Вы находитесь на странице: 1из 253

Annotation

Американскому писателю Джорджу Мартину в эпопее «Песнь Льда и


Пламени» удалось создать уникальную вселенную, вымышленную, но
основанную на огромном культурном наследии человечества. И книги, и
сериал, снятый на их основе, привлекают внимание не только миллионов
фанатов по всему миру, но и ученых, которым интересно находить
исторические параллели и на их основе строить предположения
относительно окончания этой грандиозной истории.
В данной книге мир «Песни Льда и Пламени» рассматривается с
точки зрения истории, культуры, литературы Античности. Ранее книга
выходила под названием «Валар Моргулис: Античный мир „Игры
престолов“».

Айеле Лушкау

Предисловие
Вступление
Глава 1. Пиры и семьи

За рамками приличия
Пиры и казни
Еда как метафора: олений пир
Поедая отпрысков
Братья
Красная свадьба
Глава 2. Рыцари лета

Элементы эпоса в Вестеросе


Эпос в жизни
Нис и Эвриал
Только игры да веселье
…Пока кого-нибудь не ранят
Не словом, а делом
Сцены вооружения
Глава 3. Эпические герои
Традиционный героизм
Героиня
Отчаянный герой
Глава 4. Политика

Королева зверей, мать драконов


Женщины и свержение монарха
Тень свободы
Мать: Дени в заливе работорговцев
Одичалые
Эпилог
Список аббревиатур
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
Айеле Лушкау
Античный мир «Игры престолов»
AYELET LUSHKOV
You Win or You Die: The Ancient World of Game of Thrones

© Козырев А. В., перевод на русский язык, 2019


© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний
«РИПОЛ классик», 2019
Предисловие
Мир «Игры престолов» обширен, но еще более значительным его
делают многочисленные связи с нашим миром, не только настоящим, но и
прошлым – историческим и литературным. В данной книге
рассматриваются точки пересечения «Игры престолов» с древнегреческим
и римским мирами. В частности, показано, как видит эту сагу специалист
по классическому периоду. Однако это не путеводитель по греко-римской
классике в Вестеросе: я не представляю, что происходит в голове Джорджа
Р. Р. Мартина, в его библиотеке, на студии HBO или там, где производятся
официальные версии франшизы, за исключением случаев, когда авторы
сами рассказывают о своих задумках (как, например, Джордж Р. Р. Мартин
о Стене Адриана). Несмотря на то что эта книга написана специалистом
по классике, в ней нет перечня всех случаев сходства Вестероса с
Античностью. Каким бы обширным ни казался мир «Игры престолов»,
наш мир в разы обширнее, и, изучая образ жизни и мыслей древних греков
и римлян, антиковеды фокусируют внимание на разных вещах. Эта книга –
взгляд конкретного читателя на то, как древний мир проникает в мир
Вестероса и пересекается с ним, какие общие черты представляют особый
интерес и как они могут расширить кругозор при просмотре, прочтении и
осмыслении «Игры престолов». В основе этой книги лежит идея, что
«Игра престолов» может рассматриваться как эпическое произведение,
коим она и является, сочетая эпические мотивы, идеи и повествовательные
приемы с темами, чаще используемыми в исторической прозе: политика,
внутренние интриги, этнография и т. д.
Внимательные читатели, наверное, уже догадались, что я использую
термин «Игра престолов» в более широком смысле, чем название первой
книги из цикла «Песнь Льда и Пламени». Я употребляю его относительно
всей саги. Я попыталась сделать так, чтобы читателю было понятно, когда
идет речь о первой книге, а когда обо всей серии; в большинстве случаев
это второй вариант. Я пошла на это, чтобы облегчить понимание для
читателя, и использовала популярное, устоявшееся название книги и
телесериала. Тем же читателям, которым использование этого термина
покажется неудобным, я приношу извинения. Эта работа основывается
большей частью на книгах и использует экранизацию скорее как
дополнение, нежели путеводитель, поэтому, упоминая «Игру престолов», я
имею в виду серию книг или сериал, который снят очень близко к
произведению Джорджа Р. Р. Мартина.
Подобно «Игре престолов», Древний мир жесток и порочен. По сути,
это огромная планета, в которой зарождаются и развиваются различные
культуры: у каждой цивилизации – греко-римской, индийской, китайской и
т. д. – классический пеориод свой, и определяется он ретроспективно.
Понятие «Древний мир» я использую в более узком смысле, и у него
скорее техническая функция – им я обозначаю период развития западной
культуры в период с 800 г. н. э. по 400 г. н. э. (плюс-минус пара веков),
делая особый акцент на римской и греческой цивилизациях. В расчет не
берутся финикийская, карфагенская культуры и культура
североевропейских племен, за исключением случаев, когда они
соприкасаются с римской или греческой. Как вы видите, это идет вразрез с
академическими представлениями о Древнем мире, однако отражает суть
изучаемого материала.
В своей работе я опираюсь в основном на греческую и римскую
литературу, а не на историю, во многом потому, что труды греческих и
римских авторов оказали наибольшее влияние на развитие литературы и
искусства, в том числе и на «Игру престолов». По той же причине я
рассматриваю и Троянскую войну, события которой, происходили они на
самом деле или нет, датируются 1200 г. до н. э. Истории о Троянской войне
рассказывались по всему миру задолго до того, как были написаны две
главные эпические поэмы «Илиада» и «Одиссея». Эпические поэмы, как
нам известно, – многослойные произведения, и даже после своего
написания они менялись и редактировались вплоть до эллинистического
периода III в. до н. э. Это не единственный источник представлений о
Троянской войне – я также часто обращаюсь к афинским трагедиям V в. до
н. э. и к известной римской поэме Вергилия «Энеида», написанной в I в. до
н. э. Но, помимо Троянской войны, существует множество мифов, историй
и памятников, которые появятся на страницах этой книги. В процессе
чтения вы поймете, насколько наше представление о Древнем мире
зависит от того, каким его показывали в произведениях и какие мотивы
двигали автором. Это чувство субъктивности и ограниченности точки
зрения очень важно для понимания мира «Игры престолов», особенно
если учесть, что он создавался исходя из индивидуального взгляда на
события, и у нас никогда не будет полного представления о выдуманном
мире.
Невозможно написать книгу, подобную этой, избежав спойлеров. Я
попыталась не слишком углубляться в сюжет, в том числе по причине того,
что многое в нем до сих пор неясно. Однако спойлеры все же будут, и
степень их опасности зависит от того, насколько глубоко вы погрузились в
книги или сериал. Я полагаю, что вы уже неплохо знакомы с миром «Игры
престолов», прочли все книги серии, включая «Танец с драконами», и
посмотрели все сезоны сериала. Поскольку книжная и телеверсии немного
отличаются друг от друга, я стараюсь обсуждать их как можно меньше, но
дам несколько спойлеров «Танца с драконами» и последних сезонов
сериала. Если вы думаете, что информация о финале может убить ваш
интерес, вспомните, что классические произведения неоднократно
перечитываются, но люди продолжают читать книги и ходить в театр и,
несмотря на то что им известен финал, не теряют при этом энтузиазма и
восхищаются произведениями, написанными две тысячи лет назад. Тем не
менее caveat lector[1].
Мне бы хотелось поблагодарить тех, кто поддержал меня и помог в
подготовке этой книги. Я начала читать «Игру престолов» по
рекомендации Таха Хасана – в том, что последует дальше, можете винить
его. Используя сагу в качестве учебного материала на занятиях с
первокурсниками Техасского университета в Остине на протяжении трех
лет, я поняла, насколько она многогранна и как по-разному ее
воспринимают разные люди. Мне очень помог Алекс Райт, мой редактор, и
сотрудники издательства I.B. Tauris, которые поддерживали меня на
протяжении всего нелегкого пути публикации, а также мои студенты и
коллеги, чей безграничный интерес к проекту согревал душу. Дэвид Уэлш
оказал неоценимую помощь, уделяя огромное внимание деталям, что
позволило мне избежать многих ошибок: те, что остались, –
исключительно моя «заслуга». Наибольшая благодарность, однако,
адресована, как всегда, моему мужу, Прамиту Шадри, без которого книга,
да и автор оной, были бы намного хуже.
Д. Дебуа. Гора и Красный Змей
Вступление
Сир Уэймар Ройс: И какой была Стена?

(ИП[2])

Где же спрятан античный мир в «Игре престолов»? На этот вопрос


ответить нелегко, потому что у Вестероса и других континентов, входящих
во вселенную, созданную Джорджем Мартином, огромная история – как
собственная, так и заимствованная из нашей истории и мифологии.
Вымышленный мир, с его драконами и магией, отличается от реального
еще и хронологией: некоторые детали присущи Античности,
Средневековью и Новому времени, но не определенной эпохе и не
определенному месту. Античный мир, который я здесь рассматриваю, – это
область Средиземноморья, а именно Греция и Италия, в период с 1200 г. до
н. э. до падения Римской империи в IV в. после рождения Христа. Этот
мир повлиял на то, как мы думаем, говорим и описываем наш мир, и он не
прекращает интересовать многие поколения со времен Гомера вплоть до
наших дней. Предания и легенды, некоторые из которых правдивые,
некоторые – вымышленные, оказали не меньшее влияние на последующие
эпохи, чем древние народы и цивилизации. Мифологический эпос,
например «Илиада», был такой же частью Античной эпохи, как и войны,
города, короли, и зачастую играл роль не меньшую, чем реальные
исторические события. «Игра престолов», на первый взгляд, не выглядит
античной, она скорее британская, или средневековая, или даже местами
современная. С этим, конечно, сложно поспорить, однако черты античного
мира просматриваются в ней довольно отчетливо, как в манере
повествования, так и в многочисленных аспектах культуры, мифов,
истории и, конечно, географии.
Как и в нашем мире, в Вестеросе, Эссосе и разрушенной Валирии,
столице империи, по богатству и значимости схожей с Римом,
присутстуют следы Античности. Высокий валирийский, например,
сохранился после падения империи как язык, использующийся для
демонстрации культурного уровня и утонченности, которому обучали
благовоспитанных детей из знатных семей, подобно ему латынь в наше
время – элитарный язык, используемый лишь в определенных институтах,
таких как католическая церковь. Валирийские дороги до сих пор вдоль и
поперек пересекают Эссос: ровные, надежные и долговечные, они
представляют собой эквивалент одного из величайших римских
достижений – дорожной сети.
Римские дороги простирались от самого Рима до каждого уголка
империи. По ним передвигались римские армии, торговцы, сборщики
зерна и налогов, они способствовали распространению обычаев, развитию
торговли, языка, архитектуры, юриспруденции и экономики. Дороги были
не только артериями империи, они также оказались самым долговечным
наследием – многие из них существуют до сих пор в своем первоначальном
виде и являются моделью современных дорог. Архитектура Эссоса также
во многом сходна с античной. Гладиаторские арены вроде той, на которой
Тирион оказался в Миэрине, напоминают Колизей – гигантскую арену,
построенную династией Флавиев для проведения роскошных жестоких
представлений.
Браавосский Титан, огромная статуя, перешагивающая гавань, пришла
к нам от ныне не существующего Колосса Родосского, одного из семи
чудес Древнего мира. Бронзовая фигура, изображающая бога Солнца
Гелиоса, была изготовлена в портовом городе Родос после великой
военной победы, на ее создание ушло двенадцать лет. Статуя стояла на
входе в гавань (а не пересекала ее, как говорилось в средневековых
хрониках) 60 лет, пока ее не разрушило землетрясение. Родосцы
посчитали, что прогневали богов и отказались восстанавливать статую,
поэтому руины оставались на месте еще 800 лет, восхищая своими
размерами и великолепием путешественников, в том числе и Плиния
Старшего[3]. История Валирии также напоминает римскую: как римляне
уничтожили Карфаген, так и валирийцы разрушили столицу Гискара,
своего древнего врага, и усыпали ее земли солью (БМ).
Римская дорога в Алжире

