Вы находитесь на странице: 1из 7

Вопрос о вопросе

Труднее отвечать на тот вопрос, который очевиден.


Б. Шоу

Мимо человека проносятся тысячи вопросов; чаще всего это переспрашивания или подводки
к несмешным шуткам, но факт того, что вопросительное для нас — суть коммуникативное, не
нуждается в доказательствах. Это аксиома нашей повседневной речи. Именно аксиома, системная
константа, и именно нашей обыденной речи, однако речь, подобно геометрии, может существовать и
в иных плоскостях сознания и выдумки: я говорю о диалоге художественного образа и зрителя,
монологе метафоры, фантазии философии, наблюдении науки и откровении религии. Во всех этих
вечных, а не суетных, дилижансах мыслей вопросительное является вопросительным. И только вне
общения человека с человеком сам вопрос обретает смысл и хотя б некоторую потребность в ответе.
Драма абсурда много говорит об этом. Однако мне возразят, что вопрос в любом случае требует ответа,
более того, он его получает. Что ж, пришло время задать настоящий, то есть внекоммуникативный
вопрос: ответа ли требует вопрос вообще?
Итак, вопрос поставлен. Мы еще вернемся к нему (именно к нему, а не к ответу), чтобы постичь
эту тайну. Не из драматургической интриги, конечно, мне приходится устраивать такие скучные
приманки, но только из-за формулировки самого вопроса. Так вот, это конкретный вопрос;
находились бы мы в куплете лингвистической речи, то сказали бы, что он требует либо
подтверждения, либо опровержения. Как видно, речь философская, пока назовем это так, подходит к
подобному вопросу совсем иначе: этот вопрос становится для нее не очередной закорючкой на конце
реплики, а запятой, после которой следует загадочный афоризм. Что же касается других вопросов,
можно сказать, что они начинаются с вопросительного слова. Именно критике вопросительных слов
и посвящен этот труд.
Он начался с того момента, когда некая наука, желая вовлечь меня в число своих бездумных
почитателей или хотя бы не гонителей, принялась проповедовать самое себя: еще в самых первых
нотах ее проповеди, она заявила, что ставит перед собой три вопроса, начинающиеся со слова как.
Для всякой науки, надо сказать, это самые вольготные вопросы, поскольку в них она может
развернутся так, как только захочет: поставленная в такие условия «исследования», она оказывается
свободной от объективности, поскольку вопрос «как?» со всей очевидностью полагается не на
наблюдения и эксперименты, а на сравнение с чем-то понятным по своему образу, структуре,
ассоциации и, быть может, даже эмоции. Я говорю о том, что наука, полагающая целью ответы на как-
вопросы или их рассмотрение, говорит вовсе не о результатах исследования и не о каком-либо
объективном просвещении (просвещение же, надо сказать, какое б оно ни было, - опорная сторона
сегодняшней науки; без его воздействия, ее - вернее того, что мы называем наукой - уже давно бы не
существовало у нас на языке), но только о сравнении с чем-то уже изученным, внушенным или
очевидным 1. При том, сравнение это не бесцельно. Дабы не впадать в теории заговора, скажу лишь о
главной цели, сформированной, надо верить, неосознанно – цели расширения области научного
знания до области знания вне- и ненаучного. Причины такого самообмана различны: от веры в
теорию существования социума социология пускается в неутомимые выдумки; в жажде хоть какой-
то аксиомы химия выдумывает новые и новые строения атома; желая уйти от самопознания,
история встает на путь этической интерпретации мира, высиживая свои теории цикличности эпох…
Наука (вернее сказать, область науки), начинающая свои исследования с подобных вопросов,
очевидно, нисходит до уровня выдумки: неспособная объяснить 2 закон исследуемой, как считает
всякая наука, системы, она опускается до сравнения – в стереотипах наших умов – меньшей выдумки,
а на деле равной и всякой придумке, и далекой от реальности абстракции. Не смотря на очевидность
(очевидность ли?) такого опасного самообмана, всякая наука, кроме, пожалуй, наук в своем
зарождении, наук благородных и лишь жизнь постигающих, «глядит в наполеоны», желая стать
истинной владычицей умов. Проще говоря, наука поплелась за думами человечества, и взрастет ли

1 Забавно, что плод изучения именуется нами как «объективный факт», плод внушения – «факт,
подтвержденный авторитетом» или «объективнейший факт», а результат незатуманенного взора очей –
«мираж». Я бы предложил более реалистичные названия: для плода изучения подойдет название, вроде
«умозрительная гипотеза»; плод внушения – «просвещенный дилетантизм»; итог живого же взгляда –
«правда».
Поскольку я и так покушаюсь на опоры Вавилонской башни науки, то даже не претендую на отстаивание
истинности этих незначительных заметок. Пусть же послужат они колонкой анекдотов к моей газетной статье.
2 Суть пересказать языком, стоящим вне сравнений известного с неизвестным или нереальным, то есть

