Англия, была менее уязвима, что давала ей большую самостоятельность и свободу
маневрирования. От ее позиции и поведения зависело тогда очень многое, а географически
она находилась не в центре Европы и могла выбирать союзников. Россия оставалась
единственной крупной континентальной державой, с мнением которой Наполеон вынужден
был считаться.

У России как государства существовали свои предпочтения и имелись свои серьезные


интересы на Балтике, в Польше и Германии, на Балканах и в Восточном Средиземноморье.
Там, где они пересекались с интересами крупных европейских держав, возникали трения и
противоречия. Собственно Российская империя в тот период могла предпочесть три модели
реагирования на происходившую в Европе борьбу: во-первых, поддержать Францию, т. е.
вступить с ней в союз против Англии; во-вторых, оставаться нейтральной, в данном случае
можно было выбрать разные способы поведения — от самоизоляции до политики
«свободных рук»; в-третьих, вместе с Англией выступить против Франции и попытаться
втянуть в антинаполеоновский союз как можно больше европейских стран.

Во внешней политике России в 1800—1815 гг. были в разное время опробованы все три
модели поведения. Но, на наш взгляд, второй вариант стал со временем существовать как
Page 7/218
теоретический, так как полностью исключался для такой крупной державы, как Россия. Она не
могла подобно средневековому Китаю затвориться в скорлупу самоизоляции или закрыть
глаза на происходящее, тем самым позволить другим странам принимать вместо себя
принципиальные решения. Результат такого поведения нетрудно было предсказать любому
политику. Отказ от защиты своих государственных интересов означал потерю своего
немалого влияния в Европе и статуса великой державы. Хотя Александр I в самом начале
своего царствования хотел бы оставаться нейтральным, но реализовать подобный вариант
просто не сумел[7]. Существование такого крупнейшего государства, как Россия, уже было
немыслимо вдали от общеевропейских интересов (от них уже невозможно было
абстрагироваться), а поскольку война превратилась во всеобщее явление, она уже не могла
оставаться в стороне от бушевавшего пожара. Диапазон возможных приоритетов (с кем и
против кого «дружить») был невелик. Оставался лишь выбор в пользу Франции или Англии.
Почему все-таки Россия в 1805—1807 и 1812—1815 гг. выступила совместно с Англией, а в
1807—1812 находилась в союзе с Францией? Почему столь кардинально менялась ее
позиция? Есть и другие вопросы, часто неоднозначно трактуемые историками.

Доминирующий взгляд в нашей отечественной историографии считает англо-русское


сближение и совместную вооруженную борьбу с постреволюционной Францией вполне
естественной политикой, вытекавшей из угрозы завоевания европейского господства
Наполеоном Бонапартом. Другая точка зрения — идея закономерной и жизненной
необходимости союза Франции и России из-за отсутствия непримеримых противоречий —
была обоснована во времена расцвета русско-французского союза конца XIX столетия
историками А. Вандалем и А. Трачевским{14}. В какой-то степени подобных позиций
придерживался и их современник С.С. Татищев{15}. В советской историографии
приверженцем этого взгляда выступил А. 3. Манфред, талантливо интерпретировавший идею
наличия общности интересов и объективной заинтересованности сторон при отсутствии
территориальных споров между ними{16}. Справедливости ради отметим, что до последнего
времени даже среди советских исследователей, несмотря на большой авторитет Манфреда,
это концептуальное положение не получило поддержки среди серьезных ученых{17}.

Сегодня назрела необходимость пристальней взглянуть на проблему объективности


геополитического и стратегического союза России и Франции. Если даже считать за аксиому
геополитический фактор, как данный нам раз и навсегда беспристрастный критерий,
возникают вопросы: почему русские войска сражались с французскими в 1799, 1805—1807,
1812—1815 годах? Почему в указанные временные отрезки этот фактор «не работал»?
Может быть, из-за невежества правящих кругов двух стран? По каким причинам робкие
ростки политического союза Франции и России так быстро гибли, не выдерживая в этот
период даже краткие испытания временем?

Начнем с того, что Франция и Россия были крупными централизованными европейскими


государствами, но с разными экономическими, социальными, идеологическими и
религиозными устоями. Самое главное — Россия была тогда феодальным государством!!!
Основу ее экономики составляло крепостническое сельское хозяйство. Товарооборот во
внешней торговле в основном почти полностью ориентировался на Англию. Экономический
фактор был, бесспорно, очень важен, но не менее важными являлись социальные и
идеологические аспекты.

Главной социальной базой и цементировавшим стержнем самодержавного строя являлось


дворянство, оно же тогда было единственной общественной силой, единственным
сословием, имеющим в империи политическое значение. Только идеалисты могли считать,
что царь или император повелевал Россией в одиночку. Бесспорно, российские цари и
императоры были деспотическими фигурами. Но, не опираясь на господствующий класс (а
другой опоры у самодержавия не было, отсюда проистекало и проведение внутренней и
внешней политики с ориентацией на интересы этого слоя), монарх не был в состоянии
править страной[8]. Русское дворянство быстро лишало его этой возможности, если
Page 8/218
политический вектор изменялся не в пользу этого сословия, а «государь» пренебрегал их
интересами и даже настроениями. Как свидетельствует опыт XVIII столетия, в этом случае
долго на троне не засиживались, монархи могли потерять не только корону, но и свою жизнь.
Дворяне, носившие военную форму, очень резво реагировали на подобные явления и за один
день эффективно и радикально корректировали политику в нужном для них и их сословия
направлении. В этот день престол превращался в игрушку для гвардейских полков. В данном
случае вполне уместно согласиться с мнением одного бородача-классика марксизма, ныне не
модного всепобеждающего учения, высказавшегося о том, что дворцовые перевороты в
Петербурге XVIII в. были «до смешного легки».

Что же могла предложить Франция на рубеже двух веков русскому императору, феодальной
России и в первую очередь российскому дворянству, благополучие которого во многом
напрямую зависело от крепостной деревни и внешней торговли? Идеи о свободе, равенстве и
братстве (очень актуально для крепостников!), отрицание религии, лозунг «Смерть королям!»
(читай, и дворянам тоже) и в придачу французскую гегемонию в Европе! И, что же, после
этого дворянство, поставлявшее Российской империи управленческие кадры для военной и
гражданской службы, полностью осознав прогрессивные интересы французских буржуа,
должно было убедить свое правительство, что Франция — это единственный и естественный
союзник России? Возможно, дворяне-«Митрофанушки» еще не успели выветриться и
встречались на русских просторах, коль о них писал Д.И. Фонвизин во второй половине XVIII
века, но их было не так уж и много, да и не могло все сословие поголовно поглупеть
настолько, что у него напрочь атрофировалось социальное чутье.

Напротив, дворянство тогда очень хорошо осознавало, что революционная «зараза»


представляет вполне реальную угрозу социальным устоям государства и их положению. Ведь
еще не прошло и 30 лет со времени Пугачевского бунта, а испытанный тогда ужас сохранялся
в воспоминаниях нескольких поколений господствовавшего класса. Даже дошедшая до нас
частная переписка представителей дворянства в 1812 году наполнена свидетельствами
откровенного страха перед Наполеоном, который мог пообещать вольность крепостным[9].
Призрак второй пугачевщины неотступно присутствовал в умах дворян — сравнительно
небольшого по численности благородного сословия в многомиллионной крестьянской стране.
Русскому дворянству тогда было что терять. Поэтому Россия крепостническая (другой России
тогда не было) очень четко определяла Францию, даже сохранявшую к тому времени лишь
тень революционных традиций, как своего главного идеологического противника[10].

Идеи революции всегда опасней ее штыков (при условии массового потребительского спроса
на эти идеи). Сегодня историки сколько угодно могут рассуждать, что Франция при Наполеоне
переродилась, усилиями своего императора старалась адаптироваться под «старый режим»,
стала рядиться в тогу просвещенного абсолютизма и примеривала феодальные одежды.
Проблема в том, что русские дворяне, владельцы крепостных крестьян, продолжали
пребывать в убеждении, что наследник революции «безродный» Наполеон Бонапарт мало,
чем отличался от французских безбожников-санкюлотов[11]. Для них он, в силу
психологической предубежденности, по-прежнему оставался «новым Пугачевым»[12].

Да, русское дворянство было неоднородным, различалось по знатности, богатству,


общественному положению. Существовал верноподданный чиновно-сановный Петербург,
«столица недовольных» Москва, где проживали фрондирующие опальные отставники и
крупные помещики центральных губерний (очаг дворянского вольномыслия и цитадель
сословной оппозиции), присутствовала родовая аристократия, негласно претендовавшая на
властные полномочия в государстве, крупное столбовое поместное дворянство и бедные
беспоместные чиновники и офицеры, получившие за службу право приобщиться к
благородному сословию. Имелись внутри дворянства и общественные группировки, или как
их тогда называли «партии», ориентированные и защищавшие разные модели развития
страны: «английская»[13], «русская»[14], с некоторыми оговорками — «немецкая»[15]. Но вот
о существовании «французской партии» в источниках можно найти только искаженные
Page 9/218
отголоски[16]. Правда, в переписке 1812 г. у некоторых русских патриотов в шовинистическом
угаре в качестве давнишнего пугала фигурировали «иллюминаты» и «мартинисты» (чаще
всего под них подходили масоны), правда, больше как некие фантомы и агенты Наполеона
[17]. Хотя на самом деле масоны изучали туманные доктрины европейских мистиков и
клеймили революцию и французского императора как врага «всемирного спокойствия». Но
эти термины («иллюминаты» и «мартинисты») больше использовались как жупелы, а также
козырь для бездоказательных обвинений в пронаполеоновской ориентации и в стремлении
заключить мир с Францией в адрес некоторых высокопоставленных лиц в окружении
Александра I[18]. При этом стоит отметить, что в начале XIX в., несмотря ни на что, Франция
по-прежнему в поведенческом отношении оставалась Меккой всей дворянской
аристократической культуры и являлась законодательницей моды.

В целом же, правительственная политика по отношению к Франции, в частности война против


Наполеона в 1805 г., пользовалась поддержкой и не вызывала общественного недовольства
[19]. А таковое периодически возникало, причем с откровенно антифранцузской
направленностью, назовем только хронологически близкие к 1805 г. события: Тильзитский
мир 1807 г., Русско-шведская война 1808—1809 гг., кампания 1809 г. против Австрии. О.В.
Соколов достаточно прямолинейно удивляется и сетует на неудачный выбор русских послов
при Бонапарте в 1801—1805 гг., а также на их деятельность. Даже процитировал выдержку из
письма посла С.А. Колычева царю: «Я никогда не свыкнусь с людьми, которые правят здесь,
и никогда не буду им доверять»{18}. Что ж тут парадоксального? Под этими словами посла
подписались бы тогда большинство русских дипломатов, сановников, генералов да и простых
дворян. Это было господствующее умонастроение всего сословия. Иных, принимавших
постреволюционную Францию и позитивно настроенных к ней правительственных чиновников
в России не было, да и быть не могло в силу идеологической несовместимости. Поэтому не
стоит удивляться холодному приему, которое оказывало русское общество (т. е. дворянство)
практически всем посланникам Наполеона в Петербурге в 1801—1805 и 1807—1812 гг.[20] Не
смог избежать прохладного отношения к своей особе в бытность послом даже представитель
французской аристократии А. О.Л. де Коленкур. В глазах русских дворян он оставался
изменником своего короля и слугой «узурпатора» и «мещанина на троне» (к тому же он
запятнал себя арестом герцога Энгиенского). На французские дипломатические приемы
приходили в основном лишь чиновники, которым это вменялось по службе, дворянское
общество же их игнорировало, а в среде гвардейской молодежи считались хорошим тоном
всякого рода антифранцузские выходки. В то же время в России проживало большое
количество французских роялистов-дворян. Они, можно сказать, попали в знакомую с детства
атмосферу, в общество, в котором господствовали легитимистские настроения и образ
мысли. Вот, их то охотно принимали в светских салонах; они являлись там желанными
гостями и чувствовали себя своими людьми[21]. А очень многие из «мучеников революции»
находились на государственной и придворной службе, в том числе в рядах армии, и никаких
препятствий им не чинилось[22].

Что же касается антифранцузской политики Александра I, О.В. Соколов задается вопросом:


«Откуда эта странная, непонятная ненависть? Во всяком случае, она никак не могла
появиться ни как следствие жизненно важных интересов России, ни как результат
враждебных действий со стороны французской республики»{19}. Сентенция, истинно
удивительная. Или полное отсутствие желания понять внутреннюю логику поведения
обличенных государственной властью высших представителей России. Даже не
анализируется и не берется в расчет то, что именно такая проводимая Александром I
международная политика имела мощную подпитку со стороны русского дворянства, поскольку
именно этот внешнеполитический курс полностью соответствовал и выражал интересы этого
сословия.

Будучи императором феодальной России, Александр I должен был, по мнению некоторых


сторонников геополитической теории, повинуясь законам этой теории, вступить в союз с

Page 10/218
Наполеоном ради национальных интересов своей империи. Обычно для доказательства
приводят пример первой крупной попытки франко-русского сближения в самом конце
правления императора Павла I. Но, именно, в самом конце правления, а то как император
закончил свою жизнь хорошо известно.

Манифест императора Александра I о смерти его отца Павла I и вступлении Александра на


российский престол. Санкт-Петербург, 12 марта 1801 г. ГИМ

Пример, правда, по нашему мнению самый неудачный, ибо он опровергает выдвинутый тезис
и доказывает совершенно обратное. Как только Павел I «охладел» к англичанам и «полюбил
сгоряча» французов, как только попытался пойти на заключение союза с Наполеоном[23] и
самостоятельно реализовать проект похода в Индию, так его ожидал печальный конец в
Михайловском замке в марте 1801 г. Император заплатил жизнью за забвение истины,
выраженной словами графа Н.П. Румянцева, что русский деспотизм «ограничен дворянскими
салонами»{20}. Причем, подавляющее число русских дворян ликовало, узнав о смерти Павла
и восшествии на престол его сына. Русские офицеры и генералы, участники цареубийства, не
понесли никакого наказания (как и общественного порицания), а впоследствии отличились в
войнах против Наполеона. Так Л.Л. Беннигсен занимал пост главнокомандующего в 1807 г., а
попавший в опалу П.А. Пален, даже находясь в отставке, фигурировал кандидатом на пост
главнокомандующего в августе 1812 г. Конечно, в соответствии с некоторыми утверждениями,
заговор был инсценирован на английские деньги (хотя никто еще этого документально не
доказал), но сознательными участниками были русские гвардейцы. Думаю, что они
сподобились на такой поступок — подняли руку на помазанника Божьего — не из-за денег, а
по глубокому убеждению, что жить под таким правлением уже больше невозможно, а стране
грозила серьезная опасность[24].

Уж, кто-кто, а сын Павла I очень хорошо понимал расклад внутриполитических сил в России и
вряд ли хотел наступать на грабли 1801 г. Он очень хорошо знал, какое сословие надо особо
выделять на фоне социального пейзажа России, на кого необходимо ориентироваться в
своей политике, чтобы сохранить не только власть, но и жизнь. Внешнеполитический кругозор
и устремления государства тогда полностью определялись интересами дворянства, которое
уже четко определилось, что с Францией Бонапарта ему не по пути. В этом и заключалось
идеологическое обоснование курса Александра I и мотивов государственного эгоизма,
определяемого экономической, финансовой и политической пользой страны.

Мне могут возразить, что дворянство — это не народ. Все же это была часть народа, а в то
время единственная социальная и общественная сила, способная определить и
сформулировать свои политические интересы, т. е. говорить от имени всей империи[25].
Остальные сословия оставались безмолвными, даже духовенство и купечество, не говоря
уже о крестьянстве (способном лишь на локальные бунты) или о других малочисленных
сословиях. Поэтому можно с уверенностью говорить, что проводимая политика Александра I
имела вполне внятную и логичную мотивировку, а не диктовалась его эгоистической «личной
неприязнью» (таковая у него была не только к Наполеону, но и ко многим европейским
коронованным особам). Любая государственная политика — вещь весьма прагматичная, она
всегда направлена на соблюдение определенных интересов. В данном случае, российский
император очень отчетливо определял цель государственной деятельности и
геополитического позиционирования страны на самом высшем уровне, выдерживал свой
курс, исходя из идеологических, социальных и экономических приоритетов русского
дворянства.

Этого требовал от российского императора и сухой анализ расклада политических сил в


Европе, даже с точки зрения основ геополитики. Географический компонент действительно
дает основания предполагать, что Франция и Россия при определенных условиях являлись
естественными союзниками. Они не имели до 1807 г. общих границ и никаких точек
соприкосновения, но между ними располагались, помимо Пруссии, земли многочисленных

Page 11/218
немецких государств. Это была огромная территория, где как раз прямо сталкивались тогда
французские и российские интересы. В конце XIX в. после образования мощной Германской
империи геополитический фактор сработал очень четко. Франция и Россия, несмотря на
различия в государственном и политическом устройстве, вступили в союз против Германии.
Император Александр III, наверно, самый твердый самодержец из династии Романовых,
вынужден был на официальных встречах с французским президентом стоя слушать
французский гимн «Марсельезу». Можно только догадываться, что творилось в тот момент в
душе этого убежденного и последовательного противника революций, но все его
идеологические предубеждения перевешивала государственная необходимость. Иногда, для
того, чтобы разобраться в далеком прошлом, оказывается, необходимо этот отрезок времени
сравнивать с хотя бы наступившим завтрашним днем. Так исторические детали бросают тень
на уже прошедшее будущее. Геополитические факторы, если они имеются, работают без
запоздания во времени.

В начале XIX в. германской угрозы в Европе еще не существовало. Следовательно, не


имелось и прямой необходимости в союзе между Францией и Россией против Германии[26].
Британские острова территориально находились в стороне от континента, и у России не было
даже малейшей надобности объединяться с кем-либо, а тем более с Францией, против
Англии. Наоборот, все пять великих европейских держав в первую очередь боролись в то
время за преобладание и влияние в немецких землях. И самой реальной тогда (что
подтвердила сама история) была угроза французской гегемонии в Германии, а это — центр
континента, поэтому речь шла о будущем всей Европы[27]. Если проанализировать состав
всех коалиций, то можно без труда заметить, что, помимо бессменного «банкира» союзников
— Англии, их участниками (правда, с периодическим выбыванием) являлись Австрия,
Пруссия, Россия, по выражению Э.Э. Крейе «альянс фланговых государств против центра»
{21}. Главная проблема заключалась в обилии мелких немецких государственных
образований, которые потенциально легко могли стать жертвой сильного соседа, т. е.
Франции. Эта постоянно возраставшая угроза в глазах государственных деятелей того
времени обоснованно персонифицировалась с именем Наполеона, которого некоторые
историки пытаются изображать в образе чуть ли не голубя мира. А вот как характеризовал
ситуацию и политику Наполеона один из известнейших тогда отечественных литераторов
П.А. Вяземский: «Гнетущее давление наполеоновского режима чувствовалось во всех уголках
Европы. Кто не жил в эту эпоху, тот знать не может догадаться, как душно было жить в это
время. Судьба каждого государства, почти каждого лица, более или менее, так или иначе, не
сегодня, так завтра зависела от прихотей тюильрийского кабинета или боевых распоряжений
наполеоновской Главной квартиры. Все жили как под страхом землетрясения или извержения
огнедышащей горы. Никто не мог ни действовать, ни дышать свободно»{22}.

Именно поэтому в рассматриваемый период времени и возникли антинаполеоновские


коалиции, несмотря на колебания европейских правителей, порождаемые боязнью перед
мощью французской военной машины. Дабы не быть голословным приведем аналогичное
мнение А. Чарторыйского, критически относившегося к России, но давшего в своих
воспоминаниях взвешенную оценку европейской ситуации до 1805 г.: «Чтобы понять
политическое движение этой эпохи и горячность, с которой Европа принялась бороться с
Наполеоном, несмотря на страх, внушаемый им, следует припомнить общественное мнение о
Наполеоне, преобладавшее в Европе….вся вера в Наполеона, всякая иллюзия исчезла, как
только он встал во главе правительства Франции. Каждое его слово, каждый поступок
убеждали всех, что он думает действовать только силой штыков и массой войск. Это было
основной ошибкой Наполеона, подорвавшей его могущество… Правда, он выказал себя
разносторонне талантливым человеком, но обнаружил в то же время и свое полное
неуважение чьих-либо прав и желание всех поработить и подчинить своему произволу.
Поэтому, когда наступил момент, благоприятный для борьбы с Наполеоном, все приняли в
ней участие со спокойной совестью, так как это была борьба с силой, переставшей быть
полезной для общества. Такое мнение, ставшее в Европе общим, распространилось и в

Page 12/218
России. Оно-то и толкнуло ее правительство, погрешившее, может быть, излишней
торопливостью, на путь, на котором уже не было никакой возможности сохранить за собой
прежнюю роль, наиболее достойную для России»{23}. И «пинками» в коалицию никто никого
«не загонял», это был осознанный выбор государств, видевших реальную опасность для
своих интересов и своего суверенитета со стороны Франции. Подобными «силовыми»
методами создать военно-политический союз было просто невозможно. Разыгравшийся
аппетит гениального и агрессивного полководца и его беспардонная политика
«балансирования на грани войны» заставляли монархов опасаться за свои троны, а
государства «запуганной» Европы искать пути к объединению сил против Наполеона, как
«врага всемирного спокойствия». Очень метко написал об этом В.В. Дегоев: «Словно играя с
судьбой и испытывая пределы своего могущества, Наполеон не разрушал, а собирал
антифранцузскую коалицию»{24}.

В период с 1801 по 1805 гг. геополитический фактор не мог сыграть на руку франко-русскому
сближению. Этому, в первую очередь, препятствовали идеологические и социальные
моменты, в немалой степени барьером стала и агрессивная, и вызывающая политика
новоиспеченного французского императора. Поначалу Александр I, даже, вероятнее всего,
симпатизировал Н. Бонапарту. Но чем больше он присматривался к политическим шагам
первого консула, тем явственнее вырисовывалась опасная перспектива и прямая угроза для
Европы и России в деятельности этого человека. Уже в частном письме к Ф. Лагарпу 7 июля
1803 г. молодой русский монарх достаточно критически оценивал провозглашение Наполеона
пожизненным консулом и было очевидно, что он уже потерял всякие иллюзии по отношению к
нему так же, как померк окружавший его ореол республиканца. Вот цитаты из этого письма:
«пелена спала с его глаз», по его мнению, Бонапарт имел уникальную возможность работать
«для счастья и славы родины и быть верным конституции, которой он сам прясягал» (сложить
с себя власть через десять лет), а «вместо этого он предпочел подражать европейским
дворам во всем, насилуя конституцию своей страны», поэтому он видит теперь в нем «одного
из самых знаменитых тиранов, которого производила история»{25}. Ясно, разочарование
было связано и с его либеральными воззрениями, в которые будущий французский
император («тиран») никак не вписывался. В такой ситуации Александр I стал проводником
активной антифранцузской политики, которая полностью отражала интересы русского
дворянства и государства. Его можно назвать и идеологом последовательной русской
стратегии в Европе. Во всяком случае, в проведении долговременной последовательной
политики в европейских делах России того времени ему не откажешь. В данном случае
российский император выступал продолжателем борьбы с революцией — политики,
заложенной еще Екатериной II.

Как раз с точки зрения основ геополитики англо-русский союз имел тогда гораздо больше
шансов на реализацию, несмотря на существовавшие противоречия и разные подходы при
решении конкретных задач европейской политики. Такой союз был вполне закономерен, так
как оба государства имели сходные интересы в отношении Центральной Европы, им
оставалось только договориться между собой[28]. Поэтому необходимо признать, что
первоначальный исходный посыл О.В. Соколова о «личной неприязни» российского
императора ошибочен, мало того он создает неправильное и превратное представление о
кампании 1805 года так же, как и о позиции России в этом военном конфликте. Непонимание
причин войны ведет за собой и шлейф искажений в описании характера кампании и русской
стратегии в целом в этот период. Другое дело, что Александр I был не безгрешным
государственным деятелем, поэтому можно и нужно говорить о его ошибках[29]. Благо, что
тогда положение Российской империи допускало определенный лимит промахов своего
молодого императора. В политике обойтись без ошибок невозможно, но за них дорого
платили и платят подданные. * * *

Известно выражение: «короля играет свита». Оно применимо и к Александру I. Безусловно,


он являлся самостоятельной фигурой, но в отношении его личности даже среди

Page 13/218
современников всегда было много полемики. А для его характеристики обычно приводилось
актуальное высказывание князя П.А. Вяземского: «Сфинкс, неразгаданный до гроба, о нем и
ныне спорят вновь». Но русский монарх не мог быть одиночкой. В проведении своей политики
он должен был опираться на конкретные личности, представителей высшей бюрократии. За
персоной № 1 обычно стоит не один человек, а хотя бы несколько. Функционирование
публичного лидера всегда обеспечивает команда. Она состояла у Александра I из разных
людей. В ней, можно сказать, присутствовали поколения «отцов и детей», конфликты между
которыми, в силу личностных особенностей и опыта, разного культурного капитала и
мировоззрения, были неизбежны.

В данном случае, необходимо отметить одну особенность — разные способы механизма


принятия решений верховной властью в постреволюционной Франции и крепостнической
России. Если во Франции директивные и законодательные акты направлялись, как правило,
от первого лица к подчиненным, то в России действовала иная схема, характерная для
феодального государства. Сначала приближенные (часто по устному распоряжению сверху)
разрабатывали и подавали проекты на утверждение императору, после чего они приобретали
силу закона. С этой точки зрения сановный Петербург играл очень важную роль в жизни
империи. В близком окружении Александра I и рядах высшей бюрократии всегда находилось
много лиц, предлагавших самые разные решения в политике: сторонники «свободы рук»,
мира или войны, поборники вступления в коалицию, приверженцы союза с Францией. Часто, в
зависимости от конкретно сложившейся ситуации они могли менять свои взгляды. Но это
было условное разделение в правительственном лагере. Последнее слово всегда было за
императором. Он принимал окончательные решения во всех важнейших вопросах,
касающихся жизни и деятельности империи, в том числе, конкретные решения кто должен
играть первые роли в различных отраслях управления империи и его окружать в главных
бастионах власти[30]. Поэтому, не разбирая всех коллизий, споров и предложений (а они
всегда были), постараемся выводить лишь результирующее направление в политике.

Александр I с юности мечтал о военных подвигах. В 1805 г. он стал первым русским монархом
после Петра I, присутствовавшим на театре военных действий. «Военное ребячество» и
гатчинское воспитание было противопоставлено гению первого полководца Европы[31].
Отправляясь на войну, он надеялся погреться в лучах славы русских побед над Наполеоном.
Хорошо знакомый лишь с парадной стороной военного дела и переоценивший
боеспособность русских войск, он стал свидетелем катастрофического поражения русских
при Аустерлице. В истории российской армии Аустерлицкую битву можно назвать второй
«Нарвой». Без этого унизительного проигрыша не было бы и будущих побед. Во всяком
случае, стали очевидны огрехи и недостатки предшествующего периода подготовки войск и
высшего командного состава, необходимость военных реформ.

План сражения при Аустерлице. Гравюра иллюминированная акварелью. Австрия. Первая


четверть XIX в. ГИМ (Подписи на немецком языке)

После Аустерлица, ввиду отсутствия общей границы между Россией и Францией, произошел
почти годовой отрезок в перерыве военных действий. В это время в правительственных
кругах усиленно обсуждался вопрос о дальнейшем курсе. Естественно высказывались разные
соображения и предлагались различные методы решения внешнеполитических задач{26}.
Русская сторона была вынуждена вступить в переговоры с Францией и даже направила
своего дипломатического уполномоченного П.Я. Убри в Париж. Мирные переговоры начала и
Англия, но единой англо-русской платформы в переговорном процессе с Францией
выработано не было. Убри 20 июля 1806 г. подписал проект франко-русского мирного
договора, но его, после специально созванного в Петербурге по этому поводу совещания
высших правительственных чиновников, Александр I отказался ратифицировать.

Великое сражение при Аустерлице 2 декабря 1805 г. Гравюра И.Л. Ругендаса. 1-я четверть
XIX в. ГИМ

Page 14/218
Еще раньше 17 июня 1806 г. от «большой политики» был отстранен А. Чарторыйский,
уволенный в отставку. Таким образом, он стал ответственным в глазах русского
общественного мнения за провал планов III коалиции в 1805 г. В октябре же 1806 г. ситуация
в Европе резко изменилась — неожиданно в войну против наполеоновской империи вступила
Пруссия, считавшаяся до этого союзницей Франции. Но после молниеносного разгрома ее
армии, почти вся прусская территория оказалась в руках французов. Пришедшая на помощь
пруссакам русская армия практически оказалась один на один против войск Наполеона.

Испив в полной мере горечь неудач Аустерлица, Александр I сделал вывод о том, что первым
полководцем в Европе всегда будет его противник. Поэтому он выбрал для себя иную сферу
и все силы направил в область высокой политики (не забывая держать под полным
контролем армию). Как дипломат российский император показал себя мастером
политического расчета, в чем ему отдавали должное многие современники. «Это — истинный
византиец, — высказывался о нем сам Наполеон, — тонкий, притворный, хитрый»{27}.

После кровопролитной кампании между русскими и французскими войсками 1807 г.,


закончившейся поражением русской армии под Фридландом, наполеоновские полки
остановились на р. Неман, а боевые действия были прекращены. Правда, положение России
нельзя в тот момент охарактеризовать как критическое. Имелись воинские резервы, чтобы
быстро подкрепить и восстановить численность действующей армии, да и время,
пространство и близость тылов играли бы на руку русским в случае продолжения боевых
действий[32]. Но военные неудачи, непомерные финансовые расходы, сложная политическая
ситуация (Россия одновременно вела еще войны с Турцией и Персией), боязнь внутренних
потрясений в результате наполеоновской пропаганды, союзнический «эгоизм» англичан
(можно сказать, полная бездеятельность и отказ от реальной военной и финансовой помощи)
и усиление русско-британских разногласий[33], да и неуверенность генералов в возможном
успехе на полях сражений, заставили российского императора Александра I вступить с
Наполеоном в переговоры о мире. В какой-то степени у России на тот момент были
исчерпаны средства борьбы с Наполеоном. Приходилось поневоле «по одежке протягивать
ножки», да и затяжная война слишком многим в петербургских верхах казалась делом
рискованным и бесперспективным[34]. В свое время В.Г. Сироткин, проанализировавший
мнения трех основных придворных группировок в царском окружении 1807 г., пришел к
выводу, о том, что, несмотря на разногласия в подходах, в целом «еще до Фридланда в
русских правящих кругах и общественном мнении отчетливо прослеживалась тенденция к
мирному завершению вооруженного конфликта с Францией»{28}. В такой обстановке в
маленьком провинциальном городе Тильзите 9 июня 1807 г. между сторонами было
подписано военное перемирие, которое Александр I ратифицировал 11 июня, после чего
последовал стремительный калейдоскоп важных событий. Они мгновенно и круто изменили
внешнеполитический курс российского тяжеловесного государственного корабля.

Александр I представляет Наполеону в Тильзите калмыков, казаков, башкир 9 июля 1807 г.


Художник П.Н. Бержере. 1810 г. Музей Версальского дворца

Современные историки, хорошо знакомые с высот сегодняшнего дня с произошедшими


событиями и их последовательностью, иногда очень легко приходят к выводу об ошибочности
тех или иных поступков государственных деятелей. В любом случае, лучше оценивать и
судить исторические личности, исходя из господствовавшей тогда морально-психологической
атмосферы. Это очень важно и в отношении тильзитских событий. Значительное число
высших чиновников из ближайшего окружения императора и сановной элиты в тот момент
находилось под свежим впечатлением громких наполеоновских побед. В то время у многих
явно складывалось ощущение неудержимости французского императора, казалось, что его
полководческому мастерству нет пределов — ему все под силу. А «проклятые» французы все
ближе и ближе подходили к русским границам. В правительственных кругах опасались того,
что русские войска в очередной раз не смогут удержать стремительный порыв французских
полков. Вследствие этого очень боялись и возможности революционной пропаганды со
Page 15/218
стороны Наполеона, народных бунтов, провоцирования восстания поляков,
симпатизировавших «галлам» и всегда готовых поддаться «инсуррекции». Александр I
понимал, что армия понесла большие потери среди нижних чинов, а главное — из строя
выбыло большое количество боевых генералов, а вновь прибывшие строевики могли
наделать ошибок и привести войска к новым поражениям.

Неслучайно, что после кампаний 1805—1807 гг. начинается постепенный, но интенсивный


процесс обновления высшего командного состава, выдвижения на генеральские должности в
полевых войсках способных и талантливых офицеров не за выслугу лет по старшинству, а за
отличие на полях сражений. Именно это поколение «отличившихся» молодых генералов,
затем позднее в 1812—1815 гг., и привело армию к окончательной победе над Наполеоном
{29}.

Поражения не только выдвинули на авансцену генералов-практиков, но заставили


правительство взяться за военное реформирование, многие элементы которого являлись
прямым заимствованием военного дела у французов, а также обратить пристальное
внимание на тактику и военную организацию Наполеона{30}. Уже в 1806 г. после Аустерлица
была введена, хотя и чисто схематически, дивизионная система организации. Главное же, что
все обучение и боевая подготовка войск постепенно стала строиться по французским
канонам. Это очень точно после 1807 г. подметил посол Наполеона в С.-Петербурге А. де
Коленкур в своих докладах в Париж: «Музыка на французский лад, марши французские;
ученье французское». Особенно ощутимо это влияние сказалось на военной форме русских
сухопутных войск. Тот же Коленкур по данному поводу заметил: «Все на французский
образец: шитье у генералов, эполеты у офицеров, портупеи вместо пояса у солдат…»{31}.
Александр I предпочел начать реформы с того, чем традиционно всегда все мужские
представители династии Романовых занимались с особой любовью — с изменения
униформы. Будущий герой 1812 года генерал Н.Н. Раевский писал из Петербурга в конце
1807 г.: «Мы здесь все пере-французили, не телом, а одеждой — что ни день, то что-нибудь
новое»{32}. Действительно, наполеоновская униформа в то время диктовала военную моду в
Европе, и переобмундирование русских войск лишь знаменовало переход к новым подходам
к военному делу. Изменения коснулись и других сфер: среди офицерской молодежи стало
модным изучение работ молодого военного теоретика наполеоновской эпохи А. Жомини, в
боевой и повседневной жизни армии стали активно применяться элементы тактики колонн и
рассыпного строя, до 1812 г. были внедрены новые уставы и практические инструкции по
обучению и боевой подготовке войск, усовершенствовали дивизионную и ввели постоянную
корпусную систему организации армии, разительные перемены произошли в высшем и
полевом управлении сухопутных войск. Успели сделать многое (хотя и не все): подгонял
страх потерпеть большое поражение, от которого можно было и не оправиться.

Ш. М. Талейран. Литография Ш. Бура по рисунку Г.Э. Филиппото с оригинала Ф. Жерара. 2-я


половина XIX в. ГИМ

Но вернемся к событиям в Тильзите. Обе стороны тогда наглядно продемонстрировали свое


стремление к окончанию войны. В русском лагере стало ясно, что французский император
готов заключить мирный договор на почетных условиях и без территориальных уступок со
стороны России. Наполеон уже сразу после подписания соглашения о перемирии заявил
русскому представителю генералу князю Д.И. Лобанову-Ростовскому, что «взаимные
интересы России и Франции диктуют необходимость союза этих двух держав»{33}, он также
направил к российскому монарху генерала Ж. К.М. Дюрока с предложением встретиться. 13 и
14 июня 1807 г. состоялись личные встречи недавних противников. Поскольку при
отступлении казаки сожгли все мосты через Неман, первое свидание двух императоров было
организовано в театральной обстановке на специально оборудованном французскими
понтонерами плоту, где в построенном павильоне два венценосных монарха беседовали с
глазу на глаз. Затем, на протяжении двенадцати дней, они часто встречались как на
официальных приемах, так и во время пеших или конных прогулок. Содержание многих их
Page 16/218
личных бесед осталось неизвестным. Позже историки назвали их «тайнами Тильзита».
Параллельно с 15 июня происходили встречи членов их дипломатических делегаций и
высших должностных лиц империй. С французской стороны уполномоченными по ведению
переговоров были назначены министр иностранных дел Ш. М. Талейран и начальник
Главного штаба Наполеона маршал А. Бертье. С российской — известный дипломат князь
А.Б. Куракин и генерал князь Д.И. Лобанов-Ростовский. Можно сказать, что Александр I с
трудом нашел в своем ближайшем окружении нужных людей для столь резкой перемены
курса (представителей немногочисленных сторонников партии «мира»), почему он и
предпочел лично договариваться с Наполеоном[35].

Тильзитские переговоры, проводившиеся в необычных, военно-полевых условиях, узким


составом дипломатов и военных, закончились в беспримерно короткий срок. Первая встреча
императоров состоялась 13 июня, а уже 25 июня были подписаны основные документы:
русско-французский договор о мире и дружбе, договор о наступательном и оборонительном
союзе и соглашение о передаче Франции Котора и Ионических островов{34}. В очень трудных
условиях, после военных неудач российский император в прямых переговорах с Наполеоном
смог найти и верный тон, и нужные аргументы, проявить необходимую гибкость, чтобы,
сохраняя положение равноправного партнера, прийти в короткий срок к удовлетворяющему
обе стороны компромиссу.

Россия не понесла территориальных потерь, даже прирастила свои владения за счет


Белостокской области. Собственно договоренности зафиксировали определенный раздел
сфер влияния. Франция узаконила полное господство в южной и центральной Европе. Россия
взамен получала свободу (правда, относительную) действий на северо-западных границах и
на Дунае. Хотя Пруссия — русская союзница — сохранила государственную независимость,
ее территория оказалась урезанной, она потеряла ранг великой державы и уже не могла
служить противовесом Франции. Было создано герцогство Варшавское, фактически
оказавшееся под протекторатом Наполеона. Это создавало неблагонадежную границу между
двумя империями, поэтому в будущем герцогство стало плацдармом для дальнейшего
наступления Франции на русскую территорию в 1812 г. Россия потеряла свои прежние
позиции в Средиземноморье. Самым же тяжелым для России был пункт о ее участии в
направленной против Англии континентальной блокаде, это ударило по экономическим
интересам государства и дворянства. Тем не менее большинство авторов оценивало Тильзит
как успешный компромисс русской дипломатии и лично Александра I. Россия получила очень
важную для нее передышку почти на пять лет перед решающим военным столкновением с
наполеоновской Францией в 1812 году.

Верительная грамота, выданная Наполеоном министру иностранных дел Франции Ш. М.


Талейрану на ведение переговоров с князем А.Б. Куракиным о заключении мира.
Императорский лагерь в Тильзите, I июля 1807 г. Подписана Наполеоном и заверена
государственным секретарем Ю. Маре. Франц. яз. ГИМ

«Наполеон, Милостью Божьей и по Конституции Император французов, Король Италии. С


целью достижения скорейшего мира и установления полной гармонии, которая должна, по
Нашему убеждению, воцариться между Нами и Его Величеством Императором Всея Руси, и
имея полное доверие в преданности к нашей персоне и ревности к нашей службе г-на Шарля
Мориса Талейрана, князя Беневентского, нашего обер-камергера, министра иностранных дел
и проч. и проч., дали мы ему полные и абсолютные полномочия, поручения и специальные
письменные распоряжения, чтобы вместе с князем Куракиным, послом Е.В. Императора
России и проч. и проч., также снабженным соответствующими полномочиями, достичь
согласия, утвердить, заключить и подписать трактат, статьи, конвенции, декларации и другие
акты, которые будут признаны необходимыми, придерживаясь при этом строго тех вопросов,
которые должны быть предметом взаимного соглашения».

Наполеон I и Александр I на Немане Гравюра Ф. Арнольда. 1-я четверть XIX в. ГИМ

Page 17/218
При анализе Тильзитских договоренностей возникает ряд вопросов. Один из них — почему
русские пошли на заключение союза? Ведь Россия в 1807 г. не стояла на коленях. В тех
условиях Александр I вполне мог ограничиться лишь простым мирным договором. Для
Наполеона это была вполне приемлемая программа-минимум. Стоит сказать, что в 1807 г.
французские войска были истощены не меньше (а может быть, и больше), чем русские, и он в
любом случае вынужден был бы согласиться с российским императором.[36] Но Россия в
1807 г. воевала не одна, а в союзе с Пруссией, а вся прусская территория оказалась
захваченной французами. Собственно, главный дипломатический торг тогда велся вокруг
этого фактически уже не существовавшего королевства.[37] Александр I смог настоять на
том, чтобы Пруссия, хотя ее территория сократилась почти вдвое, сохранилась на
географической карте Европы.[38] Для него это имело важное и принципиальное значение.
Наполеон явно не хотел делать такой уступки и пошел на этот шаг только потому, что Россия
заключала с Францией союз. Итак, для Наполеона и для Александра Тильзит стоил
сохранения Пруссии как государства[39].

Конечно, и в прошлые, и в нынешние времена всегда найдутся обличители российского


императора: действовал-то он в интересах Пруссии (будущей Германской империи!). Тут
можно и не согласиться: Александр I, заботясь о сохранении Пруссии (его называли
«ангелом-хранителем прусского короля»), защищал интересы ближайшего будущего своего
государства, прогнозируя, что, рано или поздно, именно пруссаки станут союзниками России в
борьбе с Наполеоном. А Германская империя создавалась уже при его племяннике —
Александре II, который одновременно был и племянником германского императора
Вильгельма I Гогенцоллерна. Абсолютно точно прогнозировать будущие изменения в
международной ситуации на столь большой срок даже сегодня при наличии компьютерного
моделирования пока еще не под силу ни одному историку или аналитику. Но суть состояла
даже не в сохранении Пруссии, а в том, что Россия старалась проводить политику,
направленную на соблюдение равновесия в Европе. Тут можно только согласиться с Н.И.
Казаковым, который даже в советские времена критически отзывался об идеологах
«национального эгоизма» и непонимании ими простой политической истины, что «Александр
I, борясь за сохранение самостоятельности Австрии, Пруссии и других стран, тем самым
объективно боролся за целостность своей собственной империи»{35}.