Конечно, в Эссосе есть и другие следы Античности. Вольные города,


например, представляют объединение независимых городов-государств –
эта модель уходит корнями к средневековой Италии и Древней Греции. В
отличие от римского, греческий мир был намного более раздроблен до
завоевания Римом. Ландшафт наравне с политической идеологией
способствовал возникновению так называемых полисов – общин, граждане
каждой их которых управляли ими в соответствии с разными
государственными системами. Самые известные из них, Афины и Спарта,
имели наибольшее влияние, были своего рода империями, так что другим
городам приходилось или заключать с ними соглашения и союзы, или
подчиняться. Постепенно союзы городов-общин, называемые лигами,
укреплялись. Некоторые делали упор на политическую власть, как
Делосская лига под предводительством Афин в V в. Некоторые
основывались на целесообразности, как Этолийская лига в IV в. Некоторые
объединялись, исходя из географической близости или культурной
общности, как греческие острова, города Ионии, греческие поселения на
территории нынешнего побережья Турции. Иногда эти объединения
разрастались вокруг великих храмов, которые были не только
святилищами, но и банками, защищенными богами. Браавос с его
Железным банком и каналами напоминает нам Венецию, но его
положение среди Вольных городов, с которыми он разделяет свою культуру
и географическое положение, делает его похожим на города Ионии – мост,
соединяющий Запад и Восток.

Колизей

Материальные следы древности разбросаны по всему Эссосу, но


именно в Вестеросе мы обнаруживаем самый значительный ее отголосок –
Стену. Джордж Р. Р. Мартин говорил, что огромную стену из льда он
создавал по образу и подобию Стены Адриана, что пересекает Северную
Англию от реки Тайн до залива Солуэй-Ферт[4]. Должно быть, римский
солдат смотрел с нее на густой лес, пытаясь понять, какие неприятности
тот ему уготовил. Оттуда он должен был защищать своих товарищей и
граждан Британии от угрозы нападения пиктов, и, возможно, там же, в
местах вроде Виндоланды, он жил всю жизнь. Стена Вестероса, конечно, и
больше, и фантастичнее, чем Стена Адриана, да и вряд ли римские солдаты
отрекались от супружеской жизни и клялись не принимать участия в
политической жизни страны, скорее, наоборот. Римская армия разбивала
поселения на месте дислокации, мужчины брали местных женщин в жены
и играли важную роль, служа императору или претенденту на трон. Но
стена на краю мира, будь она на холодном севере Британии или в жарком
Ктесифоне, до сих пор хранит в себе особую романтику. Стены, в конце
концов, разделяют то, что здесь, от того, что там, нас – от них,
безопасность – от угрозы, цивилизацию – от варваров и дикарей.
В случае Вестероса стена – нечто большее: она также хранилище
знаний, последняя великая библиотека, возможно таящая в себе секрет
победы над Белыми Ходоками. Стена – одно из немногих строений в
Вестеросе, дата возведения которого известна – ей 8000 лет (ТД). Таким
образом, это историческое место и место обучения, связующее звено
между спасительным знанием и зловещим неведением. Более того, она
таинственным образом сопряжена с другим образовательным учреждением
Вестероса – Цитаделью, расположенной глубоко на юго-западе Простора,
где мейстеры по мере получения знаний зарабатывают звенья для своей
цепи. И Стена, и Цитадель представляют собой то, что мы могли бы
назвать монашеским орденом, – люди там посвящают свои жизни труду,
отрекаются от политических интересов и семейного счастья. Однако на
Стене знания добывают не с помощью книг и заклинаний, а благодаря
тяжелому труду и храбрости. Мейстеры Цитадели расширяют свои знания,
не выходя из библиотеки, дозорные же – в процессе походов и наблюдений.
Таким образом, наблюдения и исследования концентрируются в пределах
Вестероса, позволяя рыцарям, королям и воробьям решать, чья жизнь
дороже, за его пределами. Тем не менее эти два мира не могут
существовать друг без друга; знания Сэма, полученные в Цитадели, в
значительной степени повлияют на битву, которая развернется на
территории Семи Королевств. Однако именно Стена является важнейшим
элементом этого мира: именно там должен произойти решающий бой и
должны быть найдены ответы на все вопросы. Это столкновение не только
льда и пламени, но и идеологии, религии и королевств.
Стена Адриана

Как бы распорядились Стеной римляне? Для многих, в особенности


для тех, кто живет и несет службу на окраине империи, она была бы
просто более фантастической версией римской системы укреплений,
обозначавшей границы территории. Но ее масштаб невозможно
переоценить. Римская система укреплений, называемая лимесами, была
намного проще. Лимесы в основном состояли из низких стен, рвов и
траншей, смотровых башен и лагерей, расположенных вдоль укреплений.
Римские лимесы намеренно были более уязвимыми и создавались не
для того, чтобы останавливать нашествия варварских племен, а, скорее,
служили способом контроля потока торговцев, путешественников,
мигрантов и других людей, которых судьба привела на римскую землю. И
хотя эти укрепления не были способны остановить орду захватчиков, они
могли служить системой раннего предупреждения нашествий, а также
сдерживать небольшие отряды грабителей, таким образом защищая
римские приграничные поселения. Лимесы также служили способом
обозначить присутствие римской армии во всех опасных зонах империи.
Эти войска можно было быстро призвать, чтобы отразить атаку, по крайней
мере до прибытия подкрепления.
И в связи с тем, что служба в римской армии могла затянуться на
долгие годы, многие солдаты поселялись на месте своей службы, привнося
туда римские обычаи и язык и утверждая римское присутствие в регионе. В
каких-то случаях, несомненно, римские легионы раздражали местных
жителей, ровно как вороны Ночного Дозора были вечным противником
одичалых, обитавших по другую сторону Стены. Таким образом, некоторые
аспекты Стены были хорошо знакомы римлянам: расположение
укреплений, присутствие воинской силы и зависимость от далеких
правителей и королей в связи с постоянной нехваткой ресурсов. Но что
поразило бы римлян, так это невообразимый размер Стены и способность
отражать атаки орд противников самостоятельно.