научным языком.
это семя в терниях – вопрос к каждому из нас, к садоводам своих душ. Пока же нашими
марионеточными извилинами управляют самые авторитетные науки, в прошлом, помнящие свое
вопросительное слово: физика, формулирующая очевидные законы природы, которые не требуют
формулировки; химия, структурирующая и лишний раз демонстрирующая то, что за всю историю
мира не требовало к себе какого-либо внимания; география, ныне лишь бросающая сети меридианов
в океан голубой планеты; медицина, пытающаяся вылечить саму себя; биология, расфасовывающая
всех тварей по видам, родам, семействам… Проблема даже не в бесполезности современной науки, а
в ее губительном для всего мира пролиферирующем в умы людей самообмане. Поставив науку перед
как-вопросом мы, очевидно, лишаемся чего-то необходимого нам. Нет, я не думаю, что лишение
плодов истинного вопроса науки губительно – губительна потеря корня, из которого и питается
жизнью всякий плод познания. Казалось бы, что может быть блаженней потери всего дерева
познания с его корнями, потери целеполагания, утилитаризма, разума, совести… Но не будем
обманываться, подобно науке, все «это ложный миг экспрессий и дальтонический мираж»: человек
жив лишь борьбой с самим собой, постоянным недовольным вопрошанием себя в чем-то. Человек –
существо стремящееся; его идущее с детства стремление к вопросу – одна из забытых нами отличий
человечества от природы. И человеку нельзя попустить самообман в каких-либо вопросах; или хотя
бы в одном вопросе – что есть человек?
Мы начинаем говорить о что-вопросе. Очевидно, что это не вопрос науки: ее никогда не
интересовала сущность, то есть смысл чего или кого-либо. Наука вообще нейтральна к смыслу, ей
важны принципы работы, или законы, а не внутреннее содержание, стремящееся к чему-либо.
Именно стремление и отпугивает науку, какие бы подвиги не приписывали ей атеисты 3. Хоть как-то
смысла касается философия, однако смысл, прямо скажем, - не ее конек. Вернее будет отметить, что
философия пытается понять причину смысла; еще вернее – остановиться и утвердиться в найденной
причине этого стремящегося внутреннего содержания и указать путь к познанию себя в рамках
выделенной причины или побудить к самопознанию, к что-вопрошанию, в поиске иной причины.
Но об этом позже. Творчество связано со что-вопросом лишь в том случае, когда оно узкими вратами
входит в область искусства или уходит в философию: желая поведать смысл чего-либо своими
способами, то есть творчески придумать смысл, переосмыслить или интерпретировать его, творчество
обращается к что-вопросу, а точнее к реакции автора или лирического героя (или лирического героя
лирического героя в искусстве) на этот вопрос. Реакция на что-вопрос – это константа творчества 4.
Но вопрос «что?» все же нельзя задать творчеству – оно сойдет с ума от попыток ответить на него
своим набором инструментов, подобно, собственно, и философии, и науке.
Все это звучит слишком самоуверенно: так быстро титаники еще не тонули. Увы, они попали в
мой океан, где айсберг что-вопроса уверенно держится за подол океана рассуждения и веры,
сталкиваясь с этими, кажется, беспилотными кораблями. Я еще дам им шанс, но сначала скажу, что
на вопрос о смысле, на вопрос о том, что (или кто) есть человек? может ответить только религия, и
ничто кроме религии, потому лишь, что это вопрос исключительно веры. Ровно как и вопрос о смысле
жизни сохраняем руками веры каждого отдельного человека, так и вопрос о сути смерти, бытия,
человека, души… находится в области религии. Наука опишет человека, припишет ему очевидные
свойства, философия оправдает человека и разовьет его, искусство проявит и покажет человека ему
самому, но ничто кроме религии не ответит на один из главных вопросов человечества о сущности
человека, который из-за болезни общества возник и сейчас. Под религией же я понимаю духовный
выбор каждого человека. Думаю, что в «Параличе искусства» я высказался на этот счет весьма полно.
Я нахожу многочисленные доказательства моего мнения, если очевидное, конечно, можно
назвать доказательством. Зададим разным людям тот же что-вопрос о человеке. Христианин, как и
иудей, скажет, что человек – это творение Божье по образу и подобию Его (Быт. 1:26); мусульманин,
что человек – творение избранное, наместник халифа на земле, несущий таклиф; буддист расскажет
о системе взаимодействующих дхарм, делящихся на пять скандх; даос скажет, что человек – это дух в
микрокосме, живущий, напитываясь вай ци, цель которого слиться с Дао через следование силе У-
вей; бхаи – что человек есть душа в форме тела, готовящаяся к путешествию в иные миры и плоскости
существования; некто будет настаивать на том, что человек – некое существо, резвившееся до homo
sapiens, homo faber, homo symbolicus; платоник будет возмущаться выходками диогеника, а безумным
ницшеанцем наш опрос окончится. Все эти люди, крайне утрированно собранные мною в группы (как
бы я хотел и вовсе откреститься от систематизации!), все же дадут свою реакцию на этот вопрос (и ей