Обычно Тильзитские договоренности сторонники франко-русского геополитического


сближения ставят как главный пример объективной неизбежности такого союза. Но, как не
парадоксально, союз 1807 г. был заключен вопреки аксиомам геополитики и вызван был
совсем иными причинами. Начнем с того, что после создания герцогства Варшавского
(бастион Франции против России) Наполеон получил прямой выход к русским границам, что в
соответствии с азами геополитики противоречило постулату о естественном характере союза,
поскольку такое соприкосновение таило потенциальную угрозу и резко увеличивало
вероятность прямого военного столкновения (что и произошло через пять лет). В германском
регионе, в геополитическом плане самом интересном для России, в 1807 г. она фактически
безвозвратно потеряла всякие серьезные позиции. Наполеон в Германии безнаказанно мог
делать (и делал) все, что хотел. Сохранить хотя бы остатки былого русского влияния (и чтобы
не пострадали многочисленные родственники царя), возможно было только в рамках
военно-политического союза с Наполеоном, на что Александр I и пошел. Прагматизм русской
политики по отношению к Германии в данном случае очевиден[40]. Но, с точки зрения основ
геополитики, это также не сулило ничего хорошего франко-русскому союзу, а только
создавало почву для разрыва союзных отношений в будущем. Для России Тильзит стал
временным компромиссом, договор был продиктован вынужденной необходимостью, но, как
минимум, создавал возможность для изменения русских границ в Финляндии и на Балканах, и
тем самым обеспечить стратегические фланги будущего театра военных действий в
грядущем столкновении с наполеоновской империей. Если забегать вперед, Александру I это
с трудом и едва-едва, но удалось сделать, заключив Бухаресткий мир с Турцией и
уложившись в отведенный лимит времени. Особый же вопрос в этом раскладе —

Page 18/218
присоединение России к континентальной блокаде Англии (реализация наполеоновской
концепции борьбы «суши» против «моря» средствами экономического удушения) и война с
ней. Правда, многие историки, полагали и не без основания, что настоящей войны-то и не
было.

Другой вопрос: существовало ли осознание общности своих геополитических и


стратегических интересов двумя высокими договаривавшимися сторонами в Тильзите и
после него? Попробуем даже несколько упростить задачу, сформулировав вопрос по-иному:
насколько заключенный союз отвечал и соответствовал долговременным интересам каждого
государства? Собственно в дипломатии, политике и экономике этот критерий и определяет
прочность любых соглашений. Заключенный договор действует до тех пор, пока устраивает
партнеров, если же выгода односторонняя, или другая сторона вынуждена была заключить
соглашение под давлением каких-либо обстоятельств, то всегда существует угроза
досрочного расторжения достигнутых договоренностей.

Был ли выгоден союз в Тильзите Франции? Бесспорно, — да. Наполеон (он всегда был
сторонником франко-русского сближения) был крайне заинтересован в упрочении альянса,
так как он давал ему возможность решать основную внешнеполитическую задачу —
эффективно бороться с главным противником (Великобританией) и попутно решать другие
свои локальные проблемы в Европе, имея со стороны России защищенные тылы.

Другой очень важный вопрос: отвечал ли союз российским интересам? Неужели


буржуазно-аристократическая Англия для России, как и для Франции, была главным врагом?
Возможно, если геополитики действительно правы, было бы лучше русскому царю
«зажмуриться» и вступить в настоящий альянс с Наполеоном против Англии? Но отвечал бы
этот по-настоящему заключенный (а не вынужденный, как в Тильзите) союз российским
интересам? Даже учитывая все англо-российские противоречия и британские «грехи» перед
Россией, думаю, тем не менее, что ответ на последний вопрос будет отрицательным[41].
Давайте опять же представим себе гипотетический результат такого франко-российского
«брака»: в борьбе с туманным Альбионом Наполеон при помощи (или нейтралитете) русских
оказался бы победителем. Даже не важно — экономическими средствами или военным путем
французы поставили бы Британию на колени. Что получали бы русские в итоге? Они
оказались бы без союзников, один на один с могущественной империей, политически и
экономически безраздельно доминирующей в Европе. Нетрудно предугадать, куда после
Англии была бы направлена победная поступь наполеоновских орлов — против
единственной оставшейся крупной державы в Европе, то есть против России. Такова
объективность реалий и стратегических последствий подобного решения. Вряд ли Александр
I не просчитывал такую ситуацию, вероятно, он сохранил способность к политической
калькуляции средней сложности.

По нашему мнению война Англии была объявлена Россией лишь на бумаге. Хотя
раздражение против предшествующей политики Англии и ее «эгоизмом», безусловно, в 1807
г. имело место в русских правящих кругах. Но война оказалась закамуфлированной рядом
мероприятий по прекращению прямой торговли, по задержанию английских судов и аресту
имущества британцев в России, по увольнению с флота английских подданных и т. п.
Фактически война носила формальный и химерический характер, во всяком случае, как
«странной» или «бездымной» ее назвать нельзя[42]. Да и как можно иначе квалифицировать
военные действия ввиду практически их полного отсутствия. Официально эта война
продолжалась пять лет, но для обеих сторон она оказалась почти бескровной. Обе страны
стремились без лишней надобности не обострять конфликт и не провоцировать эскалацию
лишь номинально объявленной войны. Лишний пример тому — действия русской эскадры
адмирала Д.Н. Сенявина в Лиссабоне в 1807 г. В 1806—1807 гг. русские корабли должны
были совместно с английским флотом сражаться с турками в Средиземном море. Тильзит
резко поменял ситуацию. Эскадра Сенявина была направлена действовать совместно с
французскими войсками в Португалии, но после того, как она была блокирована британским
Page 19/218
флотом, русский адмирал, не желая драться с англичанами, фактически саботировал
французские директивы. Мало того, он предпочел договориться с противником. Корабли
эскадры были отданы «единственно в залог вскоре восстановляемых старинных и
дружественных России с Англиею сношений», с условием возвращения экипажей на родину
через некоторое время{36}. Введение континентальной блокады в России также
осуществлялось без особого рвения и с явными нарушениями. Вредить себе и собственной
экономике Россия не желала, и постепенно происходил отход от исполнения условий
Тильзита под маркой торговли с судами «нейтральных стран»[43]. Но, безусловно,
российская экономика терпела ущерб: резко сократился экспорт традиционных статей
вывоза, значительно уменьшился приток таможенных отчислений в русскую казну,
значительные убытки понесли купцы и дворяне-предприниматели[44]. Урон был нанесен и
русской морской торговле (британские торговые суда до 1807 г. вывозили и ввозили более
60% экспорта и импорта товаров){37}, поскольку одним из результатов блокады стали
каперские действия английского флота, захват или уничтожение русских торговых кораблей
{38}. Добавим, что сухопутная торговля (то есть перевоз русских товаров посредством
гужевого транспорта) была делом дорогостоящим и экономически почти невыгодным из-за
больших издержек. Сказывалось также падения курса русского рубля. Кроме того, Франция
больше ввозила, чем вывозила из России (это создавало пассивный торговый баланс), а
ассортимент французских товаров по объему не шел в ни какое сравнение с английским и
даже в минимальной степени не мог их заменить на русском рынке{39}.

Смею предположить, что Александр I в 1807—1812 гг. всегда полагал, что реально врагом
№1 для его государства была не Англия, а наполеоновская Франция. У России и Франции в
тот период были обозначены слишком разные приоритетные (можно сказать, и
противоположные) задачи и в то же время отсутствовали общие интересы, а в двусторонние
отношения, таким образом, оказалось втянуто большое количество внешнеполитических
проблем. Российский монарх в этот период резонно считал, что Россия будет успешнее
противодействовать гегемонистским планам Наполеона, находясь с Францией в союзе,
нежели в прямой конфронтации, а заодно сможет решить свои стратегические задачи
подготовки к будущему военному столкновению с французской империей[45]. Англичане же
все это время оставались потенциальными русскими союзниками так же, как и русские для
англичан. Примечательно, что сразу после Тильзита русский министр иностранных дел барон
А.Я. Будберг заявил перед разрывом с Великобританией английскому послу и послу в России
Д. Левесон-Гоуэру, что «император продолжает считать Англию своим лучшим союзником»,
а, предвидя последующие события, добавил: «Все то, что сейчас заключено с Францией,
сделано по необходимости и не имеет будущего»{40}. Поэтому Александром I учитывались
самые различные конкретные факторы в оценках политической конъюнктуры и текущих
процессов при принятии решений, в том числе и не в пользу существовавшего
русско-французского союза. Можно сказать, что, несмотря на наличие Тильзитского договора,
русский стратегический курс продолжал в 1807—1812 гг. как и прежде оставаться
неизменным и был нацелен на будущую борьбу с Наполеоном. Безусловно, с формальной и с
юридической точек зрения во время этой передышки он должен был трансформироваться
(этого требовал международный этикет и обстоятельства), но по сути давно принятая
стратегическая концепция Александра I не менялась. * * *

Охлаждение союзной «дружбы» началось почти сразу же после того, как два императора
разъехались из Тильзита[46]. Дипломатические разногласия обнаружились довольно скоро во
многих актуальных для каждого из государств вопросах, которые ставили на повестку дня
повседневные политические реалии. Стратегического партнерства как-то не получилось,
особенно это стало заметно для посторонних наблюдателей уже в 1809 г. Имперские
интересы двух «друзей и союзников» постоянно стали буквально «натыкаться» друг на друга.
Не всегда партнерам удавалось решить даже мелкие неурядицы, не говоря уже о главных
европейских политических проблемах, что вызывало неудовольствие и протесты сторон.
Например, Наполеону еще 9 декабря 1808 г. была подана аналитическая записка «Сжатое

Page 20/218
изложение общего положения в Европе в конце 1808 г.». После анализа проводимой
политики в отношении других стран, был сделан однозначный вывод: «С.-Петербургский
кабинет является на Севере пособником и комиссионером Великобритании»; «Союз Англии и
России с каждым днем становится все менее сомнительным», а «франко-русский союз —
фальшивый, противоестественный союз, противоречащий прямым интересам тюильрийского
кабинета»{41}.

Встреча Александра I и Наполеона в Эрфурте в октябре 1808 г. Гравюра Монина по


оригиналу Госсе. 1-я половина XIX в. ГИМ

Правда, Александр I долгое время старался формально не нарушать достигнутых


договоренностей. Вероятно, он также был уверен в том, что его партнер и союзник с явными
симптомами болезни комплекса победителя рано или поздно допустит стратегический
просчет[47]. Ждать ему долго не пришлось — в 1808 г. Наполеон ввязался в испанскую
авантюру и завяз в клубке им же созданных проблем на Пиренейском полуострове.
Насильственная замена пусть, может быть отвратительного, но легитимного короля Испании
(союзника Франции с 1804 г.) на старшего брата Наполеона, вряд ли могла порадовать
российского монарха. Перед встречей в Эрфурте, на которую Александр I поехал с
недоверием в сердце, он имел в Кенигсберге аудиенцию с прусским министром бароном Г.
Ф.К. Штейном и тот записал следующее: «Он видит опасность, грозящую в Европе,
вследствие властолюбивых замыслов Бонапарта, и я думаю, что он согласился на свидание в
Эрфурте только для того, чтобы еще на некоторое время сохранить мир»{42}. Уже встреча в
1808 г. двух союзников-императоров в Эрфурте свидетельствовала о том, что дух Тильзита
начал стремительно испаряться. Стараясь застраховать свои тылы, Наполеон просил
Александра I помочь ему в случае вероятной войны с Австрией. Российский же император
позволил себе проявить несговорчивость, хотя и был вынужден в итоге согласиться на
совместные действия против австрийцев, но только в случае их нападения на Францию.
Когда же в 1809 г. именно по такому сценарию началась война, русский корпус под
командованием генерала князя С.Ф. Голицына сначала долго сосредотачивался, затем
медленно продвигаться в Восточной Галиции[48]. При этом русские и австрийцы «дружески
маневрировали», «встречались только по недоразумению», и в целом договорились не
ввязываться в бои. В общем, с обоюдного согласия разыгрывалась пародия на военные
действия. Что тут сделаешь! Русские никак не хотели воевать, и фактически их поведение
можно было охарактеризовать только как умышленное бездействие[49]. Россия никоим
образом не была заинтересована в разгроме Австрии (в русской внешнеполитической
концепции она всегда оставалась важным противовесом Франции), а Александр I ранее
сделал все от него зависящее, чтобы отговорить Венский кабинет от поспешных шагов и
предупредить возникновение австро-французского военного конфликта в 1809 г.{43} В
результате у французского императора возникли обоснованные подозрения в саботаже
войны со стороны русских. Это также лишь доказывало, что Александра I не удалось прочно
привязать к победной колеснице Наполеона, а Россия и впредь не будет послушной
защитницей его интересов. Думаю, Наполеону стало абсолютно ясно — надежды Тильзита не
оправдались[50].

В 1899 г. Н.К. Шильдер опубликовал два чрезвычайно важных письма. Мать Александра I,
вдовствующая императрица Мария Федоровна, вокруг которой группировалось большое
количество консервативно настроенных сановников, обеспокоенная профранцузской
ориентацией России, решила призвать своего сына накануне Эрфурта под любым предлогом
отказаться от свидания с Наполеоном, опасаясь также за его судьбу, что с ним могут
поступить как с испанским королем (арестовать и лишить престола). Она 25 августа 1808 г.
написала ему пространное письмо, в котором изложила свой взгляд на сложившееся
положение, критически оценивая не только политику Наполеона, но и русский
внешнеполитический курс{44}. Перед отъездом в Эрфурт сын все же решил письменно
объясниться с матерью (письмо не датировано)[51], и его ответ проливает свет не только на

Page 21/218
многие жгучие вопросы тогдашней политики, но и разъясняет личное понимание событий и
отношение российского императора к ситуации. В первую очередь, Александр I высказался
об интересах России («были и постоянно останутся для меня более дорогими, чем все
остальное в мире»; «исключительный предмет всех моих забот»), а потом был дан анализ
расклада сил в Европе. Позволим привести несколько пространных цитат из этого письма:
«После несчастной борьбы, которую мы вели против Франции, последняя осталась наиболее
сильной из трех еще существующих континентальных держав, и по своему положению, по
своим средствам, она может одержать верх не только над каждою из них в отдельности, но
даже над обеими взятыми вместе. Не является ли в интересах России быть в хороших
отношениях с этим страшным колоссом, с этим врагом, по истине опасном, которого Россия
может встретить на своем пути?». Становится ясно, что русский монарх отнюдь не
заблуждался насчет своего союзника, считая его главным потенциальным врагом. Далее в
письме последовал разбор текущей прагматической политики России: «Для того, чтобы было
позволено надеяться с достаточным полным основанием, что Франция не будет пытаться
вредить России, нужно, чтобы она была заинтересована в этом; одна лишь польза является
обычным руководящим началом в политической деятельности государств. Нужно, чтобы
Франция могла думать, что ее политические интересы могут сочетаться с политическими
интересами России; с того момента, как у нее не будет этого убеждения, он будет видеть в
России лишь врага, пытаться уничтожить которого будет входить в ее интересы». Именно
поэтому, «чтобы сохранить свое единение с Францией» российский император и проявил
«готовность примкнуть на некоторое время к ее интересам»{45}. Все письмо говорит о том,
что Тильзит рассматривался русским монархом как крайне необходимый &ля России
тайм-аут, чтобы «иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в
течение этого столь драгоценного времени наши средства и силы. Но мы должны работать
над этим среди глубочайшей тишины, а не разглашая на площадях о наших вооружениях,
наших приготовлениях и не гремя публично против того, к кому мы питаем недоверие»{46}. В
этих словах — внутренняя установка Александра I, если хотите, программа действий.
Именно, поэтому он пишет матери, что необходимо ехать в Эрфурт, поскольку того желает
Наполеон и не отказываться от участия в делах, «имеющих столь существенное значение
для интересов России». Он даже прямо говорит в письме о надежде не просто спасти
Австрию, но и «сохранить ее силы для подходящего момента, когда ей окажется возможным
употребить их для всеобщего блага. Этот момент, быть может, близок, но он еще не
наступил, и ускорять его наступление значило бы испортить, погубить все». Александр I не
торопился с прогнозом и четко определил французскую авантюру в Испании как своего рода
лакмусовую бумажку, которая должна в ближайшее время прояснить будущее: «Одно лишь
Божественное Провидение решит, каков должен быть исход испанских дел, и этот-то исход
предрешит образ действий, которого государствам придется держаться впоследствии»{47}.
При анализе текста письма историк должен решить сам для себя, учитывая хорошо
известный сложный и двуличный характер Александра Благословенного, насколько
искренним был ответ российского монарха своей матери. Было ли это простым оправданием
в ответ на прозвучавшую критику, и все ли, что он думал, вложил в написанное? Не всегда
легко отрицательно или положительно отвечать на проблемные вопросы. Но в данном случае
здесь нормальные человеческие слова и прямой диалог, продиктованный актуальностью
жизненной ситуации. Даже если отыщутся элементы самооправдания или недосказанности, в
письме отсутствует ритуальный дипломатический официоз (к чему всегда был склонен
император), чувствуется тревога за свою страну и степень ответственности за принятие
важнейших решений крайне осторожного политика. Поверить можно, хотя не на все сто
процентов. Анализ документов не всегда достаточен, чтобы дать историку то второе зрение,
которое позволяет читать мысли в голове государственного лидера и открывать сокровенные
причины его поведения и поступков.

Можно только представить, что было бы, если даже копия этого личного письма Александра I
попала бы в руки к Наполеону, или он узнал о его содержании? Ведь французский император,
даже если подозревал некоторую политическую неискренность своего венценосного

Page 22/218
партнера, был до 1809 г. полностью уверен в прочности тильзитских договоренностей и
особенно в доверительных и дружеских личных чувствах к нему со стороны русского монарха.
Наполеон очень долго, до последнего момента надеялся, что различными способами —
уступками, уговорами, давлением или угрозами, — сможет заставить Россию придерживаться
союзных обязательств на континенте. До 1812 г. в ухудшении отношений между двумя
империями, как видно из его переписки, он винил не лично Александра I, а, как ни
парадоксально, Англию, английских агентов, представителей «английской партии» при
недоверчивом русском Дворе, дурно влиявших на принятие царских решений. А тут стало бы
совершенно ясно, что его, умудренного громадным жизненным опытом политического
выживания, а на генетическом уровне унаследовавшего и затем воспитанного на
корсиканской хитрости и коварстве, просто-напросто провел и обманул какой-то юноша, хоть
и с императорским титулом. Причем смог даже так обольстить, имитируя без всякой
внутренней фальши искренность и дружбу, что заставил его забыть про элементарную
бдительность. Ведь в политике личных друзей не бывает, только партнеры. Мало того,
сделал это с намерением лишь выждать удобного случая, а также хорошо подготовиться за
его спиной, чтобы полностью рассчитаться с ним и сокрушить имперское здание, успешно
возведенное им за последние годы. Да, Наполеона обставили, если хотите, скажем прямо —
обманули! Причем, обманывали в течение пяти лет, как в хорошо поставленном спектакле,
по-театральному профессионально, убедительно и изящно[52]. Что ж, в исторической
практике такой искусный дипломатический обман случается на политических сценах не столь
уж редко. На всякого мудреца довольно простоты. До такой степени великий Наполеон
оказался уязвимым! А Александра I? Подвергнуть моральному осуждению как злостного
лицедея-обманщика или аплодировать его дипломатическому виртуозному мастерству? Тут
мнения могут разделиться, но такова нелегкая жизнь и судьба у актеров-политиков и
государственных мужей! Кто убедительней сыграет, тот и срывает аплодисменты и даже
получает от публики (взамен цветов) лавры победителя![53]

Проблемы, затронутые в личном письме Александра I, волновали не только его


родственников, но и всех мыслящих людей России. Как показывает критическая позиция Н.М.
Карамзина, примерно так мыслили и понимали ситуацию многие представители русской
образованной элиты. Можно привести его мнение, выраженное в 1811 г., в котором он
поднимал те же вопросы: «Пожертвовав союзу Наполеона нравственным достоинством
великой империи, можем ли мы надеется на искренность его дружбы? Обманем ли
Наполеона? Сила вещей неодолима. Он знает, что мы внутренне ненавидим его, ибо боимся;
он видел усердие в последней войне австрийской, более нежели сомнительное»{48}.
Раздражительный консерватор и историк Карамзин, в отличие от императора, мог разрешать
себе называть вещи своими именами и даже затрагивать моральный аспект и справедливо
оценивать его не в пользу России. Достаточно откровенно и критично о политике Наполеона
по «расширению своего владычества до конца Европы» могли себе позволить высказаться и
многие русские сановники. Например, в декабре 1807 г. в письме к Александру I только что
назначенный послом в Париж генерал граф П.А. Толстой, как старый солдат, честно и без
дипломатических уверток оценивал французского императора не как друга, а как врага
России: «Надежда восстановить с сим правительством долговременный и основательный
мир есть обман, коим ослепляются слабые умы, не чувствующие в себе никакой силы
сопротивления, теряя тем время и самые способы приуготовить себя к обороне»{49}. Генерал
очень высоко оценивал гениальные способности и колоссальную энергию Наполеона,
поэтому постоянно предупреждал об угрожающей России будущей опасности, предугадывал
многие шаги французского императора и предлагал деятельно готовиться к войне.

Необходимо учитывать, что Тильзитский договор был встречен в России неодобрительно и


порицался, породил скрытую (пассивную) оппозиционность не только в общественных кругах,
но даже в среде высшей бюрократии. Желчный мемуарист Ф.Ф. Вигель, возможно сгущая
краски, так характеризовал царившие в обществе настроения: «От знатного царедворца до
малограмотного писца, от генерала до солдата, все, повинуясь, роптало от негодования»{50}.

Page 23/218
К чувству небывалого унижения от Тильзитского мира присоединялись материальные
последствия от войн и проведения континентальной блокады. Все это только усиливало
недовольство в разных социальных слоях, в первую очередь в дворянской среде. Ситуацию с
общественным мнением отлично осознавали даже творцы Тильзита с русской стороны. Так
один из сановников, разрабатывавший и подписавший договор о союзе, князь А.Б. Куракин,
самый подходящий кандидат на пост российского посла в Париже, в 1807 г. отклонил
предложение сразу занять это место (занял его лишь в ноябре 1808 г.). Он объяснил, что
«слишком стар, чтобы подвергнуть себя ложным толкованиям, которые люди
противоположной системы в Петербурге не преминули бы дать всем моим действиям»{51}.

Великая Екатерина Павловна. Гравюра неизвестного художника с оригинала Ж. Б. Шабе.


1810-е годы ГИМ

Сегодня историки не располагают вполне достоверными данными и вескими аргументами в


пользу того, что в недрах правящего класса, как встарь в XVIII столетии, зрели замыслы по
свержению Александра I. Например, в донесениях иностранных дипломатов из Петербурга
имелись намеки, предположения и догадки о происках светской оппозиции и о заговоре в
пользу умной и честолюбивой великой княжны Екатерины Павловны («тверской полубогини»)
или вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Они перемежались свидетельствами о
недовольстве дворянства правительственной политикой. Англичане же перед разрывом
отношений в конце 1807 г. прямо заявили русскому представителю М.А. Алопеусу, что, по их
сведениям, в Петербурге составлен заговор против Александра I{52}. В противовес этому
неизвестный французский дипломат составил записку в 1808 г., в которой утверждал, что
российский монарх постоянно подвергается опасностям: «Он может в определенный момент
стать жертвой благих намерений, если английское министерство сочтет необходимым
произвести в С-Петербурге кровавую революцию, подобную тем, какие не раз происходили в
России за последние полвека»{53}.[54] Общая молва выдвигала на передний план в первую
очередь Екатерину Павловну, поскольку, по мнению С.К. Богоявленского, в
аристократических слоях общества полагали, что «заменить Александра одним из братьев
нельзя — они более солдаты, чем правители, императрица-мать неспособна к правлению, и
только вел. кн. Екатерина Павловна способна восстановить славное прошлое»{54}. Но ей все
же не суждено было войти в русскую историю под именем императрицы Екатерины III.
Сделанный на основании косвенных и второстепенных источников, вывод о реальном
существовании тогда заговора в ее пользу был бы преждевременным{55}. Правда, весьма
сведущий знаток тогдашних петербургских настроений Ж. де Местр прямо писал в своих
письмах, что «многие уповают лишь на азиатское средство», но сам автор не верил в то, что
подобное возможно. Мало того, комментируя получение поста военного министра А.А.
Аракчеевым в 1808 г., он точно назвал одной из причин этого назначения стремление
Александра I обеспечить прочный тыл. Поскольку император не мог не видеть
«происходящего брожения», то в противовес дворянской оппозиции «он заготовил на всякий
случай первосортное пугало»{56}.

А.И. Горчаков.Художник В. Тропинин. 1810-е годы Государственный Эрмитаж

Но, бесспорно, Александр I явно рисковал и мог в результате потерять всякое доверие
русского дворянства[55]. Ведь, многие, даже не отставные, а высокопоставленные сановники,
находившиеся на государственной службе, неофициально позволяли себе критические
высказывания как по поводу самой Тильзитской системы, так и в адрес союзника России —
Наполеона. Иногда это проявлялось в поступках и действиях второго эшелона управления во
властных структурах Российской империи. Яркий пример этого — дело племянника
знаменитого А.В. Суворова генерал-лейтенанта А.И. Горчакова (начальника 18-й пехотной
дивизии). В 1809 г. он, находясь в Галиции в составе русских войск, направленных против
Австрии, вступил в переписку с австрийским главнокомандующим эрцгерцогом Фердинандом.
В письме он выразил уверенность, что в будущем «с нетерпением» ожидает времени, когда
на поле чести русские присоединятся к австрийцам. Его послание было перехвачено и
Page 24/218
попало к наполеоновским войскам. Разразился скандал — вместо ведения боевых действий,
родственник Суворова мечтал «соединиться» с противником[56]. Генерала, конечно же,
сначала арестовали, а потом быстро по суду уволили со службы{57}. Но сам факт был весьма
показателен и свидетельствовал о том, что в армии и обществе по-прежнему господствовал
стойкий антинаполеоновский настрой. Кроме того, в армейских кругах стали вновь созревать
резко набиравшие силу идеи реванша и отмщения французам за поражения русских войск в
1805 и 1807 гг. Особенно это было характерно в среде военной молодежи. Интересен и
показателен тот факт, что властные структуры в период франко-русского союза, если и не
поощряли, то и активно не пресекали антифранцузские настроения[57].

Нельзя не отметить в это время и такого явления в Европе, как резкий рост национализма, в
первую очередь в Северной Германии. Это была ответная реакция на французское
господство. Россию этот процесс также не обошел стороной. То, что можно охарактеризовать
как патриотический дух, стало обычным для дворянского общества и распространилось на
другие социальные слои. Русское дворянство тогда являлось и культурной элитой страны.
Интеллектуалы-консерваторы стали идеологами консервативного патриотизма (или
консервативного традиционализма) с ярко выраженной антифранцузской направленностью.
Именно в этот период начинается и

борьба с французским воспитанием и галломанией, которая сводилась не только к


искоренению французского языка из повседневной речи дворян, но и распространялась
вплоть до политических мнений и пристрастий. Это выразилось и в появлении подчеркнуто
русских литературных кружков и периодических журналов. В обществе стало входить в моду
все русское и отрицалось все иностранное, то есть в первую очередь — французское.

Н.М. Карамзин. Художник Л. Венецианов. 1828 г.

На тильзитский период пришлось проведение в России некоторых важных реформ как в


военной сфере, так и по гражданской части. Если военные преобразования, выдержанные в
профранцузском духе (в русской истории можно найти много примеров, когда власти успешно
заимствовали очень многое у своих противников), не подвергались критике, то робкое
реформирование государственного аппарата и новые правила для чиновников были с
осуждением встречены дворянством. Все нововведения связывались в обществе с
личностью «безродного» М.М. Сперанского. Его деятельность сразу же нашла массу
противников, которые усматривали в ней опасность революции, а его самого стали обвинять
в предательстве в пользу Наполеона. Самым известным критиком стал талантливый
литератор и историк Н.М. Карамзин, выступивший с «Запиской о древней и новой России», в
которой в реализации идеи представительной монархии обосновывал угрозу незыблемости
самодержавия, как наиболее подходящей и исторически сложившейся формы правления
(манифест русского политического консерватизма). Карамзин в концентрированном виде
выразил мнение дворянской консервативной оппозиции против проведения либеральных
реформ и призывал полностью отказаться от каких-либо нововведений[58]. Собственно, из
запланированных реформ удалось воплотить в жизнь лишь идею создания Государственного
Совета (1 января 1810 года). Проект разрабатывался в условиях почти секретных. Но к 1812
голу положение Сперанского стало шатким.

Как бы в противовес французскому влиянию, особенно после военных неудач 1805—1807 гг.,
стали раздаваться голоса, призывавшие к борьбе с иноземными заимствованиями, в первую
очередь с галломанией. Военные поражения во многом истолковывались наличием
иностранного воспитания и отсутствием патриотизма. Рупором этих мощных общественных
настроений стал граф Ф.В. Ростопчин, считавший, что окружавшие царя, люди были, по его
словам, «набиты конституционным французским и польским духом», а реформы Сперанского
«несообразны с настоящим делом». В результате дворцовых интриг весной 1812 года, когда
всем стало ясно, что война с Францией уже неизбежна, Александр I сделал свой выбор в
пользу дворянской оппозиции, Сперанский был отправлен в ссылку[59]. Обстоятельства

Page 25/218
падения великого русского реформатора до сих пор остаются полностью не выясненными. По
словам великого князя Николая Михайловича, история падения Сперанского «стала слыть за
легендарную сказку, покрытую какой-то таинственной завесой»{58}. Его обвиняли в
преклонении перед всем французским, в государственной измене, в заговоре в пользу
Наполеона и т. д. Ясно, что это были абсолютно надуманные поводы для опалы, а на самом
деле российский император перед войной решил пожертвовать непопулярной фигурой в
высшей администрации и сделать ставку на патриархально-консервативные силы. Таким
образом, Сперанский стал жертвой для успокоения встревоженных умов[60].

Ф.В. Ростопчин. Автолитография Д. Дайтона. 1814 г. ГИМ

Решение об изменении внешнеполитического курса сказалось и на внутриполитической


ситуации, так как сопровождалось важными кадровыми перестановками внутри правящей
элиты. Александр I, отправив в ссылку либерала и реформатора М.М. Сперанского, выдвинул
на ключевые государственные должности «по обстоятельствам момента» двух известных
традиционалистов и полуопальных вельмож — А.С. Шишкова и Ф.В. Ростопчина, долгое
время бывших не у дел (император к ним не просто был не расположен, а с трудом их
выносил). Имена обоих сановников четко олицетворялись в обществе с
национально-патриотическими тенденциями. Фактически сменивший Сперанского на посту
государственного секретаря адмирал Шишков воспринимался как страж чистоты русского
языка, поборник старины и ревностный патриот[61], а возглавивший «первопрестольную»
Москву Ростопчин, находившийся тогда в зените своей литературной славы, получил в свое
время громкую известность как обличитель французомании и застрельщик публицистических
памфлетов антифранцузского содержания*. Эти действия российского императора являлись
не просто уступкой дворянскому консерватизму или отказом от либеральных ценностей, а
свидетельствовали о том, что власть перед грядущим военным столкновением пыталась
найти в будущих, чреватых бедами обстоятельствах, новую опору в дворянском обществе.
Это был весьма расчетливый ход правительства. Двух известных критиков
предшествовавшей профранцузской либеральной политики привлекли к сотрудничеству и
фактически нейтрализовали. В 1812 году значительное распространение получили
ростопчинские «афиши», а правительственные манифесты и рескрипты составлялись
Шишковым. По мнению С.Т. Аксакова, «писанные им манифесты действовали электрически
на целую Русь. Несмотря на книжные, иногда несколько напыщенные выражения, русское
чувство, которым они были проникнуты, сильно отзывалось в сердцах русских людей»{59}. Да
и вскоре почти вся русская журналистика и публицистика в том или ином виде заговорила
слегка архаичным и одическим шишковским языком. Впоследствии А.С. Пушкин имел полное
право написать про него:

«Сей старец, дорог нам: друг чести, друг народа,

Он славен славою двенадцатого года».

Примечательно, как только военные действия закончились в 1814 г. оба (Шишков и


Ростопчин) были уволены от занимаемых должностей и «в воздаяние долговременной
службы и трудов, понесенных в минувшую войну» получили назначение состоять членами
Государственного совета. «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». * * *

Срок годности франко-русского союза в Тильзите стремительно истекал. О будущей войне


Наполеона против России многие проницательные европейские аналитики заговорили сразу
после женитьбы Наполеона (как важнейшего международного политического акта) на
австриячке Марии-Луизе и переориентации внешнеполитического курса Франции с России на

Page 26/218
Австрию[62]. Каждая из двух самых больших европейских империй проводила принципиально
разную долгосрочную политику, их цели и стоящие перед ними задачи становились
диаметрально противоположными, поэтому на встречных парах они фатально приближались
к военному столкновению[63].

Война была принципиально решена в умах правителей (ведение политики полностью


находилась в их руках), и никто уже не хотел отступать от принятой программы действий в
ущерб достоинства и чести государства. Обе державы, предвидя эту роковую неизбежность,
с 1810 г. почти одновременно взяли курс на подготовку к войне, уже лишь формально
поддерживая видимость союзнических отношений. Из-за необратимого процесса обострения
нараставших противоречий с этого момента стала рушиться политическая архитектура
Тильзита. Слишком много факторов способствовали этому и постоянно усиливали
подозрения к партнеру. Как снежный ком нарастали претензии и требования, с двух сторон
один контрвыпад следовал за другим, усиливая не только атмосферу взаимного недоверия,
но и приближая события к военной развязке, хотя императоры все продолжали обмениваться
дипломатическими любезностями, заверениями в верности духу Тильзита и желании
избежать войны. Но в Петербурге и в Париже уже отдавали себе ясный отчет, что это был
откровенный политический блеф или дипломатические увертки. Так проницательный Ж. де
Местр писал уже в декабре 1810 г.: «Охлаждение между двумя императорами началось уже
давно и мало-помалу нарастало вследствие тысяч всяких обстоятельств, неизвестных
публике. Александр слишком осведомлен, чтобы не подозревать о замыслах и
приуготовлениях другого, ведь для подобных вещей не нужно никаких доказательств.
Наполеон не может смириться с самостоятельной Россией. Ему совершенно необходимо
напасть на нее и покорить своей воле. Поэтому все сведущие люди, и прежде всего главные
военачальники, уверены в неизбежности войны с Францией»{60}.

16 марта 1810 г. министр иностранных дел Ж. Б. Шампаньи представил Наполеону секретную


аналитическую записку (правда, ее текст очень скоро стал известен в Петербурге) о
положении дел в Европе, в которой предлагалось уже «смотреть на Россию как на
естественную союзницу Англии и приготовиться бороться на континенте с последствиями
сближения между этими двумя державами»[64]. На основе сделанного доклада и строилась
дальнейшая политика Франции в отношении России. Почти одновременно, 2 марта 1810 г. (по
старому стилю) в российской столице на стол императора легла записка военного министра
М.Б. Барклая де Толли «О защите западных пределов России», в которой анализировались
возможные будущие действия против армии Наполеона{61}. Этот документ для русской
стороны стал фактическим планом подготовки войны с наполеоновской Францией. В 1811 —
1812 гг. из-под пера Барклая выйдут еще несколько планов ведения военных действий, как
превентивного, так и оборонительного характера.

В начале 1812 г. даже французские и русские дипломаты, Наполеон и Александр I открыто


обсуждали между собой возможности возникновения военных действий, мало сомневаясь,
что такой перспективы удастся избежать[65]. Важно понять, чем в этот период
руководствовались и из каких посылок исходили оба императора, вставая на путь подготовки
к войне. Для Наполеона важнейшим фактором всей его внешнеполитической конструкции
являлась экономическая блокада Англии: все государства, которые тайно или явно
поддерживали торговые связи с туманным Альбионом, автоматически становились и врагами
Французской империи. В таком случае любой отступник должен быть наказан. Собственно вся
континентальная Европа в это время поддерживала блокаду Британии, в первую очередь,
угрозой применения силы. Выход России из этой системы означал не просто нарушение
взятых ею обязательств и прорыв блокады, но и грозил важными политическими
последствиями. Россия, одна из ведущих европейских держав, с 1807 г. считалась главным
партнером Франции в борьбе с Англией. Ее отказ от союзного курса на практике означал крах
антибританской политики Наполеона, так как давал очень нежелательный пример другим
странам Европы. Логика существования континентальной блокады не могла допустить ни

Page 27/218
одного исключения, поскольку в таком случае пропадал смысл ее проведения. 6 марта 1812 г.
Наполеон в речи перед Государственным советом об организации национальной обороны
прямо заявил, имея в виду Александра I: «Всякий, кто протягивает руку Англии и прорывает
континентальную блокаду, объявляет себя врагом императора…»{62}. Вернуть же Россию на
рельсы антибританской политики можно было только военным путем[66]. Это была основная
стратегическая задача кампании 1812 года. Фактически к этому времени Наполеон загнал
себя в тупик, и кардинально изменить ситуацию французский император мог (как он
надеялся) только при помощи своего главного инструмента — победоносной армии, уже
многократно помогавшей ему разрешать узловые проблемы европейской политики[67].
Конечно же, нельзя говорить о каких-то планах завоевания России (это было просто не
реально), но речь шла о навязывании определенного внешнеполитического курса. Все
последующее зависело от достигнутых результатов на полях сражений. Сегодня трудно
однозначно говорить о конечных замыслах Наполеона. Французский полководец имел
обыкновение не раскрывать всех карт до конца игры. Возможно, он надеялся на то, что после
поражения русских войск, он навяжет совместную экспедицию через русскую территорию
(через Кавказ или Среднюю Азию) в Индию[68], дабы одним ударом с тыла покончить с
торгашеским величием Англии{63}. Возможно, он также намеревался отрезать от России
западные области и попытаться воссоздать Польское государство. Разыгрывая «польскую
карту», Наполеон не был оригинален, а использовал традиционную и для его
предшественников (включая Бурбонов) политику. Не случайно, поэтому в первом воззвании к
своим войскам французский император оперировал термином «Вторая польская война» по
аналогии с кампаниями 1806—1807 гг. Хотя в польском вопросе он должен был действовать с
оглядкой и учитывать негативную позицию своих неблагонадежных союзников — Австрии и
Пруссии. Вариантов возникало много, но окончательный выбор он мог сделать в зависимости
от тактических успехов, то есть его потенциальные стратегические цели обуславливались и
зависели от тактических успехов.

Воззвание Наполеона I к солдатам Великой армии накануне перехода через Неман и начала
войны с Россией. Императорская квартира в Вильковитках, 10/22 июня 1812 г. Заверено
начальником штаба 4-го корпуса дивизионным генералом Ж. Дессолем. Справа вверху —
помета рукой Э. Богарне: «Переправились на другой берег двадцать седьмого» Франц. яз.
ГИМ

Бесспорный факт — Александра I всегда очень тяготили «тильзитские оковы», чем дальше,
тем труднее ему было придерживаться союзнических договоренностей. Да и при проведении
реальной политики имелось слишком много точек, где пересекались в то время интересы
России и Франции: Балканы, Польша, германские государства — ведь в последних
проживало слишком много родственников русского царя, а сам он являлся главой
Ольденбургского дома (герцогство Ольденбургское было присоединено к французской
империи в нарушение Тильзитского договора). Постоянным раздражающим фактором
оставались внешнеполитические шаги Наполеона, направленные против России. С нашей
точки зрения, геополитический фактор в 1807 — 1812 гг. как раз был направлен против
русско-французского союза, так как сфера влияния империи Наполеона через сателлитов с
1807 г. напрямую соприкасалась с русскими границами, и Франция стала представлять уже
прямую угрозу не только интересам, но и территориальной целостности России.

В этот период перед русской дипломатией стояли очень сложные задачи. Ведь на карте
континентальной Европы тогда можно было отыскать лишь несколько независимых и не
находившихся под полным французским контролем государств: Швеция, Дания, Пруссия,
Австрия, Турция; остальные — в той или иной степени оказались подконтрольными или
подчиненными наполеоновскому диктату. В этой комбинации Россия не могла реально
рассчитывать на их помощь, каждое из этих государств исходило из собственных
возможностей и думало лишь о своих интересах. Хотя Пруссии и Австрии делались
предложения о совместном выступлении против Франции, но они предпочли в этой ситуации,

Page 28/218
в конечном итоге, присоединиться к Наполеону[69]. Трудно точно сказать, почему
французский император решился включить в 1812 г. в состав Великой армии австрийский и
прусский воинские контингенты со своим командованием. Возможно, что он преследовал
сразу несколько целей. По дипломатическим соображениям для него было важно
использовать бывших русских союзников, тем самым он показывал России, что ей уже не на
кого и не на что рассчитывать — вся континентальная Европа идет походом на Россию, даже
бывшие друзья[70]. Наполеон стремился окончательно рассорить их с Россией, так чтобы они
уже никогда в будущем не создали коалиции против него. Возможно, он также полагал, что
таким образом страхует свои тылы — эти два корпуса становились заложниками верности
Наполеону их собственных монархов. Но размещение этих корпусов на флангах в 1812 г.
явилось ошибкой, правда это стало очевидным лишь в финале кампании, когда полная
победа русской армии была свершившимся фактом. Весь 1812 год пруссаки и австрийцы,
хоть и без особого энтузиазма, но все же сражались с русскими войсками. Но под занавес
кампании они (видимо, на правах еще не полностью забытых старых добрых союзников)
начали вступать в переговоры с российским командованием и затем фактически оголили
фланги спасавшейся бегством Великой армии.

В стратегическом плане положение России облегчалось также тем, что на другом конце
Европы существовала неизлечимая для Наполеона «испанская язва». Фактически же в 1812
г. французская империя вынуждена была воевать на два фронта, значительный контингент
наполеоновских войск продолжал воевать на Перинейском полуострове с англичанами и
восставшими испанцами{64}. Успехом же русской дипломатии стали договоренности о
нейтралитете Турции (Бухарестский мирный договор) и союз со Швецией, хотя последняя в
1812 г. так и не приняла участия в боевых действиях. Что касается Швеции, то России
несомненно повезло с Бернадоттом (явным противником Наполеона), или же российская
дипломатия оказалась очень искусной и смогла подобрать ключи к шведскому наследному
принцу. Во всяком случае, негативные последствия для Швеции ее войны в 1808—1809 гг. с
русскими (щекотливый вопрос отторжения Финляндии) никак не сказались для России в 1812
г. Русские же получили возможность без каких-либо опасений перебросить из Финляндии
войска в 1812 г. и усилить свою группировку на северо-западном театре военных действий.
По поводу мира с Турцией можно утверждать, что тогда Россия вынуждена была
пожертвовать сербами, воевавшими до 1812 г. против турок вместе с русскими. Хотя восьмая
статья Бухарестского договора гласила об автономии Сербии, турки ее сразу же нарушили и
подвергли жестоким репрессиям сербов. Защитить же сербов от турецкого произвола до 1815
г. у России не было ни сил, ни возможности. Важнейшим же последствием Бухарестского
мирного договора стало переход в 1812 г. сил Молдавской армии на Украину и в Белоруссию,
усиливший там во второй период войны южную группировку русских войск.