Реконструкция римских приграничных сооружений у Заальбурга

Конечно, они бы с восхищением смотрели на Стену, так же как


Тирион, прибывший туда с визитом, и многие другие путешественники.
Стены, как и все остальные крупные сооружения, демонстрировали
центральную власть, обладающую значительными ресурсами:
каменоломнями, дорогами для транспортировки материалов и рабочих,
человеческими и природными ресурсами, а также армией для защиты как
строящихся, так и уже построенных объектов. Стены провозглашают
независимость и ставят четкие границы на карте мира: мы здесь, по эту
сторону, в то время как враги и чужаки влачат свое существование там.
Таким образом, стены являются символом власти. Когда армия персов
сожгла Акрополь в Афинах и спровоцировала массовую эвакуацию
жителей в V в. до н. э., Фемистокл, командующий афинскими войсками,
сделал поразительное заявление: «Город – это его жители, а стены Афин –
его боевые корабли». Такой взгляд на город как на переносное устройство
был новым для античного мира, несмотря на тот факт, что армии,
находившиеся в дальних уголках империи на протяжении долгого времени,
инстинктивно воссоздавали привычную жизнь, даже находясь вдали от
дома. Между прочим, идея скитающихся отрядов за пределами стен стала
более популярной в следующем веке, когда наемные армии – древний
эквивалент Золотых Мечей и им подобных – предлагали свои услуги тому,
кто больше заплатит. Такие компании состояли из жителей одного и того
же города, и их корни были довольно сильны, даже когда они становились
подданными не маленького городка, а более сильного эллинистического
государства. Таким образом, одним из наиболее интересных вопросов
касаемо Стены является вопрос о ее символическом значении. Функция
Стены изначально заключалась в отражении внешних атак, но была
построена Старком, Брандоном Строителем, не подразумевавшим, что она
будет объединять людей Семи Королевств и даже северян, хотя Ров Кейлин
предназначался именно для этого. У братьев Ночного Дозора, в свою
очередь, мало общего с римскими солдатами, они, скорее, похожи на
служителей монашеского ордена или даже на отряд наемников: служат по
собственному желанию, приносят клятву верности и не принимают
участия в политической жизни, за исключением тех случаев, когда им
нужны деньги или новые солдаты. Тем не менее может ли Джон Сноу, с
помощью Станниса Баратеона одолевший Манса Налетчика и вольный
народ, использовать силу Стены, чтобы захватить Железный трон?
Брандон Строитель, который возвел и Стену, и Винтерфелл, – два
главных сооружения, ассоциирующихся с родом Старков, – заставляет нас
вспомнить о мифологических строителях стен. Возведение стен было
непростой задачей, а некоторые античные стены, казалось, могли быть
созданы лишь богами. Посейдон и Аполлон, например, построили стены
Трои, которые не дали брешь даже после десяти лет непрекращающихся
военных действий. Стены в Фивах были созданы музыкантом Амфионом,
что заколдовал камни своим пением и заставил их самих сложиться в
стену. А стены Рима возвел его основатель Ромул, сын бога войны Марса.
Эти стены, которые вскоре стали бесполезными, так как город рос очень
быстро, сыграли важную роль в основании Рима – стали причиной одной
из первых гражданских войн в истории города. Есть несколько версий
этого события, но все они сходятся в том, что Ромул убил Рема, своего
брата-близнеца, за то, что тот насмехался над строящейся стеной. «Так да
погибнет всякий, кто перескочит через мои стены!»[5] – кричит Ромул над
телом своего брата, демонстрируя собственную власть и римскую
склонность одним махом прекращать междоусобицы кровопролитием.
Дискредитация стены – словом ли, осадой ли, – была не чем иным, как
посягательством на саму суть города, и именно по этой причине римляне
ассоциировали самые серьезные угрозы городу с угрозами его стенам. На
протяжении нескольких веков лишь диким племенам галлов удалось
проникнуть за стены и разграбить город в период ранней истории Рима.
Ганнибал, как известно, потерпел неудачу в попытке прорваться сквозь
стены Рима, и эта неудача сыграла решающую роль в войне с Карфагеном,
ознаменовав господство Рима как главной средиземноморской державы.
Мировая история может зависеть от событий возле стены.
Первая римская стена простиралась вдоль померия, священной
границы города, и была расширена несколь ко раз, как того требовало
положение дел. Померий был как религиозной, так и военной границей, и,
несмотря на то что его тоже требовалось расширять по мере роста
империи, лишь величайшие сыны Рима удостаивались этой чести.
Наиболее выдающийся из них, император Август, расширил померий в
VIII в. до н. э., желая обозначить границы Римской империи, и поэты
воспели Римскую imperium sine f ne – бесконечную империю. Правитель
так же хотел напомнить людям о том, кто они есть, возродить чувство
патриотизма, которое, как он полагал, пошатнулось вместе с Римом в
процессе гражданской войны за пятьдесят лет до прихода Августа к власти.
Император также сделал частью своей программы создание первой
публичной библиотеки в Риме. Он поручил это писателю и ученому
Варрону, чьи многочисленные работы отвечали запросам Августа –
возвращали чувство собственного достоинства римлянам, в то время как
они были чужаками на их собственной земле, не знающими ни традиций,
ни обычаев[6]. Это чувство отчуждения от дома очень ясно проглядывается
в Вестеросе: Сэм испытывает его на Стене, пока не находит тайную
библиотеку, Бран – когда покидает разоренный Винтерфелл, и Теон
Грейджой – когда наконец возвращается домой, на Железные острова,
лишь для того, чтобы обнаружить, что он отвергнут и изгнан. А сильнее
всех, наверное, тоскуя по родине, на землю которой она никогда не
ступала, испытывает его Дейенерис Таргариен, отвергнутая как
вестеросцами, так и дотракийцами, коих она считала собратьями. Теон
пытается справиться с отчуждением, пытаясь захватить Винтерфелл, в то
время как Дени пытается узнать о своем доме как можно больше, читая
книги и слушая истории. Но может ли последний из Таргариенов или даже
последний из Старков напомнить вестероссцам о прежних временах и
унять ужасы гражданской войны, или им, подобно Ромулу, придется идти
по трупам своих же родственников?
Стена и ее аналог – Ров Кейлин – не единственные объекты,
свойственные Северу. Север и в особенности Винтерфелл – последний
оплот Старых Богов, только здесь люди до сих пор поклоняются им,
приходят в темные мрачные богорощи, в центре которых находится
чердрево. Когда мы впервые встречаемся с Недом Старком, именно возле
него он чистит свой фамильный меч Лёд. Кроме того, мы видим чардрево в
удивительной анимационной заставке к сериалу, вырастающим среди
механических моделей городов.
Греки и римляне деревьям не поклонялись, хотя римляне знали, что
галльские друиды питали особое почтение к дубу. Что интересно, слово
«друид», вероятно, произошло от греческого слова drus, что означает
«дуб». Тем не менее античная мифология полна легенд о деревьях, которые
оживают и наделяются человеческой душой. Наиболее известная, пожалуй,
об Аполлоне и Дафне, где прекрасная нимфа, преследуемая богом,
превратилась в лавровое дерево, чтобы сохранить целомудрие. Лавр был
священным деревом Аполлона, а его листья использовали в религиозных
церемониях и делали из них венки для победителей поэтических
состязаний. Другие деревья считались священными для богов в силу их
местоположения: дубы в окрестностях Додоны, например, выполняли
функцию оракулов: верующие приходили за божественным советом и
слушали шелест листьев, а после жрецы его истолковывали. Некоторые
деревья были священными не сами по себе, но как часть священной рощи,
они предоставляли убежище каждому, кто в нем нуждался. Такая роща
была в Риме, но она служила храмом для одного человека. Если туда
приходил кто-то еще, он должен был убить предшественника, чтобы занять
его место. Именно туда сбежал радикальный политик Гай Гракх, когда
мятежники выступили против его амбициозной программы и казалось, что
аристократические соперники выжали из него все соки. В роще Гракх
оставался недолго – осознав, что все потерял, он попросил раба убить его.
Бернини. Аполлон и Дафна, 1622–1625. Рим, Галерея Боргезе

Но больше всего на темный лес Винтерфелла похожа роща,


изображенная поэтом Луканом. Он описал ее как очень древнюю,
сохранившуюся даже несмотря на то, что люди нуждались в древесине,
чтобы греться, строить дома, вести войны. Роща темна и зловеща, там
поклоняются богам, совершая жуткие ритуалы. Там текут черные реки, а
изображения богов – неотесанные колоды, вырубленные из стволов
упавших деревьев. Старые, гниющие, они вселяют ужас в сердца людей.
Птицы не садятся на эти деревья, буря не касается их, свет не проникает
сквозь их ветви. Это древнее темное место столь священно, что даже
римские легионы, прибывшие осквернить его, отказываются выполнять
приказы, уверенные в том, что топоры отскочат от деревьев и отрубят им
конечности. И только личный пример генерала Юлия Цезаря заставил
солдат действовать. Цезарь нанес удар топором по древнему дубу и
приказал своим подопечным не беспокоиться: любая божественная кара
теперь ляжет на его плечи:

И все подчинились веленью


Не потому, что толпа успокоилась сразу, – но взвесив
Грозного Цезаря гнев и богов неизвестную ярость.

Ясени валятся вкруг и каменный дуб суковатый,


Как и Додоны стволы и ольха, что пригодны для моря,
Падает и кипарис – не плебейского горя свидетель, –

Все тут лишились листвы и, кудри свои потерявши,


Свет пропутили к корням; порушенный лес, низвергаясь,
Ищет опоры себе в деревьях густых[7].

Но, в отличие от галльских лесов, богороща Винтерфела выжила даже


после того, как крепость перешла к другому владельцу и была сильно
повреждена. В других, не столь таинственных рощах, находила утешение
Санса в самые трудные времена. Противоречие между священным и
мирским, описанное в сцене вырубки рощи Луканом, свойственно также и
Вестеросу: старая религия против новой, созерцательность против
активной жизни, противопоставление лидерских качеств, влияние войны
на окружающую среду. Конечно, главной темой поэмы Лукана о борьбе
между Цезарем и Помпеем (49–46 до н. э.) было влияние гражданских войн
не только на политическую жизнь государства, но и на общество на всех
его уровнях. Они стравливают отцов, сыновей, братьев, а также погружают
весь мир в ненависть и жестокость: реки крови, разрушенные дома,
заброшенные поля и голод – вот цена войн и в Риме, и в Семи
Королевствах.
Одной из первой характеристик Неда Старка, которую дает нам
Джордж Р. Р. Мартин, является осознание личной ответственности за все,
что происходит, как ключевого компонента лидерства: тот, кто выносит
приговор, сам заносит меч. Нед закрывает глаза на отсутствие этого
качества у его друга Роберта, и эта этическая ошибка является
неотъемлемой частью общего отказа от лидерства, которое
характеризовало годы правления Баратеона, и, более того, недолгого и
жестокого пребывания на троне Джоффри. Тем не менее, весьма
оправданно и в то же время иронично, Нед становится десницей – главным
механизмом, позволяющим Роберту избегать ответственности и передавать
полномочия, а также становится жертвой первого преступления,
совершенного Джоффри, правда, чужими руками. Джоффри выносит
приговор, но не заносит меч. На самом деле никто не мог занести Лед
после Неда, и Тайвин из его стали выковал два других клинка – меткая
метафора, указывающая на громоздкость Севера, раздробленного после
падения дома Старков.
Этот вид личной ответственности – вести за собой – был важнейшей
частью идеологии римских полководцев, хотя многие из них ею
пренебрегали. Достойный римский полководец должен быть вместе со
своим войском перед битвой, вдохновлять его во время оной и находиться в
эпицентре сражения. Юлий Цезарь, один из самых прославленных и
успешных римских полководцев, много трудился, чтобы заслужить свое
почетное звание. По его собственным словам, он – образец римского
полководца: всегда готов прийти на помощь в трудной ситуации, подобрать
нужные слова, чтобы подбодрить и поднять свои войска. Когда противник
начинал брать верх над римлянами, он бросал знамя легиона за линию
противника; так как потеря знамени означала великий позор для легиона,
воины не останавливались ни перед чем, чтобы вернуть его, и одерживали
победу[8]. Многие полководцы рассказывали подобные истории, но именно
Цезарь уделял огромное внимание поддержанию об раза идеального
римского военачальника. В этом он, несомненно, преуспел. Такой образ
укоренился, таким его изобразил и Лукан, пусть даже взгляд поэта на
наследие Цезаря немного искаженный, порой враждебный и
неоднозначный. «Любая священная кара обрушится лишь на меня: вам не
нужно бояться ударить!» – кричит полководец, демонстрируя тот принцип
лидерства, который проповедовался кодексом римлянина и Недом
Старком. Тот, кто выносит приговор, должен заносить меч. Но Лукан
представляет полководца в более пугающем виде: Цезарь не боится даже
богов, и его жажда победы не остановится ни перед чем, даже перед
осквернением религиозных мест и традиций врага. Это теряет смысл, так
как Цезарь даже не остается, чтобы увидеть ход битвы, ради которой
вырубили рощу: полный нетерпения, он направляется в Испанию,
разбираться с другими неотложными делами, оставив армию строить флот
и принимать участие в страшном морском сражении.
Битва при Массилии, которая следует после вырубки леса, является
одним из ключевых моментов поэмы Лукана. Воины бились до конца и
получали такие раны, каких не видывали доселе эпические поэмы. Во
время этой битвы отцы, сыновья, братья совершали зверства в отношении
друг друга, иногда сознательно, а иногда опознавая противника лишь в
момент его смерти. Смерти подчеркнуто гротескны: тела порваны,
изуродованы оружием, носами кораблей, свирепостью битвы и волнами.
Вот так описывает кончину одного из многих солдат Лукан:
Крючьями быстро в корму вонзилась железная лапа,
Был ей зацеплен Ликид: он сразу нырнул бы в пучину,
Но помешали друзья, удержав за торчавшие ноги.
Рвется тут надвое он: не тихо кровь заструилась,
Но из разодранных жил забила горячим фонтаном.
Тело жививший поток, по членам различным бежавший,
Перехватила вода[9].