3 Под «атеистами» я имею ввиду тут вовсе не атеистов (внетеистов), а тех, кто называет себя так; я говорю о
самовоцерковленных сектантах религии научного прогресса, да простят они меня за опубликование
расшифровки их имени, за коим они так уютно скрываются.
4 Хотя не мало ветряных творцов, которые теряются в своих реакциях на один и тот же вопрос о смысле, так

что для них, очевидно, реакция на такой вопрос – это переменная их переменного творчества. Не советовал бы
я к нему иметь хоть какое-то отношение, если вы не лекарь-литературовед, поскольку с искусством оно даже
не знакомо.
не обязательно станет ответ), но эта реакция будет исходить из их миро- и жизневоззрения, из их
духовного выбора, духовных констант, суть того, что принимает совесть своей достройкой – из
религии (religiōsē (лат.) – добросовестно, по совести). И в любом вопросе, требующем всякого
определения, человек ссылается на свою религию, будь то собственные придумки, поверья минувших
веков, мифы, слухи, боговдохновенные или богодарованные Книги, «научные», а суть религиозные
теории, равные суевериям и т.д. Религиозный что-вопрос о смысле жизни, бытия и человека – вопрос
о религии, из которого исходит и она, и все остальные ответы на все остальные вопросы. К слову, этот
что-вопрос имеет очевидный до неясности ответ, который знаком нам в своей невыразимой простоте
еще с детства. Самообманом называю я попытки переспросить себя, уже не наивного сказочника и
глупого философа, об этом вопросе. При этом что-вопрошание себя есть самопознание, знать бы ему
меру и противоядие от него.
Мне снова возразят, что что-вопрос о бытии – это философский вопрос. Я же знаю причину
такого возмущения: религия таковых оппозиционеров, очевидно, исходит из учебников по
философии. Да, именно религия, ищущая там свое что. Об этом я и хочу сказать. Так вот, философия,
как и наука, радостно самообманулась, задумав поставить перед собой что-вопрос. Вначале скажем о
возможной причине такого поворота событий: я придерживаюсь мнения о том, что философия
неосознанно, как и наука, потянула чужое одеяло на себя; ей, очевидно, показались малыми и
неплодоносными те поля, которые были определены ей ее вопросительным словом, - тут то она и
пустилась перепахивать поле религии. И начав рассуждать о том, что есть жизнь, бытие, человек…
философия, не приемлющая веры, но стоящая на рационализме и эмпиризме, выткала из аксиом
повседневности, наличного понятия о бытии, пародии на религиозные суждения: философские
сентенции о сути вещей – абстракции человека, решившего, что можно познать непознаваемое своим
мелким разумом, не способным даже сформулировать определение созданной человеком же
философии. Впрочем, несмотря на то, что реакции философии на что-вопросы – это реакции
религиозные, исходящие, большим числом, из внетеизма, только очевидно сказочного и неглубокого
содержания, мы все равно будем говорить о том, что они относятся к религии: в конце концов, из того,
что философия оказывает религии медвежью услугу, перепахивая ее поле, глупо было бы считать, что
она присваивает вспаханные земли себе. Что же тогда является плодом философии? Как уже было
сказано вначале, философия рассуждает о причинах. Еще Вергилий тосковал о них, говоря:
«Счастлив тот, кто смог узнать причины вещей». Поэтому самым точным, считаю я, было бы
определить область деятельности философии вопросом «почему?». Именно с почему-вопроса и
начинается философия: Фалес, хочу уверить всех, не был таким глупцом, каким его величает наука
философия (да, наука захватила и эту ниву, помимо религиоведения, искусствоведения и т.п.) – этот
философ вовсе не задавался вопросом о том, «что есть человек?», давая на него ответ в духе
современной философии абстракции 5: «Все есть вода». Вернуть современную философию, в которой
философы перекрикивают друг друга по поводу их реакции на что-вопрос, к ее истоку можно задав
лишь правильный фалесовский вопрос: легендарный гений спрашивал вовсе не о сути, а о причине.
Он спросил: «Почему есть человек? Почему есть все? Почему?», - и замер, пораженный своим
глубочайшим и прозрачным ответом, бесконечно далеким от абстракции: «Потому что все есть
вода». Если же я стану трактовать Фалеса, то уйду в область религии, потому просто оставим
реабилитированного философа в покое.
Мы начали говорить о почему-вопросе, и я хотел бы напомнить себе о том, что этот труд
отвечает именно на почему-вопрос. Несколько раз я уже пытался заехать в что-сферу, но знали бы
вы, как я удерживался от прыжка в нее с головой до этого момента! Мне осталось потерпеть еще
немного, пока же я реагирую на философское «почему? 6» объяснением, которое начинается с
разгадки всей моей работы: «Потому что». Эта реакция на любой почему-вопрос примечательно
отсылается к «что» 7: дело в том, что (начинаю я философскую реакцию) философия по своей
необходимости отсылается к религии, потому что только из нее она черпает свое, как мы уже
говорили, мировоззрение, ибо только религия формирует миро- и жизневоззрение. И я говорю это,
ссылаясь на свою религию, однако это не значит, что я проповедую религиозную истину: во-первых,
я не могу говорить за ту религию, к которой я себя отношу, поскольку сомневаюсь в своем хотя бы
отдаленном осознании ее; во-вторых, я не говорю о смысле чего-либо, но о причине, которую я
усматриваю в спирали личностно-религиозных констант – я не говорю о том, что является
непременной истиной моей религии, но говорю о том, что мне кажется следствием, то есть причиной