Сам Александр I проявлял большую дипломатическую активность, в первую очередь, по


отношению к Пруссии. После переговоров в 1811 г. в Царском Селе с начальником прусского
Генерального штаба Г. Шарнгорстом (прибыл под чужим именем) даже был подготовлен
проект военной конвенции{65}. Но она не обеспечивала безопасность Пруссии и
Фридрих-Вильгельм III не ратифицировал предполагаемый договор. Можно, конечно,
говорить в данном случае о прусском «эгоизме», но ясно, что уже в начале военных действий
Пруссия как государство было бы стерто с географической карты французскими войсками{66}
. В данном случае, «эгоизм» был продиктован трезвым расчетом и интересами сохранения
государственности, а пруссакам не оставалось иного выбора, как «под пушками корпуса Л.Н.
Даву» выставить воинский контингент против России. Также поступили и австрийцы, но
отплатили той же монетой, что и Россия в 1809 г. Их корпус не превышал 30 тыс. человек (а
действия, обещали дипломаты, «по возможности будут ограничены»), русско-австрийская
граница оставалась статичной и неприкосновенной для сторон, а правительства согласились
даже поддерживать тайные контакты во время войны{67}. В сложившейся тогда ситуации это
более или менее устраивало Россию. Весьма примечательно было то, что ни Пруссия, ни
Австрия — не объявляли войну России{68}.

Page 29/218
Переход через Неман 12 июня 1812 года и начало войны 1812,1813,1814 гг. Гравюра по
рисунку Д. Бажетти. Мастерская И.С. Клаубера. После 1814 г. ГИМ

Говоря о начале кампании 1812 г., часто возникает вопрос о превентивном характере войны
Наполеона против России{69}. Мол, французский император очень не хотел этой войны[71],
но вынужден был первым перейти границу в силу существования реальной русской угрозы
[72]. Хотя подобная риторика очень напоминает неуклюжую хитрость волка из крыловской
басни, попробуем разобраться в этом моменте поподробнее. Необходимо заметить, что
разведки сторон очень внимательно следили за передвижениями и концентрацией войск
своего будущего противника[73]. При тогдашнем несовершенстве средств связи при передачи
разведданных, сведения поступали с некоторым опозданием, но тем не менее и Наполеон, и
русское командование приблизительно представляли себе общую ситуацию с войсками
противника на тот или иной момент{70}. Три русских армии к началу войны на западной
границе имели в своих рядах 200—220 тыс. человек. У Наполеона только в первом эшелоне
было сосредоточено 450 тыс., а во втором — более 150 тыс. бойцов. Какой военный
специалист поверит, что такие силы были собраны французским полководцем для обороны?
Такая мощнейшая (беспрецедентная по тем временам) группировка сил не могла быть
собрана за несколько дней, ее создание требовало колоссальных организационных и
финансовых издержек, и она явно предназначалась для ведения активных наступательных
действий.

Наполеон как опытный полководец отлично понимал, что война начнется не раньше весны
1812 г. и первоначально исходил из того, что русские войска первыми нанесут удар по
Восточной Пруссии и Польше. Такой сценарий развития военных действий был для
французского полководца предпочтителен, поскольку в таком случае у него появлялись бы
шансы, используя громадное численное преимущество, победоносно решить на
приграничных территориях исход войны, провести быстротечную кампанию, даже, может
быть, не вторгаясь на территорию России. Да и с политической точки зрения Наполеон в
глазах европейского общества выглядел бы тогда в выигрышном свете — жертва русского
нападения, войны не желал, а вынужден был защищать Европу от нашествия русских
варваров.

М.Б. Барклай де Толли. Художник Д. Доу. 1829 г. Государственный Эрмитаж

Но Александр I не дал поймать себя в умело расставленные сети и не поддался подобному


соблазну. Причем, действительно существовал разработанный русский план 1811 г., по
которому Россия и Пруссия при возможной поддержке поляков должны были начать военные
действия[74]. Этот превентивный план изначально оказался несостоятелен —
патриотическое польское дворянство связывало свои надежды на возрождение былой Речи
Посполитой только с именем Наполеона. Поскольку ожидания склонить поляков на свою
сторону сначала не оправдались, а позже стало известно, что и пруссаки выступят на стороне
Наполеона, русское командование до весны 1812 г. не исключало возможности перехода
первыми границы, а для реализации этого гыана проводились соответствующие мероприятия
[75]. Военный министр М.Б. Барклай де Толлиуже 1 апреля 1812 г. докладывал из Вильно
своему императору о полной готовности к форсированию р. Неман. Войска, полагал он, могут
«тотчас двинуться»{71}. В ответ 7 апреля 1812 г. Александр I написал Барклаю: «Важные
обстоятельства требуют зрелого рассмотрения того, что мы должны предпринять. Посылаю
вам союзный договор Австрии с Наполеоном. Если наши войска сделают шаг за границу, то
война неизбежна, и по этому договору австрийцы окажутся позади левого крыла наших
войск… При приезде моем в Вильну окончательно определим дальнейшие действия»{72}.
Таким образом обстоятельства отказа от наступательных действий были отнюдь не
техническими, а исключительно политическими. Добавим, что на решение повлияли и данные
разведки о более чем двукратном превосходстве сил противника. Александр I отлично знал и
понимал, что Наполеон, собрав огромную по численности Великую армию вблизи русских
рубежей и израсходовав на это очень большие средства, рано или поздно вынужден будет
Page 30/218
пересечь границу. Это был вопрос времени (май — начало июня) и нервов двух императоров.
Российский монарх осознанно предпочел пожертвовать возможными военными
преимуществами (предполагалось лишь занять часть Пруссии и герцогства Варшавского и,
применяя тактику «выжженной земли» на территории противника, затем начать отступать к
своим границам), в угоду политическим факторам. Он выиграл и стратегически — заставил
«неприятеля» действовать по русскому сценарию, приняв четкое решение отступать в глубь
России и использовать ту же тактику «выжженной земли», но на собственной территории.
Русская концепция войны стратегически перечеркнула все изначальные планы великого
полководца. Фактически, еще не начав военных действий в 1812 г., Наполеон уже проиграл
сам себе.

Так была ли для французского императора война превентивной? Конечно же всегда можно
по-разному ответить на этот вопрос, взяв за точки отсчета различные исходные моменты.
Выскажем лишь личное мнение. Учитывая численное соотношение сил сторон, вряд ли
русские войска в июне 1812 г. представляли угрозу Европе. Скорее наоборот, Великая армия
Наполеона нацелилась на Россию. К тому же, никто силой не заставлял французского
императора отдавать приказ о переходе границ. Логика принятия решения в данном случае
оказалась проста — все пружины колоссального военного маховика (Великой армии) были
взведены и приведены в действие. В такой ситуации невозможно запрограммированной на
войну «машине» дать команду «отбой». Не наказывать Россию за отказ проводить
профранцузскую политику, — значит, проявить не только непростительную слабость на
глазах всей Европы, но и распрощаться с надеждой в будущем победить своего главного
соперника — Англию. Да и как по-иному можно оправдать все поистине грандиозные
предвоенные усилия по организации и концентрации огромных людских и материальных
средств? А просто финансовые затраты? Наполеону необходимо было начинать войну в
любом случае. И он ее начал первым! В этом контексте слово «первый» — ключевое!
Поэтому французский император перед началом кампании в 1812 г. даже не удосужился
подыскать и грамотно преподнести общественному мнению мало-мальский правдоподобный
«casus belli». Явно неубедительно звучало объяснение причин войны и в воззвании
Наполеона к войскам накануне перехода через Неман: «Россия поклялась на вечный союз с
Францией и войну с Англией. Ныне нарушает она клятвы свои»; «Россия увлекается роком,
да свершится судьба ее!»; «мир, который мы заключим, будет прочен и положит конец
пятидесятилетнему неуместному влиянию России на дела Европы»{73}. Это была слабая
риторическая попытка самооправдания и апелляция к року и судьбе, специально для
европейцев приправленная соусом под названием «исконная русская агрессивность». Но в
1812 г. не существовало никакой «русской угрозы», наоборот — была реальная «западная
угроза» России, что и подтвердили дальнейшие события. С таковым фактом должен
объективно согласиться любой, самый дотошный наблюдатель.

Это был, с политической точки зрения, первый вынужденный просчет французского


императора в кампании 1812 г. Причем он заранее попытался нивелировать эту ситуацию.
Еще в мае 1812 г. в Вильно к Александру I был направлен с военно-дипломатической
миссией генерал-адъютант Наполеона Л. Нарбонн с заявлениями о миролюбии французского
императора, о его нежелании воевать, а наоборот, поддерживать с Россией дружеские
отношения. Конечно, это было лишь политической игрой. Российский император оказался не
меньшим знатоком и любителем такого рода постановок. Он ответил подобным же
театральным жестом уже после начала военных действий, послав с подобной миссией своего
генерал-адъютанта А.Д. Балашова в расположение Великой армии, занявшей Вильно. Там
французский император и принял русского генерала. В письме к Наполеону Александр I ни
много ни мало предложил своему противнику вывести войска из России и тогда можно будет
приступить к переговорам («достижение договоренности…будет возможно»){74}. Конечно
предугадать ответную реакцию было не трудно. Излишне говорить о специальной
политической направленности этих военно-дипломатических миссий сторон. Сегодня,
ретроспективно, можно лишь утверждать, что дипломатический «театр» Александра I

Page 31/218
оказался более успешным, поскольку роли, сыгранные русскими были убедительнее. Это был
красивый демонстративный жест в адрес Европы, снимавший с российского императора
ответственность за развязывания войны. Конечно же сам Александр I в успех поездки
Балашева не верил ни одну минуту[76]. С практической точки зрения обе миссии, правда,
были использованы для сбора разведсведений о своем противнике{75}.

Паспорт графа Луи Нар6онна-Лара, генерала-адъютанта Наполеона, посланного накануне


войны с дипломатической миссией к Александру I с заверениями о своем намерении
разрешить все спорные вопросы мирным путем. 4/16 мая 1812 г. Подписан министром
иностранных дел Франции Ю. Маре Франц. яз. ГИМ

А.Д. Балашов. Художник Д. Доу. Около 1822 г. Государственный Эрмитаж

Александра I многие историки любят выставлять как мягкого, податливого и безвольного


человека, на которого оказывали влияние самые различные силы и личности, особенно
иностранцы: то либералы и гуманисты, то консерваторы и реакционеры, то англоманы, то
франкофилы, то мистики. Не перечислить всех тех поименно, кто в исторической литературе
завладевал его волей, навязывал какие-либо идеи и принимал за него решения. Реальный
пример — кто только не числился, по мнению историков, автором «настоящего» плана
военных действий в 1812 г. В зависимости от ситуации и исторических реалий его рисуют то
либералом, то консерватором, то мистиком, то холодным прагматиком. Возникает даже
вопрос — как такой безвольный и слабый император, да еще легко поддающийся
посторонним влияниям, смог достичь столь поразительных результатов и стать победителем
Наполеона, одного из величайших полководцев в истории? Безусловно, исторической
личности иногда благоприятствовало везение, ну, предположим, один раз, второй, но не все
же время слепая удача приходила на выручку и играла на руку нашему герою. Везение же не
бесконечно. А история — это не игра в рулетку, там, по результатам в итоге всегда
выигрывает заведение. Судьба не могла каждый раз подавать ему помощь, да еще в такой
титанической и долговременной борьбе с безусловно талантливым противником. Наверно,
что-то зависело и от Александра I, и от его способностей и опыта, а не от случайных порывов.
Внимательно изучая факты, лишний раз убеждаешься, что российский монарх умел упорно
добиваться поставленных целей. На самом деле, император был сознательным и активным
борцом, умело пользовавшийся в разное время, в зависимости от складывавшейся ситуации,
различными театральными масками, в том числе и маской смирения и безвольности.
Скрытность и умение артистически играть выбранную роль всегда вводили в заблуждение
современников. Когда было крайне необходимо, он проявлял твердость, отлично и
бескомпромиссно умел доводить дело до конца[77]. Об этом наглядно свидетельствуют хотя
бы кампания 1812 года и последующие события. Всегда слушал всех, а поступал так, как ему
было нужно. Шаблонное и наивное противопоставление «доброго» Александра I кому-либо и
подчинение его каким-то злым или прогрессивным силам не выдерживает критики. Чаще
всего, он успешно использовал эти силы в своих целях, в то же время старался отвести от
себя всякую ответственность перед современниками и потомством. Ярчайшие примеры на
персональном уровне — «молодые друзья», М.М. Сперанский, Н.П. Румянцев, А.С. Шишков,
Ф.В. Ростопчин, М.Б. Барклай де Толли, М.И. Кутузов, А.А. Аракчеев. Можно привести и
множество других примеров. Ближайшие сотрудники были для него лишь орудиями для
выполнения поставленных государством задач. Что-что, а очень даже прислушивался к
общественному мнению и дорожил им, особенно в Европе. Ему ой как не безразлично было,
что о нем думают и что говорят в общественных кругах. Ориентир в этом направлении у него
работал очень четко.

Без всякого сомнения, российский император являлся наряду с Наполеоном главным


действующим лицом в эпоху войны 1812 года. Александр I на политической сцене Европы
проявил себя как отменный лицедей, и в этом качестве он мог успешно поспорить с самим
Наполеоном (таким же талантливым «актером на троне»). Российский император любил
театрально обставлять многие события. Например, начало военных действий в 1812 году.
Page 32/218
Значительное число мемуаристов оставили воспоминания, как он, застигнутый врасплох на
балу в Запрете неожиданным известием о переходе французами р. Неман, вел себя спокойно
и с достоинством. Сегодня в нашей историографии уже хорошо известно, что русская
разведка заблаговременно узнала о точной дате начала войны и примерно указала
возможные пункты форсирования Немана. Если об этом были осведомлены многие русские
генералы (эти сведения фигурировали в предвоенной переписке), то уж Александр I,
выполнявший тогда роль фактического главнокомандующего, не мог не знать. Но сам факт
неожиданного и вероломного нападения необходимо было зафиксировать в общественном
сознании. Можно предположить, что для этой цели как нельзя лучше подходил
организованный генерал-адъютантами императора (безусловно с его согласия или но его
подсказке) бал в имении Л.Л. Беннигсена в Закрете. Жизнь услужливо предоставляла
правдоподобные декорации для подобного спектакля. Этот хорошо срежиссированный
театральный акт[78] (а их было много в жизни российского императора), затем отраженный в
мемуарах, сыграл очень важную роль в дальнейших событиях[79]. Он был рассчитан на
усиление среди русского и европейского общественного мнения тезиса о том, что Россия
стала жертвой, а Наполеон — агрессором[80]. В данном случае стоит акцентировать
внимание на твердой позиции Александра I (также отраженной в переписке и во многих
воспоминаниях современников), которая убеждала, что он не прекратит военные действия,
даже если русским войскам придется отступать до Волги (как вариант в некоторых мемуарах
— до Камчатки)[81]. Тут в противовес можно вспомнить и фразу, оброненную Наполеоном,
когда он уже покинул территорию России после провала кампании 1812 г. Ее (в нескольких
вариациях) записали приближенные, и смысл сказанного заключался в словах: «От великого
до смешного только один шаг»{76}.

Удивительно другое. Все сторонние европейские наблюдатели перед началом военных


действий не сомневались в конечном итоге — в победе французов над Россией в 1812 году.
Ведь фактически сам гениальный Наполеон двинул по дороге в Москву соединенную под его
началом почти всю Европу. Уже это одно предрекало успешный исход. Какие могли
возникнуть сомнения, когда были сконцентрированы и брошены в поход невиданные доселе
силы (свыше 600 тыс. воинов)? Приведем одно из мнений женщины, далекой от политики и
военных реалий, графини Анны Потоцкой: «Принимая во внимание число наций,
следовавших под французскими знаменами, самые скептические умы не могли сомневаться в
успехе этого смелого предприятия. Кто мог оказать сопротивление подобным силам под
предводительством выдающегося полководца?»{77}. Но подобные расчеты делали и
политики, и военные деятели многих стран. Да и сам Наполеон в своих планах явно делал
ставку на слабохарактерность Александра I и рассчитывал заставить сделать послушным его
воле. Поразительно и то, что в стане антинаполеоновских сил, в первую очередь среди
русских генералов, хватало людей, которые, как раз пророчили французскому императору
гибель в России, несмотря на собранные им громадные силы. И главное, смогли донести
свое мнение до Александра I, а он выработал правильную идею борьбы с нашествием и
бескомпромиссную, можно сказать непоколебимую позицию. Причем русский оперативный
план военных действий (не сомневаюсь, что он существовал) зачастую осуществлялся в
первый период войны в такой степени бестолково и путано, что ставил в тупик ни один
десяток исследователей. До сих пор они сами себе задают вопросы, на которые не могут
найти ответы, до сих пор иногда гадают, и не поймут, почему так произошло. Именно по этой
причине проистекают споры военных историков, и возникает многообразие точек зрения в
исследовательской среде. Тактических промахов русские генералы допустили множество,
правда, таковых было с избытком и у французских военачальников. Можно сказать, что
русское командование вместе с армией прошло всю кампанию 1812 года по лезвию ножа. Во
всяком случае, такое ощущение возникает. Но, главное, русские генералы оказались
победителями. Да еще какими!!!

Все же, необходимо признать, что сама идея отступления перед превосходящими силами
противника оказалась плодотворной и перед 1812 г. российский император победил и в

Page 33/218
«битве мозгов». И благодаря блестяще действовавшей разведке, он смог разработать
трехлетний стратегический план войны с Наполеоном. Первый период (1812 г.) —
затягивание войны по времени и в глубь русской территории, а затем (1813—1814 гг.) —
перенос боевых действий в Европу[82]. В основу русской концепции легли идеи, совершенно
противоположные наполеоновским замыслам. Последующие события лишь доказали правоту
этого предвидения. В отличие от Наполеона (у которого тактические успехи должны были
окончательно определить стратегическую цель), Александр I на первое место в своей
деятельности поставил стратегическую задачу, пожертвовав тактическими преимуществами
[83]. Именно этим можно объяснить парадоксальный факт — утверждения многих
французских авторов о том, что Наполеон в 1812 г. «лично» не проиграл ни одного сражения
(при Красном и на р. Березине он смог, несмотря на огромные потери, оторваться от главных
сил русской армии). Даже если согласиться с этим распространенным среди иностранных
историков мнением, то что получилось в итоге — катастрофа и гибель наполеоновской
армии, поскольку в стратегическом плане французский полководец проиграл кампанию 1812
г.! Русские его переиграли!

Русская баня. Литография, офорт раскрашенный акварелью И.И. Теребенева. 1813 г. ГИМ

Погоня за сиюминутными (тактическими) удачами, стремление навязать генеральное


сражение и тем самым решить исход войны только военными средствами и привела
Наполеона к полному стратегическому провалу. Интуитивно, он с самого начала войны
чувствовал, что что-то не так. И когда вроде бы промежуточная цель оказалась достигнутой
(русские оставили свою древнюю столицу — Москву), все его попытки вступить в переговоры
о мире оказались безрезультатными, а личные послания к Александру I остались без ответа.
Причем, российскому императору пришлось в этом вопросе столкнуться с образовавшейся
тогда «партией мира», к которой причисляли и его близких родственников — великого князя
Константина и императрицу Марию Федоровну[84]. А после сдачи Москвы ему выпало доля
успокаивать свою любимую сестру Екатерину Павловну, стоявшую во главе патриотически
настроенных консерваторов. 6 сентября 1812 г. из Ярославля она написала довольно резкое
письмо Александру I о критическом отношении части общества по отношению к самому
императору и результатам проводимой им политики[85]. Несмотря на оказываемое с разных
сторон давление родственников и самых различных партий в своем окружении, российский
монарх не свернул с пути и продолжал четко и последовательно выдерживать выбранный
перед войной курс.

Наполеон упустил благоприятное время для отступления от Москвы, а для русских же


наступил момент реализации давно задуманного плана по уничтожению противника. В
полной степени план выполнить не удалось — французский император сумел не попасть в
«русскую мышеловку» на Березине. Но катастрофа Великой армии все же была налицо. По
окончании боевых действий на русской территории главнокомандующий М.И. Кутузов имел
полные основания написать: «Неприятель с бедными остатками бежал за границу нашу»{78}.
Маршал А. Бертье, докладывая в начале 1813 г. Наполеону о результатах русской кампании и
о катастрофических потерях, также объективно вынужден был сделать вывод: «Армии более
не существует»{79}. Более полумиллиона солдат из стран Европы нашли свою гибель или
попали в плен в России. Это был тот удар, от которого французская империя уже не смогла
полностью оправиться. * * *

Другой очень важный и не проясненный до конца в историографии вопрос — стоило ли


русским войскам после победоносного окончания военных действий в 1812 г. идти дальше в
Европу? Как писал в свое время участник военных действий историк Д.П. Бутурлин:
«Гибельный Московский поход не заставил Наполеона быть умереннее; могущество его было
сильно потрясено, но не совсем еще уничтожено»{80}. В последнее же время многие
высказывают мысль, что лучше было бы остановиться на границе, чем продвигаться в
Европу, аргументируя эту версию ссылкой на геополитические интересы России.
Аргументация же приводится очень простая. Русские проливали кровь, а все дивиденды от
Page 34/218
окончательной победы над Наполеоном в итоге достались Великобритании, а отнюдь не
России[86]. И не кто иной, как сам М.И. Кутузов являлся сторонником идеи остановки армии
на границе после освобождения русской территории[87]. Обычно при этом историки приводят
мнения Кутузова, высказанные им в конце кампании 1812 г. в разговорах с Р.Т. Вильсоном и
А.С. Шишковым. Причем, Шишков в своих воспоминаниях привел свою беседу с Кутузовым в
форме диалога (вопрос — ответ). При анализе этого текста становится ясно, что сторонником
остановить дальнейшее продвижение русской армии в Европу был сам мемуарист, а
главнокомандующий лишь вяло соглашался с его доводами. Кутузов также упомянул, что на
эту тему разговаривал с императором: «Я представлял ему об этом; но первое, он смотрит на
это с другой стороны, которую также совсем опровергнуть не можно; и другое, скажу тебе
откровенно и чистосердечно: когда он доказательств моих оспорить не может, то обнимет
меня и поцалует; тут я заплачу и соглашусь с ним»[88].

В данном случае трудно опираться на косвенные свидетельства Вильсона и Шишкова,


официально таких заявлений русский главнокомандующий никогда не делал, да и вся
делопроизводственная переписка его и его штаба свидетельствовала об обратном. Главная
армия, правда, в Вильно получила кратковременный отдых, а остальные части продолжили
безостановочное и, можно сказать, уже запланированное преследование противника в
Европе. 15 декабря 1812 г. в приказе войскам говорилось: «Уже нет ни единого неприятеля на
лице земли нашей. Вы по трупам и костям их пришли к пределам империи. Остается еще вам
перейти за оные, не для завоевания или внесения войны в земли соседей наших, но для
достижения желанной и прочной тишины. Вы идете доставить себе спокойствие, а им
свободу и независимость. Да будут они друзья наши!»{81}.

К.В. Нессельроде. Литография П. Бореля. 1860-е годы. ГИМ

Об этом свидетельствуют и разработка последующих шагов в среде русской дипломатии. Из


документов российского внешнеполитического ведомства можно выделить сделанный в
конце 1812 г. доклад К.В. Нессельроде Александру I с анализом сложившейся ситуации в
результате побед русского оружия. «Война, возникшая между нами и Францией, — полагал
будущий министр иностранных дел, — не может быть рассматриваема как предприятие,
начатое нами с намерением освободить Европу.» По мысли дипломата, Россия не желала
этой войны, а только оборонялась, но после кровопролитных и разорительных военных
действий, она, конечно, нуждалась в мире («верно понятые интересы России, очевидно,
требуют мира прочного и крепкого, после того как успехи ее против французских армий
упрочили ее жизнь и независимость»). Но добиться «прочного мира» можно было только в
результате возвращения Франции в ее старые границы между Рейном, Альпами, Пиренеями
и Шельдой. Только русской армии в одиночку решить такую задачу было не под силу, а для
того, чтобы достичь такой цели, необходимо было создание широкой антифранцузской
коалиции, основой которой по мысли Нессельроде должен был стать австро-русский союз.
Впоследствии к нему планировалось присоединение Пруссии, а сами военные действия
субсидировались бы Англией. И только в том случае, если не удастся добиться соглашения с
австрийцами, предлагалось пойти на заключение мирного договора с Наполеоном{82}.
Безусловно, последовавшие события несколько разошлись с прогнозом Нессельроде
(основой стал русско-прусский союз, а затем к нему присоединились австрийцы), но в
докладе в целом ситуация оценивалась прагматично и выдвигались разумные предложения,
в том или ином виде затем взятые на вооружение русской дипломатией. Среди иностранных
советников российского императора за перенос военных действий в Германию активно
выступал Г. Ф.К. Штейн{83}. Достаточно реалистичную позицию занимала и любимая сестра
Александра I великая княгиня Екатерина Павловна, с мнением которой считался император.
Она полностью поддерживала переход русской армии через границы и в 1813 г. заявила: «Но
теперь-то именно не следует нам пьянеть от успехов; но, напротив того, собрать жатву»{84}.
[89]

М.И. Кутузов-Смоленский. Художник Н. Яш. 1883 г. (копия с оригинала Р. М.Волкова. 1813 г.).
Page 35/218
ГИМ

Если же вернуться к позиции, занимаемой М.И. Кутузовым в конце 1812 г., то стоит заметить,
что историки лишь однажды (в завершении обсуждения его личности на круглом столе,
устроенном журналом «Родина» в 1995 г.) обменялись репликами по этому поводу{85}. А этот
можно сказать базовый вопрос приобрел принципиальное значение в нашей историографии,
поскольку появились любители рассматривать контрфактические ситуации в истории. Ведь
очень соблазнительно переиграть те или иные события в сторону альтернативы, которая
устраивала бы самого исследователя, а не современников исторического процесса. Но даже
если Кутузов в приватных разговорах позволял себе высказывания о том, что русскими
руками не нужно «таскать каштаны из огня» для британского льва, официально сказать
подобное он, и как опытный царедворец, и как достаточно мудрый человек, не мог по
слишком многим причинам. Даже если он искренне придерживался такого мнения (в чем у нас
есть сомнения), окончательное решение по столь важному вопросу принимал не он, а
прибывший к армии Александр I. А Кутузов был весьма проницательным и гибким
сановником, всегда умел подстраиваться и действовать в унисон с российским императором.
Кроме того, существовала логика развития военных и политических событий. Как Наполеон
был не в силах остановиться на пути движения Великой армии к Москве в 1812 г. (а в
пагубности этого и о возможных негативных последствиях его предупреждали многие
соратники), так и русская армия, нанеся почти смертельный удар по противнику, не могла
застыть на своих границах, застопорить победный марш и отказаться «добивать корсиканца».
А с точки зрения современных поклонников наполеоновской Франции, безусловно, это был
бы очень благоприятный вариант — Англия без русской помощи вряд ли бы поставила на
колени Наполеона на континенте. Но после 1812 года такого решения не поняла и не приняла
бы ни русская армия, ни дворянское общество. Но как бы тогда дальше развивалась
ситуация? После нокаута в России в 1812 г. Наполеону, потерявшему армию, но отнюдь не
энергию и решительность, судьба предоставляла бы в таком случае возможность не просто
перевести дух, а полностью прийти в себя. Наивно даже предполагать, что после
отрезвляющего русского душа он отказался бы от попытки впоследствии взять реванш. Такие
вещи в политике не забываются и не прощаются. Спрогнозировать возможную будущую
ситуацию было нетрудно и в начале XIX в., и сейчас. Французский император через год или
два года мобилизовал бы весь потенциал Европы (включая опять же Австрию и Пруссию) и
двинулся на Россию во второй поход[90]. Тут можно даже провести аналогию со Второй
мировой войной: СССР в 1944 г. дойдя до своих границ предложил бы союзникам дальше
самим разбираться с Гитлером, ну, подумаешь, закончилась бы война позже, но наши
солдаты не имели бы возможности увидеть как жили европейцы, да и не было бы тогда
разделения Европы на два лагеря, Холодной войны, а мы бы продолжали мирно строить
социализм. Как обычно, в данном случае, мешает приставка «бы».

После великой битвы при Лейпциге. Гравюра неизвестного художника. 1-я четверть XIX в.
ГИМ

Всегда трудно выбрать оптимальную стратегию, но российский император, твердо решивший


воевать до победного конца, в данном случае исходил из национальных (и, следовательно,
геополитических) интересов своего государства. Для Александра I все последующие ходы
были определены еще до 1812 г., и он являлся убежденным сторонником переноса военных
действий в Европу. Уже в 1812 году, благодаря заблаговременным решениям в русле
принятой стратегии, были заложены условия для будущей окончательной русской победы в
1814 г. В то время, когда регулярные войска в судьбоносный для России год сражались с
французами, в тылу на основе рекрутских депо готовились запасные части, а уже в начале
1813 г. была сформирована Резервная армия. Она была создана для восполнения больших
потерь в 1812 г., что дало возможность постоянно пополнять поредевшие в боях полевые
войска и поддерживать их относительно стабильную численность в 1813—1814 гг.

Александр I сыграл выдающуюся роль во время заграничных походов 1813— 1814 гг., став
Page 36/218
организатором и фактическим лидером новой антинаполеоновской коалиции. В периоды
неудач весной и летом 1813 г. (сражения при Люцене, Бауцене, Дрездене) он предпринимал
усилия, чтобы не допустить развала образовавшегося альянса. Но Александр I не только
улаживал трения, гасил возникавшее недоверие союзников друг к другу, но и разработал
единую стратегию коалиции, не раз предлагая верные решения. Несмотря на возражения
австрийцев, он силой своего авторитета настоял на необходимости дать Лейпцигскую битву;
а затем в конце 1813 г. стал инициатором перенесения войны на территорию Франции.
Российский император выступил решительным противником зимнего бездействия 1813—1814
гг. союзных войск, а на военных советах в 1814 г. всегда требовал перехода в наступление,
заявлял, что русские войска одни продолжат военные действия, критиковал робкую и
выжидательную позицию австрийского генералитета, а затем настоял на движении союзников
на Париж, что и привело к окончательному падению Наполеона. Примечательна высокая
оценка этих усилий самого крупного (после смерти М.И. Кутузова) российского полководца
М.Б. Барклая де Толли. 15 января 1814 г., когда русские войска только вступили на
территорию Франции, он изложил свои суждения в частном письме к неизвестному адресату:
«Если Россия, как возрожденная, выйдет из этой борьбы, покрытая безсмертною славою, и
поднимется до высшей ступени значения и могущества, то причину этого надо искать в плане
кампании 1813 года… Особенно же в твердости и неуклонности нашего императора,
выносливому терпению и неутомимому попечению которого мы обязаны этим еще никогда
невиданным феноменом, что такая огромная и сложная коалиция до сей поры существует и с
энергией преследует всю ту же цель»{86}. Коалиция действительно очень быстро
пополнялась новыми членами. Если в прошлых войнах Наполеону удавалось выбивать
одного за другим участников коалиций (в этом заключалась одна из важных причин его
побед), то нетрудно заметить, что в 1813 г. происходил обратный процесс. Сателлиты
Наполеона стали перебегать в стан коалиции, что, безусловно, создавало сложность в
координации действий союзников, как на полях сражений, так и в политическом плане. 1814
год стал высшей точкой международной славы Александра I, и он по праву заслужил,
возможно слишком напыщенные наименования «освободителя народов» и «Агамемнона
царей новой Илиады»[91]. Даже желчный А.П. Ермолов, на склоне лет характеризуя
Александра I, отмечал «прозорливость покойного императора, которого продолжительная
борьба с величайшим своего времени полководцем и низложение его поставили на такую
высокую степень славы, каковой судьба немногим достигнуть предоставляет»{87}.

Для того, чтобы представить все точки зрения в современной историографии, необходимо
отметить особую позицию по отношению к кампании 1814 года очень уважаемого мною
историка Доминика Ливена. Он положительно оценивал все действия Александра I в
европейской политике («В целом русская внешняя политика в 1812— 1815 гг. достойна
всяческих похвал»), но назвал решение русских преследовать Наполеона за Рейном спорным
(хотя перед этим военные действия русской армии в центре континента считал вполне
разумными), поскольку «избавившись от врага на западе Европы, Великобритания на весь
XIX век развязала себе руки для борьбы с российской экспансией на Балканах и в Азии». По
его мнению, тогда «России несомненно было бы удобнее использовать наполеоновскую
Францию в качестве противовеса Великобритании». «И русские, и англичане в XX веке
действительно сильно выиграли в том случае, если бы территория Франции простиралась до
Рейна, включая в себя Бельгию»[92]. Хотя Д. Ливен не сделал акцента на этих тезисах (по его
словам, «все это — частности»), можно оспорить его мнение, тем более что сам автор,
справедливости ради, привел и аргументы против выдвинутого им же положения.

По моему мнению, сам Наполеон, избалованный прежним «военным счастьем», не захотел


бы такого мира, о чем свидетельствовали его переговоры с союзниками летом 1813 г., да и
также в 1814 г.[93] Ему не нужна была урезанная территория Франции — это было бы
равносильно полному поражению[94]. А вот сами переговоры он попытался использовать,
чтобы разваливать единый стан коалиции, в рядах которой периодически раздавались голоса
о мире. Каждый из основных игроков коалиции стал думать о своих интересах. Например,

Page 37/218
Бернадотт (шведский наследник престола Карл-Юхан), мечтавший о французской короне,
ограничил участие шведов в кампании 1814 г., опасаясь негативного общественного мнения
Франции на свой счет. Англия просто устала от войны и была уже удовлетворена
достигнутыми результатами. А главным сторонником переговоров с Наполеоном являлась
австрийская сторона, опасавшаяся грядущей гегемонии России (Александра I австрийцы
подозревали в симпатиях к Бернадотту) и втайне надеявшеяся на регентство Марии-Луизы в
случае отречения Наполеона[95]. Да и в окружении российского императора были люди,
высказывающие подобные мнения или же опасения в возможной неудаче союзников в
зимней кампании 1814 г. Думаю, что дело тогда уже не могло ограничиваться русскими или
английскими интересами, поскольку к исходу 1813 г. все последующие ходы были прописаны
самой атмосферой политической ситуации. Лидеры феодальной Европы (монархи, бывшие
сателлиты или вынужденные союзники французского императора), оказавшись к 1814 г.
запряженными в одну антинаполеоновскую телегу и чувствуя вкус уже близкой неминуемой
победы, не хотели оставлять Наполеона во главе Франции. Все государственные мужи
хорошо знали и страшились непредсказуемости военного гения Наполеона, а следовательно,
его мести, останься он у власти. Слишком долго его фигура была той осью, вокруг которой
вертелись судьбы стран Европы. Феодальные правители государств «Старого режима»
желали освободиться от железной руки Наполеона и не без оснований опасались, что в
противном случае через энное количество лет они в качестве почетных пленников могут
тащить по улицам Парижа триумфальную колесницу оставленного на троне «безродного
корсиканца». Вопрос низвержения французского императора в 1814 г. стал основным
общеевропейским делом, и нажать на тормоза было нельзя в силу закона инерции движения
больших масс и резонов «большой» политики. Российский император (как главное лицо,
направлявшее этот процесс) уже не мог, даже если он того пожелал, отказаться от участия в
решении этого вопроса, хотя бы из-за соблюдения национальных интересов своей страны
после достижения победы. Но такую ситуацию невозможно и даже трудно себе представить,
зная хорошо известное всем честолюбие русского монарха.

Казак вручает Наполеону визитный билет на взаимное посещение. Литография, офорт


раскрашенный акварелью И.И. Теребенева. 1813 г. ГИМ

В 1814 г., когда австрийцы или англичане начинали разговор о мире, то у Александра I
находились веские доводы и он отвечал: «Это будет не мир, а перемирие, которое вам
позволит разоружиться лишь на минуту. Я не могу каждый раз поспевать к вам на помощь за
400 лье. Не заключу мира, пока Наполеон будет оставаться на престоле»{88}. Уже в конце
1812 г. на вопрос заданный Р.С. Стурдзой «Разве кто-либо осмелится еще раз переступить
наши границы?» Александр I ответил: «Это возможно; но если хотеть мира прочного и
надежного, то надо подписать его в Париже, в этом я глубоко уверен»{89} Это была
обоснованная логика, исходящая из общего понимания европейской ситуации, с учетом
русских интересов. И как писал А.С. Пушкин:

«Но бог помог — стал ропот ниже,

И скоро силою вещей

Мы очутилися в Париже,

И русский царь главой царей»

***

Во время пребывания в Англии в 1814 г. Александру I Оксфордский университет на


торжественном собрании преподнес диплом на звание доктора права. При вручении монарх
спросил ректора: «Как мне принять диплом! Я не держал диспута». — «Государь», —
Page 38/218
возразил ректор, — вы выдержали такой диспут против угнетателя народов, какого не
выдерживал ни один доктор прав во всем мире»{90}. Для российского императора после
ухода со сцены его главного антипода настало время бурной международной деятельности,
когда его авторитет безмерно возрос и в «концерте» победителей ему по праву
принадлежала первая скрипка («Вождь вождей, царей диктатор, наш великий император»).
Будучи одним из главных творцов Венской системы, он лично разработал и предложил схему
мирного существования, предусматривавшую сохранение сложившегося баланса сил,
незыблемость форм правлений и границ. Она базировалась на широком круге идей, прежде
всего, на нравственных заветах христианства, что многим давало повод называть Александра
I идеалистом-политиком. Принципы были изложены в Акте о Священном союзе 1815 г.,
составленном в стиле Евангелия. Безусловно, сегодня несколько странно читать, что три
монарха (русский, австрийский и прусский) назначили себя толкователями и исполнителями
Божественного Проведения в делах земных, но за расплывчатыми постулатами Акта,
первоначальная редакция которого была написана рукой российского императора,
прочитывалось новая трактовка «европейской идеи» или «европейского равновесия»[96].

Бюст императора Наполеона. Скульптор А. Коломбо. 1885 г. ГИМ

В свое время Наполеон также пытался объединить народы. Но реализовать свой замысел он
пытался путем насилия и введением на всей европейской территории Гражданского кодекса,
что, по его мнению, позволило бы «образовать единственную и единую нацию…»[97]. В
противовес этому Александр I предложил добровольный союз монархов. Механизм
функционирования Священного союза основывался на взаимных контактах, для чего по мере
надобности созывались международные конгрессы, которые по существу являлись
предтечами современного Европарламента и ООН и они заложили основы современного
международного права. В условиях феодальной Европы было невозможно предложить
ничего иного. Но как прецедент это имело важное значение. Мир вернулся к реализации этой
преждевременно сформулированной идеи значительно позднее.

Безусловно, в начале XIX в. идея мирной европейской интеграции опережала время,


поскольку не стимулировалась экономической заинтересованностью в таком объединении.
Но даже первая, в целом не совсем удачная попытка, привела к тому, что Европа в первой
половине XIX в. не знала крупных войн. Конечно, сразу возникает вопрос о цене прогресса, на
который до сих пор человечество не дало однозначного ответа: что лучше — стабильное и
мирное развитие или эпохи бурных перемен? Эволюция или потрясения?

Наполеон попытался навязать интеграцию силой и превратился в «поработителя» народов,


что предопределило его падение. Исторический парадокс заключался в том, что Александр I,
правящий страной, где господствовало унизительное для человеческого достоинства
крепостничество, возглавил борьбу против Наполеона и стал народами приветствоваться как
«освободитель». Хотя вынашиваемая им «идея Европы» также не выдержала испытание
временем, но уже в XX столетии элементы его концепции получили дальнейшее развитие и
сегодня взяты на вооружение современными политиками.

Собственно, одной из побудительных причин существования Священного союза являлась


лишь боязнь монархов новой революции и наличие самой фигуры Наполеона. Даже находясь
на о. Св. Елены, он внушал страх европейским монархам. Как только бывший французский
император умер, солидарность европейских властителей и деятельность Священного союза
стала постепенно сходить на нет. Теснее всего в идеологическом отношении Европу
сплачивало наполеоновское наследство. В данном случае уместно привести мнения
современника, русского полковника И. Радожицкого, давшего оценку яростной
антинаполеоновской публицистике своего времени и сделавшего неожиданный вывод о
Наполеоне: «между тем полководцы, министры и законодатели перенимали у него систему
войны, политики и даже форму правления. Он был враг всех наций Европы, стремясь
поработить их своему самодержавию, но он был гений войны и политики; гению подражали, а

Page 39/218
врага ненавидели»{91}.

В данной связи затронем и дискутируемый вопрос о том, какое государство больше выиграло
от падения наполеоновской империи. Большая европейская политика тогда стала
разыгрываться по новым правилам венского урегулирования, определяемым
державами-победительницами (Россия, Великобритания, Австрия, Пруссия). Значительно
увеличила свои владения в Германии Пруссия. Самое большое территориальное
расширение получила Австрия, по словам Ж. де Местра ей удалось «заполучить огромный
выигрыш в лотерее, билетов которой она не покупала»{92}.

Император Александр I. И.П. Мартос. 1822 г. Бронза, литье. ГИМ

Другое дело, что расширение многонационального государства не всегда можно назвать


благом, поскольку этот процесс таит в себе потенциальные опасности. Бесспорно,
Великобритания после 1815 г., надолго убрав со сцены своего главного конкурента, решила
основную внешнеполитическую проблему и достигла своей главной цели. Но для этого она
понесла колоссальные расходы по ведению в течение 22 лет войн — более двух миллиардов
фунтов стерлингов!{93}. Но от сложившегося на континенте стабильного статус-кво получили
свою выгоду все более или менее крупные и давно существовавшие государства Европы,
даже те, которые потеряли часть своей территории (например, Дания или Саксония).
Образовавшийся международный баланс сил великих держав спасал заведомо слабые
страны от потенциальной агрессии сильных соседей, давал им возможность жить
самостоятельной жизнью. Решения Венского конгресса были подготовлены предшествующим
двадцатилетием почти беспрерывных европейских войн. Международные отношения стали
приобретать в этот период новые качества — права одних государств стали напрямую
зависеть от обязательств других стран. Важно также и то, что в целом, по мнению известного
больше как политик, чем историк Г. Киссинжера, «мирные договоры 1814—1815 гг. были
ориентированы не на прошлое (мщение), а на будущее (предупреждение войн»{94}.

Большинство отечественных историков высоко оценивали и оценивают внешнеполитическую


деятельность Александра I, а также и положение России в Европе во время его правления
после 1815 г. Некоторым диссонансом стало недавно прозвучавшее скептическое мнение
М.К. Чинякова, который взял на себя труд проанализировать результаты участия России в
коалиционных войнах. По его мнению «после разгрома Наполеона Россия не приобрела
существенного влияния на международные дела», ее дипломатический успех «был
сомнителен», участие российского императора «на внешнеполитическом поприще было
ничтожно. Все намерения Александра I о вмешательстве во внутренние дела Европы
постоянно натыкались на яростное (и успешное) сопротивление великих западноевропейских
держав. Подавление европейских революций 1820-х гг…. проходило без участия России.
Несмотря на постоянные просьбы Александра, предложившего знаменитый «принцип
интервенции».., и страстно желавшего подавить в зародыше любые революционные
выступления, монархи отвергали все его предложения о помощи.., ибо совершенно
естественно боялись усиления авторитета России там, где оказались бы русские войска.
Можно ли представить, чтобы кто-нибудь отказал Наполеону или Людовику XIV, находящимся
на пике могущества, ввести куда-либо французские войска?». Поэтому автору «неясно, чего
добилась Россия после Венского конгресса». «Возможно, единственное, что можно поставить
Александру в заслугу — то, что после 1815 г. Запад не создал откровенно антирусского
союза. Да и то скорее не благодаря дипломатическим талантам Александра, а в силу
нежелания европейских стран после 25-летней войны против Франции формировать новый
очаг напряженности в лице России, правителя которой Запад мог держать (и держал) на
правах ассоциированного члена Европы без права на решающий голос, т. е. без права
вмешательства в их внутренние дела»{95}.