Поэма Лукана – настоящий каталог способов, которыми может быть


уничтожен человек, но даже в этом коротком отрывке виден источник
жестокости, повсеместно присутствующей в мире «Игры престолов».
Возможно, у Лукана насилие изображено даже красочнее – эпические
поэмы зачастую прибегали к различным изыскам, в то время как у
Джорджа Р. Р. Мартина оно более реалистично; поэма Лукана в этом
смысле, безусловно, выделяется среди других эпосов, дошедших до наших
дней. Подобная жестокость, кажется, была частью того мира – во времена
правления императора Нерона римляне испытывали тягу к насилию, будь
оно в поэмах, пьесах или на гладиаторских аренах. Проглядывается
отчетливая связь между жестокими казнями, гладиаторскими боями и
количеством крови, проливаемой на страницах древнеримской литературы.
Лукан использует сражение, чтобы показать, какие ужасы приносит
людям гражданская война, однако в то время как Война Пяти Королей
заставляет страдать почти каждого жителя Семи Королевств, там
происходит не так уж и много сражений. Самой впечатляющей была битва
на Черноводной – единственная приличная морская битва, которую видел
Вестерос. Повествование о ней идет от лица Давоса Сиворта, – он с самого
начала говорит, что она обречена на провал из-за непродуманной тактики
высокородных военачальников, сводящей на нет стратегическое
преимущество, которое имеет войско Станниса. Сиворт считает, что в
морской битве большая армия Станниса не имеет никакого преимущества.
Выиграть сражение в результате помогает не тактическое маневрирование
кораблей, а хитрая уловка Тириона Ланнистера, устроившего западню из
дикого огня – зеленого пламени, созданного алхимиками Королевской
Гавани. Давос, скорее матрос, чем поэт, обращает больше внимания на
потопленные корабли, а не на погибших членов их экипажей, и вся битва
превращается в суматоху со сгоревшими дотла судами и трупами,
разбросанными по всей поверхности воды. Помимо ужаса, порожденного
диким огнем, мы наблюдаем, как Джоффри сбрасывает со стен пленных
шпионов, а Серсея планирует использовать благородных заложниц в
качестве жертв для убийства-самоубийства.
Обе битвы показывают, какое безумие порождают гражданские
войны: разрыв семейных и общественных связей, растущее желание
причинять боль другим людям, а также огромные несчастья,
обрушивающиеся на мирных жителей и, конечно же, на природу. Деревья у
Лукана валятся, река у Королевской Гавани горит.

Некоторые классические элементы, которые я упомянула, такие как


Стена Адриана или гладиаторские игры, сейчас воспринимаются как
маркеры величия Рима. Другие, например, Троянская война, которую мы
обсудим подробнее чуть позже, до сих пор прославляют Грецию. Фильмы
вроде «Трои» и «Гладиатора» позволили широкой аудитории погрузиться в
античный мир, в то время как ученые продолжают изучать его остатки,
выявляя новые доказательства и открывая новые грани. В данной книге,
безусловно, представлена субъективная точка зрения на мир «Игры
престолов», мотивированная моими собственными интересами и
научными целями. Но Древний мир велик и разнообразен, и у разных
ученых будут разные взгляды на одни и те же вещи, касается это «Игры
престолов» или классических текстов и артефактов, которые я использую
здесь для примера.
В основе моего подхода лежит литература, в особенности римская, и
именно через ее призму я читаю и смотрю «Игру престолов».
Сосредоточенность на литературе означает, что меня больше интересует
то, как «Игра престолов» взаимодействует с преданиями об античном
мире, чем ее материальная культура, и что меня больше интересует версия,
представленная в книгах Джорджа Р. Р. Мартина, чем в телесериале. Это не
значит, что я игнорирую древнюю историю или HBO, но, на мой взгляд,
«Игра престолов» – своего рода современная эпическая проза, и мне
нравится отмечать, как события в книге коррелируют с традициями и
условностью древнего эпоса. В некоторых случаях, например, жестокость
и насилие в «Игре престолов» – дань традициям. В других же «Игра
престолов» манипулирует традициями так, что может трактоваться как
современная, так и древняя, в зависимости от того, с какой стороны
посмотреть. В прочих же случаях «Игра престолов» модернизирует или
приспосабливает древние условности под собственные нужды, но влияние
Античности, скрытое за средневековой атрибутикой и современной
прозой, просматривается повсеместно. Однако наиболее важным
моментом, на мой взгляд, является язык и стиль древних эпических поэм,
которые свойственны этому произведению.
Мое внимание сфокусировано на эпосе и литературе в целом, что так
же свидетельствует о том, что «Игра престолов» начиналась как
литературное произведение. Таким образом, на нее распространяются
методы литературной критики, которые в большинстве своем состоят из
тщательного чтения и размышления о том, что может рассказать книга о
событиях, явлениях и других книгах, другими словами, о человеческой
жизни и о человеке вообще. Это не означает, что экранизация HBO не
отражает эти вещи или несет свой собственный художественный
замысел, – на самом деле, параллельное существование сериала и книги
помогает глубже изучить некоторые события из романов, но лично для
меня слова на бумаге значат намного больше, чем картинки на экране. Для
вас все может быть с точностью до наоборот, и в этом случае главным
преимуществом чтения будет возможность оценить, насколько хорошо
экранизация отразила события книги, так как зрительные образы могут
отличаться от литературных. Вы также можете применить некоторые идеи,
которые я здесь излагаю, во время просмотра, и, если вы это сделаете, они
значительно обогатят ваше восприятие и книги, и экранизации. Поскольку
в книжной и телеверсиях появляется все больше расхождений, возникает
интригующая многозначительность в развитии сюжета(ов). По этой
причине, при том что книги являются для меня приоритетом, я попыталась
сосредоточиться главным образом на первых томах, где расхождение с
сериалом минимальны.
Д. Дебуа. Джоффри Баратеон
Глава 1. Пиры и семьи
Ели прекрасное мясо и сладким вином утешались.

Гомер. Одиссея. IX. 557[10]