5 То есть философии, далекой от реальности; философии, связанной с реальностью только наличными


понятиями наличного бытия.
6 В самом деле в этой работе я пытаюсь ответить на несколько вопросов: почему как-вопрос неприемлем в

науке? почему философия уходит в абстракцию? почему так важна правильная постановка вопросительного
слова? и т.д., короче говоря, на все те вопросы, на которые моя религия отзывается с очевидным
ожесточением.
7 В других языках мы так же найдем что-вызов реакцией на почему-вопрос.
иных следствий, религиозных констант – причины сознания. Итак, религия говорит о том, Что
является Причиной наших суждений обо всем, иначе – она говорит о Первопричине в нас – о Боге;
философия же говорит о том, Что есть Причина чего-либо, иначе – она рассматривает
Первопричину как Причину – бытие и все как следствие Бога. Сокращая, религия констатирует что,
а философия спрашивает у религии «почему?» и, ссылаясь на религиозное что, отвечает: «Потому
что». Философия – служанка религии? Отнюдь: философия – служанка жизни и глупых вопросов.
Полемика философии с религией называется мышлением, но не наоборот, поскольку
полемика религии с философией являет веру. Не стоит умалять последнюю: только благодаря вере
мы дорожим жизнью, только благодаря ее тайной игре мы чувствуем, не вполне осознавая, смысл
жизни.
Полемика с религией же возникает по причине недооценки Первопричины. При доверии к
Абсолюту Первопричины мышления не возникает: когда мы моргаем, мы не останавливаемся на
вопросе о причине моргания – мышления не происходит, и мы просто принимаем это моргание,
доверяя (а когда не замечаем, то веря) Первопричине моргания, устроившей все так обыкновенно. Мы
верим, как верим и в смысл жизни. Однако когда мы вдруг спрашиваем себя о причине моргания и
не доверяемся глубинной мысли о том, что эта причина вызвана неслучайной необходимостью от
Абсолютной Первопричины… о-о-о, что начинается в наших головах! Одна теория заговора сменяется
другой, мысли душат друг друга, извилины сплетаются, подобно змеям на раскаленной сковороде:
мы начинаем мыслить. И вот, проштудировав десятки книг таких же мыслителей, как и мы,
недоверчивых к своей глубинной религиозной истине, мы успокаиваемся мыслью о том, что моргаем
из-за неслучайной необходимости. Ах, наука! Знала ли ты, что именно в делах религии ты и спасаешь
человечество, неустанно доказывая ему, что Первопричина Абсолютна в неслучайных следствиях,
удлиняя путь философа к его заветному «потому что…». Так, полемика философии с религией
запускает мышление, результатом которого могут стать: при обращении к науке – философский
вывод и «научный» факт (гипотеза о принципе организации наличного бытия); при обращении к
фантазии – выдумка и абстрактная философия, не имеющая ничего общего с философией; при
обращении к искусству – примирение философского и религиозного мировоззрения в результате
опытного постижения как-мира 8. Полемика же религии с философией, что подсказывают мне
собственные (надеясь на лучшее, что они являются истинными) религиозные суждения, возникает
из-за осознания совестью абстрактности философии. В результате указания религией на религиозно-
объективную причину всего, философия лишается возникшего вопроса и сомненья и затихает,
уступая вере реакцию на те действия, которые и вызвали глупый вопрос. Моя вера, например, победив
недовольство философии, заменяет это недовольство смирением. Когда же философия взывает к
мышлению, то успокаивается установившейся верой, подкрепленной умозрительным фактом.
Хаксли высказал ту же мысль остроумнее: «Философия — отыскивание сомнительных причин в
обоснование того, во что веришь инстинктивно». Это более длинный путь, но для него нужны лишь
мозги. Не сказал, бы что он сложнее, ведь для вероутверждения через религию нужны и мозги,
незамутненные абстракцией, и хрустальнейшее сердце.
Итак, религия и философия кружатся в вальсе, при чем религия ведет. Вместе они танцуют
жизнь, трактуют и интерпретируют ее – терпеливо трудятся над тем, чтобы человек не задумался над
тем, что смысла жизни нет, при этом побуждая его искать этот существующий смысл. И Швейцер
множество раз говорит о том, что «стремящееся постигнуть себя в мышлении религиозное
мировоззрение становится философским <…> Философское же мировоззрение, развивающееся
вглубь, приобретает религиозный характер». В этом философия и религия кажутся взаимно
заменяемы, однако философия, ищущая лишь причин, не способна заменить религию. Цель ее —
скорректировать и утвердить религию. Говоря о ее более размытой и поверхностной цели, я вспомню,
что обещал вернуться в начало, где сказаны ныне проясненные слова: философия пытается понять
причину смысла; еще вернее – остановиться и утвердиться в найденной причине этого стремящегося
внутреннего содержания и указать путь к познанию себя в рамках выделенной причины или побудить
к самопознанию, к что-вопрошанию, в поиске иной причины. Глупо хулить философию, некогда
«служанку теологии», ибо это значит умалять ее цель, уходить от ее вопроса в ветряную выдумку 9.
Поэтому-то абстрактная философия внетеистична и, следовательно, поэтому и беспричинна 10.
Задумывается ли над этими целями наука? Мне представляется, что она нейтральна к чему-
либо внутреннему. Смысл не представляет для нее важность, но мы уже имели шанс усмотреть ее
связь с философией. Это взаимодействие философии и науки я сравнил бы со взаимодействием

8 Ввиду моих весьма непрочных знаний о сфере подсознательного, умышленно упускаю возможные
результаты мышления, как и многие другие.
9 Глупо хулить и абстрактную философию: это все равно, что хулить драму абсурда в литературе.