Безусловно, без всяких оговорок нельзя категорично утверждать, что внешнеполитическое


положение Российской империи в тот период было безупречным, или не заметить

Page 40/218
возникавших тогда проблем и допущенных промахов, во многом порожденных мистицизмом и
сентиментально-романтическим восприятием политической действительности Александром I.
Но в оценках М.К. Чинякова заложено слишком много противоречий, которые бросаются в
глаза.

Казачий бивуак на Елисейских полях в Париже. Гравюра Г. Опица. 1814 г. ГИМ

Международная ситуация после 1815 г. не уникальна, есть с чем ее сравнивать. Можно


привести множество примеров в мировой истории, когда бывшие союзники, одержав победу
над сильным противником, вступали в споры меж собой и становились на путь конфронтации
уже друг с другом. Одно противоборство заканчивалось, но из-за диссонанса интересов в
измененном миропорядке начиналось новое. И после изменения «политического пейзажа» в
1815 г. каждая держава-победительница не была заинтересована в усилении влияния
какого-либо государства, а не только России, хотя ее в первую очередь. Поэтому разве что в
плюс всем европейским политикам того времени (а Александру I больше чем кому-либо)
необходимо поставить тот факт, что при наличии взаимоисключающих устремлений разных
государств и противодействия друг другу была разработана и принята Венская система. Да,
она существовала как союз монархов в борьбе против вероятных революций, но именно это и
дало возможность избежать больших войн и худо-бедно ли обеспечить Европе «долгий мир»
до 1853 г. И абсолютно прав В.В. Дегоев, считающий, что «зачастую критика в адрес творцов
Венского порядка обуславливается, как ни странно, именно тем фактом, что у них слишком
многое получилось. А с тех, у кого получается, всегда особый спрос. От них ожидают чего-то
большего, этакого несбыточного совершенства — тем более, когда на дипломатической
сцене священнодействует такое созвездие талантов, как Александр I, Калери, Талейран,
Меттерних. Заслуга политиков 1815 г. — не в исчерпывающем разрешении стоявших перед
ними проблем, а в выработке прагматических методов решения»{96}. По нашему мнению, в
тот период было трудно придумать другую политическую комбинацию для сохранения
долгого мира в Европе, кроме Священного союза монархов.

Не стоит, считаю, и умалять роль России на континенте, даже в контексте весьма


нелицеприятного тезиса о том, что она являлась «жандармом Европы» в первой половине
XIX столетия[98]. По степени своего влияния она была и оставалась ведущей державой,
после 1815 г. ее с полным основанием можно даже назвать primus inter pares великих
мировых государств. Да и абсолютно непонятно, как европейцы могли не считаться со
страной, которая внесла решающий вклад в сокрушение Наполеона, мало того, с империей,
обладавшей, на тот момент колоссальной, по европейским меркам, территорией, и имеющей
такой огромный военный потенциал[99]. С XVIII века, с момента возникновения империи и
включения России в европейскую систему международных отношений, наша держава одним
только фактом своей мощи (даже, когда была ослаблена) заставляла считаться любых
соседей и партнеров. Безусловно, Россию стали бояться еще больше как раз после 1815 г.
Страх «русской угрозы» сам по себе оказывал влияние, а в период с 1815 по 1825 гг.,
благодаря международному авторитету Александра I, Россия приобрела самые крепкие (как
никогда) позиции в Европе. Важное значение в данном случае имели весомость и реноме
политического деятеля, каковыми обладал Александр I. Не просто так в 1814 г. Сенат
постановил преподнести ему титул «благословенного, великодушного держав
восстановителя». Например, наследовавшего трон Николая I европейские монархи считали
неопытным и неискушенным в политике молодым человеком и гораздо меньше стали
считаться с русской позицией. Касательно вмешательства во внутренние дела других
государств, то слава Богу, что Александр I не посылал тогда русские войска за пределы своих
границ. Да и для России не стояла задача демонстрации своих военных мускулов любой
ценой. С лихвой хватает того, что, например, в исторической памяти венгерского народа 1849
год невольно сравнивается с 1956 годом. Кроме того, российский император не для того
вступал в многолетнюю борьбу с Наполеоном, чтобы, встав во главе Европы, взять за
образец его манеры и поведение, или подражать Людовику XIV, ведь достаточно хорошо

Page 41/218
известно, что русский царь критически относился к Бурбонам. Он руководствовался
собственным пониманием идеи общеевропейского согласия (что выгодно России, то выгодно
и Европе). Не следует также поверхностно оценивать события на международной арене,
исходя только из тезиса «за державу обидно». Более продуктивно, на наш взгляд,
рассматривать внешнеполитическую проблематику в тесной взаимосвязи с
внутриполитическими событиями, общественными настроениями и финансовым состоянием
государства, так как, например, сделал в своей книге О.Р. Айрапетов{97}. В таком случае
становятся видны возникавшие объективные трудности и проблемы, и не появляется чувства
национальной ущербности из-за нереализованных (иллюзорных и искусственно завышаемых)
возможностей Российской империи в прошлом.

Манифест императора Александра I о присоединении к России земель бывшего герцогства


Варшавского и об «устроении всеобщего в Европе равновесия и порядка». Вена, 9 мая 1815 г.
ГИМ * * *

Редкий политик может надеяться, что после его кончины историки потом не сумеют найти и
не будут говорить о допущенных им ошибках и просчетах. При желании, даже если отбросить
негативные оценки советских авторов, продиктованные идеологическими моментами, их
можно отыскать и у Александра I. Наверное, правы те современники и исследователи,
которые бросали упреки в адрес императора в том, что после 1815 г. он больше занимался
общеевропейскими делами (причем исходя из абстрактных идей о спасении человечества,
общего блага государств и народов), чем российскими проблемами. Также можно посчитать
справедливой критику за его несогласие поддержать греков в их борьбе против Османской
империи и, кроме того, в целом за его отказ в проведении активной политики России в
решении Восточного вопроса.

Но есть ошибка Александра I, имевшая роковые последствия для будущего его государства
— это присоединение Царства Польского в 1815 году. По отношению к России вполне
уместно утверждать, что к этому времени она уже имела территориальную достаточность. Но
именно по энергичному настоянию Александра I часть Польши вошла в состав империи под
названием Царство Польское с конституционным правлением. Причем происходившие тогда
ссоры, споры и полемика по этому вопросу (одна из центральных проблем послевоенного
устройства Европы) почти привели к созданию антироссийской коалиции (Великобритания,
Австрия, Франция), чему помешали угроза возврата на политическую сцену уже однажды
побежденного Наполеона и его знаменитые «сто дней». Великий князь Николай Михайлович,
считавший саму эту идею инспирированной А. Чарторыйским, полагал, что она «не встречала
никакого сочувствия не только у русских людей, но даже и чужеземцев, как Поццо ди Борго.
Знаменательно и то, что граф Нессельроде, а также В.С. Ланской из Варшавы умоляли
Государя не создавать этой роковой ошибки. И Александр остался глух ко всем увещаниям и
шел к намеченной цели твердо и определенно»{98}. В литературе даже утверждалось, что
из-за интриг вокруг польского вопроса Александр I чуть ли не вызвал на дуэль австрийского
канцлера К. Меттерниха и тот вынужден был оправдываться перед российским императором
{99}.

С точки зрения геополитики это приращение, на первый взгляд, давало значительные плюсы
— территория Царства Польского вклинивалась между Австрией и Пруссией, а такое
фланговое положение позволяло русской дипломатии оказывать давление и на австрийцев, и
на пруссаков вплоть до 1870-х годов. Да и в случае войны Польша удлиняла систему
обороны, противнику пришлось бы преодолеть ее территорию, прежде чем добраться до
русских земель. А для продвижения на Запад русских войск эта территория также
представляла значительный интерес и стратегический смысл. Ноу каждой медали есть и
оборотная сторона. Первоначально присоединив часть Польши для того, чтобы она не
досталась другим государствам, а также полагая, что этот Польский аппендикс в будущем
станет гарантией безопасности России в Европе, Александр I не просчитал упорного
стремления поляков к свободе, надеясь умилостивить их либеральной даже по европейским
Page 42/218
меркам конституцией и автономными учреждениями[100]. У российских подданных это
вызвало лишь негодование — полякам дали те права и свободы, в которых им было отказано.

Органического слияния польских земель с Россией не произошло. Польское общество имело


уже исторически сложившуюся собственную великодержавную психологию и менталитет,
было ориентировано на Запад — считало себя составной частью Европы и католического
сообщества, а вовсе не славянского мира. Слишком сильны оказались и традиции
многовекового русско-польского антагонизма{100}. Желание поляков восстановить свою
независимость, а также и революционность шляхты стали с тех пор головной болью для
российских властных структур. Империя в этом «споре славян между собою» была
вынуждена предпринимать огромные усилия, искать компромиссы, пробовать самые разные
способы, — от прощения прошлых грехов и заигрывания с дворянством до конфискации
имущества и массовых виселиц, — и тратить огромные средства, чтобы держать польские
земли в повиновении. После 1831 г. при Николае I там находилась Действующая армия (она
называлась так в мирное время), огромный по численности воинский контингент, в состав
которого входили тогда самые боеспособные силы Российской империи[101]. При чем в
Крымскую войну эта армия так и не смогла полноценно принять участие в боевых действиях,
поскольку правительство не решилось оголить границу перед Западными странами, в
немалой степени опасаясь и восстания поляков. Вспомнив последующий ход исторических
событий, становится очевидно, что присоединение даже части территории (можно сказать
исторического ядра) мощного в прошлом государства, с устойчивыми политическими,
религиозными и культурными традициями, было стратегической ошибкой. Это отравляло
внутреннюю жизнь всего государства, повлекло за собой непомерную и бесполезную трату
сил и средств, не давало возможности сосредотачиваться на более насущных проблемах
империи, а жесткое подавление двух польских восстаний в XIX столетии способствовало
созданию негативного образа России в общественном мнении европейцев, считавших борьбу
поляков справедливым делом.

Да и поляки-эмигранты являлись постоянным источником антирусских настроений. Европа же


получила в свои руки важный козырь и всегда имела возможность использовать польский
национальный вопрос как разменную карту в противостоянии с Россией. Таким образом,
вместо возможности контролировать и влиять на континентальные державы, империя,
напротив, получала мощное средство общественного давления на свою собственную
политику со стороны европейских государств. Причем, в противовес этому в российской
элите, в обществе, и даже среди интеллигенции всегда преобладали антипольские
настроения, а со временем они еще более усиливались. Только немногие интеллектуалы
понимали пагубность ситуации в польских делах и предлагали «бросить» и предоставить
Польшу собственной судьбе. Как, например, высказывался князь П.А. Вяземский. «Мало того,
что излечить болезнь, — полагал он в разгар польского возмущения в 1831 г., — должно
искоренить порок. Какая выгода России быть внутренней стражей Польши? Гораздо легче при
случае иметь ее явным врагом… Не говорю уже о постыдной роли, которую мы играем в
Европе. Наши действия в Польше откинут нас на 50 лет от просвещения Европейского. Что
мы усмирили Польшу, что нет — все равно: тяжба наша проиграна»{101}. Но такое четкое
осознание ошибочности являлось скорее исключением, а власти и общественное мнение
России посчитали бы подобное решение потерей национальной чести и гордости, поэтому
всеми силами старались «держать» при себе неблагодарных поляков. Именно поэтому В.О.
Ключевский в 1905 г. записал в своем дневнике: «Мы присоединили Польшу, но не поляков,
приобрели страну, но потеряли народ»{102}. В целом же, для Российской империи минусы
явно перевесили плюсы присоединения 1815 г., негативные отзвуки которого доносятся и до
наших дней. * * *

В данном случае также стоит разобрать нетрадиционное для отечественной историографии


мнение специалиста по геополитике И.В. Зеленевой. В своей недавно вышедшей работе,

Page 43/218
анализируя ситуацию с наполеоновскими войнами, она сделала неожиданный вывод о том,
что в начале XIX века «переориентация России с Франции на Англию при отсутствии у
российской политической элиты четкого понимания собственных геополитических интересов
была ошибкой»{103}. Сразу бросается в глаза некоторая странность в отправной точке такого
заключения — дело в том, что Россия в XVIII столетии не ориентировалась на Францию (если
не считать временного союза во время Семилетней войны, из которого Россия вышла в 1761
г.), имея чаще всего союзницей Австрию. Нет оснований говорить и о французской
ориентации в краткий период конца правления Павла I, когда Россия и Франция не успели
даже юридически заключить мирный договор (а не то, что союз!) на бумаге, а в российской
империи были запрещены французские журналы и французская мода. Тильзитский отрезок
истории принято большинством историков считать вынужденной передышкой, хотя
формально и существовал, закрепленный в дипломатических документах франко-русский
альянс.

Странно так же читать об отсутствии понимания геополитических интересов у нашей элиты


после авторского анализа концепции объединенной Европы Александра I, названной не
просто геополитической, а геостратегической доктриной{104}, (т. е., если я правильно
понимаю, геополитикой в квадрате). То ли И.В. Зеленева, в данном случае, не относит
российского императора к отечественной элите, то ли почитает его за «чистого» европейца,
но, во всяком случае, тезис об «отсутствии четкого понимания» несколько повисает в
воздухе, так как в качестве доказательств в пользу этого положения не приводится ни фактов,
ни рассуждений, ни каких-либо весомых аргументов. Но заключительный пассаж «об
ошибочности» дает основание вспомнить выражение о том, что государство, которое не
содержит свою армию, рискует кормить чужую. Так и политики, не могущие осознать и
сформулировать свои интересы, будут вынуждены петь под чужую дудку (чего на самом деле
не происходило). Автор только приводит свое пространное мнение об Александре I:
«выдвинув один из первых в истории человечества геостратегических планов обустройства
«большого экономического пространства», он совершенно не учитывал геополитические
интересы своих партнеров, да и геополитические интересы и возможности России
рассматривались им как нечто вторичное. Это свидетельствует о том, что у российской
политической элиты не имелось в то время сколько-нибудь продуманной геополитической
программы»{105}.

Император Александр I. Неизвестный художник. Измененная копия с оригинала Ф. Крюгера


(1837 г.). ГИМ

В данных рассуждениях все поставлено с ног на голову. Во-первых, представители элиты, как
и современники российского монарха, даже не задумывались об этом, поскольку не знали,
что через столетие может появиться какая-то геополитика. Такого рода высказывания
напоминают, например, ходульные обвинения советских историков в непонимании
революционными демократами и деятелями XIX столетия решающей и передовой роли
рабочего класса и тому подобную фразеологию, тогда мол еще не доросли и были наивны.
Во-вторых, ничего не говорится о разработанных геополитических программах партнеров
России, ведь в этом случае, исходя из авторской логики, можно предположить, что в отличие
от отсталой и полуграмотной российской элиты, передовая европейская мысль в то время
уже доросла до понимания геополитических догм, поэтому только и делала, что учитывала
геополитические интересы России. А по сути, до 1853 г. европейское сообщество
существовало и развивалось (да, со многими оговорками) на основе идей, предложенных в
1815 г. императором, являвшимся тогда лидером российской элиты и выражавшим ее
мнение. В-третьих, у Александра I отсутствовало даже в мыслях обустраивать европейское
экономическое пространство, его план имел сугубо политическую направленность. Его
концепция объединенной Европы, намного опередившая свое время, не выдержала
испытания, так как политическая конструкция не оказалась подкреплена как раз
экономическим фундаментом. В то время не существовало экономической необходимости в

Page 44/218
объединении, консолидация происходила из-за общего страха перед революциями и
человеком их олицетворявшим — Наполеоном.

В очень необычном ключе И.В. Зеленева рассмотрела и проблему Тильзита. По ее мнению,


франко-русское сближение «остро поставило вопрос об организации всего геополитического
пространства на принципах биполярности, а от России требовало по крайней мере двух
«революционных» поступков: отмены (или ограничения) крепостного права и введения
конституции»{106}. Можно подумать, что все было так очевидно и просто — взять и принять
конституцию (документ, ограничивающий верховную власть). Даже непонятно, почему же
весь XIX век Россия обходилась без нее, а там где конституции появлялись (в Финляндии и в
Царстве Польском) их почему-то сворачивали? А с крепостным правом — очень
вразумительно — взять да отменить (или ограничить) ради биполярности геопространства.
Почему же в этом случае такую простую возможность не осознавали власти предержащие?

А вместо этого всю первую половину столетия существовали какие-то секретные проекты и
комитеты по отмене главного российского зла. Ведь в историографии уже доказано, что уже в
начале XIX столетия для высших русских сановников появились очевидные признаки того, что
институт самодержавия в прежнем виде не сможет существовать без глубоких
преобразований{107}. Проектов обновления безобразного фасада крепостнического
государства хватало в избытке, не хватало политической решимости воплотить их в жизнь.

Необходимо очертить тогда сложившуюся ситуацию с франко-русским сближением,


рассмотреть возможности введения конституции и отмены унизительного для человеческого
достоинства крепостничества, все расставить по местам в пространстве и во времени, найти
куда более практичные подходы к этим вопросам и увидеть их с точки зрения историка, а не
специалиста по геополитике. Тезисы же, высказанные И.В. Зевелевой, не подкреплены
историческими фактами, а больше говорят лишь о желаемом. Это явное забегание вперед
наперекор исторической практике. С таким же успехом можно столь же безосновательно
рассуждать о желательности введения в России Магдебургского права еще при Иване
Грозном или же отмены крепостничества при Петре I. Домысливание истории — игра
обреченная на проигрыш. Было бы понятно, если бы автором обсуждался имеющий право на
существование вопрос о том, что победа над Наполеоном в 1812 г. отсрочила (или
приблизила) отмену крепостного права. Но сам факт успешного результата военного
противостояния с наполеоновской империей свидетельствовал о том, что феодальные
порядки в России далеко не исчерпали свои возможности, следовательно, реализовать, даже
в начальной стадии, такие простые «поступки» (по терминологии И.В. Зеленевой)
господствующее сословие никому не позволило бы. К примеру, либеральный курс
Александра I в начале XIX в. в целом был обречен на неудачу прежде всего потому, что у
него не оказалось опоры среди государственных деятелей и ближайшего окружения, не
говоря уже о социальных или общественных слоях. Правительственный конституциализм и
многочисленные проекты по крестьянскому вопросу натыкались на все еще неодолимое
препятствие — по-прежнему еще мощный и крепкий крепостнический социальный
фундамент. Государственной машине Российской империи понадобился отрезок времени
длиной в полвека для подготовительного периода преодоления «апатии рабства» (в первую
очередь в умах) и начала процесса отмены крепостного права в 1861 г. Наверное, не
случайно один из лучших знатоков русской общественно-политической жизни А.В.
Предтеченский заметил в свое время, «что деятельность тех правительственных органов,
которые занимались подготовкой реформ, <была> отмечена сильнейшими сомнениями и
колебаниями»{108}. Да и как простым росчерком пера можно было изменить веками
складывавшиеся сословные и поземельные отношения? Ни один трезвомыслящий
государственный деятель не взялся бы за это (десять раз бы подумал), так как ему было бы
трудно представить все последствия. В начале XIX в. осуществить подобное было бы
возможно только с помощью революции или народного бунта. Но даже в недалеком прошлом
ни один историк-марксист при всем явном желании не смог бы найти в тогдашней России ни

Page 45/218
социальных сил, заинтересованных в революции, ни малейших признаков революционной
ситуации.

А по поводу биполярности — какая биполярность в тот период существовала в Европе? Где


автор смогла ее отыскать? Необходимо заметить, что никакой политик того времени был не в
силах обнаружить два полюса, поскольку тогда период существовал только один центр и он
находился в Париже. Этот центр безраздельно контролировал всю европейскую ситуацию и
как единственное солнце озарял весь континент. Лондон и Петербург для европейцев
превратились в периферийные звезды, где-то далеко и слабо мерцающие только по ночам. В
начале XIX столетия при Наполеоне европейское устройство стало фактически
однополярным, а при дальнейшем развитии событий в этом направлении России реально
грозило лишение статуса даже ночной звезды. А однополярность (стратегическая или
геополитическая) — вещь неестественная и чреватая непредсказуемыми последствиями. В
силу этого обстоятельства Наполеон в итоге потерпел поражение и потерял власть.

Подводя итоги рассмотрения мнений специалистов, нельзя не заметить, что геополитика, как
область знания, так же, как и геополитическая терминология, стали широко использоваться в
исторической литературе. Можно согласиться с мнением П.П. Черкасова о том, что
«геополитический подход в исследовании внешней политики может быть интересен и
плодотворен, если предложенные схемы и модели опираются на надежный фактологический,
историографический и источниковый фундамент»{109}. Но в то же время, некоторые
геополитические озарения последних лет относительно периода эпохи 1812 года (не берусь
судить обо всем историческом процессе) стали, в некоторой степени, бедой историографии,
поскольку геополитическая аргументация зачастую применяется для обоснования ложных
постулатов и построений, которые вступают в противоречия с историческими фактами и
процессами. Под словесной завесой наукообразной фразеологии нередко рассматриваются
контрфактические ситуации, и оправдываются любые исторические конструкции,
претендующие на оригинальность, что отнюдь не проясняет, а лишь запутывает суть
происходивших событий. Цель исторической науки — воссоздавать прошлое по ее
собственным образцам, а не по современным модным клише. Нельзя оценивать прошедшее,
руководствуясь исключительно реалиями сегодняшнего дня, судить с современной
колокольни. Важно понять мотивацию поступков современников и очевидцев событий
прошлого, учитывать не только географический, но и целый комплекс экономических,
идеологических и социальных факторов, а не применять механически модные теории и
обвинять историков в их непонимании. Скорее можно корить исследователей в незнании
исторических реалий и неумении добраться до сути, поскольку со временем происходят
трансформации не только в языке, менталитете, но даже в этических и моральных ценностях
в обществе, не говоря уж о бытовых нюансах жизнедеятельности людей. Чем больше
историки узнают о прошлом, тем больше убеждаются, как они еще мало знают, слишком
многое со временем ускользает от их внимания. Поэтому нельзя возводить в абсолют
геополитический анализ и только при помощи одной глобальной теории осмысливать ход
истории, ибо сразу же возрастает вероятность появления и «глобальных» ошибок, и
поверхностного понимания исторических процессов. Не возьму на себя смелость
рекомендовать что-либо «подправить» в геополитических схемах, но на сегодняшний день
возникла необходимость осторожного и разумного обращения с терминологией и
геополитическими постулатами при рассмотрении истории давно минувших дней.

Глава II.

Характеристика антинаполеоновских коалиций (Полемика с Н.А. Троицким)

Page 46/218
Наполеоновский прогресс? (Стр. 97) — Адаптация наполеоновского режима к феодальной
Европе. (Стр. 106) — Оборона «старого режима». (Стр. 109) — Тезисы Чандлера. (Стр. 116)
— Наполеон—интегратор Европы? (Стр. 121) — Причины побед «старого режима». (Стр. 125)
— Борьба с революциями после 1815 г. (Стр. 131)

Наполеоновские войны в литературе довольно часто и вполне справедливо


охарактеризованы как эпоха коалиций. Оценочные моменты тех или иных исторических
событий и процессов в науке всегда важны. Что из себя представляли коалиции, каковы были
причины их создания, как и в каких условиях они формировались, какие цели и задачи
преследовали, с кем, против кого и за что боролись, какие процессы на них влияли, какие
противоречия существовали между ними, какие силы их поддерживали, а какие
противодействовали, кого коалиции привлекали в качестве союзников и чего в результате
достигли? Это тот круг вопросов, который в той или иной степени старались затронуть
историки, оценивая события наполеоновских войн.

Полагаем, что в современной отечественной историографии вопрос о характере


антинаполеоновских коалиций чаще всего в своих трудах затрагивал Н.А. Троицкий. Он же
написал специальную статью, посвященную этой теме{110}. Эта отдельная работа
заслуживает особого рассмотрения, так как представленный в ней материал дает богатую
пищу для размышлений по данной проблематике.

Значительное место в этой статье отведено историографическому описанию и критике точек


зрения историков разных школ и стран. Автор рассмотрел «пеструю гамму оценок» и лишь в
заключении в концентрированном виде представил собственное видение этого
неоднозначного, по нашему мнению, явления. В целом, Н.А. Троицкий руководствовался при
написании вынесенной в эпиграф статьи цитатой К. Маркса: «Всем войнам за независимость,
которые велись против Франции, свойственно сочетание духа возрождения с духом
реакционности». Думаю, что любой серьезный исследователь не будет иметь ничего против
высказанного тезиса, так как почти во всех странах европейского континента (даже при всей
разнице в социально-политическом и экономическом развитии народов и государств) сплав
именно этих двух мощных идеологических сил играл основную роль в противодействии
французской империи и в конечном итоге способствовал падению Наполеона. Правда,
Троицкий в конце статьи сделал поправку к высказыванию классика («мало соглашаться с
Марксом»): «Надо признать, что войны феодальных коалиций 1813—1815, как и 1805—1807
гг. против Наполеона были гораздо более реакционными, чем освободительными»{111}. На
наш взгляд, исследователю достаточно сложно определить в подобном идеологическом
сочетании (слияния духа национального возрождения с реакционными тенденциями) перевес
в ту или иную сторону. Сделать такую оценку можно только «на глазок», поскольку у
историков пока еще отсутствуют инструменты для точного измерения духовных сфер, но в
таком случае на первый план выступят личные пристрастия автора.

Венский конгресс. Гравюра Ж. Годфруа по оригиналу Ж. Изабе. 1819 г. ГИМ * * *

Но не будем бросать упреки в субъективизме — в той или иной степени он присутствует у


всех — суждения подвергаются влиянию личности пишущего и мировоззренческих ценностей
его времени. Гораздо интереснее проанализировать основные постулаты и выводы Н.А.
Троицкого. Касаясь целей и характера антинанолеоновских союзов, смысла их создания,
начиная с 1805 г. он посчитал, что «найти ответы на эти вопросы нетрудно: достаточно лишь
вчитаться в тексты многочисленных (особенно секретных) документов коалиций, … а также
всмотреться в плоды коалиционных усилий». Сразу укажем, что мри рассмотрении очень
сложных вопросов истории международной политики не совсем корректно ограничивать
источниковую базу лишь дипломатическими актами союзников, а потом попытаться
оценивать итоги, не беря в расчет цели и проводимую их противником политику. Тем не
менее Троицкий полагает, что уже документы III и IV коалиций 1805—1807 гг.,
закамуфлированные гуманной фразеологией, «эскизно начертали ту программу

Page 47/218
территориального раздела и социального передела Европы, которую в 1815 г. узаконит
Венский конгресс»{112}. Дипломатические соглашения и особенно многосторонние
межгосударственные акты, являясь результатом достигнутых компромиссов, всегда
содержали много недомолвок, из-за чего зачастую почти неуловимыми становились причины
и внутренний смысл, а порой и само происхождение событий и процессов. Но, даже
согласившись с первой частью постулата о планах дележа территорий (было бы вообще-то
странно, если бы коалиционеры предварительно об этом не договаривались), стоит заметить,
что социальный передел Европы все же произошел не по вине союзников, а являлся плодом
деятельности до 1815 г. их главного противника — Франции. Участники коалиции же в 1815 г.
вынуждены были принять многие произошедшие социальные изменения и лишь попытаться
адаптировать их в новую европейскую действительность. Французская революция и
последовавшая за ней наполеоновская эпоха так встряхнула «старушку» Европу, что оказав
огромное влияние на многие сферы жизни, коренным образом изменила ее социальный
облик, причем, более радикально, чем, например, реформация в Средние века.

В данном случае мы имеем возможность сослаться на выводы английского историка Ч. Д.


Исдейла, серьезно проанализировавшего «пестрый и прагматический характер
Реставрации». Он, основываясь на примерах многих стран, считал, что «в плане внутреннего
управления посленаполеоновская эпоха не характеризуется целенаправленными попытками
повернуть время вспять», поскольку даже «правители, которые возвращались на родину и
обнаруживали действующую новую систему, ничего не делали, чтобы изменить ее, тогда как
те, кто не пользовался ее благами, вводили ее сами». Схожие явления он нашел и в
правовом отношении: «Отходя от сугубо административных вопросов, мы обнаруживаем, что
конституциализм отнюдь не умер. И здесь прагматизм диктовал необходимость уступок.
Стало понятным, что после войн 1812—1815 гг., нельзя пренебрегать общественным
мнением…». Как ни парадоксально, но нечто подобное происходило и в общественном
развитии европейских государств. Рассмотрев этот вопрос, Ч. Д. Исдейл писал: «Что касается
переустройства общества, то и здесь реакция на наполеоновскую эпоху была разнообразной
отчасти потому, что зачастую не было необходимости поворачивать назад. Возьмем,
например, освобождение крепостных крестьян. Ликвидация феодализма происходила на
практике, как правило, относительно безболезненно и даже приносила выгоды европейскому
дворянству… вопрос о формальной реофедализации сельского общества, охваченного
отменой крепостного права, не вставал». В то же время он отметил двойственность (в разных
странах) в отношении гильдий: «В отличие от отмены крепостного права здесь наблюдалось
мощное сопротивление введению законов, относящихся к свободе промышленного
производства, при этом ликвидация гильдий отождествляли с непосредственной угрозой
общественному порядку». Приведем обобщающий вывод, сделанный английским
исследователем: «Очевидно, что после 1815 г. действительно наступил период
абсолютистской реакции. Однако она имела гораздо более выборочный характер, чем ее
часто изображают. Там, где реформы наполеоновской эпохи не угрожали власти государства,
а говоря шире, династии, или были для них определенно выгодны, их, как правило, сохраняли
и даже развивали, и на самом деле лишь очень редко полностью отменяли… В этом нет
ничего удивительного. Поскольку цели Наполеона во многих отношениях совпадали с
таковыми абсолютных монархий восемнадцатого столетия, совершенно естественно, что
реформы, которые он подталкивал, часто перехватывались правителями, которые были лишь
рады подражать его свершениям. В нескольких словах, наполеоновская эпоха, может быть,
совсем не подорвала старый порядок, а как раз наоборот, в действительности укрепила его
силы!»{113}. Как ни парадоксально звучит эта последняя мысль, но она соответствует истине.
Если внимательно посмотреть на происходившие процессы в лагере европейских
феодальных государств, то без особого труда можно отметить, что в начале XIX в. в самых
разных сферах проводилось значительное реформирование, в первую очередь по
французским образцам. В том или ином виде оно продолжилось и после 1815 г. Это была
вынужденная необходимость, а не слепое копирование. Ценность выводов и наблюдений Ч.
Д. Исдейла заключается в том, что он не стал полагаться на устоявшиеся в историографии

Page 48/218
подходы, долго бытовавшие на основе марксистских социализированных схем и постулатов,
а взялся проанализировать факты и процессы с точки зрения здравого смысла и объективно
представить все аспекты вопроса.

Можно таким же образом осветить и другой важный момент. Н.А. Троицкий считает, что
гуманная фразеология дипломатических документов (освобождение от «ига», и «цепей»
Наполеона, обеспечение «прав и свобод» народов и т. д.) — это «не более чем фиговый
листок». По его мнению, «она вуалирует, но не может скрыть от исследователей их реальные
задачи, которые сплавлены в два стержневых направления: 1) территориальное расширение,
захват и грабеж новых земель — как минимум и господство в Европе — как максимум; 2)
сохранение уцелевших на континенте феодальных режимов и восстановление свергнутых
Французской революцией и Наполеоном»{114}.

Стоит сразу оговориться, что «гуманная фразеология» присутствовала не только в


дипломатических актах[102], а и в значительной части публицистических и пропагандистских
материалах союзников. «Перо опаснее меча…», а либеральные и тираноборческие
тенденции в публицистике и в политической графике[103] получили широкое
распространение и активно воздействовали на умы современников, в том числе и на
российскую читающую публику. Как отмечал еще в советское время А.Г. Тартаковский: «как
тонкий дипломат и расчетливый политик, Александр I понимал, что воздействовать на
европейское население, пережившее французскую революцию и антифеодальное
переустройство наполеоновского времени, в духе традиционно дворянской и религиозной
идеологии уже невозможно, равно как это было невозможно и в отношении своей
собственной страны… Следовало поэтому преодолеть крайнюю узость реакционных
тенденций и провозгласить такие идеи, которые действительно могли завоевать повсюду
массовые симпатии, — принципы «свободы и благоденствия народов», как писал об этом сам
царь еще в 1804 г.»{115} Данное обстоятельство в немалой степени обеспечило поражение
Наполеона в информационной и идеологической войне, а это, в свою очередь, безусловно,
повлияло и на достижение конечного победного результата в военных действиях. Поэтому я
бы не стал столь категорично сбрасывать со счетов либеральную «гуманную фразеологию»,
так эффективно использованную противниками Наполеона, а также ее дальнейшее влияние и
последствия для реальных общественно-политических процессов в Европе, в том числе и в
России. Тем более на эту тему написаны специальные работы{116}. Да и к 1805 г. изменились
основные задачи, которые ставили перед собой лидеры коалиции.

Абсолютно прав один из лучших биографов Александра I A. E. Пресняков, который резонно


отмечал, что российский император уже в начале своей внешнеполитической деятельности
«не мог обосновывать свою политику реакционными феодально-монархическими и
клерикальными принципами»{117}. Еще в 1804 г. император отправил для ведения
переговоров с Англией Н.Н. Новосильцева. В данной ему секретной инструкции говорилось о
полной перемене в сфере борьбы идей с наполеоновской пропагандой: «Самое могучее
оружие французов, которым они до сих пор пользовались и которое все еще представляет в
их руках угрозу для всех стран, заключается в убеждении, которое они сумели
распространить повсеместно, что они действуют во имя свободы и благоденствия народов».
Русский монарх отнюдь не желал «заставлять человечество идти в направлении, обратном
прогрессу», а считал необходимым, «чтобы это грозное оружие было вырвано из рук
французов и обращено против них самих». Ставилась и общая задача: «не только не
восстанавливать в странах, подлежащих освобождению от ига Бонапарта, прежний порядок
вещей со всеми его злоупотреблениями, с которыми умы, познавшими независимость, не
будут уже в состоянии примириться, но, напротив, постарались бы обеспечить им свободу на
ее истинных основах». Рассматривалось предстоящее переустройство в Европе, и речь даже
не шла о том, чтобы «намечать будущие формы правления для различных стран»{118}. Этот
примечательный дипломатический документ многие исследователи называют
внешнеполитической программой России в наполеоновских войнах. У меня это вызывает

Page 49/218
некоторые сомнения, поскольку инструкция именовалась секретной и она не могла стать
настольной памяткой ведущим русским дипломатам, а скорее всего сразу же отложилась в
архиве. Но, бесспорно, инструкция, составленная самим императором, отражала его
собственные мысли. И в последующем российский самодержец действовал в этом
нетрадиционном для феодального монарха направлении, а его деятельность в конечном
итоге способствовала обновлению, корректировке и видоизменению целей и задач коалиций.
Не будем прибегать к цитированию других подобных материалов русской дипломатии того
периода — их можно найти в изобилии. Важно отметить, что либеральная окраска и
освободительная направленность как раз способствовала конечному успеху российской
внешней политики в борьбе с Наполеоном. Можем привести мнение А.Н. Ше-бунина, почти
забытого ныне, но очень толкового исследователя общественных процессов в Европе. Вот
как, например, он оценивал деятельность в 1813 г. Г. Штейна, уполномоченного российского
правительства, сыгравшего исключительную роль в развертывании антинаполеоновского
движения в германских землях: «Штейн, окруживший себя либеральными немецкими
публицистами, наводнил Германию их памфлетами и редактировал общие манифесты
союзников, в которых все немцы призывались к восстанию во имя единой и свободной
Германии, обещалось конституционное устройство, а за французским народом признавалось
право на независимое существование в «законных границах». Лозунгом коалиции
объявлялось обеспечение «независимости всех народов Европы»{119}. Прежде чем
французский полководец стал терпеть поражения на полях сражений коалиция победила его
в идеологической сфере. В этом несомненно прослеживается ведущая роль русской
дипломатии и имеется значимая заслуга российского императора. Не случайно достаточно
беспристрастный историк, каким являлся А.Е. Пресняков, анализируя в целом общественные
настроения в Европе, констатировал, что они — «главный союзник Александра в
освободительной борьбе против Наполеона и французов; их сила увлечет правительство,
сплотит коалицию, даст Александру почву для широкой общественной роли»{120}.

«Огонь с четырех углов или пятеро братьев» (Наполеон Бонапарт делит Европу между
родственниками) Гравюра неизвестного художника. Начало XIX в. ГИМ

Конечно, никто не будет спорить с доминирующим в литературе выводом, что основной


целью всех антинаполеоновских коалиций, открыто исповедовавших принцип легитимизма,
являлась защита феодальных порядков на континенте. Да и первоначально они
складывались как антиреволюционные. Но историки доказали право на существование
концепции преемственности революционных войн, признав термин «третья и четвертая
коалиция». Трудно было бы ожидать, что кто-то без борьбы мог добровольно уступить
суверенитет, власть, собственность, вековые привилегии, да и отказаться от давно
устоявшегося образа жизни. Естественно «старый режим» без боя добровольно сдавать свои
позиции не собирался, тем более, когда бурные события и процессы происходили на
межгосударственном уровне, а в них оказались поневоле втянуты не только отдельные
социальные слои или классы, а практически все народы. А вот по поводу первой задачи
(«стержневого направления»), сформулированного Н.А. Троицким, можно и даже нужно
поспорить. Ведь все то, что им было инкриминировано коалиции («захват и грабеж новых
земель», «господство в Европе») без всяких оговорок необходимо отнести в первую очередь к
Наполеону, а отнюдь не к странам, участвовавшим в коалициях.

Коль, ограничились рамками Европы, а все монархи оказались представленными в виде


международных бандитов (понятно, что престолы европейских государств не являлись
обителью ангелов), то тогда надо признать, что на этом континенте в то время не было более
беззастенчивого и удачливого «захватчика» и «грабителя» в международном плане, чем
французский император. По этим показателям он безоговорочно опережал всех. С ним не мог
сравниться ни один феодальный властитель. Его же конкурентов за обладание данными
определениями можно охарактеризовать лишь как «скромниками». Да и объединялись они
против Наполеона потому, что он, как более сильный и напористый, нарушал выработанные

Page 50/218
веками каноны «разбойничьего» поведения, не хотел жить «по понятиям» феодальной
«старушки»-Европы, и все норовил кого-нибудь обидеть. Конечно, среди «европейских
разбойников» хватало любителей «захватить» и «пограбить», но после 1815 г. они
вынуждены были играть по правилам, разработанным «командой победителей»
(руководствоваться не своим аппетитом, а появившимися нормами международного права),
существовать иначе стало затруднительно. К тому же, называть «грабителями» большинство
стран-победительниц не очень-то корректно. Например, Россию. Разве в результате
«грабежа» чужих территорий она получила сгоревшую Москву, разоренные войной
центральные губернии, вконец расстроенные финансы? А вот во Франции даже перед
отречением Наполеона баланс бюджетных расходов и доходов был почти положительным, а
государственный долг ничтожен, и это — именно вследствие систематического ограбления
Европы (по словам А.С. Пушкина Наполеон «налагал ярем державный…на земные племена»)
в пользу французской казны{121}.[104] Ведь союзники (в том числе и русские войска) Париж
не разграбили и не сожгли, капиталы частных лиц и наличность Французского банка не
тронули, даже ценности Лувра (свезенные из ограбленных Наполеоном стран) остались в
неприкосновенности! Не случайно русский историк А.К. Дживелегов следующим образом
оценивал цветущее государственное хозяйство Франции: «В 1815 году после стольких
страданий, истерзанная двумя нашествиями, истекающая кровью, обезлюдевшая Франция
была все-таки самой богатой страной в мире»{122}. Да и налогов французы платили в три
раза меньше чем, скажем, англичане. Д. Ливен привел такие цифры: в 1803 г. средний
француз платил 15,2 франка, а к примеру голландец, выкладывал (фактически в пользу того
же Наполеона) 64,3 франка{123}. Что же касается «господства в Европе», то тут все
предельно ясно и даже спорить бессмысленно: до 1812 г. почти весь континент находился
под Наполеоном! После него в XIX столетии уже не существовало даже единоличного
лидерства какого-либо государства в Европе, ни одна из великих держав уже не была в силах
реально играть эту роль (в лучшем

случае лишь претендовать на нее). Чересчур сильна оказалась межгосударственная


конкуренция, речь могла идти только о сферах влияния и то через систему союзов. Полагаю,
нельзя задним числом обелять или одобрять чужие прегрешения, впрочем, так же, как и
скрывать свои. Н.А. Троицкий, рассматривая результаты окончательной победы
коалиционных сил исключительно как негативные, бичуя при этом в первую очередь царизм
(«хозяин крупнейшей феодальной державы мира»), делает сравнение с действиями
французского императора (наследника революции) и считает, что они «были неизмеримо
прогрессивнее всего содеянного антинаполеоновскими коалициями» (признавая, однако что
«диктат Наполеона не был для европейских народов благом»). В целом как положительное
явление он отмечает, что «Наполеон стремился к европейской интеграции, которую он сам
деспотически контролировал бы, но, как бы то ни было, толкал он Европу вперед, к
современным ценностям, унаследованным от Французской революции, а не назад, в
дореволюционное средневековье». В этих словах можно даже услышать намек на
мессианскую благодать в прогрессивной роли Наполеона и сквозит явное сожаление о том,
что французский император в итоге оказался в проигрыше. Далее, Н.А. Троицкий приводит и
творчески развивает две фразы К. Маркса, что действовал он «наполовину не так
деспотически, как имели обычай поступать те князья и дворяне, которых он пустил по миру»,
да и «легче переносить деспотизм гения, чем деспотизм идиота», каковых среди правителей
мира тогда (впрочем, и теперь тоже) было очень много»{124}.

Размышления Маркса на тему деспотизма и прогрессивности вполне понятны, так же, как
понятна логика его построений. В свое время он пытался доказать, что новый
общественно-экономический строй прогрессивнее и лучше старого. С этой точки зрения
Наполеона следовало оправдать хотя бы как противника феодализма, расчищавшего путь к
более передовому общественно-политическому строю — капитализму. Но после Маркса мир
переменился, изменились и наши представления на многие, казалось бы, неизменные вещи.
Все меньше остается понятий, которые бы сохранили свой изначальный канонический смысл.