Мир «Игры престолов» подвергает нас моральному испытанию. В


экстремальных условиях войны и приближающейся зимы на территории
Семи Королевств, некогда процветавших, людьми движут первобытные
импульсы: утолять голод и жажду и убивать, а наиболее состоятельными
гражданами – плести интриги, чтобы получить, применить и скрыть все
вышеперечисленное. Все эти импульсы имеют одну основу: они
подразумевают потребление внешних объектов субъектом и ощущаются,
прежде всего, телом и органами чувств. Кроме того, они играют важную
роль в формировании и поддержании альянсов: брак и изнасилование
характеризуют две стороны победы или, как это часто бывает в
беспокойном мире Вестероса, дают повод для развязывания войны. Еда
между тем является показателем процветания: в мире, где зима длится
долгие годы, от сельского хозяйства, как демонстрируют Тиреллы, зависит
уровень достатка.
Эта глава посвящена еде, но непосредственно о ней мы поговорим в
конце главы, а пока рассмотрим ее роль в культурном аспекте. При слове
«пир» представляются огромные залы, множество гостей и еда,
впечатляющая как качеством, так и количеством. Но пировать можно и в
более скромной обстановке, где голод является лучшей приправой.
Ключевым обстоятельством в этом мероприятии является процесс приема
пищи большой группой людей, который предполагает планирование места,
участников и количества снеди. Любая невеста, готовящаяся к свадьбе,
согласится с тем, что пиры олицетворяют подноготную общества:
некоторые гости получают лучшую еду за лучшим столом и раньше всех
(пока она свежая и горячая), в то время как другие соглашаются – или их
заставляют согласиться – на еду похуже и ждут дольше, когда лучшие куски
уже достались другим, остыли или испортились. Еду также нужно
приобретать и доставлять, что, в свою очередь, также отражает социальное
положение: какие продукты и какого качества может позволить себе
человек, или, наоборот, у него есть избыток для продажи. Кто охотится, а
кто занимается собирательством? Кто ест мясо, кто рыбу, хлеб, а кто
вообще ничего? Пиры, в особенности когда яства скудны, как в
Античности и обремененном постоянными войнами Вестеросе,
становятся делом политики и экономики, и большое значение имеют
места, в которых они проводятся. И это не просто вопрос, который
интересует нас как читателей или исследователей Античности: персонажи
«Игры престолов» на самом деле осознают значение еды и процесса
принятия пищи.
В прологе к «Битве королей» пир проходил на Драконьем Камне. Для
Станниса и его знаменосцев, людей с высоким социальным статусом,
пир – обычное дело, но для мейстера Крессена это конец долгого дня, и его
старческая немощь и унижение наравне с семейной драмой Баратеонов
лежат тяжелым камнем на его душе. Недавно в помощь Крессену был
назначен новый молодой мейстер, и старик не возражал. Но на этом пиру
на его месте сидит Пилос, а Станнис из обычного лорда превращается в
изверга, заставляя пожилого мейстера надеть пестрый шутовской колпак.
Крессен чувствует себя еще более униженным. Весь пролог Крессену
приходится то спускаться с одной башни, то подниматься на другую,
проделывать долгий, утомительный путь, чтобы находиться рядом со своим
лордом и быть ему полезным. В мире, где все на волосок от смерти,
приближенность играет важную роль. Утомившись, Крессен решает
вздремнуть перед пиршеством, но умудряется проспать и прибывает в зал
уже после начала торжества. Стоя в дверях, мейстер думает: «„Они не
позвали меня“. Его всегда звали на пиршества, сажали рядом с солонкой,
рядом со Станнисом». Соль была невероятной редкостью во времена
Античности и Средневековья и использовалась разными способами, но в
первую очередь для того, чтобы консервировать мясо. Фактором,
способствующим величию Рима на протяжении всего существования
империи, было расположение вдоль via Salaria, Соляной дороги, одного из
важнейших западных торговых путей, по которому перевозили этот
наиценнейший товар. Плиний Старший в своей «Естественной истории»
говорит, что латинское слово salarium, от которого произошло английское
слово salary[11], появилось от слова sal – «соль». В Вестеросе, похоже,
также ценят этот продукт, так как место рядом с солонкой означает
близость к лорду и высокопоставленным персонам[12]. Конечно, Станнис и
его знаменосцы сидят за высоким столом, в то время как рыцари и
торговцы – за столами пониже, находясь на почтительном расстоянии от
центра силы. Пиршеству посвящена лишь небольшая часть пролога, но тем
не менее она достаточно хорошо иллюстрирует ситуацию на Драконьем
Камне: лорд в центре, окруженный последователями, что смотрят на него
снизу вверх. Этот порядок нарушает лишь Мелисандра, и она своим
присутствием вытесняет старого мейстера так же, как ее религия
направлена на ниспровержение веры в Семерых.
Но этот пир имеет также зловещую сторону, так как Крессен пытается
обличить Мелисандру, показать, что она – зло. Мы приходим к тому, что
под ее влиянием Станнис перестает быть тем, кем был, и унижает
Крессена, говоря, что тот стал жертвой собственного тщеславия, разделив
отравленный кубок с Мелисандрой.
Пиры – не только хорошая возможность кого-нибудь отравить, но и
понять, кому можно доверять, а кому нет. На самом деле, сам акт приема
пищи связан с доверием: когда люди сидят, их руки заняты, а внимание
сосредоточено на напитках и развлечениях, они наиболее уязимы; кроме
того, они доверяют людям (зачастую остающимся вне поля зрения),
которые готовят и подают блюда. Как мы видим, античная мифология
часто обращается к теме доверия во время пиршеств от поглощения
отравленной пищи до убийства ничего не подозревающей жертвы. Именно
во время пира, что весьма уместно, Одиссей наказывает алчных женихов
своей жены, которые не догадываются, кто он такой, пока не становится
слишком поздно. Пиршества, знания, власть и месть также собрались
воедино в мифе об Атрее: царю Микен удается перехитрить своего брата и
сохранить власть, обманом заставив Фиеста съесть во время пира
собственных сыновей. Хоть пиршество, может, и выглядит как обычное
празднество, возможность для автора вовлечь читателя в мир роскоши и
гротеска, на деле это мероприятие показывает положение вещей в
обществе, помогает найти себя среди множества людей и интересов, чтобы
решать общественные и интеллектуальные задачи, возникающие как в
данный момент, так и в течение всей жизни.
Но пиры всегда завершались трагично и напряженно; там находилось
место и веселью, празднику, налаживанию связей. Первая песнь «Илиады»
Гомера заканчивается двумя диаметрально противоположными сценами
пиршеств: на Олимпе боги – все, как одна семья, – оставляют свои обиды,
чтобы вкусить пищу на великом празднике и вместе потешаются над
хромым Гефестом, прислуживавшим им (что необыкновенно жестоко на
наш современный взгляд). Пирующие боги наслаждаются музыкой своего
приятеля Аполлона, в то время как греки приносят тому жертву и
воспевают хвалу, в надежде, что он избавит их от чумы. Две сцены приема
пищи – на земле и на небесах, и два абсолютно противоположных
настроения среди двух больших семей: греки, потомки Даная, уязвимы и
разобщены из-за споров своих предводителей относительно грядущей
чумы; и боги, бессмертные и гармоничные, несмотря на супружеский спор
Зевса и Геры (брата и сестры и одновременно мужа и жены). Пример
Гомера учит нас искать сходства и различия между разными событиями,
происходящими во время пиршеств, настроениями, что лежат на
поверхности и скрываются за ней, и многочисленными способами,
которыми один эпизод может пролить свет на другой.
Помимо застолий как таковых, эта глава, как видно из приведенных
выше примеров, также затрагивает семейные отношения – контекст, в
котором еда в большинстве своем потребляется и производится.
Обстоятельства, в которых предлагается и принимается пища, являются
также поводом продемонстрировать решения, которые мы принимаем ради
семьи, и чувства, что мы к ней питаем, как было только что
проиллюстрировано мифом об Атрее и Фиесте. Понятия «пища» и «семья»
не всегда взаимосвязаны: как мы увидим далее, сложные чувства Джона
Сноу к братству не имеют ничего общего с тем, как приготовлено мясо или
каково на вкус разбавленное вино. Но эти чувства демонстрируются
простым и наглядным способом – посредством официального застолья, на
котором предполагается держать себя определенным образом. На пиру в
Винтерфелле Джону следовало вести себя как бастарду, коим он был, что
требовало от него поведения, отличного от того, к которому он привык,
общаясь ежедневно с членами семьи. Когда он становится одним из
братьев Ночного Дозора, его поведение относительно семьи меняется
снова. Старки, в свою очередь, равно как и Баратеоны с Ланнистерами,
должны вести себя более формально и официально по особой причине.
Ужин, это подтвердит каждый любитель мыльной оперы, собирает людей
вместе и таким образом является отличной сценой для семейной драмы. А
когда дело касается высокопоставленной или королевской семьи, как в
случае «Игры престолов» или почти любого античного мифа, домашняя
ссора обязательно перерастает в политический конфликт мирового
масштаба.
За рамками приличия
Сложная система распределения мест за столом показывает, каким
видит себя общество. В Древнем Риме и Афинах, двух обществах,
устроенных в соответствии с идеологией равенства определенных классов
граждан, совместное потребление пищи принимало другую форму – все
участники пира (представители одного и того же класса) во время трапезы
возлежали. На симпосии в древних Афинах, например, аристократы во
время ужина вели беседы о политике или философии, в то время как в
Риме предвыборные пиршества организовывались не только для
развлечения гостей, но также для подкупа голосов, демонстрации
богатства и щедрости. В обоих случаях дом, в котором проводился званый
ужин, был также общественным местом, или, другими словами, местом,
где сливки общества показывали свою власть, богатство или влияние на
аудиторию.
Античный симпосий характеризовался идеологией самоограничения,
что соответствовало представлению римской и афинской аристократии о
себе. Самоограничение выражалось многими способами, но одним из
главных являлось умеренное употребление вина. Вино в древности было
намного крепче современного, поэтому разбавлялось и разливалось очень
тщательно. В центре афинского симпосия, например, находился сосуд –
кратер, в котором вино смешивалось с водой. У каждого симпосия был
хозяин, распорядитель торжества, человек, на плечах которого лежала
обязанность поддерживать равновесие между легкомыслием и
торжественностью, весельем и серьезностью, – ради это и затевалось
мероприятие. Хозяин должен был как задавать тему для обсуждения –
философскую или какую-то еще, в зависимости от последних событий, –
так и определять, сколько кратеров будет выпито и в какой пропорции
будет разбавлено вино. Употребление неразбавленного вина считалось
варварством и ни чем хорошим не заканчивалось.
Способность сохранять умеренность в винопитии на симпосиях
позволяла продемонстрировать не только нравственность (человек мог
контролировать себя), но также и гражданскую добродетель (стоило
оставаться трезвым, чтобы принимать участие в беседах и обмениваться
мнениями со всеми наравне). Нет никакого сомнения в том, что это был
скорее идеал, не имевший отношения к реальности. В античной любовной
поэзии, специализирующейся на празднествах и открывающей
подноготную общества, зачастую говорится о пьющих женщинах,
любовниках, глазеющих друга на друга через банкетный стол, в то время
как мужья вели беседы с другими гостями, или о людях, идущих домой
спотыкаясь после вечернего празднования. Известно, что государственный
деятель Цицерон обвинил Марка Антония, своего врага и, позже,
любовника египетской царицы Клеопатры, в том, что тот явился на Форум
пьяным после вчерашней пирушки, причем до такой степени, что его
вырвало на собственные колени в присутствии сенаторов и толпы
просителей. Сейчас трудно сказать, было обвинение Цицерона правдой
или выдумкой, но подобные случаи показывают, что в то время как,
безусловно, превалировала идеология умеренного потребления, молодые
мужчины и женщины, особенно из аристократических семей, с
удовольствием нарушали общепринятые нормы, что в целом осталось
неизменным и по сей день.
Во времена Античности чужеземец, будь то мужчина или женщина,
монстр или человек, был типичным символом неконтролируемого
пьяницы, – управляемый богом виноделия Дионисом, он является в
Грецию из Азии и доводит почтенных женщин до исступления. Причина,
что примечательно, не только в моральной неустойчивости, обусловленной
неумением сдерживаться, но также в неспособности отказаться от вина
человека, не привыкшего к хорошим урожаям, низким пропорциям
разведения и цивилизованному потреблению алкоголя вместе взятым.
Например, Циклопа, одноглазого монстра, который терроризировал
Одиссея и его людей, загнав их в пещеру, как овец, и каждый день поедая
четверых, смогли одолеть только потому, что он слишком крепко спал,
выпив неразбавленного вина. Римским мужьям и отцам разрешалось
наказывать своих женщин за пьянство, так как считалось, что пьяная
женщина с большей вероятностью потеряет контроль над собой и
совершит прелюбодеяние – именно ради этого она и пила[13]. Эти два
совершенно разных примера занимают две позиции в круге идей,
касающихся пьянства, где потребление алкоголя женщинами было
неумеренным, так как пьяная женщина осознанно теряла моральные устои,