Единственное, что и можно порицать - это глупость философов, не осознающих, что они создают лишь
пародии на философию, и продвигающих свои шаржи как умнейшие философские трактаты.
10 В том смысле, конечно, что ее реакции неадекватны, поскольку вне реальны.
человека и костыля: обычно, они могут обойтись друг без друга, более того, костыль вообще
нетребователен, однако когда у человека возникают некие временные или серьезные проблемы с
ногами, частью его тела, то он пользуется этой опорой. Сравнение это я могу интерпретировать
разными способами: во-первых, я скажу, что когда философия не может продвинуться в поиске
причины (когда у нее начинаются проблемы с ногами), то она опирается на научные изыскания; во-
вторых, философия может имитировать свою часть научным мышлением (кстати, даже без особой
необходимости) ради авторитета фактов и имен; в-третьих, философия, неспособная найти опоры
своему убеждению, прибегает к науке; в-четвертых, философия может не просто пользоваться наукой,
опираться на нее, но и использовать в различных нуждах, как и человек может использовать костыль
как засов, оружие, подпорку, дрова и т.д.; в пятых, для того, чтобы сделать костыль нужен человек и
необходимость в костыле… Да, я говорю о том, что философия из необходимости создала науку, это
можно усмотреть и в формулировке их вопросов; скажем об этом чуть позже. Пока же я обращу
внимание на то, что я сравнил философию и науку, а после интерпретировал свое же сравнение: в
первой части я не занимался научным исследованием поскольку начал сравнение с как-вопроса, и,
согласитесь, сравнение это на научный факт или теорию, откровенно говоря, не тянет. Между тем,
современные «науки», задаваясь таковым вопросом, шпигуют учебники и статьи разнообразным
фаршем таких же небывалых фактов, чему мы и рады, поднимая кулаки за научный прогресс. И да, я
снова говорю о том, что как-вопрос не имеет отношения к науке. Во второй части сравнения (в
интерпретации) я выделил причины тезиса о доминантном отношении философии к науке, по сути
ответив на почему-вопрос, хотя и ссылаясь на как-реакцию, а не на ссылку к религиозному что. Мы
еще рассмотрим этот кажущийся парадокс, но пока я хочу лишь показать, что философия так или
иначе не зависит в своем рассуждении от науки, более того, философия не зависит от ограничений
инструментария науки, коим пользуется: она всегда может отказаться от науки, если та ее
ограничивает, и прибегнуть к религии, искусству, фантазии и т.д. Роль науки в философии явно
переоценена: она скорее является елочной игрушкой для стоящей в лесу ели философии – принеси
ту в дом, где существуют свои традиции, и там ее нарядят согласно культурному дресс-коду 11.
Итак, наука не задает как- что- и почему-вопросы. Наука занимается изучением того, что
известно и реально (как много «наук» выпадает из нашего обзора после этих двух слов!). То же, что
претворяет неизвестное в известное (т.е. формулирует «что» из «что?») называется религией, то что
формирует отношение (т.е. восходит к «почему?») – философией; нереальным же занимается