Page 51/218
В том числе не так однозначно стали трактоваться такие понятия, как «прогресс» и «цена
прогресса». Оказалось, что сам по себе «прогресс» (следовательно, и его цена) может нести
не только положительные, но и побочные отрицательные моменты.

Одни и те же мысли в различные эпохи звучат по-разному. Мне, как читателю, поневоле
сразу приходит на память (поскольку Троицкий сравнивает прошлых и нынешних правителей)
один современный американский деятель, обличенный президентскими полномочиями,
пославший американских парней в Ирак и Афганистан защищать идеалы демократии. В
нашем мире вновь становится модно вразумлять заблудших с помощью силы. Поэтому я и
задаюсь марксовым вопросом: он гений или идиот? Ведь «общечеловеческие ценности»
западной демократии никто не назовет реакционными, напротив, все будут утверждать, что
они как раз подпадают под прогрессивные понятия. Откуда же берутся силы им
сопротивляться? Да и с точки зрения прогресса США даже сравнивать не невозможно с
азиатскими государствами, по всем показателям американская демократия — «самая
передовая демократия в мире». Только вот каково сегодня афганцам и иракцам (привычных к
своей восточной деспотии) выносить деспотизм американского …. (тут затрудняюсь выбрать
одно из двух слов: гения или идиота? Пусть каждый сделает этот выбор самостоятельно).
Полагаю, простые люди в этих странах не особенно задумываются, но чьей воле их
«нагибают» ради будущей демократии, поэтому и везут оттуда в цинковых гробах
американских парней. Также и в начале XIX в. не слишком не задавались над подобными
вопросами простые крестьяне в горах Испании, в полях России и в других местах Европы,
поэтому там и гибли французские солдаты. Духовное насилие вызывает такое же
противодействие, как насилие физическое.

Что же до мнения Троицкого. С одной стороны, похвально — он не изменяет формационному


подходу в оценке глобальных явлений истории. Но если посмотреть с другой стороны — он
стал явным заложником марксистских постулатов, оговоримся, не самых худших при
объяснении исторических процессов. Поэтому попробуем задать несколько вопросов и
проанализировать их. Даже не будем обсуждать актуальную сегодня проблему из теории
борьбы общественно-экономических формаций, почему «передовой» социалистический
строй (а история давала ему шанс в отрезок из 70 лет) так и не победил отвратительный и
сладко загнивавший капитализм.

Если вернуться к формационному противостоянию начала XIX столетия, то можно поставить


следующие вопросы. Если Франция являлась тогда передовой капиталистической страной, а
сам Наполеон олицетворял прогрессивные идеи (в военном деле уж точно — самые
новаторские и передовые), то почему, в столь короткие сроки, идя от победы к победе и
добившись господства в Европе, его «звезда» так быстро закатилась? Какая такая
социально-политическая сила позволила ему «вырвать поражение из рук победы»? Если
капитализм более прогрессивный строй, чем феодализм, то почему буржуазная Франция,
находясь в зените своей военной славы, в конечном итоге потерпела поражение от
дряхлеющих феодальных монархий Европы? Может быть, прогрессивный европейский
капитализм на какой-то период заблудился в дебрях времени? Или имперское бремя для
Наполеона оказалось непосильным? Отвечая на поставленные вопросы, сразу можно
предположить, или европейский феодализм еще не исчерпал свой потенциал (смог же он
одолеть в итоге одного из лучших полководцев в мировой истории), или что-то тогда было не
так в буржуазной «консерватории» наполеоновской империи. Думаю, в такой постановке оба
предположения правомочны.

Наполеон, окруженный знаменитыми людьми своей эпохи. Литография Морэн-Лавиня по


оригиналу В. Адама. 1836 г. ГИМ * * *

Во французской литературе встречается утверждение одного из самых маститых в прошлом


биографов Наполеона известного историка и члена Французской академии Л.А. Тьера. Он,
говоря о 18-м брюмере, заметил, «что по способу, как человек овладевает властью, можно

Page 52/218
судить, как он ею будет пользоваться»{125}. Как известно, Наполеон Бонапарт взял власть
при помощи воинской силы или посредством государственного переворота, роялисты бы
сказали — путем грубой узурпации. Поэтому даже не появляется тема для дискуссий, как
узурпатор стал императором. Механизм этого хрестоматийного явления (как проявления
бонапартизма) — построение института единоличной власти на развалинах предшествующих
либеральных и демократических учреждений, неоднократно описан и поэтапно разобран в
исторической литературе. В данном случае вполне закономерно может возникнуть другой
вопрос, связанный с очень быстрой эволюцией честолюбивого генерала с революционным
прошлым — почему сын бедного корсиканского дворянина, став французским императором,
так старался адаптировать себя и свою империю к рамкам старой феодальной Европы?
Как-то уж очень быстро забылся один из главных лозунгов французских революционеров —
«Смерть королям!» Как не крути, а провозглашение империи — это возврат к монархической
(наследственной) форме правления, больше свойственной феодализму, а отнюдь не
капитализму[105]. Три родных брата, сын и шурин по его назначению стали королями[106] (и
даже менялись тронами по его приказу), пасынок — вице-королем, маршалы — герцогами и
князьями, а германские курфюрсты и герцоги, доказавшие свою преданность императору, но
его распоряжению и из его рук удостоились королевской короны. А активная семейная
матримониальная политика Наполеона — брачные альянсы его родственников с
августейшими коронованными особами, потомками древних домов Германии и Италии?[107]
А повторный брак Наполеона на австрийской эрцгерцогине Марии-Луизе? Что это, как не
явная попытка войти на равных в семью феодальных европейских государей, а также
откровенное желание стать родоначальником новой легальной династии правителей
европейского континента? А сколько сил французская дипломатия потратила на то, чтобы
титулы самого Наполеона были признаны всеми континентальными государствами, хотя
чаще всего это происходило после побед французского оружия. Если же открыть
биографические справочники, то без особого труда можно заметить, что подавляющее число
французских генералов и высших гражданских сановников того времени получили (отнюдь не
по происхождению) титулы баронов и графов империи в 1808—1814 гг. Не подсчитывал, но
интуитивно можно предположить, что баронов и графов во Франции в тот период было
больше, чем в России. А ведь феодальное титулование явно нарушало провозглашенный
революцией принцип «равенства» — новое дворянство поднималось над простыми
гражданами. Да и другие, некогда популярные лозунги («война дворцам», «смерть
аристократам») были полностью преданы забвению. Бежавшие от ужасов революции
«недорезанные» французские дворяне охотно принимались Наполеоном на службу, особенно
на придворную. Ему явно льстила сама мысль, что его будут окружать тесной толпой
носители старинных аристократических фамилий, занимавших почетные первые места в
летописях королевской Франции[108]. Уже став пожизненным консулом французский
полководец отказался играть роль президента на американский манер, а сразу завел
Консульский, а затем и Императорский Двор, его престали называть «гражданином
Бонапартом» и уже именовали Наполеоном Бонапартом, а затем появилась всем известная
императорская монограмма с его инициалами «NB». А Двор Наполеона был самым
дорогостоящим в Европе (не чета весьма скромному Двору российского императора) и
перещеголял блеском, великолепием, роскошью и пышностью даже расточительных
Бурбонов. Одна коронация 1804 г. чего стоила! Она затмила все предшествующие подобные
церемонии, и смею предположить, до сих пор является ориентиром для современных
презентаций нуворишей и самого разного уровня торжественных мероприятий, от
государственных до международных.

Значит, для «коронованного представителя восторжествовавшей революции» были все же


весьма привлекательные моменты в феодализме, если он восстановил не только
католическую церковь, но и придворный этикет, копировавший обычаи королевских дворов,
создал новое имперское дворянство и, по сути, ввел феодальную иерархию в своем
государстве (титулы как часть системы). Ведь Наполеон подражал не только античным
идеалам императорского Рима, но и старался отождествлять свою империю с державой

Page 53/218
Карла Великого, а себя позиционировать как его духовного наследника{126}. Еще бы —
пятнадцать лет почти непрерывных войн и в итоге — мощнейшая европейская империя,
сколоченная одним человеком! Это ли не величие? Такое под силу лишь великому человеку!
Украшенный роскошной мишурой показной фасад наполеоновского цезаризма имел вполне
осязаемые политические цели. Именно поэтому кто-то из современников Наполеона называл
его (как называют и сейчас) великим человеком, а кто-то — «гением ада».

Безусловно, французский император пытался влить новое вино в старые меха. Крутой
поворот от республиканских принципов в сторону старорежимных механизмов был попыткой
изменить форму существования при сохранении прежнего содержания, наложить на
республиканские учреждения монархический отпечаток, придать новому порядку большую
устойчивость. При этом было бы конечно странно не заметить объективную антифеодальную
направленность многих его действий. Наполеон как наследник революции в подвластных и
подконтрольных его империи странах действительно стремился дать политическую и
общественную организацию, соответствующую государственному и правовому устройству
Франции. Но для чего и почему он это делал? Из-за сочувствия угнетенным и обездоленным
или же ради прогресса? В данном случае им, как прагматиком, преследовалась вполне
конкретная и откровенная цель — унифицировать и прочнее привязать всю Европу к
постреволюционной Франции, а в итоге создать единую европейскую империю под своим
скипетром, а весь континент превратить в захваченный для французской промышленности
рынок. В первую очередь он стремился максимально использовать людские ресурсы
европейских народов (в качестве пушечного мяса) и безжалостно эксплуатировать экономику
подвластных территорий (своего рода экономические колонии) исключительно в интересах
своей империи, все это для утверждения тотального господства Франции на континенте[109].
В целом — универсалистский вариант объединенной Европы, осуществляемый военной
силой. Это ли не вооруженный грабеж? Я уже не говорю об огромных контрибуциях,
конфискациях, реквизициях, поборах, принудительных займах, секвестрах, о содержании
войск за счет местного населения подвластных стран, о постоянных территориальных
приращениях к наполеоновской империи до 1812 г., о свозе культурных ценностей и
исторических памятников в Париж и т. п.{127} Уж кто-кто, а бывший бедный лейтенант
артиллерии, добившийся провозглашения себя императором всех французов, обеспечил
свое финансовое благополучие, получил в свои руки власть, а затем упрочил ее над всем
континентом посредством хорошо организованного военного экономического грабежа в
европейском масштабе. * * *

Но на всякое действие рано или поздно возникает противодействие. Каждый завоеватель


внезапно обнаруживает, что победы не бесконечны, у них есть предел. Как метко заметил в
свое время Ш. М. Талейран: «Со штыками можно все сделать, но на них нельзя сидеть».
Создание коалиций в XIX столетии и являлось прямой реакцией на неординарные и
решительные силовые действия (продолжение политики «революционной экспансии») столь
непредсказуемого политика и полководца как Наполеон. По мнению специалиста по истории
Франции А.В. Ревякина, страны антифранцузской коалиции в ходе революционных и
наполеоновских войн были вынуждены пересматривать свои внешнеполитические цели:
«Постепенно сама Франция, перейдя от обороны к активной внешней экспансии, а затем — к
борьбе за господство в Европе, стала угрожать независимости и территориальной
целостности европейских государств. Поэтому в их политике на первое место вышли
оборонительные задачи. Озабоченные прежде всего собственной безопасностью,
европейские монархи заметно охладели к судьбе Бурбонов». Главной же целью союзные
державы «провозглашали стремление восстановить баланс сил в Европе, нарушенный
«чрезмерным честолюбием французского правительства и превышающим всякие
соображения влиянием, которое оно стремится себе присвоить»{128}.

Без всякого сомнения, члены коалиции не забывали о собственных корыстных интересах,


многие старались застолбить свою долю в будущем разделе Европы, некоторые в целях

Page 54/218
самосохранения вступали в сепаратные сделки с противником (это — уязвимые места
существования любой коалиции). Но каждое государство на континенте в отдельности было
слабее наполеоновской Франции и не обладало такими амбициями и аппетитом к чужим
территориям, какие присутствовали у французского императора, поэтому из-за соображений
обороны рано или поздно вынуждено было примыкать к коалициям. Причем, любое
государство должно было хорошенько и не раз просчитать последствия своего решения, ведь
они могли быть самыми печальными. Процитируем фразу из письма мая 1812 г., которое
Наполеон написал русскому послу во Франции князю А.Б. Куракину: «Горе тому, кто
разойдется со мною, или кто образует коалицию против меня. Сугубое горе их престолам, ибо
они превратятся в прах»{129}. Это помимо многих обвинений и угроз в адрес Александра I и
России. Большинству же европейских монархов французский император мог и не писать
что-то подобное, они и так, без всяких угроз очень хорошо знали и понимали намерения
Наполеона. Перед их глазами стояли судьбы многих носителей корон, оставшихся по воле
императора Франции без своих владений. Тезис «Кто не с нами, тот против нас» работал на
запугивание безошибочно. Поэтому очередь желающих вступить в коалицию была не велика,
она стала постепенно выстраиваться лишь в 1813 г. Также по этой причине можно полностью
согласиться с мнением А.Н. Пыпина, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к
российской монархии. Александр I, полагал он, «мог не без основания говорить, что война
велась за независимость и права народов и за политическое достоинство России»{130}.

С этой точки зрения рассмотрим только участие России (не рассматривая ее союзников) в
упомянутых уже III и IV коалициях 1805—1807 гг. Не будем ходить по дебрям альтернативной
истории, но все же умозрительно предположим, что Россия в этот период оказалась бы
нейтральной. Чтобы произошло бы с Австрией в 1805 г. после капитуляции ее войск в Ульме?
Вся территория государства оказалась бы открытой для победного марша наполеоновских
орлов в любом направлении. Австрийцы при наличии хорошо известного историкам
шаблонно мыслящего и неуклюжего Гофкригсрата вряд ли бы смогли организовать достойное
сопротивление. Хотя французская империя сразу не смогла бы «заглотить» бы все
австрийские владения (могла подавиться), но условия мирного договора, подписанного в
Пресбурге, оказались тогда бы совсем иными, когда русские войска еще находились в
Австрии и Наполеон спешил закончить переговоры, чтобы вывести Австрию из игры. Можно с
полной уверенностью предполагать, что в распоряжении императора Франца I, остались бы
крохи от бывших у него земель и населения. Что произошло бы с Пруссией без русской
военной помощи, когда исход франко-прусской кампании 1806 г. решился с ошеломляющей
для современников быстротой при Иене и Ауэрштедте. Наполеон стремительно разгромил
недавно кичившихся своими прошлыми победами пруссаков, а по прошествии каких-то трех
недель были заняты почти все крепости, исключая Данциг и Кенигсберг? Тут можно даже
долго не рассуждать — после полного разгрома своей армии Пруссия, не помоги ей Россия,
просто перестала бы существовать на карте Европы. Причем, Пруссия в 1806 г. наступила на
те же грабли, что и австрийцы в 1805 г., когда, не дождавшись подхода русской армии,
прусские войска двинулись вперед против французов.

Кампании 1806-1807 годов. Медальеры Б. Андрие, Л. Жале. Франция. Бронза. ГИМ

Если же вернуться к реально происходившим событиям в 1806 г., то надо сказать, что
ситуация для России складывалась очень не простая. Сразу же после сокрушительного
поражения пруссаков трое «молодых друзей» императора (А. Чарторыйский, Н. Новосильцев,
П. Строганов — их называли «неразлучными»), обеспокоенные возможным крайне
неблагоприятным вариантом развития событий (опасались восстановления Польского
королевства под скипетром Наполеона или его брата, а также и иноземного вторжения), 11
ноября 1806 г. подали императору общую записку. В ней они предлагали «великие и сильные
меры, мудро продуманные и с возможною скоростию в исполнение проводимые»{131}. Какие
там завоевательные планы! О них даже речи не шло. Записка начиналась словами: «Россия в
опасности, в опасности великой, необыкновенной». Налицо возникла прямая угроза потери

Page 55/218
собственных территорий. Мало того, правительственные крути явно не были уверены в том,
что русские войска смогут остановить победную поступь наполеоновских войск — в 1805 и
1806 гг. армии антифранцузских коалиций терпели от французской армии просто
катастрофические и невиданные поражения. Власть боялась, что кошмар Аустерлица, Иены
и Аузрштедта повторится в очередной раз[110]. Именно этим можно объяснить появление
манифеста 30 ноября 1806 г. «О составлении и образовании поместных временных
ополчений или милиции», численность которых должна была составить 612 тыс. чел.[111], а
также Указа от 13 декабря 1806 г. «О обязанности духовенства при составлении Земского
войска или милиции, и о чтении по церквям сочиненного Синодом по сему случаю
объявления»{132}. Верующих призывали содействовать ополчению, а во всех церквях
Наполеон провозглашался антихристом, лжемессией, вероотступником («проповедовал
алкоран Магометов»), гонителем веры и «тварью… достойной презрения», который «в
исступлении злобы своей угрожает свыше покровительствуемой России вторжением в ее
пределы». В целом, в своем рвении церковные толкователи не пожалели красок для
негативной политической сакрализации образа врага, ему приписывались страшные
преступления и небывалые кощунства, которые должны были воспламенить религиозные
чувства низших сословий. Хотя, в данном случае, надо сказать, власти чрезмерно
перестарались «в усилиях великих и твердых» — сбор ополчения оказался мероприятием
излишним и почти бесполезным[112]. Но сам по себе «государственный» испуг был
закономерен. Два таких предшествующих печальных сценария (австрийский и прусский) не
устраивали Россию. Вполне очевидно, что в 1805—1807 гг. русские войска в Австрии и
Пруссии защищали подступы к собственной территории и их действия в целом носили даже
по тактической направленности (чаще всего им приходилось отступать) оборонительный
характер. В данном случае Россия преследовала определенные цели (спасения «обломков»
прежней Европы) и стремилась не допустить распространения пожара войны к своим
границам. Здесь уместно привести конспективные записи В.О. Ключевского,
характеризовавшего внешнеполитический план России 1804 г. «для борьбы с всемирным
завоевателем»: «Это — программа века. Под видимой отвлеченностью — ее реальный
интерес, в котором смысл 3-й и 4-й коалиций: Россия боролась за Германию, чтобы
предупредить борьбу за себя, в 1805 и 1807 гг. хотела предотвратить 1812-й год»{133}.
Целевая внешнеполитическая направленность у России в этот период была очевидна.

Весьма интересна и реакция на события 1805—1806 гг. дворянского общества. Например,


официальная точка зрения приподнесла публике сражение под Аустерлицем как поражение
наших союзников — австрийцев, а русские просто были вынуждены, в силу заключенного
мира между Францией и Австрией, всего лишь вернуться в Россию. Конечно, истинный
масштаб этого события вскоре стал известен от очевидцев. Общество, привыкшее и
воспитанное на победных войнах Екатерины II, сначала испытало психологический шок, но
затем с энтузиазмом встретило побежденного монарха в Петербурге. Это был общественный
аванс императору — от него ждали активной внешней политики. Вот как прокомментировал
эту ситуацию современный историк В.С. Парсамов: «Александр I чутко уловил эти
настроения. Он понял, что в глазах дворянства его погубит не поражение, а мир с
Наполеоном». Именно поэтому твердо было решено продолжить войну и Александр
Павлович перешел «от либеральной военной фразеологии к патриотической»{134}.

Честно говоря, возникает вопрос, что русские захватывали в 1800 г., в 1805 г., 1806 г., 1807 г.
1812 г. или позднее до 1815 г.? В историографии присутствуют слишком полярные точки
зрения, начиная от донкихотства русского самодержавия и его стремления к роли «арбитра
Европы» и до захватнических имперских планов или желания стать «жандармом Европы».
Пусть хоть кто-нибудь попытается объяснить, что же Россия хотела присвоить себе?
Голландию? Италию, или только Пьемонт? Неополитанское королевство или Швейцарию?
Пруссию или Австрию? А может всю Германию? Это те страны, в которых действовали
русские войска в период нахождения в коалициях. Что же они там старались «отхватить»? А
если «не поживились» ничем, то почему? Ну, не может никто толком ответить. Но, при этом,

Page 56/218
многие пытаются инкриминировать России в те периоды захватнические планы. Как раз эти
обвинения беспочвенны. Поскольку, в отличие от других, она имела территориальную
достаточность и могла позволить себе думать не только о себе, но и о континенте в целом.
Да и как Россия могла поживиться за счет других? В то время Российская империя в Европе
граничила с Швецией, Пруссией, Австрией и Турцией. Приращения же были возможны и
целесообразны в первую очередь за счет сопредельных стран. В той или иной степени она
состояла со всеми своими соседями (в разное время) в союзнических отношениях,
направленных как раз против Наполеона. Как же у союзников можно было отнять территории
в свою пользу? Особенно декларируя такой захват! Никто из них за просто так на такое бы не
пошел. Да и России портить отношения с ними из-за каких-то пограничных территорий не
было ни какого резона, или выгоды. Наоборот, она была крайне заинтересована, чтобы эти
страны проявляли солидарность и сражались вместе с ее войсками против Наполеона.
Правда, с Оттоманской империей русские воевали с 1806 г., но эта война началась не по
инициативе России (вот ее-то уж точно не хотели), а была спровоцирована французами и
турками. Конечно, следует оговориться, что в российских имперских кругах в разное время до
1807 г. рассматривались планы присоединения или упрочение русского влияния на Мальте,
Ионических островах, части Далмации. Но именно присоединения, а не захвата, так как эти
территории уже не принадлежали мальтийским рыцарям или Венеции, а за эти территории
тогда велся спор между великими державами (Францией, Великобританией, Австрией).
России это было бы очень важно для развития флота (тогда он находился в слабом
состоянии) и для расширения своего военного присутствия на стратегически важных пунктах
— Балканах и Средиземноморье. Но и этого не произошло. В этом регионе имелось крайне
мало русских сил, поскольку это направление не рассматривалось как первостепенное,
основные действия разворачивались в Европе. Именно на континенте оказались
сфокусированы главные имперские интересы России, а там она действовала как
государство-альтруист, не выдвигая никаких территориальных претензий к соседям, а только
принимая их притязания на новые земельные приобретения.

Думаю, нет необходимости идеализировать или сознательно рисовать внешнюю политику


России в негативных тонах. В тех условиях она была оптимальной и стратегически
продуманной, мало того, она отвечала тем задачам, которые стояли перед державой. Да,
среди ближайшего окружения императора мы не найдем херувимов, и государство являлось
по сути феодально-крепостническим, другого тогда не могло быть. Отсюда и методы (хотя
многие из них являлись передовыми и либеральными), которые противопоставлялись и
использовались против постреволюционной Франции. Да и русский внешнеполитический курс
трудно сравнивать с внешней политикой союзников по коалициям. Каждое государство на
передний план выставляло собственные приоритеты и задачи. Например, даже у таких
крупных европейских партнеров России, как Австрия и Пруссия главной задачей было
простое выживание в условиях постоянного соприкосновения с агрессивной наполеоновской
Францией. Отсюда проистекало откровенно наплевательское отношение к интересам всех
других стран и эгоистическая забота лишь о собственной безопасности. А без наличия,
кстати, крупной и сильной России их (как и многие мелкие страны) давно бы съел молодой
хищник, с отменным аппетитом — буржуазная империя Наполеона.

Можно рассматривать с этих позиций и деятельность других участников коалиций, хотя


корыстные интересы зачастую преобладали у многих из них. И судить их надо по меркам
существовавших в то время в Европе политических моральных императивов — что считалось
хорошим, а что плохим; что справедливым, а что — нет. При этом не стоит также забывать,
что значительная часть европейского населения наиболее оптимальным считала тогда
монархический способ правления. Социологические опросы тогда не проводились, но
полагаю, уж больше половины, мыслило именно таким образом. И разве можно назвать
несправедливой борьбу с Наполеоном пьемонтского, неаполитанского, португальского
королей, изгнанных французами из своих владений? Возможно, моральный облик и личные
качества каждого из них оставляли желать лучшего. Но в данном случае, их главная «вина»

Page 57/218
состояла лишь в том, что они родились в августейших семьях и наследовали троны. Да, они
еще не доросли до освоения основ марксизма, следовательно, и не понимали своей
реакционной классовой сущности. Но при этом французы несправедливо поступали не только
по отношению к королям, но и к их подданным. Даже если оценивать эти факты с точки
зрения марксистских постулатов, ведь не народные же массы высказали свое недоверие к
своим властителям, с тронов их выгнали пришлые чужеземцы, иными словами они попрали
права и оскорбили национальные чувства всего населения. Борьбу же этих
монархов-изгнанников в союзе с другими странами против Наполеона, историк-марксист
оценивает как антипрогрессивную и реакционную. Жаль, что нельзя дать совет уже ушедшим
из жизни королям: как встретишь на пути международного разбойника (бывшего
революционера), не сопротивляйся и отдай все, иначе потом прилепят ярлык реакционера!

Если уж говорить о завоевательных планах в начале XIX в., то необходимо четко понимать,
что «зеленый свет» им дал в 1807 г. Тильзитский договор, когда два императора
(французский и русский) поделили Европу на две неравные зоны, или сферы влияния. Эти
два императора и выступали в тот период в роли агрессоров. Властелин Запада Наполеон
получил возможность разобраться с Испанией. А его партнер Александр I, фактически по
совету французского императора, решил наказать Швецию, поскольку ее король Густав IV
Адольф (кстати, его бывший союзник) ненавидел Наполеона и дружил с Англией. Заодно
российский император намерился за это у Швеции забрать себе Финляндию. Причем русские
войска перешли границу, строго говоря, без формального объявления войны[113] Это как раз
были заранее и четко спланированные завоевания. Испанской авантюре Наполеона даже
трудно подобрать определение типа «государственный переворот», «вмешательство во
внутренние дела», или «агрессия». Да и как квалифицировать акт, когда приглашенные на
французскую территорию в Байонну испанский король и его наследник были интернированы,
подписали отречение от престола, а затем на испанский трон был посажен старший брат
Наполеона Жозеф. И этот прогрессивный антифеодальный акт испанцы почему-то встретили
отнюдь не радостно, а взялись за оружие. Что тут можно сказать! Отсталые люди! Причем
историки сходятся во мнении, что оба интернированных представителя испанских Бурбонов
были личности малоприятные и несимпатичные[114]. Видимо, недальновидным испанцам
французы и их ставленник Жозеф не понравились больше, чем собственный король и его
сын, или же они решили, что такие «плевки» в их сторону непозволительны даже великому
полководцу-императору. На Севере Европы финны почему-то тоже сначала развернули
партизанскую войну против русских войск (видимо, плохо понимали прогрессивность
Континентальной блокады против Англии), свидетелями чего стали многие офицеры и
генералы русской армии (например, будущий партизан Денис Давыдов). К чести тогдашней
России, необходимо сказать, что дворянское общество порицало войну со Швецией, считало
ее несправедливой, а многие офицеры старались побыстрее перевестись из Финляндии на
театр военных действий против турок[115]. Правда, Александр I смог договориться с местным
дворянством и успокоить горячих финнов, даровав им конституцию в 1809 г., а по
юридическому положению Финляндия приобрела статус самостоятельной автономной
единицы в составе Российской империи. Русский монарх признал нового испанского короля
Жозефа, так же как французский император признал присоединение к России великого
княжества Финляндского. Но, то что эти два эпизода были по сути актами агрессии, не
вызывает никаких сомнений. Напомним, что Россия тогда не входила в состав какой-либо
коалиции, а напротив как раз являлась союзником Наполеона. Не оправдывая позицию
Александра I, впору вспомнить поговорку: «С волками жить, по-волчьи выть». * * *

Исследователю просто трудно не заметить оборонительный характер со стороны коалиций в


ходе наполеоновских войн. Один из самых талантливых военных историков в мире Д.
Чандлер в свое время попытался оценить ответственность Наполеона как зачинщика войн.
Признавая в целом эту проблему очень сложной, исследователь пришел к следующим
выводам: «За исключением случаев с Португалией (1807), Испанией (1808) и Россией (1812),
обычно вначале на него нападали. Однако нельзя отрицать, что многие из этих нападений в

Page 58/218
конечном счете были спровоцированы самим императором в военных и пропагандистских
целях»; «столь же справедливо можно утверждать, что Наполеон был жертвой поколения,
стремившегося к войнам, и то, что он был «человеком крови», ответственным за огромный
пожар войны, пылавший в Европе так много лет»[116]. Выводы такого авторитетного
специалиста, как Чандлер явно противоречат базирующимся на наполеоновской легенде
мифологическим построениям о миролюбии французского императора.

Сабля парадная офицерская легкокавалерийская в ножнах первого консула Франции Н.


Бонапарта у полученная им за Египетскую экспедицию. Франция. 1800 г. ГИМ

Что-что, а создавать врагов, даже когда их не было на горизонте, Наполеон умел всегда. При
этом стоит расширить список «нападений» Д. Чандлера. Еще до прихода к власти, будучи
простым дивизионным генералом, Бонапарт спланировал и осуществил в 1798 г. без
объявления войны и без всякого casus belli экспедицию в Египет. Первоначально он
предложил Директории (вместо высадки в Англии) два варианта: напасть на Ганновер или
овладеть Египтом. Остановились на последнем, откровенно авантюрном проекте. С точки
зрения геополитики, это был очень перспективный шаг — захват Египта блокировал один из
путей в Индию и создавал в будущем угрозу британским колониальным владениям в Азии. Но
вот с точки зрения осуществимой политики и достижения реальных результатов —
химерический. В первую очередь эта экспедиция увеличивала число врагов Франции (их,
видимо, не хватало). Ведь египетские мамелюки, находившиеся под властью Турции (тогда
союзницы Франции), никакими узами не были связаны с Великобританией и им не было
никакого дела до того, что творилось в Европе, а уж с французами они и подавно воевать не
собирались. Фактически же, Франция в конце XVIII века лишала себя крайне необходимой
для действий в Европе 40-тысячной армии с одним из лучших своих генералов (кстати, в то
время, когда Наполеон воевал в Египте, войска А.В. Суворова заняли завоеванную им
Италию). Конечно, удар по Египту не мог оставить англичан равнодушными. Хотя они в то
время и не использовали сухопутный путь в Индию через этот регион, но их крайне
обеспокоил захват Мальты, а также возможность использования Египта как французского
плацдарма для дальнейшего проникновения в Азию в будущем. Армия Наполеона достаточно
легко захватила Египет, а прозевавший экспедицию английский флот затем достаточно легко
уничтожил при Альбукире французскую эскадру, тем самым отрезав сообщение Наполеона с
Францией. Дальнейшая судьба французов была предопределена, шансов удержаться в
Египте у них не осталось. Это был лишь вопрос времени. Но зато Наполеон успел там
опробовать прогрессивные методы: отменил отжившие феодальные установления и обычаи,
социальные и религиозные ограничения (все наследие тирании мамелюков), способствовал
оживлению экономики, даже стал издавать две газеты. Несмотря на это, французам
приходилось периодически подавлять восстания темного и несознательного местного
населения. Это лишний раз подтверждает правило — нельзя навязывать прогресс.
Печальный финал экспедиции (но не для Наполеона) хорошо известен. Но вот только тот, кто
должен был нести ответственность за ее провал, стал Первым консулом, а затем
императором всех французов.

Мы же лишь подчеркнем, что использованные в 1798 г. методы ведения внешней политики


неоднократно применялись затем Наполеоном и в период империи. Можем только пояснить и
дополнить тезис Чандлера о провокационности действий французского императора. Это,
когда одним росчерком пера те или иные территории вдруг присоединялись к Франции:
внезапно голландцы, немцы или итальянцы узнавали из объявлений, что они уже вчера стали
подданными совсем другого государства (фактически затем оставаясь там иностранцами).
Военных действий не велось, французы без боя входили в города и устраивали свою
администрацию. Все европейцы уже очень хорошо знали, что Наполеон неоднократно
демонстрировал полнейшее пренебрежение какими-либо правовыми или моральными
сдержками, когда речь шла о политических или экономических выгодах для его империи
(следовательно, и для него). Но как на такие акции мирного захвата и имперское поведение

Page 59/218
должны были реагировать еще не присоединенные и не облагодетельствованные Францией
ее соседи? Спокойно наблюдать и покорно ждать своей очереди, когда при следующей
перекройке границ главный европейский режиссер территориальных переделов их
осчастливит очередным своим имперским декретом о присоединении к Франции и по своему
произволу передвинет пограничные столбы?[117] Политические действия и агрессивные акты
Наполеона сами по себе являлись предостережением большинству законным правителям, да
и всем европейским династиям. Причем, без всякой посторонней агитации. Поэтому вполне
можно понять Александра I, когда он в разговоре с французским послом А. Коленкуром
заявлял: «У меня хорошие солдаты, мои подданные мне преданы, и мы все готовы скорее
погибнуть с оружием в руках, нежели позволить, чтобы с нами поступили как с голландцами
или гамбургцами»{135}.

А сколько еще прогрессивных деяний славного Наполеона можно вспомнить! Особенно


похвальна его заботливость как о своих, так и о чужих подданных. Можно привести много
чудных характерных фактов. Например, после подписания Амьенского мирного договора в
1802 г. (а при Наполеоне Франция жила мирной жизнью только с марта 1802 по май 1803 гг.,
все остальное время воевала) в единственный короткий мирный отрезок времени Бонапарт
отправил на остров Гаити военную экспедицию (видимо, чтобы армия не забывала
полученные на войне навыки) для приведения в покорность восставших чернокожих негров
этой бывшей французской колонии и «для уничтожения правительства негров» во главе с
Ф.Д. Туссен-Лувертюром. А всем известное отеческое либеральное отношение французского
императора к собственной прессе — сколько газет оказались закрытыми? А как с помощью
мелочной цензуры душилась малейшая самостоятельность? Правильно, нации нужно читать
только одну официальную газету — «Монитор», остальные явно были лишними. А всякие там
литераторы, типа мадам А.Л. Ж. де Сталь, подумаешь, баронесса и всемирно известная
писательница, не понравилась первому лицу государства — получи мелочные придирки,
высылку, изгнание. Да и то верно, нечего ей жить в Париже, да и вообще топтать
французскую территорию, не заслужила. А расстрел не какого-нибудь герцога Знгиенского, а
немецкого книготорговца Пальма? Тоже очень правильно, торгуешь не тем, что нужно
Наполеону — получи свинцовый подарок в грудь. Перечень подобных актов великого и
прогрессивного корсиканца имеет большое продолжение. При этом можно, конечно, не
принимать во внимание мнение известного наполеоноведа Ж. Тюлара, который считал:
«Военная диктатура Наполеона снискала не лучшую репутацию. История Франции не знает
такой формы правления, которая могла бы соперничать с наполеоновской в подавлении
интеллектуальной и духовной жизни страны»{136}.

Наполеон Первый — император французов. Гравюра Ш. Ф. Леваше по оригиналу Г. Берне.


1-я четверть XIX в. ГНИ

Некоторым диссонансом, согласитесь, на фоне выводов Д. Чандлера звучит марксистский


тезис о прогрессивности политики Наполеона (хотя но результатам он в целом справедлив).
Ведь, по сути, он оправдывает захват чужих территорий, «революционную
целесообразность» и прогрессивные революционные захватнические войны, хотя сегодня
подобные акты порицаются даже левой «прогрессивной общественностью» и противоречат
нормам международного права. Прогресс, овеянный революционной романтикой, но
основанный на культе военной силы, купленный кровью и чередой бесконечный войн. Хотя с
точки зрения сторонников «вечно живого учения» это просто-напросто диалектика и никаких
странностей здесь нет. Хорошо все, что служит делу революции и прогресса. Правда, в этой
схеме выпадает и не звучит один важный момент — что же нужно было делать с
ретроградами и реакционерами, выступавшими на стороне «Старого режима»? Понятно,
судьба эксплуататоров марксистам не интересна, подумаешь, попали под гильотину или
расстреляли несколько десятков тысяч дворян и их верных холопов, мешавших делу
прогресса. В XX веке счет шел уже на миллионы и то ничего.

Но историк не должен исходить из идеологизированных схем, выступать адвокатом или


Page 60/218
прокурором одного излюбленного им класса или одной «верной» теории. Надо хотя бы
сделать попытку подняться над схваткой, абстрагироваться от личных, национальных и
идеологических пристрастий и стараться с этих позиций судить и оценивать деятельность
современников событий. А вот по поводу стоимости прогрессивности деяний Наполеона — по
разным подсчетам в наполеоновских войнах Франция потеряла от 1 до 2 миллионов человек
(хотя признаемся, «цифирь» в руках историков бывает лукавой)[118], да столько же
противники французского полководца. В целом этот прогресс (как и «карьера маленького
капрала») Европе обошелся от 2 до 4 миллионов жизней, и это были, как правило, молодые
люди. Всегда трудно взвешивать на чаше весов истории потери и приобретения. Пускай
каждый решит — дорого это или приемлемо. Но это была цена и плата за кратковременное
существование европейской империи, авантюрность целей которой изначально предполагала
ее неминуемый крах. На этом фоне очень странной представляется позиция Троицкого. Ведь
он готов возложить ответственность за постоянные войны начала XIX в. на те европейские
страны, которые не имели желания подчиниться диктату Наполеона, он также готов
оправдать принудительное объединение Европы под его скипетром с целью закрытия рынков
для английской торговли, а фактически, идею всемирной монархии, как одно из главных
средств борьбы Франции с Великобританией. Хотя надо признать, последняя идея,
безусловно, была грандиозной (хоть и невыполнимой), она могла захватить любого
марксиста, привыкшего мыслить категориями в мировом масштабе. * * *

Что касается тезиса о Наполеоне, как первого интегратора Европы, то следует напомнить,
что в то время не было экономической заинтересованности отдельных стран и территорий в
объединении, а существовала только политическая воля одного человека, стремившегося
создать силой штыков одну общеевропейскую империю. Этой воли (даже при наличии
штыков) оказалась слишком мало. И именно навязывание этой воли с помощью военной
силы привело к резкому взлету национализма и освободительных тенденций в большинстве
стран Европы, что и стало в конечном итоге одной из причин крушения французской империи.
Еще А.Н. Пыпин обратил внимание на то, что внесение французских законодательных норм в
практику завоеванных территорий привело к странному, на первый взгляд, явлению, а
именно: «Наполеоновское иго над Германией послужило для нее началом освободительного
движения. Уничтожая политическую независимость целых стран, завоевание полагало для
них зачатки независимости гражданской»{137}. Наполеон сам, своим бесцеремонным
поведением взрастил и дал толчок национальному подъем} в Европе, что его и погубило, так
как возникла мощная энергия сопротивления его имперским амбициям. По мнению С.
Соловьева, в начале XIX столетия такие понятия, как «Наполеон, французская империя, —
стали для Европы синонимами постоянной войны, постоянных завоеваний, постоянных
территориальных изменений, не говоря уже о том, что каждая война, оканчивавшаяся
успехом, завоеванием, порождала новую войну, усиливая обиду, увеличивая число
обиженных, раздраженных. Франция осуждена была на постоянные войны, постоянные
победы, что необходимо вело ко всемирной монархии; но основное начало европейской
политической жизни состояло в недопущении такой монархии»{138}. Европа могла бороться с
угрозой всемирной империи под началом Наполеона только традиционным путем создания
коалиций. Это был единственный, но, может быть, не самый оптимальный механизм
противодействия. Создаваемые поначалу коалиции терпели поражения одна за другой по
самым разным причинам. Не будем подробно делать «разбор полетов» коалиционеров,
скажем лишь, что корни этих поражений во многом произрастали из взаимного недоверия
друг к другу союзных держав, преобладания собственных, а не солидарных, обще
коалиционных интересов и отсутствия координации действий. Иными словами, неудачи
происходили не только из-за мощи и военного искусства французов. Но, именно
перманентная агрессивность Наполеона заставляла Европу с завидным постоянством
каждый раз создавать очередную новую коалицию.

На заключительном этапе наполеоновских войн от французского императора, в силу


проводимой им политики, в конечном итоге уже захотели избавиться не только феодальные

Page 61/218
монархи, но и европейские народы. Политические устремления Наполеона также
способствовали тому, что частные интересы союзники отложили до времени ради
достижения главной цели — убрать Бонапарта с политической арены Европы. В данном
контексте уместно упомянуть, что объединительные тенденции возникли в Европе в начале
XIX в., но также нужно подчеркнуть, что именно стремительно набиравший рост национализм
возник как противовес наполеоновской модели силового объединения. Логично что,
национализм взяли в союзники и использовали в своих целях силы «Старого режима» в
борьбе против Наполеона. Такие в целом разнонаправленные тенденции как национализм и
либерализм соединились для достижения своих целей под знаменем социального
консерватизма. Вспомним, что и сегодня национализм достаточно прочно удерживает свои
позиции даже в просвещенной и цивилизованной Европе, не говоря уже о других концах
земного шара. Уместно также сделать акцент, что в итоге лишь по прошествию двух веков в
Европе победила не наполеоновская модель, а идея добровольного и мирного (постепенного)
объединения государств, сформулированная победителем Наполеона — Александром I. Тут
уж стоит вспомнить известную фразу классика марксизма: «Прежде чем объединяться, надо
было решительно размежеваться».

Разрушение всемирной монархии. Литография, офорт раскрашенный акварелью И.И.