тогда как мужчины пили для удовольствия и тем самым демонстрировали
способность к самоконтролю. Среднее положение занимали персонажи
вроде Антония, опьяненного чужеземными женщинами, Клеопатры (также
любительницы выпить по-царски) или, позже, женщины римской
императорской семьи. Умеренное потребление вина было символом
привилегированности: возможность напиться без угрызений совести была
доступна главным образом аристократам. Потребляемое в меру, вино
являлось символом статуса, вкуса и приятного отдыха. В излишестве же
оно становилось угрозой для других – тех, кому не посчастливилось
оказаться рядом с сильно выпившим человеком.
В мире «Игры престолов» есть несколько групп, которые антропологи
назвали бы «другими», исходя из предположения, что термины «мы» или
«похожие на нас» можно применить к Семи Королевствам. Здесь,
несомненно, возникает несколько очевидных проблем: королевства не
похожи друг на друга, и в то время как цен тральные южные обладают
отчетливым сходством, Север и Дорн на юге заметно отчуждены от
центрального региона Королевской Гавани. На Севере, например, веруют в
Старых Богов, в то время как в Дорне существует практика наследования
престола по праву первородства, независимо от пола. Но в Семи
Королевствах хотя бы говорят на одном – общем – языке, придерживаются
системы феодального правления, единой валюты и трона. За пределами
Вестероса, однако, находится огромный мир, где люди ведут себя, на взгляд
вестеросцев, так необычно и вызывающе, что могут классифицироваться
как «не мы». Таким образом, мы видим, что «другие» – это плоский,
упрощающий ярлык, и он ничего не говорит нам о тех, на кого его
навешивают.
Прежде чем мы вернемся к вину, приведу один пример. Из всех
великих домов наибольшее внимание сельскому хозяйству уделяют
Тиреллы из Хайгардена. Их королевство – рай на земле, отличающийся
красотой и изобилием. Девиз «Вырастая – крепнем» отлично им подходит.
У Тиреллов есть два заклятых врага: Мартеллы из Дорна и Грейджои с
Железных островов. Эти два дома не похожи друг на друга. Мартеллы,
бесспорно, так же, как и Тиреллы, живут в изобилии. Они также
наслаждаются едой, хорошим вином и погодой, и девиз Мартеллов
«Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся» выражает ту же идеологию
процветания и жизнестойкости. Эти девизы в каком-то смысле вариации
на одну и ту же тему. Грейджои, однако, – совсем другая история. Они
живут на другом конце мира, на каменистом севере, на негостеприимных
бесплодных островах. В отличие от Тиреллов, они существуют за счет
кораблестроения и пиратства. И девиз Грейджоев утверждает
противоположное: «Мы не сеем», – с вызовом провозглашают они всем
домам, занимающимся земледелием. Это не относится к Старкам, которые
находятся с ними в тех же отношениях, что и Дорн с Хайгарденом. Для
Тиреллов Дорн – конкурент, но Грейджои – определенно угроза.
Таким же образом цивилизованные города Востока представляют
собой вариации на тему Вестероса, что очень важно, поскольку имено там
Дейенерис будет учиться управлять государством. С этой точки зрения
другие, будь это одичалые за Стеной или рабовладельцы из Вольных
городов, – нецивилизованные. Дотракийцы – кочевой народ, живущий в
Эссосе, славящийся своей яростью и жестокостью в битвах, а также
суеверной боязнью моря, – единственного, что отделяет их от берегов
Вестероса. Но это вот-вот изменится, так как Дейенерис Таргариен
выходит замуж за их вождя, кхала Дрого, в обмен на помощь в кампании ее
брата Визериса по завоеванию Железного трона. Дотракийцы, созданные
по подобию евроазиатских кочевых племен, таких как гунны или монголы,
также занимаются укрощением лошадей. Так как лошади использовались
исключительно в боях и набегах, а разводить, содержать и тренировать их
было слишком дорого, возможность владеть лошадью или приручать ее
была признаком достатка и статуса. В Риме, например, эквиты отличались
тем, что держали лошадь за счет государства и таким образом
представляли собой традиционную римскую кавалерию (позднее их
сменили иностранцы, особенно галлы и нумидийцы, – они были лучше
обучены и экипированы). В «Илиаде» предводитель троянцев Гектор
зовется укротителем коней, а его похороны, как и похороны кхала Дрого,
знаменуют собой конец определенного этапа войны.
Мы знакомимся с дотракийцами на свадьбе Дейенерис, и смотрим на
них ее глазами – глазами испуганной вестеросской девушки. Подобно
пирам в Вестеросе, на этой свадьбе сохраняется социальная иерархия: кхал
и его невеста расположились на вершине земляной насыпи, ниже – важные
гости, еще ниже – остальные дотракийцы. Визерис захлебывается желчью,
восседая ниже сестры, несмотря на то что его место считается почетным.
Так же как на пирах и свадьбах в Вестеросе, принятию пищи уделяется
особое внимание: сначала едят Дрого и Дейенерис, что также оскорбляет
Визериса. Сама Дени слишком нервничает, чтобы есть, и тактично
отказывается от щедрых подношений: «Дымящиеся куски мяса, черные
толстые сосиски, кровяные дотракийские пироги, а потом фрукты и
отвары сладких трав, тонкие лакомства из кухонь Пентоса» (ИП).
Несмотря на большое событие, праздничные яства выглядят немного более
экзотическими версиями блюд, предлагаемых в тавернах, а тот факт, что
некоторые из них приготовили на кухнях Пентоса, подчеркивает, что еда
была не только сытной, но и знакомой. Таким образом, читатель понимает,
что Дейнерис благородна и воспитанна по сравнению с человеком, за
которого выходит замуж. Дотракийцы привыкли праздновать по-другому:
«Они обжирались зажаренной на меду и с перцем кониной, напивались до
беспамятства перебродившим конским молоком и тонкими винами
Иллирио, обменивались грубыми шутками над кострами» (ИП).
В этом вся суть дотракийцев: они утоляют голод кониной и кумысом,
напиваются чужим вином, плюются ругательствами и не способны понять
и оценить деликатесы, подаваемые выше. Они абсолютно чужие: говорят
на другом языке, едят другое мясо и с радостью предаются пьяным
забавам. Вершиной всех этих бесчинств для Дейенерис становятся
сексуальная раскрепощенность и воспевание жестокости. Дотракийцы
сношаются прилюдно под открытым небом и дерутся друг с другом
насмерть из-за пустяка. На деле они кажутся девушке «зверями в
человеческом обличье, а не настоящими людьми».
Дейенерис вскоре осознает свою ошибку и проникается любовью к
своему новому народу, но испытывает первобытный страх перед этими
грубыми мужчинами и женщинами, главной чертой которых является
единство с природой, особенно с лошадьми, что переплетается с одним из
самых известных античных мифологических сюжетов – кентравромахией,
битвой с кентаврами. Эта история началась со свадьбы Пирифоя и
Гипподамии (ее имя означает «правящая лошадьми»). Кентавры,
мифические существа, наполовину люди, наполовину кони, были
приглашены на праздник. Они быстро опьянели и начали бесчинствовать.
Некоторые версии этой истории объясняют поведение кентавров, диких
созданий, тем, что они не привыкли к вину и были не способны управлять
собой под его действием. Какой бы ни была причина, кентавры сорвали
свадьбу и попытались похитить и изнасиловать невесту. Битва закончилась
тем, что Тесей, легендарный царь Афин, помог их победить и спасти
Гипподамию. Вмешательство Тесея означало, что афиняне считали миф
частью истории города, даже несмотря на то что лапифы жили, если
верить преданиям, в Северо-Западной Греции, а эта битва была
изображена на фризе Парфенона. Помимо нее, там показаны еще три –
гигантомахия, амазономахия и сцены из Троянской войны, и каждая из них
символизировала победу цивилизованной Греции, отличающейся
идеологией эстетики и политики, а также самоконтролем, над
необычными, опасными неадекватными «другими». Для греков, равно как
и для римлян, и для вестеросцев, «другие» живут где-то на Востоке, за
далекими морями.
Кентавр побеждает лапифа, 447–433 до н. э. Южная метопа
Парфенона. Лондон, Британский музей
Пиры и казни
Противовесом сдержанности в политике и идеологии являлась
тирания, представление о которой в те времена совершенно не
соответствовало нынешнему. Двумя главными признаками, свойственными
тирании во времена Античности, были беззаконие и самодержавие, но они
не всегда присутствовали одновременно. Тираны не всегда были
олицетворением зла или плохими правителями, даже если приходили к
власти путем государственного переворота или захвата. Например,
император Октавиан Август, один из самых компетентных властителей
эпохи Античности, технически считается тираном: он получил власть
после гражданской войны и правил Римом в той или иной степени
незаконно. Однако его долгое и успешное руководство государством, а
также особый стиль правления – железный кулак в шелковой перчатке –
способствовали тому, что мало кто называл императора тираном после его
смерти и еще меньше это говорили ему в лицо (хотя некоторые писатели
замечали, что Август начал демонстрировать сдержанность вкупе с
грамотным управлением лишь после смерти своих многочисленных
оппонентов). Другим повезло меньше, и Рим стал символом тирании как
власти, лишающей граждан свобод. Это расплывчатое определение
означало, что практически любой политический лидер мог быть назван
тираном, и греки с римлянами не жалели речей (ни одна из них не была
лестной), чтобы рассказать о произволе и ошибках тирании. Читателям и
зрителям «Игры престолов» это знакомо: тиран не был способен на
самоограничение: он распутничал, прелюбодействовал, состоял в
кровосмесительной связи с матерью или сестрой, преследовал
благовоспитанных юношей; он был жесток и непочтителен, не придавал
значения справедливости, порядку и состраданию; он был своенравным,
кровожадным и вероломным даже по отношению к родным. Такой
характер проявлялся с юных лет: склонность к жестокости (император
Домициан в детстве якобы любил ловить мух и отрывать им лапки одну за
другой), обжорству, а особенно – к пьянству с вытекающими отсюда
грубостью и потерей самоконтроля, как говорилось выше. Мужчины,
которым свойственны эти черты, ужасны, женщины – ужасны вдвойне.
Например, египетскую царицу Клеопатру, жену Цезаря и любовницу Марка
Антония, в Риме ненавидели, особенно молодой Август, который видел в
ней прямую угрозу его праву на трон и стабильности империи. Когда
пришло время, он объявил войну ей и ее соправителю, бастарду Цезаря.
Август описывал Клеопатру как сумасшедшую, подлую, окруженную
евнухами, поклоняющуюся ужасным богам и, самое главное, пропитанную
вином женщину; за исключением ужасных богов, все это можно отнести к
Серсее Ланнистер, чья зависимость от вина растет по мере погружения в
роль королевы-регента (это же добавляет ей сходства с мужем, бывшим
королем, которого она так ненавидела).
Изображение пиров – отличный способ показать тиранию по двум
причинам. Во-первых, пища – это то, что всем понятно. Считается дурным
тоном слишком много есть и разбрасываться едой, в то время как другие
люди голодают, и не следовать этому правилу – бесчеловечно. Возможно,
самый богатый пир в «Игре престолов» был на свадьбе Джоффри
Баратеона и Маргери Тирелл – событие, которое фанаты назвали
Пурпурной свадьбой (по аналогии с Красной свадьбой, к которой мы
вернемся позже). Пурпурная свадьба отличилась огромным размахом. В то
время как Королевская Гавань голодает, на празднике подают семьдесят
семь блюд: грибы, выпечку, форель, пряных крабов, рубленую баранину,
рыбные пироги, куропаток, лебедей, кровяную колбасу и в завершение –
свадебный пирог, который жених и невеста должны надломить вместе и
выпустить из него голубей – символ жизни, – блюдо, напрямую
заимствованное из римского меню[14]. И это только те блюда, о которых
нам довелось услышать, прочие остались неупомянутыми из-за веселого
спора Джоффри с дядей и последующего отравления.
Тирион Ланнистер, которому не повезло быть ответственным за
организацию свадьбы, тратит много времени, пытаясь снизить расходы на
развлечения, но его попытки, очевидно, ни к чему не приводят. Он это
понимает, как понимает и разницу между тем, что видят люди и что
действительно происходит в королевских покоях, вход в которые для
большинства простолюдинов закрыт. Когда король и новая королева
покидают септу, люди радуются за них, а в особенности за Маргери, за чей
счет кормился город: «С нею с юга по Дороге Роз пришло хайгарденское
изобилие» (БМ). К десятой смене блюд (а может, и позже) Тирион
прекрасно понимает, что изобилие на пиру противоположно ситуации в
городе: «А в городе между тем полно голодных детей и мужчин, готовых
убить за корешок хрена. Если бы они видели нас теперь, их любовь к
Тиреллам сильно бы поубавилась» (БМ). Тиреллы могут прикрываться
щедрой свадьбой и миловидностью невесты, но причина, по которой люди
могут поднять восстание, – непопулярность Джоффри, который
превращается в абсолютного тирана: дитя инцеста, он испорченный и
жестокий, тщеславный и капризный. В связи с этим на Пурпурной свадьбе
удивительным образом совместились огромное количество еды и вина и
публичные унижения со стороны Джоффри, направленные в основном на
Тириона: рыцарский турнир карликов, после которого юный король
потребовал от дяди поучаствовать в турнире верхом на свинье; когда тот
отказался, Джоффри сделал Тириона своим виночерпием – роль, которая в
греческой мифологии отводилась красивым мальчикам, а на исторических
симпосиях – молодым рабам. Таким образом, свадьба становится
извращенной формой античного симпосия с тираническими перегибами и
уродством, тогда как симпосии отличались равенством, умеренностью и
красотой.