воображение. Вопрос для изучения я нахожу трудным для формулировки, но останавливаюсь на
вопросе «каким образом?». Наука, замечу еще раз, не спрашивает о том, «как происходят социальные
изменения?», «как выглядит атом?», «как происходит смена времен года?», «как началась осада этой
крепости?» и т.п., но задает вопрос к принципу рассматриваемой известной реальности, реагируя на
нее результатами наблюдений.
Ненаука спросит: «Как происходят социальные взаимодействия?», - и ответит: [Дж. Хоманс
(1910-1989):] «Так, что люди стремятся к получению и обмену выгодами и вознаграждениями и
реализуют свои стремления» или, что [Дж. Мид (1863—1931) и Г. Блумер (1900—1987):] «в процессе
непрерывного диалога люди наблюдают, осмысливают намерения друг друга и реагируют на них».
Придумать можно еще много чего. Разрешите уж и мне ответить на такой как-вопрос: «Люди
завидуют жирафам и из зависти пускают им пыль в глаза тем, что общаются между собой». А что?
Меня очевидно ждала бы слава в рядах социологов. Но наука же задаст вопрос: «Каким образом
происходят социальные взаимодействия?», - и уже будет оперировать известными всем фактами
реакций этих взаимодействий, формируя из них таблицу реакций на вопрос. В нашем случае, она
обратит внимание на общение, игнорирование, политику, вербальность и не вербальность, и т.д. и
поместит найденные факты принципов осуществления социального взаимодействия в разделы
монографии. Ответы же на как-вопросы помещаются в сборник сказок.
Ненаука спросит: «Как выглядит атом?», - и ответит рисунком Нильса Бора: «Шарик
побольше, и по колечку вкруг него шарик поменьше; или несколько шариков поменьше», иначе, как
и планетарная система. Или же она ответит рисунком Демокрита: «Вот так вот: как разные кусочки
материи, одни из которых более острые, другие более шероховатые»… А я скажу, что атом выглядит
как Жан-Поль Сартр с трубкой в зубах. Всем этим ответам место в альбоме для рисования. Наука же,
отвечая на каким-образом-вопрос, не будет рисовать нечто вроде Сатурна с его спутниками или горку
кусочков материи, она скажет о принципе: «Таким образом, что он имеет массу и заряд». Выдумка –
не специализация настоящей науки.
Прекращая разведенные мною хохмы, как-никак в серьезной работе, рассмотрим последний
пример. Ненаука спросит: «Как началась осада этой крепости?» и «Как происходит смена времен

11К июню же елку наконец выкинут, а игрушки положат в пыльную коробку, чтобы под новый год вновь
достать их для украшения новой елки. Может, купят еще игрушек. Но всякая ель, как была зеленой, какой бы
год ни был, зеленой и останется.
года?» И во всех подробностях ответит на первый вопрос «Капитанской дочкой» А. С. Пушкина, а на
второй его же стихотворением:

Октябрь уж наступил - уж роща отряхает


Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад - дорога промерзает.
Журча еще бежит за мельницу ручей,
Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает
В отъезжие поля с охотою своей,
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.