Теребенева. 1813 г. ГИМ

Его высочество Франсуа Шарль Наполеон, король Римский. Гравюра А. Буше-Деснуайе по


оригиналу Ф. Жерара. 1830-е годы ГИМ

Хоть автор этих строк и противник рассмотрения контрфактической истории (что было бы,
если бы?), но в данном случае необходимо сделать исключение — как никак речь идет об
европейской интеграции. Попробуем все же спрогнозировать ситуацию, при которой
Наполеон смог бы сохранить власть. Предположим невероятное: в 1812 г. (пик империи,
затем следовали потери территорий, одна за другой) он решил не идти в Россию, но оказался
способным стабилизировать статус-кво в Европе, удержать свое могущество и влияние, а
также сохранить свою империю в неприкосновенности. Не будем детализировать
открывавшиеся после этого возможности развития событий — их бессчетное количество,
возрастающее в геометрической прогрессии. Но каков был бы политический сценарий и
дальнейшая судьба империи после его смерти, доживи он, как это случилось в
действительности до 1821 г.? Были ли шансы у его сына, которому исполнилось бы тогда
только 10 лет унаследовать власть (даже не продолжить, а хотя бы законсервировать
интеграционный процесс Европы), или империя бы развалилась? Зная реалии
наполеоновской эпохи, можно с большой долей вероятности предположить, что от империи
очень быстро остались бы одни руины[119]. За лакомые куски оставшегося без хозяина
наследства передрались бы меж собой родственники, маршалы, сановники. В этой борьбе их
бы поддержали слабо соединенные между собой отдельные области, а свою лепту внесли бы
оставшиеся соседи. Конечно, романтики-мечтатели или поклонники Наполеона могли в
грезах рисовать будущую Европейскую империю под скипетром Орленка, только вот шансов,
даже минимальных, превратиться в Орла у сына Наполеона при таком раскладе не было бы.
Освещенная средневековыми традициями формула «Король умер! Да здравствует король!» в
данном случае не сработала бы. Не только потому, что избранный Наполеоном
монархический способ правления имел ахиллесову пяту — момент престолонаследия.
Здание, воздвигнутое императором, было шатким и мало устойчивым. Его государство,
напоминавшее Римскую империю времен упадка, опиралось не на национальную энергию и
силу народа, а на одну личность, поддерживаемую армией. Как свидетельствуют примеры
истории, быстро созданные силой оружия и магическим авторитетом одного, даже великого
человека, империи (а тем более многонациональные), так же мгновенно рушились из-за
своей непрочности и внутренних противоречий. Это отлично осознавал и сам Наполеон. В
конце 1812 г., узнав об обстоятельствах заговора генерала К.Ф. де Мале, французский
император, по словам историка Андре Кастело, заявил следующее: «Если я умру, то наступит

Page 62/218
хаос. Я это отчетливо вижу. Рухнут троны и трон моего сына тоже, ибо я понимаю, что все
сделанное мной пока еще слишком хрупкое»{139}. Хорошо, что история не знает
сослагательного наклонения, гибель французской империи была предопределена
экономическими, политическими и идеологическими факторами. Наполеон же отрекся от
трона в 1814 г., а его сыну уже нечего было наследовать. Только в Наполеоновской легенде
он остался Наполеоном II, а в реальном мире жил и умер с титулом даже не Римского короля,
а герцога Рейхштадского. * * *

Необходимо в данном случае сделать еще одну ремарку — у феодальных держав коалиции
не наблюдалось тогда заметного военно-технического отставания от французов. Ж. Тюлар
привел внушительный список технических новшеств{140}, к которым Наполеон проявил
полное равнодушие и не захотел их внедрять (посему данный автор сделал ему упрек в
недостаточном внимании к вопросам модернизации вооружений)[120]. Военные успехи
французского оружия начала XIX в. обеспечивались стратегией наступательных действий и
маневренной войной, новой системой организации войск и штабной службы, а также
применением передовой тактики на полях сражений. Но со временем противники Наполеона
усвоили уроки от полученных поражений, смогли многое заимствовать в тактике и
организации у тех же французов, модернизировать свои армии по французским образцам и
найти противоядие наполеоновской стратегии сокрушения[121].

Одной из объективных причин победы феодальной реакции стал тот факт, что капитализм во
Франции и в Европе еще только вступал в фазу промышленной революции. Если во Франции
произошла социальная революция из-за «прав человека» и она несколько десятилетий
потрясала устои мирового устройства, то в Великобритании исподволь подготавливалась и
зрела другая революция — промышленная{141}. Механизация производства находилась
тогда на низком уровне почти во всех странах. Тон в этом процессе задавала не Франция, а
Великобритания, и не зря эту державу называли «мастерской мира». Ее техническое и
торговое превосходство являлось несомненным. В начале XIX столетия Франция занимала
только третье место в мире по производству металлов, давая 60—85 тыс. тонн. Первое место
по объемам тогда занимала Россия (163, 4 тыс. тонн), а затем Англия (156 тыс. тонн).
Поэтому справедливым остается вывод, сделанный еще В.Н. Сперанским (одним из немногих
специалистов в России в области экономики 1812 г.), о том, что «французская металлургия не
могла конкурировать ни с русской, ни с английской», а также его тезис о французской
промышленности в целом, что к 1812 г. «она не могла похвастать большим достижениями в
освоении рынков европейских стран и едва успевала выполнять заказы для французской
армии»{142}. По общим показателям наполеоновская экономика (при развитой военной
индустрии) не намного опережала в своем развитии другие страны континента, в то же время,
например, в хлопчатобумажной отрасли английская технология оставалась в четыре-пять раз
производительнее французской. Во всяком случае, не было существенной разницы в уровне
производства Франции, скажем, с Пруссией, Австрией, Россией (имелись лишь социальные
различия). Это обстоятельство облегчало борьбу коалиций с Наполеоном.

Отметим в данном контексте роль и двоякие последствия континентальной блокады. С одной


стороны, она, бесспорно, способствовала росту европейской промышленности при отсутствии
английских товаров, хотя эта политика, направленная на ослабление Великобритании,
способствовала еще большему ее упрочению. С другой стороны предпринимательские круги
(за исключением разве, что контрабандистов) не только в Европе, но и в самой Франции
чувствовали ненормальное положение в экономической сфере и желали восстановления
стабильных межгосударственных торговых связей и путей сообщений[122]. Вся экономика
Европы уже безмерно устала от войны и от деятельности главного генератора бесконечных
военных конфликтов — Наполеона. Европейские деловые круги уже желали только одного —
чтобы французский император сошел с политической сцены. И можно понять эмоции
«пламенного» реакционера Ж. де Местра, когда в 1814 г. он, в силу своего мировоззрения,
воздавал благодарность «Проведению, которое наконец-то прекратило сию гражданскую

Page 63/218
войну рода человеческого»{143}. В данном случае именно так он обозначил окончание
длительной борьбы против Наполеона, имея в виду участие и победу в ней граждан всей
Европы. Конечно, можно сделать весьма смелое предположение, что вся Европа была не
права, воюя с Наполеоном. Но, думается, слишком у многих европейцев на тот момент
имелись очень веские причины, чтобы с оружием в руках добиваться отрешения
французского императора от власти.

О том, что во Франции (особенно среди нотаблей) давно зрело недовольство против
императора, очень хорошо написал самый авторитетный сегодня французский наполеоновед
Ж. Тюлар: «Начиная с 1808 года буржуазия мечтала отделаться от своего «спасителя»,
который перестал ее устраивать, однако не решалась на изменения, способные ущемить ее
интересы. Неблагодарность умерялась трусостью. Поражения наполеоновской армии стали
наконец

мя буржуазии тем предлогом, которого она ждала долгих шесть лет. Нотабли были не в
состоянии собственными силами свергнуть императора, они нуждались в помощи извне»{144}
Гибель французской империи была обусловлена многими факторами, но в немалой степени
ошибками и политикой самого Наполеона. Окончательное падение построенного им
имперского здания произошло не только в следствии военных успехов союзников. Очень
важный вывод в свое время сделал Ч. Д. Исдейл. По его мнению «империя разрушалась
изнутри в той же мере, в какой она терпела поражения извне»{145}. Не случайно даже в
окружении французского императора стали уже с 1808 г. появляться предатели, которые
очень чутко, вторым нутром, почувствовали приближающееся крушение наполеоновского
корабля и стремились связать свою судьбу с противниками Наполеона. Назовем лишь
примеры с наиболее громкими и известными именами: в 1808 г. — Ш. М. Талейран, Ж. Фуше;
в 1813 г. — И. Мюрат, А. Жомини.

Примечателен в этой связи еще один момент. Нието, думаю, не будет оспаривать факты
развернувшейся народной войны против наполеоновских войск в Испании (с 1808 г.), в
России (1812 г.), во многих областях Германии (1813 г.). И вот в 1814 г. войска союзников
вошли на территорию Франции. В их рядах слышались опасения, что французы могут вновь
вспомнить традиции 1792 г. и, как тогда, возьмутся за оружие. Причем Наполеон
действительно, изыскивая новые средства для продолжения борьбы, предпринимал
конкретные меры, чтобы сделать войну народной (на испанский или русский манер), ведь он
отлично осознавал, что для него это последняя и решающая ставка («быть или не быть»),
даже отступать уже было некуда. Помимо призывов о защите страны и назначения
чрезвычайных комиссаров на места для возбуждения общественного мнения он даже собрал
в конце 1813 г. Законодательное собрание. Но все оказалось тщетным, рядовые французы
проявили полную апатию, общественные круги демонстрировали безучастность, а депутаты
Законодательного собрания (представители буржуазии) целый месяц говорили речи, в
которых содержалось больше критики в адрес Наполеона, чем каких либо конструктивных
предложений по развертыванию народного сопротивления. Законодательное собрание,
выступившее в противовес воле своего императора за немедленное заключение мира с
коалицией, в итоге было распущено, а народной войны во Франции как-то не случилось{146}.
И это говорит о многом. Почему реакционные силы поднимали народные массы на борьбу с
«неприятелем», а у прогрессивного Наполеона, несмотря на всем известные его энергию и
настойчивость в достижении цели, ничего не получилось? Может быть, к этому времени его
«прогресс» оказался полностью девальвированным и уже ничего не стоил? В конечном итоге
даже во Франции в 1814 г. от французского императора отвернулись все, последними
оказались его маршалы. Когда он подписал акт отречения, вся Европа, за исключением
бонапартистов, вздохнула с облегчением, она давно этого хотела и не жалела бывшего
императора. В конце концов оказался прав ветеран и идеолог коалиций Ж. де Местр, который
еще в начале 1812 г., оценивая возможности победы сил Старого режима, писал: «все будет
бесполезно, пока не зародится во Франции jyx отвержения Наполеона, а вне ее — желание

Page 64/218
низвергнуть его»{147}.

Что же касается Бурбонов, то не только по инициативе союзных монархов эта династия была
реставрирована на французском троне. Даже вступая в Париж, союзники не имели четко
выработанного мнения относительно будущего режима во Франции — в их рядах по данному
вопросу не было единства. Ярыми сторонниками Бурбонов выступали только англичане. Хотя
Людовик XVIII прибыл в обозе союзных армий, Александр I, к примеру, не особенно привечал
«неисправимых» Бурбонов и его отношения с будущим французским королем были более
чем прохладными[123]. Хорошо всем известно, что он сначала предлагал кандидатуру
Бернадотта на французский трон и даже подумывал об Э. Богарне{148}. Позже, уже находясь
в Париже, отказался выдать свою младшую сестру Анну за герцога Беррийского{149}.
Большинство европейских монархов, конечно же, высказывались за Бурбонов, но
обсуждались самые разные варианты — вплоть до республики, лишь бы без Наполеона. Так
в беседе с представителем роялистов бароном Е. Ф.А. Витролем к его удивлению русский
монарх («le roi des roi unis» — король, союзных королей) даже якобы заявил, что для
Бурбонов «бремя короны слишком тяжело», а вот «хорошо организованная республика лучше
всего подходит духу французского народа», поскольку «столь долгое время в стране
прорастали идеи свободы»{150}. Избрать же форму правления предоставили голосу нации
[124]. Первыми, еще за 11 дней до взятия союзниками Парижа, провозгласили королем
Людовика XVIII власти г. Бордо. На окончательное решение повлияли даже не наспех
организованные демонстрации роялистов, или мастерство закулисных интриг аморального и
хитроумного ренегата Ш. М. Талейрана, а мнение представителей французской буржуазии,
выраженное генеральным советом департамента Сены (то есть Парижа) и Сената. Династия
Бурбонов была восстановлена на троне благодаря усилиям этих двух государственных
органов Франции. А вот по настоянию Александра I были лишь введены конституционные
учреждения. При этом, из-за проволочек роялистов, русский монарх вынужден был
прибегнуть к «наполеоновскому языку», заявив, что союзные войска не покинут Париж, пока
не будут выполнены обещания короля и конституция не будет обнародована. В целом для
французской нации в этом вопросе были характерны равнодушие и полная апатия. Стоит
заметить, что и во время знаменитых «ста дней» французская буржуазия опять не
поддержала императора и отвернулась от него, что также явилось одной из причин его
повторного отречения[125]. У тогдашних французских буржуа был, по-видимому, свой взгляд,
отличный от марксистского, на прогрессивность деяний Наполеона. Сам же Александр I, но
мнению даже безусловно монархически настроенного историка Н.К. Шильдера, в 1814 г.
«покинул Францию с глубоким убеждением, что на развалинах революции нельзя основать
прочного порядка»{151}.

Официальное сообщение по союзным армиям о капитуляции Парижа с декларацией


монархов союзных держав об отказе от переговоров с Наполеоном. Париж, 19/31 марта 1814
г. Франц. яз. ГИМ

Даже если выносить приговор историческим событиям и лицам с точки зрения борьбы и
смены общественно-экономических формаций, то, наверное стоит говорить в первую очередь
о том, что деятельность Наполеона перестала соответствовать интересам буржуазии,
поэтому он и потерял власть. По нашему мнению, к этому времени капитализм уже пустил
корни во многих странах Европы, а пока еще политически слабой буржуазии главным
образом нужна была стабильность, как раз то, чего не мог дать Наполеон. Форма правления
ее беспокоила в меньшей степени, она умела приспосабливаться к феодальным порядкам,
по большому счету широкомасштабные войны и революции в Европе ей только мешали.
Буржуазия не без оснований (даже при изменении политического пейзажа, экономические
основы оставались прежними), надеялась на эволюцию в будущем государственных устоев в
нужном для себя направлении.

Именно подобными примерами можно объяснить своеобразные качели истории. В


противовес реформам и революциям через некоторое время следовали контрреволюции,
Page 65/218
реставрации, контрреформы, то есть все видимые отступления от наметившихся передовых
тенденций, обусловленных развитием экономики и общественного развития. Сторонники
прогресса (в том или ином виде большинство историков являются таковыми) в эти понятия (с
приставкой контр) вкладывают негативный смысл, и они, безусловно, правы. Но при оценках
происходивших процессов необходимо принимать во внимание не только соотношение сил
уходящего «старого» и нарождавшегося «нового». Как правило, в кризисные и
революционные эпохи возникали проблемы, связанные и с общественной моралью, этикой,
нравственностью. В данном случае уместно привести мнение В.В. Дегоева: «Как показал
опыт Франции, революция была опасна не своими «высокими» идеалами, а способностью
этих идеалов трансформироваться в «низменные», агрессивные побуждения правителей и
народов, направленные вовне и доставляющие огромные бедствия не только королям и
тронам»{152}

. Именно разруха, бедствия и массовые страдания простых людей, вовлеченных в водоворот


перемен, выливались в побудительные причины отката от революций и реформ. Например,
французский историк И. Карно, анализировавший в 1872 г. последствия и результаты
революций и,1,вух наполеоновских империй во Франции (Наполеона I и Наполеона III),
вынужден был сделать малорадостный вывод: «Вместо спокойного и ясного пути, по
которому мы надеялись приблизиться к прогрессу, нам пришлось пройти по окровавленным
полям и через города, объятые пламенем». Затем, сравнивая и находя много общего и
поразительную схожесть в личностях, общественных силах, обстоятельствах и деятельности
двух бонапартистских режимов в XIX в., он задался риторическим вопросом: «Неужели для
того, чтобы усвоить себе уроки истории, нужно, чтобы они постоянно повторялись?»{153}.

Не всегда «новое» несло положительный заряд, а «старое» — отрицательный. Иногда


случалось и наоборот; в борьбе этих сил заряды могли меняться местами. Наглядный пример
— сопротивление коалиций наполеоновской агрессии в Европе. Можно согласиться с
концепцией В.О. Ключевского, который считал, что при Наполеоне Франция, выполняя
продиктованную еще революцией освободительную миссию «превратилась в военную
деспотию, которая уничтожая старые правительства, порабощала и народы. Россия при
Павле выступила против революционной Франции во имя безопасности и независимости
старых законных правительств; но, встретившись при Александре с новой завоевательной
деспотией, провозгласила внутреннюю свободу народов, чтобы спасти внешнюю
независимость их правительств»{154}. Причем феодальные «старорежимные» государства
активно использовали «передовые» либеральные идеи и фразеологию против в целом
негативной политики Наполеона. Использовали для того, чтобы выжить и победить, скорее
всего, не понимая того, что своими действиями закладывали замедленную мину в
общественное сознание общества (что в будущем для них все это аукнется), или же смутно
осознавая необходимость своего перерождения при грядущих переменах. Так, зачастую,
правительства «боясь революции, делали революцию».

Также очевидно, что неудачные войны коалиций заставляли европейских феодальных


властителей заниматься активной реформаторской деятельностью, не только в военной и
управленческой, но и в социальной и законодательной сферах. Не стоит также забывать, что
сам процесс поступательного движения прогресса регулировался, как правило, различными
векторами внутри деятельности общества и государства и чаще всего на разных уровнях
тормозился людьми. С одной стороны — личностями, старающимися «бежать быстрее
паровоза» (революционерами и радикалами), с другой — обывательской отсталой массой,
даже не желающей слышать о каких-либо переменах. В такой ситуации победу в
общественном сознании всегда одерживали консерваторы и рутинеры. Быстрые рывки
вперед, так же опасны для государства и общества, как косность и стагнация. Оптимальный
вариант, когда действия «авангарда» и «арьергарда» находят консенсус между собой и
коррелируются в интеллектуальных кругах страны. * * *

История человечества — это, увы, во многом, история войн, а в последнее время и


Page 66/218
революций. Вряд ли кто-то будет сегодня утверждать, что война — это хорошо, хотя о
революциях суждения не так однозначны, многие указывают на прогрессивный характер
социальных потрясений и их положительное влияние на ход истории. Хотя существует
мнение, что революции сначала подготавливают в умах людей идеалисты, затем
осуществляют фанатики, потом плодами пользуются авантюристы, проходимцы и негодяи, а
поэтому, в целом, получаются отрицательные последствия. Да и в любые времена разгул
непредсказуемой и разрушительной социальной стихии (неподконтрольного никому
народного гнева), вряд ли можно поставить в разряд положительных явлений. Не случайно
еще наш знаменитый русский историк Н.М. Карамзин считал, что даже «турецкое правление
лучше анархии, которая всегда бывает следствием государственных потрясений»{155}.

В нашем случае необходимо рассмотреть результаты и последствия деятельности


победившей антинаполеоновской коалиции, и особенно пристально — борьбу монархических
государств с революционным движением. Тем более, что Н.А. Троицкий в цитируемой выше
своей статье выступил с критикой некоторых положений, ранее высказанных автором данной
работы. Подробно коснемся лишь одного его замечания (на другое, нет смысла отвечать — в
основу положено некорректное цитирование). Троицкий, делая акцент на деятельности
Священного союза против революций, написал следующее: «Решить эту проблему
феодальные монархи так и не смогли. Их потуги душить любое неприятие реставрации
повлекли за собой буквально шквал — затянувшийся более чем на четверть века! —
восстаний и революций: 1820 г. — в Испании, Португалии, Неаполе, 1821 г. в Пьемонте и в
Греции, 1830 и 1848 г. — во Франции, 1848—1849 гг. — в Австрии, Пруссии, Венгрии,
Саксонии, Бадене, Вюртемберге, Сицилии, Сардинии, Ломбардии, Венеции и др. Добавлю к
этому перечню восстание декабристов в России в 1825 г. В конечном итоге Священный союз
политически обанкротился и, что называется, приказал долго жить». Затем в примечаниях он
поместил ремарку: «Об этой стороне дела явно не думает В.М. Безотосный, ставящий в
заслугу коалиционерам тот факт, что с 1815 г. «Европа около полувека не знала крупных
войн» (Отечественная война 1812 г. и российская провинция. Малоярославец, 2003. С. П.). Да
и войны России с Ираном (1826—1828 гг.) и Турцией (1828—1829 гг.) не были маленькими»
{156}.

Абсолютно не понятно, почему я «не думаю», причем «явно»? Неоднократно мои мысли о
сопоставлении революции и эволюции появлялись в печатном виде в разных изданиях, в том
числе и в моих работах, процитированных в его статье. Или мой оппонент не знаком с ними
(что маловероятно, ибо их использовал), или не захотел вступать в полемику (поскольку
нечего ответить за неимением аргументов). Причем парадоксальна сама критика, цитируется
фраза об отсутствии войн, а упрек делается, что не упоминаются революции (так можно
обвинить в чем угодно). Да и но поводу войн России с Ираном (тогда эта страна кстати
называлась Персией) и Турцией — как-то было даже удивительно читать. Войны
действительно были «не маленькими», но эти две мусульманские страны все-таки
географически больше считались азиатскими державами (Персия территориально уж точно
находится в Азии, а не в Европе). Кроме того Священный союз всегда являлся альянсом
европейских христианских государств, поэтому Турция (хоть и располагала на Балканах
владениями) никак не могла вписаться в эту охранительную систему. Также несколько
странно было читать об уникальном природном явлении — шквале, «затянувшимся более
чем на четверть века». До сих пор полагал, если мои филологические познания верны, что
шквал — это кратковременный, но внезапный и сильный порыв ветра, который быстро
заканчивается. Да и у Н.А. Троицкого как-то не получилось скрупулезное и впечатляющее
перечисление всех восстаний и революций с 1815 по 1849 гг. Почему то выпали из его
перечня достаточно весомые для европейской истории события: революция в Бельгии 1830 г.
(в результате страна получила независимость от Нидерландов!), польское восстание
1830—1831 гг., революция в Испании 1834 — 1836 гг., революция в Португалии 1836 г.,
революционные события в Тоскане и Папской области в 1848-1849 гг.

Page 67/218
Попробуем проанализировать собранные вкупе восстания и революции (по терминологии
Троицкого), хотя эти термины несколько отличаются друг от друга. Мы можем четко
различить три революционных волны, нахлынувших на Европу после 1815 г.:
южноевропейские революции 1820-е гг., революции 1830 г. и 1848 г., даже не упоминая более
мелкие политические беспорядки и переустройства[126]. В данном случае, важно понять, что
окончательное размежевание, принятое Венским конгрессом, в минимальной степени
учитывало национальные чувства. Главное состояло в том, чтобы эти решения
удовлетворили интересы великих держав. Границы в основном прошли по старым пределам
феодальных владений. Тут необходимо вспомнить, что основными союзниками «старого
режима» в наполеоновскую эпоху являлись резко возросший национализм и либерализм.
Столкновения в будущем между этими силами и волей великих держав становились
неизбежными. Почти двести лет минуло с тех пор, но нельзя забывать, что многие вопросы
национального разделения не решены и по сей день, и с точки зрения современного
международного права сегодня остаются рассадником сепаратизма и болезненно
воспринимаются народами и государствами.

По словам Джефри Беста тогда «революционное подполье» не могло не существовать, но до


1830 г., по мнению Ч. Д. Исдейла, «оно оставалось удивительно бесплодным», и «есть масса
свидетельств того, что революционные политики относились преимущественно к узкой злите»
[127]. Если проанализировать первую революционную волну 1820-х годов, то без труда
заметим, что во главе испанской, пьемонтской, неаполитанской партий стояли молодые
офицеры. По сути, это были, как тогда выражались, «военные революции», а говоря языком
юридическим, — военные мятежи или заговоры, то есть классические попытки
государственного переворота.

Таковым являлось и восстание декабристов в С-Петербурге в 1825 г. В значительной степени


движение декабристов оказалось порождением походов 1813—1815 гг., когда представители
русского дворянства, одетые в офицерские шинели, за государственный «кошт» в массовом
порядке попали за границу. Даже дворянин средней руки (не говоря уже о мелкопоместных)
не мог себе позволить по финансовым соображениям такого путешествия за свой счет — это
удовольствие тогда стоило очень дорого. А тут, дворянская молодежь (цвет нации),
получившая бесплатную возможность побывать за границей, стала сравнивать европейские
порядки с нравами феодально-крепостнической России, сделала выводы и задалась
вопросом: от кого и от чего они освобождали Европу? Это был общий фон, на котором
происходили события 1825 г. В нашей стране революционное движение (со времен
декабристов) идеализировалось, и практически не говорилось о том, что шансов на успех у
этих революционеров практически ни каких не было. Марксисты же этот исторический факт
рассматривали лишь как пример яркого революционного героизма. Безусловно, большинство
декабристов являлись светлыми личностями и романтическими персонажами, можно сказать
кумирами для всего XIX и XX веков. Для Н.А. Троицкого — уж точно. Но, бесспорно и то, что
для них именно война являлась символом прогресса, армия, по их мнению, стала главной
силой для решения вопросов в гражданских и политических делах, а культ героя — образцом
для подражания. Инакомыслящие военные находились под еще свежим впечатлением от
войн эпохи 1812 года. Отсюда их ориентация на военный мятеж (а отнюдь не на революцию),
как метод решения военной силой уже назревавших, но неразрешимых тогда проблем в
обществе. Немалую роль у многих декабристов играл и личный произвол, основанный на
честолюбии, и прежде всего на желании славы.

Народ — та категория, к которой обычно апеллировали марксисты и в интересах которого,


якобы, выступали революционеры, чаще всего оставался не только глух к революционным
чаяниям, но и принимал строну сил «старого режима». В 1888 г. в Париже вышла брошюра
видного деятеля народников Л.А. Тихомирова «Почему я перестал быть революционером?».
Она содержала не только критику терроризма, но и революционного движения. Эта работа
вызвала шок и породила полемику в обществе и в прогрессивных и левых интеллигентских

Page 68/218
кругах. «Революционеры говорят о необходимости «вернуть венец народу», — писал Л.А.
Тихомиров. Но «народ об этом нисколько не просит, а, напротив, обнаруживает постоянную
готовность проломить за это голову «освободителям»{157}.[128] Это было характерно не
только для России, но и для Европы. В первой половине XIX столетия обыватели
(большинство населения) не хотели никаких революций, а на деле поддерживали власть
имущих. С этой точки зрения «революциями» эти события назвать нельзя.

Безусловно, революционные волны 1830 и 1848 гг. уже были более значимыми явлениями и
имели реальные противоречия и основания. Этого просто трудно не заметить, и даже нечего
спорить. Особенно революции во Франции, где старые или видоизмененные Бурбоны не
соответствовали уровню общественного развития и для страны представляли явную преград
для будущего развития. Но события в Греции, Бельгии и Польше — это классические
национально-освободительные движения, сдобренные и еще ощутимым присутствием
религиозного фактора: православные греки против турок-мусульман, католики-бельгийцы
против голландских протестантов, католики-поляки против православных русских. Это была
национально-освободительная борьба, а отнюдь не революционное движение против
пережитков и остатков феодализма. Таковыми же в какой-то степени были революции
1848—1849 гг.: в Венгрии (борьба за независимость), в Германии (за политическое
объединение страны), в Чехии (за автономию), в Италии (борьба против австрийского
господства). Одним из важнейших условий поражения революций и освободительных
движений, стал тот факт, что экономический кризис 1847—1848 гг. пошел на спад и затем
сменился экономическим подъемом. Экономика оказалась сильнее революционной
пропаганды и целесообразности.

Нетрудно заметить, что в отдельных странах революционное движение имело свои


особенности, свой национальный отпечаток, в зависимости от исторических условий и
своеобразия обстановки. Но даже там где шансы на успех были велики, например, в Венгрии,
подавлялись ростки национального движения в Воеводине, Словакии, Трансильвании. Одно
национально-освободительное движение активно душило другие, окружающие его народы. А
там, где вроде революция победила, как, например, во Франции, вскоре масть путем
государственного переворота оказалась у бонапартистских авантюристов. Выиграла ли
Франция от революции 1848 г., получив в итоге империю безудержного Наполеона III,
старавшегося во всем подражать своему гениальному дяде? По прошествию времени, зная
полученные результаты, думаем, нет. Именно эта империя затем явилась инициатором
многих европейских войн и бед своей собственной страны. А вот оставив без изменения
реакционный режим Габсбургов, активно поддержанный русским самодержавием, как мы
полагаем, выигрыш в Европе был налицо. Силы революции и национально-освободительных
движений оказались слишком слабы, а если бы тогда в силу каких-либо обстоятельств они
победили? Несомненно, Европа оказалась бы перед чередой новых революционных войн и
неистовств низших классов. Выиграла бы она при этом? Это новый и дискуссионный вопрос,
на который сегодня уже никто однозначно не сможет ответить.

Но, даже признавая бесспорный факт, что войны и революции часто становились
катализаторами исторических процессов, не стоит забывать и об альтернативном им,
эволюционном пути развития. Трудно в таких случаях подсчитать и взвесить на весах истории
плюсы и минусы — полученные выгоды и количество жертв и разрушений. Что лучше:
быстрая и кардинальная расчистка завалов на пути к новому и передовому (цена — кровь и
невзгоды ради будущего), или медленная, но более безболезненная адаптация всего
устаревшего к возникшим реалиям (эволюция государства и общества)? Думаю, более
предпочтительна преемственность полезных идей при здоровой эволюции, ведь
благотворные идеи никогда еще не вырастали на мертвой почве. Сегодня, например,
большинство людей (и общественное мнение) не являются сторонниками решения
международных и внутренних конфликтов военной силой (войнами и революциями),
дипломатические переговоры и социальный диалог им предпочтительны, хотя понятно, что

Page 69/218
они не всегда возможны (ведь и у любых компромиссов есть границы). Также, бесспорно и то,
что нельзя силой навязывать другим странам и народам образ жизни, государственное
устройство, духовные, религиозные и идеологические ценности. Подобное навязывание
стереотипов — явное проявление империализма. И, как правило, об этом свидетельствует
история, такие попытки (неэффективные и дорогостоящие) в итоге терпели крах, включая
советский и американский империализм (рецидивы американского империализма и сегодня
мы можем наблюдать). Наполеон же, как наследник революции и как «человек войны» стал в
начале XIX столетия олицетворением империализма, поэтому его поражение оказалось
запрограммировано историей.

Глава III.

Несостоявшийся геополитический проект века .

Восточные грезы Наполеона и Россия

Индийский проект начала XIX века. (Стр. 140) — «Восточные романы Бонапарта»: 1805-1808
гг. (Стр. 164) — Индийский проект 1812 г. (Стр. 176)

Коль модная ныне геополитика свободно оперирует термином как «геополитические


проекты», то речь и пойдет об одном из них, хоть и не реализованном, но оказывавшим
значительное влияние на реальный расклад политических сил среди европейских держав в
начале XIX столетия.

В нашем языке сегодня не зря имеет хождение термин «наполеоновские планы».


Современникам и потомкам Наполеон навсегда запомнился как знаменитый государственный
деятель и полководец, умевший воплощать в жизнь самые смелые широкомасштабные
замыслы, о чем свидетельствовали его успешные военные кампании на европейском
континенте; почти каждая из них основывалась на неожиданных для противника и
новаторских по духу и исполнению стратегических решениях. Он не раз удивлял мир своим
плодовитым воображением и неординарными актами в политической сфере. Но им
принимались и военно-политические проекты, которые оказались до конца неисполнимыми
или провальными: Континентальная блокада, Египетская экспедиция, Испанская авантюра,
Русский поход. В то же время в его голове рождались и планы, которые почти были готовы к
осуществлению, например, высадка десанта в Англию, но сорвались, или настолько
грандиозные, что так и остались не реализованными, например, проект Индийского похода.
На этом последнем наполеоновском имперском замысле, имевшим воистину
геополитический характер и грозившим перевернуть мировое устройство, остановимся и
попробуем разобрать его подробно, так как он оказался напрямую тесно связан в тот период
с Россией и проводимой ей политикой.

Восток всегда манил Наполеона. Никто из серьезных исследователей не считал


случайностью его экспедицию в Египет. Но особое место в наполеоновских планах всегда
занимала Индия. И отнюдь не потому, что французскому полководцу не давали покоя мечты
о лаврах Александра Македонского. Он, будучи сугубым прагматиком, в данном случае четко
исходил из реалий своего времени. С незапамятных времен главным противником Франции
всегда считалась мастерская мира и владычица морей — Великобритания. С этой точки
зрения мышление великого полководца не отличалось оригинальностью. Мало того, вступив
в смертельную схватку с могущественным островным гигантом, империя Наполеона, не
располагая флотом, не могла рассчитывать на быструю победу. Франция искала другие,
более эффективные пути для того, чтобы поставить неуязвимый на морях «коварный
Альбион» на колени. Помимо применения жестких экономических средств (континентальной
Page 70/218
блокады), периодически возникала идея военного похода в Индию. Осуществление такой
экспедиции не просто расширяло ареал военных действий, оно резко изменило бы
стратегическую ситуацию, заставило бы Великобританию сражаться с перевернутым
фронтом. В этом геополитическом пасьянсе Наполеона Россия всегда играла ключевую роль.
1812-й год также не был исключением.

Сражение при пирамидах 28 июля 1798 года. Рисунок и литография В. Адама. Середина XIX
в. ГИМ

Идея отвоевания у Англии французами Индии, потерянной в Семилетнюю войну, в нашей


историографии недостаточно исследована. Она затрагивалась востоковедами в плане
внешней политики Франции на Востоке, но напрямую не связывалась с походами в Индию
через территорию России{158}.[129]

Не вызывает сомнения тот факт, что с точки зрения французских интересов, военное
предприятие в Азию с конечной целью завоевания Индостана являлось бы стратегически
важным шагом, который мог бы привести к полному краху Великобритании и кардинально
изменил бы геополитический расклад сил в мире. Трудно даже просчитать все ближайшие
последствия такой экспедиции, если бы она успешно завершилась. Последствия для мировой
политики были бы крайне радикальными, если не сказать, революционными.

Титульный лист издания Гофмана «Памятная записка Лейбница Людовику XIV о завоевании
Индии..», 1840 г.

Впервые идея индийского похода была высказана тогда молодым, только что получившим
известность генералом Н. Бонапартом в 1797 г., еще до его экспедиции в Египет, которая
рассматривалась как первый и очень важный шаг на пути к лишению владычества
Великобритании в Индии. Считается, что уже позднее, получив государственную власть в
свои руки, став первым консулом, он пытался усиленно внушать Павлу I мысль о совместном
походе в Индию. Он, якобы, даже разработал и предложил проект совместной
франко-русской сухо путной экспедиции к р. Инду{159}. Но между Россией и Францией тогда
еще не было даже мирного договора, не говоря уже о заключении военно-политического
союза. Да, главы государств вступили в личную переписку, но вот о самом проекте
франко-русской экспедиции в Индию нет ни слова, нельзя обнаружить даже следов
обсуждения этой идеи в опубликованных официальных дипломатических документах. Дело
осложняется тем, что помимо этого совместного проекта Павел I в конце своего правления
предпринял конкретные шаги для реализации собственной программы русского
проникновения в Индию через Среднюю Азию. Чаще всего исследователи рассматривают эти
два плана как звенья одной цепи, а также считают, что российский император был
загипнотизирован красивой идеей Наполеона и постарался осуществить ее самостоятельно.
Тут важно разобраться: насколько тесно оказались взаимосвязаны эти два плана и какой из
них был первичен? Также необходимо выяснить кто был истинным автором проекта и когда
именно составлен план совместной французско-русский экспедиции.

Лист публикации на французском языке «Проекта сухопутной экспедиции в Индию» 1840 г. в


качестве приложения к «Памятная записка Лейбница Людовику XIV о завоевании Индии…» *
**

Впервые проект был опубликован на французском языке в 1840 г. в брошюре под названием
«Памятная записка Лейбница Людовику XIV о завоевании Индии, публикуемая с
предисловием и замечаниями Гоффмана, с приложением проекта сухопутной экспедиции в
Индию по договоренности между первым консулом и императором Павлом I в начале этого
века»{160}. Причем Гоффман издал «точное изложение проекта, секретно ему сообщенного»
{161}. Первый раз проект был переведен с французского на русский язык и опубликован в
1847 г., правда, без указания подлинника и со слегка видоизмененным названием{162}.

Page 71/218
Причем при издании книги переводчик не был указан, а в посвящение указывалось имя лишь
надворного советника П.В. Голубкова, при финансовой поддержке которого она и увидела
свет. Видимо, по цензурным соображениям из русского перевода было убрано лишь
помещенное перед текстом проекта «напоминание», написанное, вероятно, самим
Гоффманом: «Покушение на жизнь первого консула 24 декабря 1800 г. и трагическая смерть
императора Павла I 24 марта 1800 г. стали пагубными следствиями проекта экспедиции в
Индию. Известно откуда нанесены удары!»{163}. Но затем переводчик (вслед за ним и
историки) сделал безоговорочный вывод о том, что сам проект составлялся первым
консулом, хотя в оригинале об этом отсутствуют точные указания[130]. Позже в литературе
при переизданиях текста и в комментариях к нему появилось утверждение, что этот проект
был прислан Наполеоном в 1800 г. российскому императору с генералом Ж. К. Дюроком. Но
Дюрок прибыл (возможно, и с проектом) в Петербург уже после смерти Павла I и фактически
не мог обсуждать с ним детали этого плана[131]. О кратком содержании этого проекта и о
направлении в Петербург Дюрока впервые написал в своих мемуарах, опубликованных в
1845 г., шведский посол в России граф К.Л. Б.К. Стединг[132]. По воспоминаниям
современников, он занимал исключительное положение в дипломатическом корпусе. Так И.А.
Эренстрем полагал что, «ни один из иностранных послов при русском дворе не пользовался
равным с ним положением»{164}. Из всех отечественных историков лишь Д.А. Милютин
высказал сомнения «в подлинности этого проекта, соображенного крайне легкомысленно и
без основательных местных данных», так как автор французской брошюры не указал место
хранения источника{165}. Думается, что подлинность самого документа все же
подтверждается мемуарными свидетельствами, да и сам Д.А. Милютин привел в переводе
любопытные отзывы о проекте двух агентов прусского министра К.А. Гарденберга,
написанные по горячим следам — один из

Парижа, другой из Лондона{166}. Трудно предположить, что в 1840 г. (год переноса праха
Наполеона с о. Св. Елены в Париж) некто самостоятельно составил подобный план и выдал
его за оригинал начала века. Но когда и кем был составлен проект — этот вопрос остается до
конца не проясненным, хотя несколько десятков исследователей до сих пор уверенно
приписывали его авторство первому консулу Н. Бонапарту и датировали 1800 г.[133]

Император Павел I со свитой Неизвестный художник по оригиналу И.Б. Лампи. Конец XVIII в.
ГИМ

Для того чтобы лучше разобраться в этом вопросе, приведем для начала лишь эскизно
содержание проекта. Суть его следующая. 70-тысячный экспедиционный корпус (половина
французов, половина русских, из них 10 тыс. казаков[134]) под командованием тогда еще
генерала А. Массена (на его кандидатуре настаивал Павел I[135]) должен был за 120—130
дней (май — сентябрь 1801 г.) достичь берегов Инда. Планировалось, что в мае 1801 г.
французские части от Рейна по р. Дунай при содействии Австрии попадут на Черное море,
затем пересев на суда русского флота, доберутся до Таганрога, а оттуда пешим порядком по
суше перейдут до станицы Пятиизбянской. Потом, переправясь через Дон, они совершат
пеший переход к Царицыну. После чего по Волге они спустятся на судах до Астрахани, где к
ним уже присоединятся русские войска. На это отводилось 80 дней. Впоследствии
объединенный экспедиционный корпус через Каспийское море на купеческих кораблях
попадет в персидский город Астрабад (часть русских войск предварительно уже должна была
высадиться там), после чего он двинется к правому берегу реки Инд по маршруту Мешхед —
Герат — Феррах — Кандагар. И на все эти действия отводилось лишь 45—50 дней!!!

Дальше обрисовывается весьма странная ситуация. Авторство все приписывали Наполеону.


И после текста в качестве приложения были помещены вопросы, которые также сделаны
якобы самим первым консулом, — факт, позднее домысленный отечественными историками.
Все это весьма сомнительно и как-то не сходятся концы с концами. Посудите сами.
Разработчик проекта (Н. Бонапарт), дав его для ознакомления возможному партнеру, мало
того, будучи крайне заинтересованным в том, чтобы его идею восприняли и приняли, вместо
Page 72/218
дополнительных и убедительных доводов, вдруг неожиданно стал задавать конкретные
вопросы («objections» — в первом переводе правильно названы «возражениями»), которые,
честно говоря, ставят под сомнение его авторство. Не будет же создатель проекта задавать
вопросы сам себе? А вот ответы на них якобы дал сам Павел I (указаний на это в тексте
также не имеется), его предполагаемый партнер. Причем в ответах предложенную идею
защищал как раз российский император, он явно пытался развеять у другой стороны
всяческие сомнения в реальности осуществления проекта. В данном случае, исходя из
элементарной логики и отбросив утверждения историков, необходимо поменять местами
разработчика и партера: то есть предположить, что разработчиком идеи был Павел I, а вот
потенциальным партнером — Н. Бонапарт. Тогда с точки зрения логики все становится на
свои места. А поскольку нет полной уверенности в точном авторстве (думаю, Павел I не мог
самолично написать проект, не царское это дело), имена первых лиц государств следует
заменить и условно именовать русской и французской стороной. Тогда проект, а также
помещенные к нему вопросы и ответы будут иметь хоть какое-то закономерное обоснование.
Русская сторона предложила идею, — французская задала вопросы, — русская сторона
попыталась развеять все сомнения партнера.

Приведем в кратком изложении вопросы-возражения, которые были заданы французской


стороной. Наполеон Бонапарт не мог ни отдавать себе отчета в том, что на пути претворения
в жизнь этого грандиозного замысла встретится немало непредвиденных трудностей, и это
обстоятельство его беспокоило. Поскольку пребывание французских войск на русской
территории (центральная часть проекта) было расписано подробно и в радужных тонах,
первого консула в первую очередь волновали вопросы начальной и заключительной стадий
экспедиции. Всего с французской стороны было поставлено пять вопросов (возражений).
Хватит ли судов для перевозки по Дунаю французского корпуса? Пропустят ли турки
французов к устью Дуная? Хватит ли русских судов для перевозки войск по Черному морю?
Не атакуют ли русские суда в Черном море английский флот? Прямо задавался вопрос о том,
каким образом русско-французская армия «может пройти до Индуса, по странам диким и
лишенным средств, армия, которой придется пройти расстояние, составляющее около 1500
верст от Астрабада до границ Индостана?».

Как не парадоксально, но российский император постарался рассеять его опасения, выразив


большой оптимизм и уверенность в успехе предполагаемой акции. Для наглядности
приведем полностью ответ на последний вопрос: «Эти страны вовсе не дики и не бесплодны;
дорога эта открыта и посещается с давних времен; караваны обыкновенно приходят в
тридцать пять или сорок дней с берегов Индуса в Астрабад. Земля вовсе не покрыта, как в
Аравии и Ливии, сыпучими песками: она, напротив, почти на каждом шагу орошается реками;
фуража в тех странах довольно; рис в изобилии и составляет главнейшую пищу обитателей
тех стран; быки, овцы и дичь там обыкновенная вещь; фрукты разнообразны и бесподобны.
Одно основательное возражение можно сделать: это продолжительность похода; но из-за
этого не должно отвергать проекта; армия, русская и французская, жаждут славы; они
храбры, терпеливы, неутомимы; их храбрость, и благоразумие и настойчивость начальников
победят все, какие бы ни было, препятствия. Одно историческое происшествие подкрепляет
это положение. В 1739-м и 1740-м годах Надир-Шах, или Тамасс-Кули-Хан:[136], выступил из
Дели с многочисленною армиею для произведения экспедиции в Персию и к берегам
Каспийского моря; он прошел через Кандагар, Феррах, Герат и Мешид, и прибыл в Астрабад;
в то время все эти города были значительны; хотя теперь они много потеряли прежнего
блеска, но все же сохранили большую часть его. Что сделала в 1739 и 1740 годах армия
вполне азиатская (этим выражается в точности ее значение — так в оригинале — В. Б.) то,
без сомнения, могут исполнить теперь армия русская и французская. Вышеупомянутые
города составят главные пункты сообщения между Индостаном, Россиею и Франциею; для
этого необходимо устроить военную почту и употребить для нее Козаков, наиболее
способных к таковому роду службы»{167}. Отсюда следует (отчетливо видно из текста), что
русская сторона снимала все возникшие сомнения французов, рьяно защищала проект,

Page 73/218
конкретизировала и дополняла его, демонстрируя компетентность и отличную проработку в
отдельных деталях. Вряд ли на такую хорошую осведомленность могли претендовать
какие-либо французские специалисты.