Зевс и виночерпий Ганимед, ок. 490–480 до н. э. Роспись


краснофигурной вазы. Нью-Йорк, музей Метрополитен

Римский сатирик Ювенал, который жил в I в. и писал хлесткие


(правда, ксенофобные и женоненавистнические) комедии, напоминающие
современный стендап, использовал ту же комбинацию пищи и придворной
культуры, чтобы критиковать тиранию. В его четвертой сатире говорится о
том, как во времена Домициана, известного жестокостью и
самодержавием, ловят огромную камбалу, «полную лености и жира после
долгой спячки». Рыбу никто не собирается покупать, потому что повсюду
шпионы и очевидно, что нечто столь большое и хорошее должно
принадлежать только императору. Рыбак покорно едет в Рим, невероятно
огромная рыбина впечатляет каждого встречного. Наконец, он дарит
камбалу императору, заискивая изо всех сил. «Рыба сама хотела, чтобы ее
поймали», – говорит рыбак. Император счастлив. Но вдруг возникают
проблема. Несмотря на невероятное богатство, в Риме нет ни одного
блюда, достаточно большого для приготовления этой рыбы. И вот
созывают на совещание вельмож, они должным образом являются, гадая,
какая катастрофа могла стать причиной столь редкого сбора, – не война
ли? Но все, что желает обсудить император, – каким образом лучше
приготовить камбалу. «Нам же не хочется ее резать, правда?» – произносит
устрашающий тиран, а у вельмож, не привыкших иметь собственного
мнения, чтобы дожить до старости, душа уходит в пятки. Вдруг один из
них, известный гурман, способный по вкусу определить, где выловлена
устрица, делает шаг вперед: «Лучше всего запечь ее в глубоком блюде, его
мог бы изготовить гончар». На том собрание и кончается, и Ювенал
восклицает: «Если бы только он [имеется в виду Домициан] посвящал все
свое время подобным мелочам». Идея заключалась в том, что, если бы
Домициан уделял время более серьезным проблемам, сенаторы вынуждены
были бы обсуждать их вместо того, чтобы протирать штаны.
Эта сатира – еще один способ показать, каким образом еда
символизирует общественное устройство. Поскольку император
возглавляет государство, он требует от него ресурсы, которые потребляет.
В сатире это огромная рыба, причем имеет значение и она сама, и ее
размер. В Риме рыба была одновременно роскошью (рыб держали в
качестве домашних питомцев в специальных прудах – это
свидетельствовало об особо разгульном образе жизни) и обычным
продуктом питания; во многих античных поэмах упоминаются
разнообразные морепродукты и рыба на столах римлян. (Герои Гомера,
кстати, никогда не ели рыбу и питались в основном жареной говядиной и
ягнятиной.)[15] Император Вителлий, известный своим обжорством, любил
блюдо «Щит Миневры», которое готовили из различных видов мяса и рыбы
со всех уголков империи, таким образом представляя могущество Рима –
Римская империя была буквально устрицей Рима[16].
Но в сатире Ювенала у Домициана не множество разной рыбы, а всего
одна огромная камбала, причем император даже не ест ее, а только
спрашивает совета, как приготовить. Его вклад лишь в том, чтобы
спросить, стоит ли ее разрезать. Каков в таком случае император
Домициан? Человек, который забирает все лучшее, что может предложить
империя, не предлагая ничего полезного взамен. Его советники говорят
ему, что изготовление блюда для такой рыбы может возродить гончарное
дело, но Домициан соглашается не по экономическим причинам – он
просто не хочет резать на кусоки свое новое приобретение и уж точно не
хочет ни с кем делиться. Рыба портится, сенаторы тратят время – это
пример бесчинства, даже когда император пытается разделить «бремя»
правления. Роберт Баратеон точно так же поступает с Недом Старком,
когда они наконец добираются до Королевской Гавани, и организовывает
турнир в честь десницы, что требует огромных расходов, которые корона
не может себе позволить и которых не желает сам Нед. И это, конечно,
лишь одна сторона: кажется, что император втайне хочет разрезать эту
гигантскую рыбу, ведь это тот же человек, что в детстве отрывал лапки
мухам. И если так, склонность к жесткости объединяет Домициана и
Джоффри: юный король радостно разрубает один из последних
сохранившихся экземпляров «Жизни четырех королей» – книгу,
подаренную ему дядей перед свадьбой, и с таким же удовольствием он
наблюдает, как падает отрубленная голова Неда Старка.
Еда как метафора: олений пир
Еда и пищевые продукты в том или ином виде регулярно появляются в
мире «Игры престолов». Цвет кожи часто сравнивается с молоком или
сливками, в то время как дозорный Уилл в начале телесериала чувствует,
как страх наполняет его кишки «комом непереваренной пищи»
и успокаивается, ощутив вкус холодного железа во рту. В преддверии зимы
Вестерос припас множество продуктов: яблоки, грибы, бекон, яйца,
молоко, сыр, лук и медовые пряники регулярно упоминаются на
протяжении всех книг и сериала. В современном мире, где образы,
связанные с пищей, часто присутствуют в рекламе, блогах, ресторанах,
постоянное упоминание еды, возможно, и ничем не примечательно. В
литературном и кинематографическом мире, однако, пространство
ограничено, так что стоит обратить внимание на постоянное упоминание
еды (в то время как другие темы, касающиеся процессов
жизнедеятельности, останутся табуированными). Учитывая угрозу войны и
надвигающегося голода, растущую по мере разгорания Войны Пяти
Королей, еда становится явным признаком превосходства и процветания.
Тем не менее некоторые продукты имеют большее символическое
значение, чем другие, но самый важный из них – оленина. Оленьи туши
имеют свою собственную традицию героического проявления (вспомните,
как Эррол Флинн в роли Робина Гуда входит в залу шерифа Ноттингема с
оленьей шкурой на плечах), но в Вестеросе они значат еще больше. Символ
дома Баратеонов – скачущий олень. Чуть ли не первой сценой в книге было
обнаружение оленьего рога в горле первой лютоволчицы, символа дома
Старков, впервые за долгие годы встреченной к югу от стены. За находкой
последовало появление в Винтерфелле человека-оленя, Роберта Баратеона,
прибывшего навестить Старков и как следует попировать в замке. Олени
имеют символическое значение и в сериале: в серии «Победа или смерть»
мы впервые встречаем великолепного Тайвина Ланнистера. И что он
делает? Готовится к битве, отчитывая сына и освежевывая оленя.
Готовность Тайвина Ланнистера запачкать руки говорит о его
жесткости и хладнокровии, но свежевание мертвого оленя и подача его на
пиру было обычном делом в античном эпосе. Вот, например, товарищи
Энея, героя «Энеиды», лакомятся мясом семи оленей:

Спутники тут за добычу взялись, о пире заботясь:


Мясо срывают с костей, взрезают утробу, и туши
Рубят в куски, и дрожащую плоть вертелами пронзают,
Ставят котлы на песке, и костры разводят у моря.
Все, возлежа на траве, обновляют пищею силы,
Старым вином насыщая себя и дичиною жирной.
Голод едой утолив и убрав столы после пира,
Вновь поминают они соратников, в море пропавших,
И, колеблясь душой меж надеждой и страхом, гадают,
Живы ль друзья иль погибли давно и не слышат зовущих[17].

Дела у мужчин обстоят трагично. Покинув свои дома, троянцы уже


пережили шторм и увидели, как утонула большая часть их флота. Их
предводитель Эней чувствует эту утрату особенно остро. Он забирается на
утес, чтобы посмотреть на море, и замечает оленей. На самом деле он
видит только трех, но кидается в погоню и убивает семерых, по одному на
каждый выживший корабль. Оттащив туши (Вергилий не рассказывает, как
один человек мог совершить такой подвиг), он говорит своим людям, что
худшее позади, но на сердце у него тяжесть – так поэт показывает, что
надежду и оптимизм Эней являет через силу. Тем не менее это
срабатывает: люди ему верят, еда готова, все растягиваются на траве и
пируют, спокойно ведя беседу у костра.
Несмотря на безнадежность и мрак, троянцы с легкостью
справляются с приготовлением и организацией пира. Они срезают и
готовят мясо, режут его на куски и нанизывают на вертела, ставят котлы,
разводят огонь, открывают бочки с вином. Еда в этой сцене является
общим делом не только потому, что ее потребляют все вместе, но также по
причине того, что разбитые троянцы снова сплочены, их раны исцелились,
они воспряли духом. Что более важно, это иллюстрирует процесс
единения, так как люди Энея впервые в поэме (хотя не в путешествии)
принимают участие в событиях, определяющих героическую общность
воинов. Я использую слово «воины» намеренно, потому как, хотя мы и
знаем, что на кораблях Энея были женщины и по крайней мере один
ребенок, сын Энея Юл, жизнь, которую они намерены вести, будет полна
странствий и скитаний. Это станет темой следующей главы, а на данный
момент стоит отметить, что люди, независимо от пола, берут на себя роль
спутников – также поступают знаменосцы в мире Вестероса. Эней
заботится о них, а они, в свою очередь, разделяют его щедрость между
собой, таким образом подтверждая то, кем они являются, – движущей
силой Энея.
Легкость, с которой троянцы готовят еду, предполагает, что они
занимались этим и прежде, и это правда. Так, Эней и его люди скитались
по Средиземному морю на протяжении нескольких лет в поисках места
для жизни. Шторм, который приводит их к африканскому побережью – и к
пылкой встрече Энея с местной царицей Дидоной, – это последнее
большое препятствие перед тем, как они отправятся в Италию, где им
суждено построить новый дом. Но люди Энея так хорошо умеют
организовывать застолья, потому что в те времена пиры были обычной
частью их жизни, тем, чем занимались воины на протяжении всей
«Илиады», греческого эпоса, с которого началась вся греко-римская
литература. В «Илиаде» занимаются тем же, чем занимался Эней, а также
бесчисленные лорды по всему Вестеросу. В конце дня герои собираются
вместе вокруг своего предводителя – Агамемнона или Ахиллеса – и
наслаждаются изобилием мяса, распределенного согласно их успехам в
бою. Чем славнее воин, тем лучший кусок ему достанется. Это способ
перераспределения военных трофеев, а также способ обозначить
социальные группы и иерархию. Этому учат даже юного Брана, когда он
становится лордом Винтерфелла вместо своего брата:

Каждое блюдо первым делом подносили Брану, чтобы он мог


взять причитающуюся лорду долю, но, когда дело дошло до уток,
он уже не мог больше есть, а только кивал одобрительно и
отсылал блюдо прочь. То, что пахло особенно вкусно, он
отправлял одному из лордов на помосте в знак дружбы и
расположения, как учил его мейстер Лювин (БК).