Наука же никогда не сможет в точности усмотреть то, как именно началась осада во всех аспектах,
хотя бы потому, что науке недоступны наблюдения за мановениями души. Она локальна и наружна.
Она не усмотрит и за тем как пробегает проснувшийся заяц в снежных лесах Сибири. Это не
интересует ее, хотя это и есть то как сменяется время года. Не стоит преувеличивать
всенаправленность и всемогущество науки. Она говорит только о следствиях того, что нечто известное
и реальное происходит, происходило или будет происходить одним из образов того, как нечто другое
известное и реальное, и уже описанное наукой, то есть выведенное из как-языка в каким-образом-
язык, происходило таким же образом. Иначе говоря, она действительно сравнивает, но сравнивает
реальное с реальным, известное ей с ей известным, причем на своем же языке. Она играется сама с
собой. И ее наблюдение есть игра в сравнение реальности с реальностью. Философия любит
присоединяться к этой игре в бисер, она ее и запустила. Я обещал вернуться к этому. Когда философия
реагирует на почему-вопрос, то отправляется к религиозному что, во многом обходя науку; однако
когда философия отвечает на почему-вопрос, то, взяв у религии что, вступает в коммуникацию и
требует общепринятого языка в котором языковая игра должна вестись по строжайшим правилам –
научного языка. Реакция же требует лишь переживания, каждый ясно переживает свою философскую
реакцию, но ответ являет философию в нашем ее понимании сознания вслух. Высказываясь научной
речью, философия часто представляется нам наукой и делает науку похожей на философию. Чтобы
не обманываться, нужно четко осознавать вопросы, которыми они задаются.
Основная же трудность заключается в том, что каким-образом имеет сокращение как. Это
сокращение так цепко вошло в наш язык (во многих других языках каким-образом сокращается так,
что не смешивается по звучанию с другими вопросами, однако это не имеет никакого значения,
поскольку даже при всей полноте очевидностей нам свойственно обманываться), что мы, вынося его
из коммуникации, путаясь, вручаем ему в руки как-инструментарий. Сравним ненаучное «инсульт
обрушился на него как (словно) снег на голову» и научное «инсульт вызывает последствия, такие
(проходящие таким же образом) как двигательные расстройства, нарушение речи, ухудшение
памяти». В подобных примерах все встает на свои места, остается только смеяться над тем, что
некоторые «ученые» совершенно не отделяют сравнение выдумки со сравнением жизни. Или слова
«пусть живет как хочет» тоже вписаны в научный язык, поскольку реагируют не на вопрос «как он
хочет?», а на вопрос «каким образом захочет?». Эта реакция начнется с «так», то есть отошлется к
константам научного языка – собранию «так», то есть таким-образом. При этом реакция как-
вопроса отошлется к что – к религиозным константам.
Наконец-то мы говорим о как-вопросе. Уже очень многое сказано о нем: в своей реакции он
отсылается к религии (его полное звучание – «как что?»), сравнивая реальное или нереальное с
реальным или нереальным в свободной коммуникативной форме. Уже по призыву А. С. Пушкина
стало очевидным, что вопрос «как что?» - это вопрос воображения, выдумки и вымысла. Напомню,
что «я выделил причины тезиса о доминантном отношении философии к науке, по сути ответив на
почему-вопрос, хотя и ссылаясь на как-реакцию, а не на ссылку к религиозному что», когда
сравнивал философию и науку с человеком и костылем и выносил из этого почему-выводы. Почему
же тогда я называю философией то, что ссылается на как-реакцию и рядом с этим негодую по поводу
бездумной абстрактной, то есть именно выдуманной в своих «потому-что», философии? Это
очевидно, но все равно отмечу, что философия использует сравнение только для иллюстрации или
объяснения себя же. Она изначально восходит к религии и уже отвечает: «Потому что»; после
добавляет «как и что», только для того, чтобы проверить себя в рамках религии. Схема проверенной
философии выглядит как «Почему? 12 – Потому что, как и что 13». Так или иначе, все здравое держится

12Почему есть жизнь после смерти?