В пользу нашего предположения говорит и анализ содержания самого проекта. Приведем


текст из первого абзаца, где говорилось о цели экспедиции: «Изгнать безвозвратно англичан
из Индустана, освободить эти прекрасные и богатые страны от британского ига, открыть
промышленности и торговле образованных европейских наций, и в особенности Франции,
новые пути: такова цель экспедиции, достойной увековечить первый год XIX столетия и
правителей, замысливших это полезное и славное предприятие». Бросается сразу в глаза,
что в это время во Франции летоисчисление велось не от Рожества Христова, а по годам
республики (хотя французы могли и перевести на общеевропейскую датировку). Кроме того,
вряд ли французская сторона уже в начале текста проекта стала бы подчеркивать, что
достижение поставленной задачи будет выгодно «в особенности Франции». Это могло
оттолкнуть потенциального партнера. А вот такой тезис для убедительности могла выдвинуть
лишь русские. Далее в проекте лишь мимоходом (в двух полных фразах) говорится о том, как
французский корпус достигнет устья Дуная, дальнейший путь, особенно по русской
территории описывался очень подробно, причем автор проявил поразительную
осведомленность и отличное знание российских географических, хозяйственных и торговых
реалий. Приведем некоторые подробности. В проекте предлагалось французским войскам
следовать в Россию налегке, без лошадей, повозок, тяжелой артиллерии и запасов, так как
все это можно было приобрести на русской территории. Вряд ли французская сторона стала
бы сделать подобное предложение русским. Автор текста предполагал, что французскими
комиссарами «лошади могут быть куплены между Доном и Волгою, у Козаков и калмыков; там
находятся в бесчисленном множестве лошади, самые способные для службы в тех краях.., и
цена их гораздо дешевле, чем где либо»; военные запасы «могут быть взяты из арсеналов
астраханского, казанского и саратовского, которые снабжены ими в изобилии». Очень
любопытный пассаж автора о закупке французами «принадлежностей лагерного
расположения войск» и комиссариатских вещей: «Все эти предметы находятся в большом
изобилии в России и дешевле, чем в других частях Европы. Французское правительство
может договариваться о них с директорами сарептской колонии, лежащей верстах в тридцати
от Царицина, на правом берегу Волги. Главное правление этой евангелической колонии,
слывущей самою богатою, самою промышленной) и самою точной в исполнении принятых
условий, находится в Саксонии; там должно выхлопотать приказание о том, чтобы сарепская
колония взяла на себя поставку разных потребностей для армии». Также предлагалось
поступить и с аптекой: «Она может быть поставлена сарептскою колониею, в которой с
давнего времени существует аптека, соперничествующая с императорскою московскою
аптекою в разнообразии и качестве медикаментов»{168}. Вряд ли французские дипломаты и
даже разведчики (а надобности в них тогда у Франции не было на территории России)
располагали столь исчерпывающими сведениями. Если бы автором был француз, то он не
стал бы так характеризовать арсеналы (откуда он узнал об «изобилии»?), распространяться о
дешевых ценах на лошадей и военные вещи, указывать русским, где находится Сарепта,
сравнивать ее аптеку с московской, давать совет французскому правительству заключить
договор с Главным евангелистическим правлением в Саксонии. Таких чисто русских сюжетов
и пассажей можно найти в тексте множество. Укажем лишь еще одну подробность о месте
переправы через Дон у станицы Пятиизбянской. Автор указал, что река «в этом месте
немного шире, чем Сена под Парижем»{169}. Такие тонкости, если предположить, что
автором являлся француз, вряд ли бы стали указываться русской стороне (это было бы
странно). Но если сочинитель — русский, побывавший в Париже, то тогда понятно, что он
делал сравнение с известными всем французам величинами. Вообще сам текст написан и
выдержан в духе «рыцарских» фантазий и одновременно мелочности Павловского
царствования.

Да и политические обстоятельства французской республики в 1800 г. явно не способствовали

Page 74/218
тому, что Наполеон мог составить подобный проект. Хотя для отечественного историка
соблазнительно было бы выдвинуть тезис о том, что первый консул хотел любым способом
поймать в свои сети Павла I. Безусловно, и без всяких сомнений Бонапарт имел тогда
сильное желание заключить союз с Россией и очень много сделал в этом направлении. Но
перед ним в то время стояли несколько иные цели. Он только что получил власть в свои руки,
и именно в этот конкретный период ему нужна была в первую очередь передышка, мир с
Англией. При этом он всеми средствами хотел сохранить и Египет, где не в самом лучшем
состоянии еще находились и действовали французские войска. А тут первый консул должен
был бы выделить еще дополнительно 35 тыс. солдат (не говоря уже о финансовых издержках
— в период консульства государственные расходы Франции имели скромные
«республиканские» размеры) и направить их на край земли (в 1800 г. даже не закончились
военные действия против Австрии). Конечно, у него хватало авантюризма в крови, но прямой
расчет свидетельствовал о том, что тогда это был бы явный перебор. Не случайно один из
современников, знакомый с проектом, достаточно умный и проницательный шведский
дипломат Стединг, считая его «химерическим», сделал следующую ремарку: «Непонятно, как
план достаточно незрелый и демонстрирующий совершенное незнание местностей,
обстоятельств и безмерных пространств, которые экспедиционным войскам предстояло
пройти, чтобы достичь Инда… мог выйти из кабинета Наполеона, если только не считать это
хитроумной политикой, чтобы обольстить фантастическую впечатлительность императора
Павла, крайне недовольного в тот момент Сент-Джеймским кабинетом»{170}. Но и как
отвлекающий маневр Бонапарта по отношению к России этот проект не мог быть составлен в
1800 г.

Нормализация отношений и контакты между дипломатами начались лишь со второй


половины 1800 г. (в сентябре). Первое письмо первый консул Павлу I написал 9 (21) декабря
1800 г., а российский император Наполеону лишь 18 (30) декабря того же года. В связи с
обострением отношений России с Англией Павел, даже еще не заключив мир с французами,
вынужден был прямо обратиться к первому лицу Франции 15(27) января 1801 г. Вот, что он
тогда написал Н. Бонапарту: «Я не могу не предложить Вам, нельзя ли предпринять или, по
крайней мере, произвести что-нибудь на берегах Англии, что в то время, когда она видит себя
изолированною, может заставить ее раскаиваться в своем деспотизме и в своем
высокомерии»{171}. Наполеон обещал тогда ему помочь и организовать ряд демонстраций
своих войск напротив берегов Англии и даже провести десантные операции. Но вряд ли до
этого письма он решился бы сразу с места в карьер предлагать проект похода в Индию —
только-только оба государства (в первую очередь Франция) с большим трудом нашли
совместный интерес, начались очень сложные переговоры о мирном договоре и союзе,
появление же французского плана диверсии в Индию могло спугнуть такого
непредсказуемого партнера как Павел. Как свидетельствуют исследователи, лишь в конце
февраля 1801 г. Н. Бонапарт занялся изучением карт азиатского ареала, имея в виду
возможность совместного похода в Индию{172}.

А вот со стороны скорого на решения российского императора подобный проект был вполне
логичен. Уже в конце 1800 г. политика Павла I приняла отчетливое антибританское
направление. Хотя французские и русские дипломаты только начинали переговоры (они
продвигались вперед с большим трудом), русские генералы могли подготовить и начать
обсуждение вопроса о военном сотрудничестве. Но лишь в воспоминаниях А.М. Тургенева
(страдающих многими мемуарными неточностями) мне удалось найти короткое упоминание о
подобных планах в 1801 г. В его записках говорится: «Император Павел отправил г. Колычева
к Наполеону послом, а вскоре потом был послан генерал от инфантерии и командир гвардии
Семеновского полка Василий Иванович Левашов, для заключения военной конвенции против
Англии»{173}. Правда, в официальных источниках значится, что В.И. Левашов[137] в этот
период был направлен чрезвычайным послом в Неаполь, но он мог, особенно не афишируя
свою миссию, по дороге заехать в Париж. До него в Париж был отправлен и генерал граф
Г.М. Спренгтпортен («лицо, наделенное полномочиями»), официально — для приема и

Page 75/218
возвращения на родину русских пленных[138]. Он несколько раз встречался с Бонапартом и
через него было передано предложение Павла I о согласии вступить в переговоры о мире с
французской стороной[139]. Кто-то из этих генералов, вероятно, и привез проект экспедиции в
Париж и кому-то из них, возможно, и принадлежали ответы на вопросы французской стороны.

Думаю, не стоит приписывать Наполеону авторство идеи или проекта, исходившие не от него.
В то же время, нельзя говорить и о возможности реального осуществления проекта, в первую
очередь по политическим моментам. Тут важно отметить, что документ еще не имел
официального утверждения ни с одной стороны, а о походе в Индию в переписке 1801 г.
между первым консулом и российским императором даже не упоминалось. Никаких
подготовительных мероприятий по реализации этого проекта ни с русской, ни французской
стороны не последовало. Да и никаких шансов осуществить этот проект именно в 1801 г. в
силу сложившейся международной ситуации в Европе уже не оставалось даже чисто
технически, не говоря уже о политических проблемах, которые не могли решаться в
одночасье. Почему — можно разобрать поэтапно.

Мамелюк. Гравюра неизвестного художника. Начало XIX в.

Первый этап — 35 тыс. французов должны были спуститься из Южной Германии к устью
Дуная с согласия и при содействии австрийцев. Но только 9 февраля 1801 г. был заключен
Люневильский договор между Францией и Австрией. А в этом договоре не содержалось
никаких статей о перемещении французских войск по Дунаю. Австрийцы же были не
настолько слабы или близоруки, чтобы разрешить бывшему противнику свободно
передвигаться по стратегически важной водной артерии своей империи. Фактически только
одно это перечеркивало на корню саму возможность совместной экспедиции. Но,
предположим — благодаря двустороннему франко-российскому нажиму согласие от Австрии
удалось бы получить. Сразу же возникало бы новое затруднение — проблема Турции,
которая формально контролировала устье Дуная. Как она могла дать разрешение на
появление французского корпуса, когда в 1801 г. Египет (номинально он был подчинен
турецкому султану) продолжали занимать французы, а Турция находилась в состоянии войны
с ними? Проблемы с Австрией и Турцией — это груз, порожденный французской политикой.
Сделаем еще одно предположение, что России, имевшей тогда большое влияние в
Стамбуле, удалось согласовать бы этот вопрос — убедить турок, или занять на худой конец
Дунайские княжества, как это было сделано в 1806 г. Наконец французский корпус
гипотетически добрался бы до Черного моря. Вновь возникла бы новая проблема —
английский флот. Ведь вряд ли движение французского контингента осталось бы тайной для
Лондона и британского адмиралтейства. Английская эскадра наверняка попыталась бы
прорваться из Средиземного в Черное море, заблокировать на суше экспедиционный корпус
и не допустить его переброску морским путем в русские порты. Еще сделаем предположение,
что или турки не пропустили англичан, или русские смогли бы дать им отпор, или (самый
крайний вариант) французы пешим порядком по русском} бездорожью наконец-таки смогли
бы добраться до пункта сбора — Астрахани. Опять вновь возникли бы большие проблемы.
Даже не из-за хорошо известной склонности к недопоставкам русского интендантства —
возможно, под гневным государевым оком Павла I оно справилось бы с поставленными
задачами и обеспечило бы в полном объеме необходимые запасы продовольствия. Но
помимо недостатка русских судов на Каспии для транспортировки войск и грузов возникла бы
проблема с Персией. Разрешил бы шах передвижения совместного воинского контингента
двух христианских государств через все страну, да еще содержания на своей территории
коммуникационной линии и иностранной базы в Астрабаде? Только совсем недавно, в 1797 г.,
у Персии был исчерпан последний военный конфликт с Россией, а на лицо имелась уже
новая проблема — Грузия[140]. Вновь сделаем допущение — уговорили или сделали бы
шаху предложение, от которого он бы не смог отказаться, А дальше? А дальше наступило бы
самое непредсказуемое — как бы встретили афганские племена, можно сказать, откуда-то с

Page 76/218
небес упавшие войска христиан? Тут уже никто не мог бы поручиться за ход событий. Русские
и французские дипломаты могли, потратив время и приложив, скорее всего огромные усилия,
предварительно обговорить условия и прийти к некоторым соглашениям с Австрией, Турцией
и Персией, но вот заранее договориться с афганцами просто не имели возможности, Прежде
чем достичь р. Инда союзникам пришлось бы столкнуться с непредсказуемой реакцией
горных свободолюбивых афганских племен. А по этому поводу никто не мог сказать что-либо
определенное или даже предположить — для французов и русских Афганистан тогда все еще
оставался terra incognita. А ведь затем изнуренному длительным походом экспедиционному
корпусу предстояло еще сражаться ее свежими английскими войсками, а за исход военных
действий никто поручиться не мог. Вот, например, что сообщал прусский агент из Лондона по
поводу совместного русско-французского похода в Индию, помимо критического анализа
чисто военных аспектов: «Если бы даже предположенная экспедиция имела самый успешный
результат, то ни Россия, ни Франция не могли бы воспользоваться своим завоеванием, не
могли бы упрочить своего владычества в этой стране, и скоро были бы снова вытеснены
Британской силою военною, торговою и промышленной)»{174}. Да и при таких проблемных
коммуникациях через Россию и Персию, когда любой виток внешнеполитических осложнений
мог привести к катастрофическим последствиям, даже удержать пути отхода было бы трудно.
Ведь Великобритания всегда проводила активную политику и, безусловно, оказала бы
влияние на колеблющихся союзников, чтобы дезавуировать достигнутые соглашения об
экспедиции.

Суммируя все вышесказанное, нетрудно сделать заключение: чтобы дойти до финальной


части планируемой экспедиции у возможных союзников неизбежно возникал целый клубок
проблем, или их переизбыток. Мало того, чтобы хотя бы частично их решить (например,
получить хотя бы согласие на содействие со стороны Австрии, Турции, Персии) и
подготовиться — ничего не было сделано. Да это не позволял ни лимит времени, ни ситуация
в Европе. Именно поэтому большинство исследователей квалифицировали этот проект как
фантастический или не реальный.

Анализ этого документа (вне зависимости от авторства) показывает, что это была лишь идея,
или первоначальный набросок плана. Во всяком случае, с явными ошибками в расчете
средств и времени движения. Например, вместо 50 дней от Астробада до Инда (1900 верст),
по мнению публикатора этих материалов подполковника А.А. Баторского, потребовалось бы
четыре месяца, «не считая пути до Астрабада от Рейна, который также рассчитан
неправильно»{175}. Возникли бы просто технические проблемы транспортировки войск по
воде, а еще более значительные — по снабжению продовольствием 70-тысячного
контингента (еще во время его нахождения в России, не говоря уже о Персии). Лишь маршрут
самого движения для совместной экспедиции был выбран правильно, так как являлся
оптимальным оперативным направлением для похода в Индию. С этой точки зрения
показательно внимание, которое уделяли многие европейцы XVIII столетия такому ключевому
пункту на персидской территории, как Астрабад. Еще в 1786 г., ставший впоследствии
знаменитым граф О. Г.Р. Мира-6о, высказывал мысль, что в перспективе русские могут
совершить завоевание Индии, и этим они сделают переворот в европейской политике. При
этом он указывал конкретное направление первоначального русского движения через
Персию: Астрахань — Астрабад, сделав замечание, что до Астрахани водным путем можно
добраться из Петербурга. Поэтому он советовал соединить усилия Европы с Россией против
Англии{176}. Поскольку материалы Мирабо были опубликованы в 1789 г., то ими могли
воспользоваться при желании и французская и русская стороны. Сразу оговоримся, что
мысль о переброске французских сил по морю в Петербург при господстве британского
флота полностью тогда исключалась, поэтому и не могла прийти в голову иностранным или
отечественным аналитикам. Чуть позднее в 1791 г. французом Сен-Жени был составлен и
через русского адмирала принца К. Г. Н.О. Нассау-Зигена представлен императрице
Екатерине II план похода в Индию через Астрабад, а также через Бухару и Кашмир{177}.
Частично этот план был позже использован в Персидском походе 1796 г. Руководитель этого

Page 77/218
похода граф В.А. Зубов, будучи членом Астраханского комитета, созданного для улучшения
торговли на Каспийском море, подал в 1803 г. записку «Общее обозрение торговли с Азиею».
В записке он уделил значительное внимание и Индии: «Для торговли нашей с Индиею, чрез
Каспийское море, я полагаю самым выгоднейшим Астрабат… Отселе, чрез провинцию
Хорасан и Кандагар до пределов Индостана, по удобной совершенно дороге, считается около
тысячи только верст чрез горы, отделяющие Индию от Персии»{178}. Думаю, что в начале
века у русской стороны имелось и больше военных специалистов по этому региону, и чисто
технических оснований для составления нового проекта проникновения в Индию через
Персию; они могли также использовать предшествующий опыт и замыслы, а также торговые
связи[141]. И самое главное, у Павла I возникла личная заинтересованность в разработке
такого плана. Все эти составляющие во Франции как раз в рассматриваемый период
отсутствовали.

Русско-французские отношения в 1800—1801 гг. прошли несколько периодов. Сближение


позиций сторон началось в 1800 г. И в этом процессе Наполеон, надо сказать, очень быстро
достиг определенных успехов, играя, в первую очередь, на оскорбленных чувствах русского
монарха, резко изменившим свое прежнее отношение к своим недавним союзникам —
Великобритании и Австрии. Решающую роль в тот момент, без всякого сомнения, сыграл
личностный фактор{179}. И индийский проект в русско-французских сношениях мог стать
связующим звеном, определенным средством, объединяющим двух глав государств.
Датировать сам проект можно началом 1801 г. Думается, он был подготовлен в России после
15 января 1801 г. Тут необходимо объективно отметить, что без доброй воли России
совместная сухопутная экспедиция просто не могла состояться. Рассуждая логически,
русские, если бы у них возникло такое жгучее желание, могли обойтись и без французов,
сами вместо 35 тысяч бойцов выставить 70 тысяч, и, договорившись с персидским шахом,
двинуться в Индию по предложенному маршруту. Не надо было бы решать какие-то
проблемы с турками и опасаться действий английского флота в Черном море. Да и с
административной, организационной и финансовой точек зрения это мероприятие, если
внимательно прочитать все предложения проекта (перевозка на русских судах французских
войск, закупка в России для французского корпуса военных припасов, лошадей, понтонов,
транспортных средств, «принадлежностей лагерного расположения войск» и т. п.) казне
обошлось бы значительно дешевле. Вероятно, для русской стороны важно было придать
предприятию международный характер. С одной стороны — напугать Англию (чего частично
смогли достичь), с другой — привязать Францию к политике России. И то, и другое глупым и
неразумным не назовешь.

Видимо, подобные мысли приходили в голову Павлу I уже в конце 1800 — начале 1801 гг. Но
российский император, даже еще не заключив ни мира, ни военно-политического союза с
первым консулом Франции, вскоре пожелал решить эту труднейшую задачу (Завоевание
Индии! Или угроза завоевания!) самостоятельно, без посторонней помощи. На это его
подтолкнуло резкое обострение русско-английских отношений. Время поджимало. Обе
страны к весне 1801 г. вплотную приблизились к состоянию войны. Английский флот в
Балтийском море был уже готов атаковать русские порты. В этом конфликте надеяться на
какую-то реальную помощь на Балтике со стороны Франции не приходилось. Поэтому Павел I
принял неординарное решение и отдал приказ о посылке донских казачьих полков для поиска
путей в Индию через Среднюю Азию. Это был нестандартный ход в ответ английскому
адмиралтейству. В двух рескриптах 12 января 1801 г.{180} атаману Войска Донскому генералу
от кавалерии В.П. Орлову Павел I следующим образом объяснял сложившуюся ситуацию:
«Англичане приготовляются сделать нападение флотом и войском на меня и на союзников
моих — Шведов и Датчан. Я и готов их принять, но нужно их самих атаковать и там, где удар
им может быть чувствительнее и где меньше ожидают. Индия лучшее для сего место. От нас
ходу до Инда, от Оренбурга месяца три, да от вас туда месяц, а всего месяца четыре[142].
Поручаю всю сию экспедицию вам и войску вашему Василий Петрович… Все богатство Индии
будет вам, за сию экспедицию наградою»{181}. Авантюризм в этом деле присутствовал

Page 78/218
налицо. Абсолютно понятно, что все делалось экспромтом, без какой-то предварительной
скрупулезной или капитальной подготовки и с большим налетом дилетантизма и
откровенного легкомыслия. Причем Павел, говоря о присылки карт, фактически признавался
Орлову о том, что посылает экспедицию «в никуда»: «Карты мои идут только до Хивы и до
Амурской [Аму-Дарьи — В. Б.] реки, а далее ваше уже дело достать сведения до заведений
английских и до народов Индейских им подвластных»{182}. Об этом свидетельствуют
последующие записки императора донскому атаману. Так, сообщая ему о посылке карт
Средней Азии[143], Павел I, как бы между прочим, написал: «Помните, что вам дело до
англичан только и мир со всеми теми, кто не будет им помогать; и так, проходя их, уверяйте о
дружбе России и идите от Инда на Гангес, и там на англичан. Мимоходом утвердите
Бухарин), чтоб китайцам не досталась[144]. В Хиве высвободите столько то тысяч наших
пленных подданных. Если бы нужна была пехота, то вслед за вами, а не инако будет можно.
Но лучше кабы вы то одни собою сделали»{183}. Механизм как сохранить мирные отношения
с воинственными степняками и среднеазиатскими властями не раскрывался, так же как
«утвердить Бухарин)», тогда как даже после присоединения Средней Азии к Российской
империи, например, Бухарский эмират сохранял государственность в вассальном от России
статусе. Немалые расходы российского казначейства на эту «секретную экспедицию» (1 670
тыс. руб.) «должны быть возвращены от генерала от кавалерии Орлова I из добычи той
экспедиции». Причем дороги от Оренбурга в Хиву и далее предстояло искать самому Орлову
и он заблаговременно отправил есаула Денежникова и хорунжия Долгопятова с целью
предварительной разведки будущего пути. Но предпринятые усилия двух офицеров
оказались тщетными. Как уведомлял Орлова Оренбургский губернатор Н.Н. Бахметьев о
пребывании в Оренбурге Денижникова, что «если бы пробыл здесь и еще месяц, но
достаточного сведения не получил бы»{184}.

Ожидаемая завоевательная прогулка могла и скорее всего превратилась бы в военную


катастрофу. Достаточно вспомнить весьма печальные аналоги двух подобных предприятий
русских властей (один предшествовал, а другой последовал после 1801 г.)[145] — Хивинскую
экспедицию князя А. Бековича-Черкасского в 1716—1717 г. и Хивинский поход В.А.
Перовского 1839 г. Надо сказать, что не в пример 1801 г. эти две экспедиции были менее
многочисленны (примерно по 5 тыс. человек) и готовились не экспромтом, а более
тщательно. К тому же им ставились более скромные локальные задачи, а не столь
грандиозные и претенциозные как Орлову, результаты же их, тем не менее, оказались
провальными.

Донской атаман В.П. Орлов Неизвестный художник. 1800 г. Государственный Эрмитаж

Донской казак Гравюра неизвестного художника. Начало XIX в. ГИМ

Можно предположить, что в открытом бою казаки, вероятно, одержали бы победу над
местными войсками. Но на их пути стояли еще и укрепленные города, которые нужно было
брать и, продвигаясь дальше, оставлять там гарнизоны. Как полки Орлова (это иррегулярная
кавалерия с легкими конными орудиями) смогли бы их захватить? Хотя в анналах казачьей
истории имелись успешные примеры штурмов городов (Азова, Измаила и др.), но все же к
этому времени у донцов сложилась несколько иная воинская специализация. Можно
высказать сомнение, что без поддержки регулярной пехоты и тяжелой артиллерии им
удалось бы это осуществить. Во всяком случае, они понесли бы ощутимые потери. Но даже
если бы казакам удалось совершить невозможное и они прошли бы Среднюю Азию (их мирно
пропустили или они оружием проложили себе путь), полки Орлова уперлись бы в Памирский
хребет, труднопроходимые горы и за ними воинственные афганские племена на пути к Индии.
И таких гипотетических проблем возникло бы при реализации поставленной задачи слишком
много, чтобы поверить в реальность осуществления подобной экспедиции по одному
бездумному (можно даже сказать безумному) приказу русского самодержца. «Неисчетные
трудности» предстояло преодолеть донским полкам — так выразился тогда генерал К.Ф.
Кнорринг в письме к В.П. Орлову{185}.
Page 79/218
Донской офицер. Гравюра Куше. Начало XIX в. ГИМ

Очень странным кажется и тот факт, что в поход были направлены только донские полки, а
уральских и оренбургских казаков, хорошо знакомых с условиями степей Средней Азии,
использовать не планировали и о них даже не упоминали. Складывается впечатление, что
Павел I хотел избавиться от самого большого казачьего войска России, бросая его на
заведомо невыполнимое предприятие. В случае же успешного выполнения задачи
численность войска заметно поубавилась бы. Примерно в таком ключе рассматривали эту
проблему и некоторые современники событий. Так, весьма близкая ко Двору Д. X. Ливен
полагала, что за три месяца до начала экспедиции «император Павел в гневной вспышке
решил предать уничтожению все донское казачество». По ее словам «император
рассчитывал, что при продолжительном зимнем походе болезни и военные случайности
избавят его окончательно от казачества»{186}. Из историков только Н.Я. Эйдельман считал,
что одним из обстоятельств назначения донцов для реализации индийского проекта было «не
раз высказанное желание Павлом «встряхнуть казачков», убавить в военной обстановке их
вольности и для этого возложить на них главную тяжесть дальнего похода»{187}. Все эти
рассуждения не лишены оснований. Как раз на 1800 г. приходится печально знаменитое дело
братьев Грузиновых, которое имело широкий резонанс на Дону. В сентябре-октябре 1800 г.
казнили (несмотря на закон 1799 г., запрещающий казни) шесть человек: братья Е.О. и П.О.
Грузиновы, как государственные преступники, были запороты кнутом, отчего скончались, а
еще четверым «за недоносительство» отсекли головы; более сорока человек было наказано
плетьми{188}. Назначенный из метрополии присутствовать в войсковом правлении
генерал-майор князь В.Н. Горчаков доносил из Черкаска 10 февраля 1801 г. «о видимом ныне
здесь прекращении всех неприличностей; ибо доносов об оном более месяца не поступало»
{189}. Войсковой атаман В.П. Орлов также излагал свою

версию по поводу сложившейся негативной ситуации на Дону: «оказались разновременно


некоторые изверги, наносящие неприятность, а целому войску сокрушение»; но он полагал,
поскольку «из числа доносов были такие, кои происходят от пьянства или по вражде», то
разбираться с ними должны не генералы из Петербурга, а местные власти. Само же решение
о походе донских полков было принято императором Павлом I еще в 1800 г. Во всяком
случае, атаман В.П. Орлов уже в декабре 1800 г. предпринял поездку по станицам и 14
декабря, давая отчет о количестве неспособных к службе и «написанных из малолетков в
казаки», докладывал: «приемлю смелость Вашего Императорского Величества
всеподданнейше удостоверить, что все Войско Донское преисполнено готовности к
Высочайшей службе и усердия к Священнейшей Вашего Императорского Величества особе»
{190}. Кроме политесных фраз в адрес высшей власти атаман попытался выправить
неблагоприятную ситуацию на Дону и, видимо, уже имел сведения о предстоящем походе.

Исполнять царскую прихоть Войску Донскому все же пришлось. 41 донской казачий полк и 2
роты конной артиллерии (24 орудия, 41 500 лошадей и 22,5 тыс. человек — все
боеспособные на тот момент казаки, находившиеся на территории войска)[146] в конце
февраля 1801 г. отправились четырьмя эшелонами (отрядами)[147] зимой в тяжелых
климатических условиях (ветры, морозы, снегопады) через Волжскую и почти безлюдную
Оренбургскую степи на завоевание Средней Азии. А от Оренбурга они должны были достичь
Индии — главной жемчужины в короне британской империи. Но, преодолев зимой с
большими трудностями и лишениями (об этом упоминают многие авторы и даже приводят
подробности) за три недели почти 700 верст, казаки (еще на российской территории в с.
Мечетном «при вершинах реки Иргиза») получили 25 марта 1801 г. из Петербурга одно из
первых повелений (от 12 марта 1801 г.) вошедшего на престол молодого императора
Александра I о возвращении на Дон{191}. Эту весть все участники похода восприняли с
огромной радостью. По бытовавшему на Дону преданию, атаман В.П. Орлов, получив приказ
накануне праздника Св. Христова Воскресенья собрал полки и поздравил всех: «жалует вас,
ребята, Бог и Государь родительскими домами»{192}.[148] В апреле полки вернулись на Дон.

Page 80/218
Людских потерь не было, лишь около 900 лошадей выбыло из строя, да казенные издержки
составили крупную сумму. Так закончилось военное предприятие, в донской историографии
оставшиеся под названием Оренбургского, а в казачьей памяти — Восточного похода. Но
сама экспедиция в Среднюю Азию тогда серьезно обеспокоила англичан, и некоторые
историки достаточно серьезно полагали, что, возможно, не без их помощи российский
император Павел I потерял и жизнь, и трон.

М.И. Платов. Неизвестный художник по оригиналу И. Ромбауэра. 1810-е годы: Кость,


акварель, гуашь. ГИМ

Приведем мнение еще одного человека, знакомого с местными условиями — Оренбургского


военного губернатора генерал-майора Н.Н. Бахметьева. Его полностью не посвятили в
детали экспедиции, он не знал маршрута (мог только догадываться), но должен был
обеспечить полки Орлова переводчиками и медиками. Вот что он писал уже после
восшествия на престол Александра I 27 марта 1801 г.: «путь чрез степь киргис-кайсакскую в
области бухарскую и хивинскую, сопряжен не только с чрезмерным затруднением, но даже и
со всем почесть невозможный, ибо во многих местах надо запасаться водою суток на двое и
более; следственно таковому войску, сколько следует под начальством генерала от
кавалерии Орлова, пройти, послужит не малою потерею как в людях, так и в лошадях; притом
же, кроме четырехмесячного провианта, приуготовленного здесь, по предварительному
уведомлению генерала прокурора, на четыре месяца для двадцати тысяч войска, и
приуготовлении других никаких, по сие время сделать не повелено; и неизвестно, на чем
отправить должно означенный провиант приуготовленный на четыре месяца»{193}.

У многих исследователей эта попытка русского проникновения в Среднюю Азию в 1801 г.


вызывала разную реакцию, и они давали самые противоречивые оценки[149]. Большинство
все же квалифицировали ее как авантюру (даже безумную) или просто излагали факты в
позитивистском ключе без особых выводов. Но были и такие, кто полагал, что Павлом I тогда
были поставлены вполне достижимые цели. Например, А.В. Арсеньев, в 1893 г. написавший
статью на эту тему, серьезно полагал, что донцам (как он считал под командованием М.И.
Платова, а не В.П. Орлова) было вполне по силам «перейти степи до границ Индии и там
возмутить все туземное население против своих ненавистных поработителей-англичан; такое
действие появления казаков-освободителей на умы индийцев, несомнительное и в наши дни,
в то время имело больше шансов на успех». Вывод этот поразителен также и тем, что,
помимо примитивной беллетризации исторического повествования, автор в статье сделал
упор на зревшем казачьем бунте — донцы еще во время похода на своей территории,
столкнувшись с трудностями, были готовы пойти на открытое неповиновение воле безумного
императора и уйти даже к туркам{194}. Можно указать и на другого, правда, более грамотного
дореволюционного автора, скрывшегося под инициалами А. Ш-ий (А. Шеманский), которого,
судя по подходу и использованной терминологии, можно охарактеризовать как
профессионального военного аналитика. Он считал, что индийская экспедиция имела не
только высокие шансы на успех, но и могла «быть поставлена в ряду наиболее образцовых
стратегических поступков этого рода»{195}. В какой-то степени этого военного можно
оправдать тем, что помимо научного любопытства у него присутствовал и профессиональный
аспект (или интерес), так как события 1801 г. он проецировал и на потенциальную ситуацию в
будущем — вдруг русским войскам понадобиться совершить бросок в Индию? В его статье
достаточно грамотно рассмотрены цели, задачи, условия, средства, разработка плана,
перечислены возможные трудности (правда, далеко не все), а успеха, по его мнению, можно
было достигнуть только благодаря двум факторам: целеустремленности и внезапности.

Совсем по иному выглядят выводы нашего современника В.А. Захарова. Бросив мимоходом
упрек своим коллегам («мало кто удосужился серьезно изучить цели и задачи
предполагавшейся экспедиции»){196}, он связал осуществление Индийского проекта с
«мальтийской политикой» Павла I, а самого императора охарактеризовал как «умного,
проницательного, настойчивого». Не будем разбирать большое количество ошибок в его
Page 81/218
работе. Сама статья написана и повторяет фактический материал (включая научный аппарат
и сюжеты) приведенный в книге известного историка Н.Я. Эйдельмана, но вот выводы,
сделанные автором оказались весьма неожиданными. «Подводя итоги «индийскому походу»,
писал В.А. Захаров,- приходится констатировать, что он стоил жизни пяти тысячам казаков,
оставшихся лежать в земле Азии. Но с другой стороны он был вполне взвешен и обдуман, его
претворение в жизнь давало бы России расширить (так в оригинале — В. Б.) свое влияние на
Восток, ослабив таким образом, английское. С другой стороны его реализация вполне
возможно изменила бы и ситуацию на Кавказе и не привела бы к кровопролитной Кавказской
войне, разразившейся через четверть века. История не только России, но и всего мира была
бы совершенно другой»{197}.

Неизвестно откуда автором взята совершенно фантастическая цифра безвозвратной убыли


экспедиции В.П. Орлова, не сделавшей ни одного выстрела, а потерявшей свыше 20%
личного состава за один месяц, да еще находясь на своей территории. Какие же потери
казачий отряд имел бы после перехода границы? Такой результат уже можно считать (и он
считался бы) катастрофическим, а В.А. Захаров, в противовес самому себе, полагает, что
план «был вполне взвешен и обдуман». В данном случае автор исходит не из фактического
материала, с которым он явно слабо знаком, а из собственных мечтаний — как было бы
замечательно одним кавалерийским наскоком «утвердить» Среднюю Азии (да и Индию,
мимоходом), после чего у империи появилось бы такое влияние, что народы Кавказа, по
видимому, сразу добровольно присоединились бы к России!?

Но историк должен строить свой анализ не на собственных желаниях и предпочтениях, а


основываться на документальных источниках и исторических реалиях. Начнем с того, что по
прибытию казаков на Дон атаман донес в Петербург об отсутствии людских потерь (правда,
имелось много заболевших). Иных сведений в источниках и в литературе найти не удалось.
Но план экспедиции от этого не становится «взвешенным и обдуманным», он был
нереалистичным, поскольку не отвечал ни внутренним, ни внешним задачам государства. К
тому же стоит ознакомиться с литературой о русском проникновении в Среднюю Азию в XIX
веке, чтобы понять все трудности, с которыми сталкивались армия и власти, а потом сделать
правильные выводы{198}. Скорее всего быстрого и адекватного ответа вероятным действиям
английскому флоту на Балтике в 1801 г. не получилось бы. В лучшем и самом благоприятном
случае (казаки Орлова дальше Памира не продвинулись бы), английская реакция на такой
шаг была бы запоздалой. В тот момент поход в Среднюю Азию мог создать не прямую, а
лишь косвенную и потенциальную угрозу английским владениям в Индии. А вот
непосредственно в 1801 г. все бы решилось в боевом противостоянии Балтийского флота с
эскадрой Г. Нельсона (не являясь специалистом в морском деле, не возьмусь предсказать,
кто одержал бы верх[150]). Так ли это нужно было тогда России?

Во всяком случае, поход русских войск через Среднюю Азию, представлялся очень
проблематичным. Еще в 1750 г. действительный тайный советник И.И. Неплюев из Оренбурга
«отправил для пробы в Индию небольшой караван с оренбургскими татарами и считал его
уже без вести погибшим», когда в 1754 г. он возвратился в Оренбург. Особых торговых
отношений со Средней Азией больше не наблюдалось. В 1800 г. начальник оренбургского
таможенного округа П.Е. Величко говорил с президентом коммерц-коллегии князем Г.П.
Гагариным об учреждении русскими купцами «конторы индийской компании», но дальше
разговоров и намерений дело не пошло{199}. В 1804 г. началась подготовка к военному
походу в Хиву, но она была отменена{200}. Далее, в 1807 г. происходит активизация русских
намерений; в 1808 г. в Хиву и Бухару опять хотели послать вооруженные купеческие
караваны, но, купцов, желающих совершить подобное путешествие не нашлось, поэтому так
ни одного каравана и не отправили{201}. Это свидетельствует о том, что русские власти в
начале XIX столетия достаточно плохо знали условия своих соседей в Средней Азии и
государство не имело в этом регионе даже своих торговцев. Позже план экономического
проникновения в Среднюю Азию и Индию проповедовал надворный советник П.В. Голубков

Page 82/218
(умер 3 апреля 1855 г.), финансировавший в России многие издания по истории этих
регионов{202}. Лишь в годы Крымской войны, чтобы досадить Великобритании, несколько
энтузиастов пытались реанимировать проекты завоевания Средней Азии и вторжения
русских войск в Индию{203}.

Все же возвратимся к индийскому проекту начала XIX столетия и попробуем


реконструировать этапы самой идеи, опираясь на конкретные факты. Обострение отношений
России с Великобританией началось с октября 1800 г. И после этого со стороны Павла I были
сделаны первые шаги по подготовке казачьего похода в Среднюю Азию. 12 января 1801 г.
Павел I подписал рескрипт атаману В.П. Орлову о походе его полков в Индию, значит сама
идея проекта уже запала в голову российского императора. 15 января 1801 г. он обратился к
Н. Бонапарту с предложением что-либо предпринять против Англии в Европе. Именно после
этого, на фоне эскалации враждебных отношений с Великобританией, в Павловском
окружении и был разработан сам проект, а затем направлен с одним из русских генералов в
Париж. Возможно, при ознакомлении с текстом плана сам первый консул поставил вопросы, а
представлявший проект русский генерал постарался на них ответить. Этот текст и был
направлен с Дюроком в Петербург, но посланник уже не застал Павла I в живых. Обсуждать
проект оказалось не с кем. Новый император Александр I с первого момента вступления на
престол решительно отказался от проведения антианглийской политики. Таким образом,
текст проекта остался у французской стороны и впоследствии был опубликован в 1840 г.

Остается не проясненным вопрос об отношении Н. Бонапарта к самой идеи индийского


проекта, и не обозначены выигрышные для Франции моменты от появления этой идеи.
Насколько был искренен первый консул, проводя свою политику по отношению к России? На
последний вопрос можно ответить утвердительно, так как любая дипломатическая
комбинация с Россией тогда работала на интересы Франции. Даже сам факт переписки с
российским императором давал тогда дополнительные преимущества французской
дипломатии на переговорах с австрийцами, помогал оказывать давление на нейтральные
страны и даже увеличивал шансы на заключение мира с Великобританией. То, что
правительство Бонапарта было заинтересовано в дружеских отношениях с Павлом I, не
вызывает никаких сомнений, кроме того об этом свидетельствуют конкретные шаги по
отношению к русским военнопленным, отпущенным без всяких предварительных условий на
родину, а также теплый прием русских дипломатических представителей. Не говоря уже о
том, что в дар Павлу I был отправлен хранившийся во Франции меч одного из гроссмейстеров
Мальтийского ордена. Со стороны Петербурга также выражалось обоюдное желание
наладить отношения. Правда, вопрос в какой форме стали бы «дружить» две державы
остался не совсем ясным{204}. Смогли бы заключить военно-политический союз или просто
мирный договор? Сама динамика взаимных контактов и политическая ситуация толкала
вчерашних противников в объятия друг к другу, хотя со стороны России оставались
принципиальные требования, которые отнюдь не устраивали первого консула[151]. Н.
Бонапарт, думаю, все же поддержал саму идею совместного похода, а также старался
просто-напросто прозондировать политическую почву, надеясь лишь в будущем реализовать
подобный план. Да и в текущей политике этот проект ему нисколько не мешал, а только
работал на Францию, отвлекая Россию от европейских проблем и втягивая ее в фарватер
внешнеполитических интересов Наполеона. Но осуществлять идею именно в 1801 г. будущий
французский полководец явно не намеревался. * * *

Индийский проект Павла I все же оставил заметный след в памяти и судьбе Наполеона. А как
свидетельствует историческая литература, восточные проекты еще в молодости стали для
Наполеона испытанным средством для оказания давления на внешнюю политику крупных
европейских государств.

Смерть Павла I в 1801 г. перечеркнула и отодвинула на время план похода в Индию. Но сама
высказанная, но нереализованная идея запала в память молодого и агрессивного
полководца. Уже в 1802 г. первый консул предложил Александру I разделить Оттоманскую
Page 83/218
империю совместно с австрийцами{205}. Но тогда русский монарх считал, что Турцию лучше
оставить в том состоянии, в котором она находилась, а затем сделал все, чтобы привлечь
Оттоманскую империю на сторону антинаполеоновской коалиции{206}. Наполеон же не
переставал обдумывать проекты восточных экспедиций и подготавливать почву &«я их
осуществления. В 1805 г. добровольный аналитик России эмигрант Вер-нег доносил о
замысле французского императора «с помощью толпы своих агентов, козней и самых
сильных средств добраться до английских колоний в Великой Индии. Это единственный
способ поразить эту державу в самом источнике ее кредита и богатства и ударить на нее, так
сказать с тылу»{207}. Высказанное мнение подтверждалось и базировалось на конкретных
фактах. В самом начале 1805 г. французский император подготавливал проект 36 тысячной
экспедиции в Индию{208}. Затем, сосредоточив свои главные силы у Булони, Наполеон
замышлял усилить и военно-морскую группировку у мыса Доброй Надежды. Там
планировалось собрать три эскадры и направить их «к берегам большого азиатского
полуострова»{209}. Лишь Трафальгарское поражение закрыло ему доступ к океанам.

Еще до Тильзитского мира Наполеон большое внимание стал уделять Персии{210}. Начиная
с 1805 г. он командировал на Восток с разведывательными целями миссии Ромье, А. Жобера,
Жуанена, Ж. де Лабланша, Румана, Понтекулана и капитана Бонтана. В мае 1807 г. между
Францией и Персией в прусском замке Финкенштейн был подписан направленный против
России союзный договор{211}, одна из статей которого гласила, что шах согласился
обеспечить французской армии беспрепятственный проход в Индию через свои владения:
«Если бы Его Величеству Императору Французов заблагорассудится отправить сухим путем
армию для нападения на английские владения в Индию, Его Величество Персидский
Император, как добрый и верный союзник, предоставляет ему свободный проход по своей
территории»{212}. Едва ли можно подвергать сомнению серьезность подписанного
международного дипломатического документа. Вряд ли Наполеон стал бы тратить время и
даже обсуждать этот вопрос в разгар войны с Россией, если для него он не представлял бы
важности. Все это делалось в расчете на будущее, когда могли возникнуть самые разные
политические комбинации и ситуации. По всей видимости, он не сомневался в победоносном
окончании кампании 1807 г., не исключал возможности заключения союза с Россией; в таком
случае, французские войска могли попасть в Персию через русскую территорию, или
действовать совместно с русскими войсками.

Наполеон принимает персидское посольство в Финкенттейне в 1807 г. Гравюра Леклерка по


оригиналу Л. Массара. 1-я половина XIX в.

В 1807 г. в Персию сразу после подписания договора было направлено французское


посольство (24 человека) генерала Ж. М. Гардана. В инструкции Наполеона своему послу от
10 мая 1807 г. четко ставилась одна из главных задач — сбор всех сведений для подготовки
похода французских войск в Индию. Предполагалось, что будут собраны и доставлены во
Францию «томы материалов», а уже первые депеши Гардана «должны быть таковыми,
какими надлежит быть, когда приходится знакомить со страною, о которой не существует
никаких положительных сведений» (это подтверждает тезис, что французская сторона не
могла составить индийский проект в начале века). В инструкции, в частности, также
говорилось: «Франция рассматривает Персию с двух точек зрения: как естественного
противника России и как средство для движения в Индию. В виду этой двойной цели было
прикомандировано к посольству генерала Гардана столь значительное число артиллерийских
и инженерных офицеров. Они должны быть употреблены, чтобы создать военные силы
Персии более грозными для России, и для исследований, рекогносцировок и составления
записок, каковые привели бы к ознакомлению: с затруднениями, которые встретит
экспедиция, и с путями, ведущими в Индию». Как явствует из инструкции, Наполеон тогда
предполагал два возможных маршрута попадания французских войск в Персию: 1) с согласия
Турции через ее территорию в Ирак, а затем в Персию; 2) на судах, обогнув мыс Доброй
Надежды, попасть в порты в Персидском заливе. Далее в указаниях Наполеона своему послу

Page 84/218
говорилось: «В том и другом случаях необходимо определить: путь для движения от пункта
высадки до Индии; все препятствия на пути следования; могла ли бы экспедиция найти
достаточное количество перевязочных средств и какого свойства; допускают ли дороги
движение по ним артиллерии и в случае затруднений, как их преодолеть и обойти, и, наконец,
нашла ли бы экспедиция в изобилии продовольствие и в особенности воду. Во втором
случае, какие порты могли бы служить для высадки и для входа трехпалубных, а равно 74 и
80 пушечных судов; в каких местах можно было бы возвести батареи, чтобы обеспечить суда
от опасности нападения неприятельского флота, и, наконец, в каких портах эскадра могла бы
найти воду и приобретать продовольствие покупкою. Равным образом было бы необходимо
определить, можно ли найти большое число лошадей для ремонтирования кавалерии и
артиллерии»{213}. Читая наполеоновскую инструкцию и зная содержание проекта 1801 г.,
невольно можно поймать себя на мысли, что великий полководец хотел проверить и
удостовериться в информации, которую получил в 1801 г. от русской стороны (дороги,
артиллерия, лошади, аптеки, продовольствие, вода, климат и т. д.).

Среди персонала Гардана в Персии находилось девять дипломатических чиновников и


девять офицеров. Для проведения «военных рекогносцировок» генералом Гарданом была
написана специальная инструкция для своих подчиненных. Эта работа делилась на две
части: «на черчение топографических планов и составление объяснительных записок,
предназначенных для пополнения сведений, знакомящих со страною». Все планы и записки
«должны быть заготовлены в двух экземплярах»{214}. В течение 1807—1808 гг. офицеры
легально занимались топографической съемкой местности и описаниями. В результате их
деятельности появился на свет детально проработанный проект прохода французского
контингента через Персию в Индию с подробным указанием дорог и подсчетом времени
каждодневных переходов (124 маршрута путей), «указаны цены на продукты, на хлеб, рис, а
также на водку», сам генерал Гардан представил обобщенные «соображения» об экспедиции
в Индию («Мысли о походе в Индию через Дели и Патна, пересекая Персию и Турцию»), а
фактически детально проработанный план военной кампании, в которой, по его мнению,
необходимо задействовать 40—50 тыс. французских войск и 30—40 тыс. персов{215}.[152]
Французский посол и его сотрудники выполнили поставленную перед ними задачу.
Прибывшие с Гарданом офицеры взялись также за обучение персидских сарбазов «на
европейских манер», открыли в Тебризе школу командиров, в Исфагане построили завод для
производства пушек. Когда же в 1808 г. русские войска осадили крепость Еревань, Гардан
направил своего секретаря Ж. Б.Ф. Лажара с требованием очистить Ериванское ханство и
вступить в переговоры (при французском посредничестве). Отказ выполнить это требование,
а также посредничество Наполеона в переговорах между Россией и Турцией, подорвали
престиж Гардана у персов. Ему и членам его миссии пришлось покинуть страну{216}. Из
Тегерана французы также пытались наладить сношения с афганскими племенами и сикхами.
Это были уже не восточные грезы, а реальная политика. Другое дело, что в 1807 — 1808 гг.
произошли кардинальные изменения в раскладе сил в Европе, да и в Азии тоже.

В 1807 г. между российской и французскими империями был заключен мир и союз. Вероятно,
Наполеон и Александр I в устных беседах («тайны Тильзита») обсуждали возможности
совместного похода в Индию, о чем косвенно свидетельствуют последующие документы
сторон. Во всяком случае, тема Персии, в отличие, например, от Турции, в официальных
материалах Тильзита не поднималась. Это вполне понятно. Русские в то время находилась в
состоянии войны с персами, а у Франции де-юре с Персией имелся союзный договор,
направленный как раз против России. Безусловно, союз с Александром I сулил большие
перспективы и был тогда просто неизмеримо важнее для Наполеона, чем выполнение
договора, подписанного в Финкенштейне. Французский император очень много сделал в
1806—1807 гг., чтобы сколотить тройственный альянс (Франция, Турция, Персия),
направленный против России, и превратить его в послушное орудие своей имперской
политики. Но как только отрылась возможность заключить выгодный для него во всех
отношениях союз с огромной Россией, тут же бросил (можно сказать предал) своих бывших

Page 85/218
союзников, которые восприняли известие о Тильзитском соглашении как гром с ясного неба.

В литературе не без оснований сложилось устойчивое мнение о том, что в Тильзите


Наполеон пытался соблазнить Александра I планами раздела Османской империи{217}. А
французский историк Э. Дрио, посвятивший специальное исследование по восточной и
балканской политике французского императора, обогатил историографию таким термином как
«восточный роман Бонапарта»{218}. Во всяком случае, именно после Тильзита проект или
идея объединенного франко-русского похода в Индию снова был возрожден, но на сей раз
уже по инициативе Наполеона. В основу этой программы легло предложение о разделе
«больного государства» — Турции, чтобы после этого через Персию двинуться в Индию.

В Тильзите переговоры Наполеона и Александра I о разделе Османской империи не имели в


результате какого-либо подписанного официального документа. Только восьмая статья
русско-французского договора о наступательном и оборонительном союзе содержала намек
на такую возможность. Она гласила: «Равным образом, если вследствие перемен, которые
произошли в Константинополе, Порта не примет посредничества Франции или если после
принятия оного случилось бы, что в трехмесячный срок по открытии переговоров последние
не привели к удовлетворительному результату, то Франция будет действовать с Россиею
против Оттоманской Порты, и обе высокие договаривающиеся стороны вступят в соглашение
о том, чтобы освободить из-под ига и мучений турецких все провинции Оттоманской империи
в Европе, за исключением Константинополя и провинции Румелии»{219}. Что примечательно
— эта статья, несмотря на четкие сроки, затем так и осталась невыполненной со стороны
Франции.

Скорее всего, два императора в личных беседах в Тильзите из-за лимита времени (да и
других важных проблем для обсуждения хватало) не смогли тогда определить свои доли в
турецкой добыче и полюбовно договориться, в первую очередь в вопросе о Константинополе
[153]. Для любого государственного деятеля в Российской империи во все времена разговор о
приращении владений за счет Турции грел сердце, особенно, если речь заходила о вековой
хрустальной мечте русского дворянства — Босфоре и Дарданеллах, или, больше того, о
церковной службе христолюбивого русского воинства в храме Св. Софии в Константинополе.
Но когда в дипломатических кулуарах кто-то из крупных европейских игроков лишь только мог
помыслить о претензии в отношении именно этих турецких территорий, или заикнуться о их
приобретении, представители российских властных структур воспринимали подобные
заявления крайне болезненно, возникало жгучее чувство ревности — чужие заявки на
африканские или азиатские земли Османской империи воспринимались без восторга, но
вполне сдержанно. Россию такой поворот событий абсолютно не устраивал, она всегда тогда
предпочитала, пресекая всякие разговоры о разделе, сохранять «слабого соседа» и
старалась иметь большое влияние на политику Стамбула, действуя через турецкие властные
структуры. Как только возникала угроза потере российского влияния в пользу другой сильной
державы, появлялась реальная опасность возникновения военного конфликта.

Можно привести пример с началом Русско-турецкой войны 1806—1812 гг. После поражения
русской армии при Аустерлице русское влияние в Турции (несмотря на союз с ней,
подписанный в 1805 г.) резко пошло на убыль, а французские акции в Стамбуле круто
взлетели вверх, чему во многом способствовала активность и давление наполеоновской
дипломатии, стремившейся использовать благоприятную для нее международную
политическую конъюнктуру. Русская дипломатия оказалась бессильной предотвратить откат
Османской империи от союза с Россией и ее переориентацию на Францию. Причем в
Петербурге долго копили обиды и сносили недружеские акции со стороны Порты, нарушения
и фактический отказ от выполнения условий достигнутых ранее договоренностей. Но
долготерпение российского правительства сразу исчезло, когда стало известно о планах
Наполеона в 1806 г. двинуть из Далмации войска, занять Дунайские княжества и выйти к
Дунаю. 15 (27) декабря был отдан приказ русским войскам занять княжества, что и послужило
предлогом к войне{220}.
Page 86/218
Если вернуться к Тильзитскому соглашению и последующей французской политике по
отношению к Турции, то Наполеон, ведя сложную дипломатическую игру, по мнению многих
отечественных и иностранных историков, и не собирался ни с кем делить ее территорию,
надеясь в будущем самому решить этот вопрос. По данным Ф.Е. Огородникова именно в 1807
г. Наполеон начал сосредотачивать военные запасы на о. Корфу, готовился к экспедиции на
о. Сицилия, пытаясь создать там базу для проникновения в Турцию, и усилил
средиземноморскую эскадру{221}. Если судить по переписке дипломатических
представителей, то до 1808 г. он не собирался влезать в Турецкие дела. Например, министр
иностранных дел Ж. Б. Шампаньи в январе месяце прямо писал про Оттоманскую Порту
своему послу в Петербурге, что «император не хочет ускорять ее падения», а раздел
Турецкой империи — «мера, которую император хочет отдалить, так как в данное время она
не может сделана с выгодой для него»{222}. Несколько иные мысли были высказаны
Наполеоном в инструкции Коленкуру от 12 ноября 1807 г.: «Можно будет подумать об
экспедиции в Индию. Чем неосуществимее кажется эта экспедиция, тем более сделанная с
этой целью попытка (а чего не могут сделать Франции и Россия?) приведет в ужас англичан.
Ужас, посеянный в английской Индии, распространит смятение в Лондоне, и, конечно, сорок
тысяч французов, которых Порта согласится пропустить через Константинополь, и которые
соединяться с сорока тыс. русских, пришедших с Кавказа, будет достаточно, чтобы нанести
ужас на Азию и завоевать ее. Именно в этих видах император приказал избранному им для
Персии посланнику отправиться к месту назначения»{223}.[154] Наполеон в данном случае
имел в виду скорее устрашающую для Англии демонстрацию возможностей, чем реальное
нападение. Его политикой являлось лавирование — русских Наполеон соблазнял разделом,
австрийцев пугал им (вернее, русской экспансией), турок продолжал уверять, что Франция
будет продолжать действовать в их интересах. На обещания и авансы не скупился. Можно
только согласиться с весьма справедливым замечанием В.Н. Виноградова: «У исследователя
в глазах рябит от изобилия наполеоновских планов в отношении Турции»{224}.

Попробуем все же разобраться, какое место тогда в планах Наполеона занимал


реанимированный им Индийский проект. В самом начале 1808 г., а именно 1 января 1808 г.,
Наполеон имел продолжительную беседу на эту тему с Талейраном, о чем тот, как платный
агент Австрии, почти сразу же (16 января) тайно поведал К. Меттерниху. По мнению
Меттерниха этот план «явно смахивал на роман». Но французский император, несмотря на
некоторые возражения своего бывшего министра иностранных дел, твердо решил добиваться
совместной франко-русской экспедиции сразу же после раздела Оттоманской империи. Как
сообщал Талейран: «У императора два плана, один основан на реальной почве, другой на
романтической. Первый — это раздел Турции, второй — экспедиция в восточную Индию»
{225}. И сразу же в этом направлении завертелись шестеренки французской дипломатической
машины.

О том, что два императора в Тильзите обсуждали план объединенного франко-русского


похода, мы можем узнать из донесения 17 (29) января 1808 г. посла А. де Коленкура
министру иностранных дел Франции Ж. Б. Шампаньи о беседе с Александром I в Петербурге.
Тема беседы была инициирована Коленкуром (он должен был заставить русских «предъявить
свои желания»), выполнявшего поручение самого Наполеона. Опубликованный текст
настолько интересен, что позволим себе процитировать его почти полностью: «Я
воспользовался случаем, чтобы обратить его внимание на поход в Индию, как на одну из
самых уязвимых сторон Англии. Я старался задеть самолюбие воина и государя, любящего
славу. Император довольно долго беседовал об этом, но все твердил, что он уже вдавался в
подробности об этом предмете с нашим августейшим государем, который как и он, смотрит
на это дело, как на вещь почти невозможную. Его размышления обнаружили однако, скорее
сомнения в успехе, чем формальное несогласие с этим планом, так как все сводилось к
расстояниям, к пустыням, по которым нужно проходить, к трудностям добывания жизненных
припасов. Мне не трудно было отвечать на первый пункт, так как войска, пришедшие из
Иркутска, чтобы сражаться с нами в Польше, сделали гораздо более длинный путь чем тот,

Page 87/218
который необходимо пройти, чтобы с границ России достичь Индии. Что же касается других
пунктов, то для меня достаточно было опыта, показанного императором Наполеоном при
многих обстоятельствах, чтобы суметь отвечать и на них. В заключение е. в-во сказал мне,
что мы еще поговорим об этом, и он считает нужным послать на место свежующих офицеров
для разведки, чтобы знать, что нужно сделать для несомненного успеха. Я воспользовался
этим случаем, чтобы сказать ему, что император позволил своему посланнику в Персии
продолжить путь, имея в виду, что это может быть полезно армии е. В-ва, если ей придется
следовать по этой стране. Император спросил меня наконец, откуда, предполагаю я, должны
начать действовать армии французская и русская, если будет принят этот план, и какие
средства, по моему мнению, будут употреблены для этого? Я отвечал, что географическая
карта требует, чтобы французская армия прошла через Константинополь, а русская через
Кавказ, если у нее не будет достаточно судов, чтобы переплыть Каспийское море»{226}. Идея
о разделе Турции была не высказана прямо, а лишь подразумевалась. Помимо
удивительного красноречия Наполеон, по словам А. Вандаля, сначала «льстит и ласкает,
затем отрывается от земли, расправляет во всю ширь свои могучие крылья и несется в
заоблачную высь»{227}. Могу только предположить, что упоминание о французской армии в
Константинополе, вероятно, не очень понравилось Александру I.

Вполне также понятно из текста французского императора, что Коленкур по заданию своего
императора проводил дипломатический зондаж. Так как вслед за этим Наполеон уже в
ставшем знаменитом письме к царю от 2 февраля 1808 г. выдвинул следующее предложение:
«Если бы войско из пятидесяти тысяч человек русских, французов, пожалуй, даже немного
австрийцев, направилось через Константинополь в Азию и появилось бы на Евфрате, то оно
заставило бы трепетать Англию и повергло бы ее к ногам материка. Я готов в Далмации;
ваше в-во готово на Дунае. Чрез месяц после того, как мы условились бы, войско могло бы
быть на Босфоре. Удар этот отразился бы в Индии, и Англия была бы покорена. Я не
отказываюсь ни от каких необходимых предварительных условий для достижения такой
великой цели. Но взаимная выгода обоих наших государств должна быть рассчитана и
взвешена. Это может состояться только при свидании с вашим в-вом или же после зрелых
обсуждений между Румянцевым и Коленкуром и присылки сюда человека, который был бы
хорошо знаком с этой системой». В этом предложении французского императора налицо
четко выраженная программа внешнеполитического максимализма, составленная
«распорядителем судеб Востока». «Все может быть подписано и решено, — как писал
Наполеон, — до 15-го марта. К первому маю наши войска могут быть в Азии и в то же время
войска вашего в-ва в Стокгольме. Тогда англичане, угрожаемые в Индии, изгнанные с
востока, будут раздавлены под тяжестью событий, которыми будет наполнена атмосфера».
Заканчивал письмо Бонапарт изящным рассуждением, проникнутым роковым
предназначением великим людям, вернее обращением к Александру I, чтобы убедить его и
воздействовать на его честолюбие: «Благоразумно и политично делать то, что судьба нам
повелевает, и идти туда, куда ведет нас непреодолимый ход событий. Тогда эта туча
пигмеев, которые не хотят понять, что настоящие события таковы, что подобное им следует
искать в истории, а не в газетах последнего столетия, смирятся, последуют за движением,
которое мы с вашим в-вом направим, и русский народ будет доволен славою, богатством и
счастьем, которые будут последствием этих великих событий»{228}.

Все было сделано, чтобы увлечь недавнего союзника миражом заманчивых завоевательных
планов. Правда, и международная ситуация изменилась к этому моменту — она была
принципиально иной, чем в 1801 г. Две могущественные империи (Россия и Франция) стали
непосредственными соседями. Но их державные цели существенно расходились, несмотря
на союз и раздел сфер влияния, зафиксированный в Тильзите в 1807 г. Причем, оба
государственных деятеля, заключая союзный договор, не испытывали особых иллюзий по
поводу прочности будущих отношений, предчувствуя неизбежную возможность не только
соперничества, но и будущего военного столкновения. Российскому императору, как вполне
рациональному политику, не было никакого резона втягивать свою страну в откровенно

Page 88/218
авантюрную затею с исторической перспективой усиления французской гегемонии в Европе и
в мире. Тем более, что франко-русские интересы постоянно сталкивались именно в
ближневосточном регионе и на Балканах. По крайней мере, Александр I, отлично
представляя с кем он имел дело (абсолютно не надежным и неразборчивым в средствах
партнером, агрессивные замыслы которого не вызывали сомнений), должен был с опаской
рассматривать такого рода предложения, уводящие Россию далеко в сторону от решения
тогда стоявших перед ней задач.

Но вот что интересно: предлагая весьма заманчивый план совместного похода через Турцию
и Персию, Наполеон заявлял Александру I, что он не отказывается от рассмотрения
необходимых «предварительных условий», не расшифровывая их содержания и предлагая
для их обсуждения личное свидание, или переговоры между Румянцевым и Коленкуром[155].
Письмо от 2 февраля 1808 г. Александру I лично вручил французский посол, а прочитав его,
российский император, по словам Коленкура, воскликнул: «Вот великие дела!» Затем он
несколько раз вдохновенно повторил фразы: «Вот тильзитский стиль!» — «Вот он, великий
человек!»{229}. Даже по прошествию времени становится абсолютно ясно, что подобное
воодушевление и энтузиазм русского монарха вряд ли были искренними. Такой
недоверчивый и многоликий политик как Александр I, думаю, сразу почувствовал какой-то
скрытый смысл в «великих и обширных мероприятиях», предложенных Наполеоном и сделал
вид, что готов заглотить приманку. Кроме того, налицо имелось неопределенность
предложений. Главное — за кем останется Константинополь, если объединенная армия
двинется в Индию? Ключевой для русских момент! Ведь совсем недавно Наполеон выступал
против присоединения к России Дунайских княжеств (взамен требовал отобрать у Пруссии
Силезию, а это был вопрос чести для Александра I). Некоторые уточнения поступили в адрес
Коленкура (то есть, неофициально), но они лишь свидетельствовали о предварительной
готовности Наполеона «ради великой цели» пойти на раздел Турции[156]. Александр I,
конечно же, дал согласие на участие в индийском проекте, при условии получения
определенных дивидендов{230}. В данном случае Россия мало чем рисковала, проект имел
мало шансов для практического осуществления[157]. Но при переговорах можно было
получить что-то взамен (хотя бы Дунайские княжества). Затем в кабинете российского
министра иностранных дел Н.П. Румянцева происходили пять секретных бесед,
превратившихся в очень увлекательный дипломатический торг с французским послом А. де
Коленкуром. Нет нужды перечислять варианты и предложения, споры и трения сторон по
вопросу кому, что достанется (кому Константинополь, кому Дарданеллы). Этот откровенный
дележ шкуры еще неубитого медведя и кабинетного перекраивания на карте границ Турецкой
империи, или по словам Коленкура «беспримерные дебаты», имевшие место в Петербурге
2—10 марта 1808 г., неоднократно описывались в литературе{231}. Можно только
процитировать ответное письмо Александра I Наполеону от 1/13 марта 1808 г., в котором
русский монарх весьма комплиментарно (не жалел красок) отзывался о способностях
французского императора, но жестко гнул свою линию: «Виды в[ашего] в[ееличества] кажутся
мне столь же великими, как и справедливыми. Было суждено такому превосходному гению,
как ваш, создать подобный, столь обширный план, и тот же гений будет руководить его
выполнением. Я выяснил откровенно и без утайки ген. Коленкуру интересы моей империи, и
ему поручено изложить вашему в[еличеству] мои мысли. Они были основательно обсуждены
им и Румянцевым, и если в[аше] в[еличество] согласитесь с ними, то я предлагаю вам одну
армию для экспедиции в Индию, а другую для захвата пристаней в Малой Азии. Я
предписываю тоже различным командирам моего флота быть вполне в распоряжении вашего
в[еличества]»{232}. Для российского императора важно было получить согласие на
Константинополь, а вопрос о походе в Индию являлся второстепенным, так как тогда бы
русские контролировали все тылы и коммуникационную линию, а, следовательно, и весь ход
экспедиции. Французские войска тогда полностью зависели бы от российской позиции. Царь
заранее даже дал торжественное обещание «не предъявлять никаких претензий на
завоевания, которые Наполеон сделает в Индии. Все, что он там завоюет, будет всецело
принадлежать одной Франции»{233}. Думаю, эти слова свидетельствуют, что русский монарх

Page 89/218
слабо верил в осуществимость проекта. Но как только дело дошло до переговоров,
французский «восточный реванш» постепенно превратился в мираж[158].

Другое дело, Александру I стало абсолютно ясно, что Наполеон не при каком раскладе не
отдаст русским Константинополь. В конечном итоге, он не дал себя увлечь заманчивыми
посулами, не имевшими реальной значимости, а по возможным результатам и весьма
вредными даже для ближайшего будущего его империи. Можно конечно согласится с
мнением, которого придерживались большинство исследователей, что индийский проект в
1808 г. был очередным дипломатическим маневром Наполеона. Перед испанской авантюрой
французскому императору было важно отвлечь внимание, лишний раз стравить Россию с
Австрией, напугать Англию возможными последствиями, наконец, узнать реакцию России на
подобное предложение. Эта точка зрения имеет право на существование. Но мероприятия,
которые осуществлял Наполеон в начале 1808 г., усиливал свои войска в Далмации,
расспрашивал О. Ф.Л. Мармона о возможности движения французов в европейскую Турцию,
советовался с приближенными, говорят о том, что он всерьез рассматривал такой поворот
событий. Другое дело, он никогда не останавливался на одном варианте (предусматривал
многовариантность), и часто кардинально менял свои решения и поступал в зависимости от
ситуации. А ситуация в 1808—1809 гг. складывалась для него и для реализации проекта явно
неблагоприятно.

Последующие события в Испании и Австрии резко переменили ситуацию, восточные проекты


для Наполеона тогда на время потеряли свою первоочередность и актуальность. Свою роль
сыграло и негативное отношение к разделу Оттоманской империи французского посла в
Турции генерала Ф. О.Б. Себастиани, который считал, что на пути реализации этого проекта
встанет слишком много технических трудностей (что было верно). Он также подчеркивал
растянутость французской операционной линии и ее уязвимость со стороны Австрии.
Политические резоны против расчленения Турции («до самого момента осуществления
замысла» в пользу Франции, после чего «мы выполним экспедицию в Индию») высказал и
видный наполеоновский дипломат и ученый граф А. М.Б. д'Отерив еще до встречи
императоров в Эрфурте{234}. Это светило французского МИДа, будучи противником плана
раздела Турции, считал его делом решенным в высших инстанциях: «Предназначенный к
выполнению план и экспедиция в Индию, дела, при известных условиях
возможные…Насколько я понимаю это дело, нет сомнения, что все это совершится.
Оттоманская империя будет разделена, и мы сделаем поход в Индию». Но только полагал в
необходимости выиграть время, «чтобы обратить их в пользу континента, и, в то же время
нужно все сделать, чтобы они сделались главным предметом действительного и
обоснованного страха Англии»{235}. Сам Наполеон в письме к Александру I от 17/29 апреля
1808 г. из Байонны писал: «Труд г. Румянцева далек от возможности примирить различные
интересы, а между тем именно над этим и нужно работать»{236}. Уже в Эрфурте французский
император, обсуждая с Талейраном ход предстоящих переговоров с Александром I, заявил:
«не хочу каким-нибудь определенным образом связать себя с Россией по вопросам Леванта
(то есть Востока — В. Б.)»[159]. Так осуществление Индийского проекта оказалось
отложенным в очередной раз из-за противоречий с Россией. Тем не менее, перед кампанией
1812 г. Наполеон в разговоре с Л. Нарбонном имел возможность заявить: «Я по дружески
хотел толкнуть Россию в Азию; я предложил ей Константинополь»{237}. А вот хотела ли этого
Россия? Это обстоятельство навсегда останется вопросом? * * *

Все же настойчивые и многовекторные маневры наполеоновской дипломатии, проторявшей


дорогу в Индию, свидетельствовали о том, что во Франции серьезно относились к
возможности индийской экспедиции. Однако Наполеону (его могущество в тот момент
переживало апогей) втянуть в фарватер своей внешней политики Россию (достигшей к этому
времени определенных пределов территориальной достаточности) не удалось, а обострение
франко-русских противоречий с 1810 г. видоизменило и идею совместного похода: император
решил силой добиться согласия России на это предприятие[160]. В апреле 1812 г. в

Page 90/218
разговоре с Л. Нарбонном, перед отправкой его в Россию с дипломатической миссией, он
следующим образом прогнозировал развитие событий: «… чтобы добраться до Англии, нужно
зайти в тыл Азии с одной из сторон Европы… Представьте себе, что Москва взята, Россия
сломлена, с царем заключен мир или же он пал жертвой дворцового заговора… и скажите
мне, разве есть средство закрыть путь отправленной из Тифлиса великой французской армии
и союзным войскам к Гангу; разве недостаточно прикосновения французской шпаги, чтобы во
всей Индии обрушились подмостки торгашеского величия»{238}.

Э. Биньон. Рисунок неизвестного художника. 1-я половина XIX в. ГИМ

Это мемуарное свидетельство подтверждается другими документами. 14 апреля 1812 г.


руководитель французской разведки в герцогстве Варшавском барон Э. Биньон представил
министру иностранных дел Ю.Б. Маре пространную записку о главных задачах готовящейся
гигантской экспедиции. Анализируя обширные подготовительные мероприятия и собранные
силы, автор решил ответить на вопросы: «Что могло быть достойным призом такому
огромному усилию. Какая цель достаточно грандиозна…, чтобы заслужить такое
развертывание средств?». И, по его мнению, «ослабление России, ограничение этой державы
границами старой Московии не станет достаточным вознаграждением за убытки чрезмерного
передвижения». Биньон считал, что русская армия, так же как прусская, превратятся в
«послушный инструмент» в качестве вспомогательной силы, т. к. никто не сможет
«остановить поступь корпусов, вступающих в бой». Четко определялась и цель похода 1812 г.
— подготовка экспедиции в Индию, а Россия же к наполеоновской армии «присоединится или
добровольно, или вследствие законов победы и будет привлечена к великому движению,
которое должно изменить лицо мира». Он даже представил детальное изображение будущих
действий — в глубину Азии будет направлен контингент «из трети или четверти европейской
армии, идущей нанести смертельный удар Англии, между тем остальные разместятся на
берегах Вислы, Двины и Днепра, чтобы гарантировать тыл тем, кто будет участвовать в
экспедиции»{239}.[161]

Кабинет Наполеона I. Литография Рауха и Ф. Лейбольда. 1-я четверть XIX в. ГИМ

Не случайно также, что в 1812 г. получила новое рождение фальшивка, известная как
«завещание Петра Великого». Автором этого бестселлера («завещание» затем активно
использовалось во все внешнеполитические затруднения России, вплоть до 1941 г.) стал
служащий во французском Министерстве иностранных дел историк М. Лезюр{240}.[162] По
приказу Наполеона «завещание» модернизировали (то есть максимально приспособили для
актуальных задач тогдашней французской внешней политики), и туда был вставлен кусок «о
захвате Индии». Увлечение Востоком для французского императора не прошло даром. Он
всегда имел в своем колчане две стрелы (по выражению Ш. М. Талейрана), и, исходя из
складывавшихся обстоятельств, использовал то одну, то другую. Новую легенду скроили
легко и играючи, как опытный портной — костюм. Цель лжесвидетельствования состояла в
извлечении долговременных политических дивидендов из тезиса о «русских варварах», на
которых, в конечном итоге, перекладывалась вся вина за завоевание Индии. Это мнение
проникло и в прессу, так в «Гамбургской газете» перед войной сообщалось, что настоящий
мотив подготовки к войне против России — экспедиция в Индию вместе с Россией{241}.

Графиня Анна Потоцкая оставила воспоминания о своем пребывании в Париже в 1810 г.:
«Что привезти вам из Индии? — спрашивал меня один из влиятельных людей того времени.
— Может быть, из Москвы или Петербурга? — отвечала я, желая выпытать у него истину. —
Возможно, что мы и пройдем через эти города, но я думал, что вы пожелаете более редкого
подарка. Мы нанесли визит пирамидам, и теперь было бы справедливо заглянуть к нашим
далеким соперникам»{242}. По ее мнению, все это больше напоминало сказку из «Тысячи и
одной ночи». Завещание также активно распространялось среди солдат и офицеров
наполеоновской армии. Неудивительно, что многие из них уже в начале 1812 г., еще до
перехода Немана, считали, что Россия — «только стадия на пути в другие страны, что они

Page 91/218
пойдут дальше, что Наполеон поведет их в глубь сказочной Азии»{243}. Так, французский
военный врач Сократ Блан в письме к своему отцу писал: «скажи нашей экономке, что я не
забыл своего обещания прислать ей из Константинополя кашемировую шаль». Но не только
молодежь, но и среди офицеров имелись люди, которые воспринимали Россию как этап на
пути по дороге в Индию. Майор Л.Ф. Фантэн дез Одар, командир роты 2-го гвардейского полка
пеших гренадер, судя по его письмам в начале войны, полагал, что цель кампании 1812 года
состояла в захвате Москвы, после чего должен был заключен мир и союзный договор с
Александром I. А после этого, как он считал «мы отправимся в следующем году в
Константинополь, а оттуда в Индию. И великая армия снова увидит Францию не иначе, как
отягощенная гольконскими брильянтами и кашемировыми тканями»{244}. Ц. Ложье, проходя в
1812 г. через Германию, полагал, что среди его сослуживцев есть и такие, кто «ни мало не
думая о том, будут ли они воевать с Россией или Персией — есть между ними и такие,
которые считают целью экспедиции Персию или Ост-Индию». А после зачтения манифеста о
начале войны, он написал: «Еще не будучи осведомлены о войне с Россией, мы думали, что
цель нашего путешествия — поход в Азию! Теперь наше предположение приняло вид
вероятия. Россия подчинится, уязвимое место Англии открыто. Наполеон не замедлит со
своей местью; мы явимся туда, куда не проникала ни одна южная армия. Предшествуемые
шумной славой наших побед, мы вступим в эту богатую и обширную страну, полную славных
предков. Мы видим пред собою всеобщий мир, покорение вселенной, богатые и славные
награды, чудесную и героическую славу…»{245}. К примеру, руководитель русской
контрразведки Я.И. де Санглен в своих записках рассказал об одном странном случае в
начале войны: «Привели ко мне взятого в плен французского штаб-офицера, к допросу, с
планами, снятыми им во время марша. Он отвечал на мои вопросы довольно откровенно, и
наконец спросил: «долго ли вы будете играть комедию?» — Какую комедию? — спросил я. —
«будто вы не знаете? Так я вам скажу по секрету: вся эта война с Россией притворная,
скрывается от англичан. Мы вместе с Россией идем в Индию, выгнать оттуда англичан». Я
рассказал это Барклаю, который отвечал: «еще новая выдумка Наполеона»{246}. В такое
трудно поверить, но именно под эту выдумку и под аккомпанемент наполеоновской
пропаганды, запускалась военная машина французского полководца.

Сохранить свои замыслы в полной тайне Наполеону не удалось. Еще до начала военных
действий план движения в Индию через Россию стал известен наследнику шведского
престола и бывшему французскому маршалу Ж. Б. Бернадотту, имевшему личные каналы
информации в Париже. В марте 1812 г. через генерала П.К. Сухтелена он передал
Александру I, что Наполеон в течение 2-х месяцев рассчитывает разгромить русские войска,
заключить мир, по условиям которого объединенная русско-французская армия направится
сначала против турок, затем войдет в Персию, а впоследствии проникнет в Индию, планируя
осуществить эти планы за три года{247}.[163] Данные и слухи об индийском проекте
Наполеона проникли и в самые разные российские общественные круги. Во всяком случае,
свои суждения об индийском плане Наполеона высказывали многие современники событий.
Например, Д.В. Давыдов, порицавший отступления русских армий к Москве, считал, ссылаясь
на общее мнение, что в случае подписания мира с Наполеоном 100 тыс. русских вместе с
французами отправятся на завоевание Индии{248}. Аналогичный вывод о том, что
французский император собирался из России идти в Индию, поддерживали и многие
участники событий и первые историки 1812 года: П.А. Чуйкевич[164], А.Я. Булгаков[165], П. X.
Грабе{249}. И.Т. Радожицкий[166], а также неизвестный автор{250} Даже в знаменитой
брошюре «Отступление французов», написанной в Главной квартире русской армии по
следам военных событий в декабре 1812 г., утверждалось, что русские разрушили
французские мечты «о походах в Персию и Индию»{251}.

Реализация индийского проекта в первую очередь зависела от успехов французского оружия


на полях сражений. Поэтому не случайно позднее А. Жомини вложил в уста Наполеона
следующую фразу: «Предполагали, что я имел намерение идти в Индию через Персию, я и не
отрекаюсь: мне приходила на мысль возможность подобной экспедиции; но экспедиция эта

Page 92/218
была обстоятельством второстепенным, совершенно подчиненным тому, в каких отношениях
останемся мы с Санкт-Петербургским кабинетом». В таком же духе французский император
высказывался А. Коленкуру, который писал в своих мемуарах, что во время войны Наполеон
«не сомневался, что русское дворянство принудит Александра просить у него мира, потому
что такой результат лежал в основе его расчетов»{252}.

В военно-исторической литературе не возникает особых разногласий о наполеоновском


операционном плане. Его легко можно реконструировать на основе штабной документации,
исходя из предвоенной дислокации французских корпусов и отдельных воинских частей. Но
на возникающие затем вопросы (какие были поставлены цели, каких результатов и в какие
сроки Наполеон хотел их добиться, каков в целом был стратегический план французского
полководца?) — историки отвечают по-разному. Причина разногласий кроется в слабой
источниковой базе, привлекаемой исследователями. Дополнить круг введенных в научный
оборот источников возможно лишь путем расширения проблематики — рассмотрения
взаимосвязи разработки стратегического плана и деятельности стратегической разведки
Наполеона.

Русские казаки. Литография раскрашенная акварелью по оригиналу И.А. Клейна. Начало XIX
в. ГИМ

Об акциях наполеоновских разведывательных служб в глубине русской территории пока мы


знаем немного. Приведем лишь несколько известных фактов. В 1811 г. агентурная группа в
составе полковника А.С. Платтера, майора Пикорнеля и топографа Крестковского тайно
проникла в Россию. Под видом отставных русских офицеров, снабженные соответствующими
документами, они совершили длительный вояж по стране (побывали в Москве и в девяти
губерниях). После чего Крестковский был отправлен с полученными сведениями обратно, а
двое других продолжили путешествие через Поволжье к Оренбургу для выяснения
возможностей похода в Индию. Это маршрут следования отнюдь не выглядел случайным.
Именно через оренбургские степи в 1801 г. император Павел I приказал идти 40 донским
полкам под командой войскового атамана В.П. Орлова для поиска путей в Индию, а на Дону
его впоследствии называли «Оренбургским походом». Ряд неудач и случайностей помешал
наполеоновским эмиссарам добраться до намеченной цели, и они вынуждены были
повернуть на Дон, где 5 августа 1812 г. Платтера арестовали. Пикорнелю удалось скрыться
{253}. С этим любопытным случаем трудно не сопоставить ему подобный. В начале 1813 г. в
Астрахани оказался другой агент — Адам Моретти (представлявшийся Петром Ивановым),
проживавший в России под видом учителя. В 1812 г. он переехал сначала в Уфу, затем
побывал в Оренбурге, а позже отправился в Астрахань, где и был арестован. При обыске в
двойном дне его дорожного сундука обнаружили инструменты для съемки местности и план
Оренбурга с расположением воинских частей{254}.

Нет сомнения, что французские разведывательные службы задолго перед войной получили
задание осуществить информационную подготовку индийского проекта. Явно не случайно
наполеоновские разведывательные службы проявляли и пристальный интерес к казачьим
регионам, особенно к колыбели российского казачества — Дону. О намерениях французов
«взбунтовать донцов, как народ, к которому они имеют особое уважение и
благорасположение, которого желают снискать ласкою», писал в 1812 г в своих письмах из
армии и английский генерал Р.-Т. Вильсон{255}.

Действительно, наполеоновская разведка в первую очередь проявляла парадоксальное


внимание к сынам донских степей. Еще в 1808 г. неизвестный французский информатор
доносил из России в Париж, что «казаки терпеть не могут жителей Великороссии, почти так,
как ирландцы — англичан»{256} Такого рода заявления в агентурных донесениях
наполеоновских резидентов в России являлись характерными и для последующих лет. Вот
типичный образчик в разведывательном послании 1811 г.: «… если вспыхнет война, казаки,
которые очень недовольны, будут плохо сражаться, и легко можно поднять их на восстание,

Page 93/218
обещая им независимость.»{257}. Еще раньше, в 1810 г., французская разведка отправила на
Дон двух агентов для сбора сведений, а также с целью проведения антирусской пропаганды
{258}. Сам Наполеон перед походом в Россию сделал заказ историку Мишелю Лезюру
написать специальную работу — «Историю казаков».

Стойкая этносоциальная отчужденность казачества от прочих жителей страны на самом деле


реально существовала как до 1812 г., так и на протяжении последующей истории российской
империи. Но степень этой дистанцированности и отгороженности от других слоев общества
наполеоновские разведки чрезмерно преувеличивали. Во власти такой, в корне ошибочной,
убежденности находились и многие генералы Наполеона. Особенно грешил слабостью к
казакам неаполитанский король маршал Иоахим Мюрат, злые языки даже приписывали легко
увлекающемуся шурину Наполеона мечты о создании отдельного казачьего царства по
заключении мира{259}. Во время и после сдачи Москвы русские завязали контакты с
французским авангардом, находившимся под его командованием. Мюрат был растроган
изъявлениями восхищения и уважения, расточаемыми в его адрес казачьими командирами.
Поэтому нельзя исключить, что в условиях постоянного соприкосновения с донскими полками,
наполеоновские эмиссары действительно, прощупывая казачьи настроения, попытались
сделать недвусмысленные предложения кому-либо из близкого окружения донского атамана
М.И. Платова. После этих сношений даже поползли упорные слухи о переговорах донцов с
французами и о возможной их измене{260}. Окончательно иллюзии по отношению к
казачеству у Наполеона и его окружения рассеялись лишь в течение второго периода русской
кампании 1812 года. Покидая же Россию, французский император приказал сформировать из
поляков в противовес русской иррегулярной коннице и для борьбы с ней части кракусов —
нечто похожее на казачьи войска.

Приведенные выше факты подтверждают мнение о том, что Наполеон в 1812 г., стремясь
достичь европейского господства, ставил перед собой долгосрочные цели. Если
проанализировать его индийский проект с позиций сегодняшнего дня, то он, безусловно,
представляется не столько смелым, сколько утопичным, поскольку налицо имелся контраст
между задуманным планом и реальными возможностями для их осуществления[167].
Авантюризм действий французского императора, помимо субъективного фактора, можно
объяснить крайне скудной информацией об азиатском регионе: ведь многие европейцы,
современники событий, считали такой план вполне осуществимым.

Без всякого сомнения, Наполеон после 1801 г. расширил свой диапазон сведений по
интересующим его восточной проблематике (чему во многом способствовали французские
ученые, дипломаты и разведчики), но в целом взгляды французского императора не
выходили за рамки общих европейских представлений. Поэтому можно предположить, что он
продолжал мыслить в рамках геополитических шаблонов 1801 г. и предложенного Павлом I
плана индийской экспедиции.

Возможно, после получения дополнительной информации (особенно сведения собранные


посольством генерала Гардана в Персии в 1807—1808 гг.), произошли некоторые изменения
в его воззрениях о количестве войск и сроках, необходимых для проведения такой операции.
В деталях, в частности, в выборе маршрутов движения для экспедиционной армии, особых
перемен не было, о чем свидетельствовала определенная ге