13Потому что все есть вода. Словно вода, гонима жизнь на земле вечным течением, стремлением (суть
существованием) так, что в одну реку не войдешь и единожды. Если же налить воду в стакан, она, оставленная
от течения, все равно будет меняться, гнить, испаряться – все, как и в русле своем, помимо течения. Итак,
на религии. Абстрактное же первым делом восходит к воображению как к инструменту познания.
Такая философия рождает очевидно нездоровую почему-реакцию: «Потому-как». Это реакция
оправдания. Она может продлиться до бесконечности: «Потому-как-что-как-как-что…» Бред, короче
говоря. Абстрактная философия может вполне начинаться и с восхождения к религии, но в своей
проверке она уходит в область выдумки, выдавая себя за здоровую на голову. Она спрашивает:
«Почему?» 14. Отвечает: «Потому что…». Добавляет: «Потому что, как и что?» 15. Доказывая себя
вымыслом непознанного что? она обманывает себя. И нас.
Но скажем пару слов о как-вопросе и искусстве. Искусство – это не просто вымысел. Вернее,
это просто не вымысел, а здоровая философия, утверждающая религию как-ответом. Искусство –
это не только самовопрошание, но и самоубеждение в своем что одновременно. Обо всем этом
сказано в другой работе. Тут же я лишь хочу определить почему обычный для искусства (как и все
творчество, вымысла) традиционный как-вопрос являет ответом (и реакцией!) не просто вымысел, а
нечто большее. Причина этому, представляется мне, в том, что реакцией на как-вопрос, как было уже
сказано, может стать не «как что» а «как “что?”». Сравнение не гарантирует отсылку к религии во
всей религиозной непосредственности. В ответе же, то есть в коммуникации, эти реакции выразятся
так: сравнение с “что” перейдет в «как что», а сравнение с “что?” перейдет в «как что-то». Первый
ответ, ответ искусства, затронет ту самую непосредственную религию наших душ (а Тертуллиан
сказал, что «душа по природе христианка»; из этого святоотеческого изречения и выходит моя
философия искусства в «Параличе…», исходящая из религии любви) и очевидно утвердит ее, а второй
отошлется к той религии, которую мы принимаем (религию неистинную, но принятую, придуманную
и навязанную), а это уже, на мой взгляд, искусством не является. И первое сравнение исходит из
искренности, мудрой наивности. Второе же из религиозной невежественности или религиозного
фанатизма. Потому и первый ответ задевает душу, лечит ее, становится горькой пилюлей рассудка, а
второй – является жвачкой для глаз.
Итак, я считаю, что эти вопросы главные. Что? – религиозный, Почему? – философский, Как?
– воображения, Каким образом? – не столь важный, конечно, но вопрос науки. Остальные вопросы
конкретны, они восходят к религии. Например, вопрос «где?» означает вопрос «где что?», «когда?»
- «что тогда?» и т.п.
Некто скажет, что это неважно, однако именно это и важно! Что-вопрошание, то есть
самопознание, и есть то, чем мы истинно живем. К что-познанию можно прийти только путем верного
вопрошания себя в иных вопросах, ведущих полемику с нашим непосредственным и наивным я. Итог
этой полемики – перевод наивного истинного «что» в осмысленное и такое же истинное «что!». Это
и есть смысл и цель всех вопросов. Так мне подсказывает моя религия и ее полемика с философией
или философия с ее ссылкой на религию. Еще Гессе сказал о неясном постмодернизме наших дум:
«Ничего на свете не надо бояться, ничего не страшно — только в безумии мучим мы себя всеми этими
ужасами, только в собственной нашей запуганной душе возникают добро и зло, ценность и
ничтожность, вожделение и болезнь.». И я начал эту работу с постановки неожиданного для себя
вопроса: ответа ли требует вопрос вообще? Я мог бы не отвечать, право. Но теперь очевидно:
никакого ответа не требует ни один вопрос, но лишь реакции на вопросы внутри нас; всякий вопрос
требует лишь самопознания, и уход от всякого вопроса посредством развлечений, пустых дел, бегства
на поводу у страстей – это бегство из вопросника нашей жизни. Ответ же – это коммуникативная
единица, он требуется только в разговоре, и то не всегда. Итак, я достаточно наговорился, и мой ответ,
запутанный и нестройный, подошел к концу. Однако, если же христианская истина хоть в чем-то не
соотносится с моими словами в правоте, то я с легким сердцем отрекаюсь от своих наизабавнейших
выдумок.

течение, существование, мнимо. Оно – не суть жизни, оно создается пустым переменчивым ветром. Главное в
жизни не то как быстро она течет и течет ли, не то, сколько ее и какого она состояния, но только то, что она
есть. А все есть. И все есть вода. И смерть – лишь переливание текущей воды в стакан.
14 Почему есть жизнь после смерти?
15 Потому что все есть вода. Словно конь, она любит морковку. А все есть вода. И смерть – это капуста. Венеция.

Инквизиция. Зеленые Ван Гоги. Deus vult. (Конечно, это намеренно абсурдная абстрактная философия, но
сколько же в наших головах подобных философствований! Великий Платон со своими великими выдумками
был бы рад за наше нездоровое мировоззрение. Гегель бы усомнился в гениальности своей философии
выдуманного им духа, если б заглянул в наши души. О Сартре вообще молчу)