Но люди Энея не просто скитаются, их странствия сродни тем, что


были не в «Илиаде», а в другом произведении Гомера – «Одиссее». Рассказ
о пире с олениной на самом деле основан на охоте Одиссея на острове
Огигия. Как и Эней, Одиссей забирается на скалу, чтобы исследовать
землю, видит величавого оленя и убивает его, чтобы накормить людей. Так
же как в «Энеиде», оленю приписываются человеческие черты – погоня за
ним изображается как преследование вражеского солдата. Подобно Энею,
Одиссей поднимает дух своих людей, предлагая пищу, и, как Эней, он
встречает прекрасную царицу Цирцею, дочь Солнца. Цирцея также была
колдуньей, способной превратить спутников Одиссея в свиней, в то время
как другие версии мифа изображают ее царевной, страдающей от
безответной любви к молодому мужчине по имени Пик, которого она
превратила в статуэтку. В отличие от своей тезки из Вестероса Серсеи
Ланнистер, она не состоит в кровосмесительной связи, но обе женщины
сильны, плетут интриги и способны накликать беду на любого мужчину,
попадающего в поле их зрения. Истинное лидерство, выраженное
предоставлением на поле битвы еды и безопасности, сталкивается с
женскими уловками и, как часто бывает в Вестеросе, находит желающих.
Образ оленя дает основание для рассуждений на другую тему,
касающуюся генеалогии и наследования. В двух словах, возможность
охотиться и справляться с оленем неразрывно связана с концепцией
правления и династии. Вот почему сцена свежевания оленя Тайвином
становится фоном для диалога о качествах Джейме, которые помогут ему
занять место отца в доме и однажды, возможно, в династии Ланнистеров.
На протяжении сцены отец и сын обсуждают вопросы репутации, слово
«чистота» Тайвин выговаривает пренебрежительно, хотя сам по локоть в
крови и внутренностях. Посыл довольно ясный: руководство неизбежно
связано с кровью и беспорядком, и Тайвин волнуется, что его сын слишком
тщеславный, слишком чистый, чтобы выполнить свой долг.
«Игра престолов» в ключевом и фундаментальном смысле – это
история наследования и кровавых битв, предпринятых для того, чтобы
убедиться в том, что оно «свершилось правильно» и на престоле оказался
истинный наследник. В отличие от обычаев Вестероса, древние греки и
римляне не практиковали право первородства (где старший сын наследует
все), наследство делилось между выжившими сыновьями. Однако обе
культуры имели собственные представления о том, как должны
складываться отношения между поколениями. В первую очередь, отцами и
дедами предлагались модели для подражания, с помощью которых сыновья
и внуки социализировались в управляющий или военный классы. Римская
культура ушла на шаг вперед и разработала настоящий культ предков, в
котором молодые члены семьи норовили повторить деяния своих отцов и,
конечно, превзойти их славу и достижения.
Это не всегда срабатывало, и многие молодые мужчины в Античности
разочаровывали своих отцов, как Тирион Тайвина. Чувство провала
перекликалось с общим культурным упадком: казалось, что в старые
времена мужчины были сильнее и лучше, а с каждым поколением
становятся хуже и хуже. Эта идея по-разному выражалась в мифологии.
Например, в мифе о золотом веке – райском времени, когда земля сама
приносила плоды и все люди жили в гармонии друг с другом. После
золотого века следовали четыре столетия, каждое хуже предыдущего:
серебряный век, бронзовый век, век героев и, наконец, железный век,
который был историческим временем Античности, когда мужчины уже не
могли сравниться со своими предшественниками.
В Античности также бытовала идея, что сыновья должны тем или
иным образом походить на своих родителей, внешне или поведением. От
них, таким образом, ожидалось, что они станут достойными членами
общества и докажут, что заслуженно являются сыновьями своих отцов, а в
мифическом золотом веке, согласно преданиям, все сыны походили на
отцов, поэтому не было никаких сомнений в подрастающем поколении.
Оба этих мотива – соответствие и несоответствие отцовским стандартам –
встречаются и в «Игре престолов». Тайна смерти Джона Аррена обращает
внимание на всеобщий отказ принять к сведению тот факт, что Джоффри
не похож на Роберта Баратеона, в отличие от его бастардов. Светлые
волосы придают Джоффри сходство с настоящим отцом, Джейме, отсюда
возникает серьезный вопрос: законнорожденный ли он? Джон Сноу похож
на Неда, в то время как Робб, наследник Севера, – на свою южанку-мать.

Саркофаг Луция Корнелия Сципиона Барбата, 337–270 до н. э.


Ватикан, музей Пио-Клементино

Охота на оленей, в сущности, дает нам простор для размышлений над


теми же проблемами. Мы уже видели, как Эней мужественно убивает семь
оленей для своих людей, когда они после шторма оказываются на
африканском побережье. На следующем этапе путешествия, который
начинается точно в середине поэмы, Эней со своими спутниками наконец
попадает в Италию, где они должны найти новый дом, мир и покой.
Вместо этого, однако, странники сталкиваются с вооруженным
сопротивлением, которое возникает, когда сын Энея Юл уходит на охоту.
Не сумев повторить подвиг отца, он едва справляется с одним оленем,
который, как оказалось, был домашним, прирученным крестьянской
семьей для единственной дочери Сильвии:

Сильвия, дочь пастуха, о ручном заботилась звере,


Нежных цветов плетеницы ему вкруг рогов обвивала,
Гребнем чесала шерсть и купала в источнике чистом[18].

Юлу не только не удается напасть на след диких животных, ему также


не удается убить этого оленя, и животное убегает, крича от боли: «И,
словно слезной мольбой, весь дом своей жалобой полнит». Семья и
крестьяне, живущие неподалеку, слышат крик животного и собираются
прийти на помощь. С некоторой долей божественного вмешательства
фурии Алекто развязывается война, разрастаясь из крестьянского
конфликта до огромных масштабов, в которой участвуют даже морские
волны.
Как наследник и лорд Винтерфелла, Робб в отсутствие отца также
получает шанс попробовать себя в качестве правителя. Последствия его
охоты были печальны. Случай представился во время прогулки Брана в
новом седле, придуманном для него Тирионом Ланнистером. Прогулка не
была охотой как таковой, она стала ею, когда два брата решили
«поохотиться на охотников», а точнее, найти лютоволков, которые убежали
вперед и уже схватили добычу. Для Брана охота имеет зловещий смысл: его
отец и брат, равно как и королевский отряд, были на охоте в день его
падения. Эта маленькая прогулка затевалась для того, чтобы убедиться в
способности мальчика ездить верхом и дать ему возможность
попрактиковаться, но вместо этого он снова один, беспомощный, на
волосок от смерти. Когда Робб скачет на поиски лютоволков, Бран
встречает одичалых, что пришли с юга от Стены. Они успевают напугать и
ранить мальчика, прежде чем возвращается Робб: «Он был верхом;
окровавленный труп лосенка переброшен через круп коня, рука в перчатке
сжимает меч» (ИП). Это героическое появление можно сравнить с
изображениями битв тем же Юлием Цезарем, который любил описывать
себя доблестным воином в генеральском плаще, скачущим, чтобы спасти
всех в решающий момент. Робб, однако, оказывается в худшем положении:
в отличие от Цезаря, рядом с ним нет никого, кроме бандитов и ребенка.
Старшее поколение Винтерфелла все еще считает его молодым и
неопытным, нуждающимся во множестве советов. Робб не способен даже
спасти своего брата в лесу. Одичалые держат Брана в качестве пленника и
заставляют Робба бросить оружие; таким образом, оба Старка, по крайней
мере на минуту, оказываются в руках разбойников. С одичалыми помогают
справиться лишь нападение лютоволков и удачный выстрел Теона, который
освобождает Брана от захватчика. Сам Робб, хоть и обладает властью,
почти ничего не может сделать, чтобы защитить себя и брата.
Сцена в лесу открывает всю подноготную Робба, его положение и
поведение. Несмотря на последующую успешную кампанию на юге, когда
Робб захватит Джейме Ланнистера и станет королем Севера, он в конце
концов предаст сам себя, неспособный противостоять женской хитрости, а
затем будет предан своими же союзниками – как Фреями, так и, позднее,
Грейджоями. Мы вернемся к причинам предательства в конце этой главы,
но сейчас стоит обратить внимание, что сцена в лесу также символизирует
отношения между Роббом и Теоном. Именно выстрел Теона поворачивает
ситуацию в сторону Старков, так как с того момента как Бран становится
свободен, Робб может спустить лютоволков. Вместо того чтобы
поблагодарить сводного брата, Робб обращается к нему со злостью: «Джон
всегда говорил мне, что ты осел, Грейджой… Пожалуй, мне следовало бы
привязать тебя во дворе и позволить Брану попрактиковаться в стрельбе»
(ИП).
Робб рассчитывал, что долгая отповедь будет оскорбительной, он
повышает голос, чтобы его могли расслышать все присутствующие.
Подчеркнутое обращение к Теону по фамилии – Грейджой – и ругательства
отделяют Теона от семьи; образ сводного брата, закованного в цепи во
дворе ради тренировки восьмилетнего Брана, является еще большим
унижением и подчеркивает, что Робб имеет не только власть над
воспитанником своего отца, но право его оскорблять. Позже становится
ясно, что Теон убил стражников по ошибке, охотясь на индюка. Он
удивляется, узнав об этом, но оправдывается: «Откуда я знал, что ты
оставишь мальчишку одного?» (ИП). И у него есть на то причина: Робб
допустил промах, оставив Брана в одиночестве, при том что его
обязанностью было этого не допустить. Хороший предводитель должен
был благодарить подданного за то, что тот сделал то, чего не смог сделать
он сам, а не гневался и уж точно не выказывал бы публичных оскорблений.
Робб как лидер, таким образом, неопытен и, как и Юл у Вергилия, не
может распоряжаться властью, хоть она и принадлежит ему по праву. В то
время как Нед Старк поднимал восстание и завоевывал Роберту корону, его
сын, названный в честь короля Баратеона, не смог продвинуться дальше
Окскросса, незначительной части основных земель Ланнистеров. И
почему? Потому что, подобно Теону, сбился со своего пути.
Олень в «Энеиде» и «Одиссее» символизирует гостеприимные
празднества или, по крайней мере, прибытие на новые земли.
Традиционно герои эпоса всегда являются с визитом к середине застолья
или к моменту подачи десерта. «Игра престолов» также начинается с пира,
на котором впервые собираются вместе Старки и Ланнистеры, поедающие
друг друга взглядом за спиной ничего не подозревающего короля
Баратеона. Как и в античном эпосе, оленьим пиром приветствуют
Ланнистеров в Винтерфелле, и мы становимся свидетелями политических
интриг Вестероса и узнаем главное правило игры престолов: победи или
умри.
Поедая отпрысков
Пиры метафоричны и не всегда выглядят тем, чем являются, и поэтому
представляют собой хорошую возможность для выявления лицемерия.
Выполняя формальную функцию, они требуют от гостей подобающего
поведения, но не всем удается скрыть свое истинное «я». Это лежит в
основе античных мифов, где пиры были излюбленным способом проверки
гостей, возможностью рассмотреть, на самом ли деле они бедные
странники, которыми кажутся, или все же благородного происхождения.
Это сложная ситуация, потому что подобные проверки противоречили
священному закону гостеприимства – xenia, – который предписывал
хозяину обеспечить безопасность гостя, а также потому, что на
испытаниях, как правило, применяли запретные приемы, например,
подавали человеческую плоть с целью выяснить, сможет ли ее распознать
бог, предположительно сидящий за столом. Существует много версий
мифа, некоторые утонченные, другие не очень. На оленьей охоте на
Огигии, например, Одиссей получает несколько знаков того, что зверь –
это человек, заколдованный Цирцеей, но узнает он об этом позже. Но чаще
подобные вещи происходят намеренно. Мифический царь Ликаон,
например, размышляет, не является ли новоприбывший гость на самом
деле не кем иным, как богом Зевсом. Чтобы проверить, он пытается убить
гостя во сне и подносит ему в качестве угощения мясо своего
заключенного. В качестве наказания Зевс превращает Ликаона в волка,
столь ироничным образом подтвеждая предположение царя.
Но самый дурной проступок против богов и законов гостеприимства
совершил Тантал, сын Зевса: он в качестве угощения предложил
олимпийским богам плоть своего собственного сына Пелопа. Почуяв запах
человеческой плоти, боги отказались ее есть – все, кроме богини Деметры:
она отвлеклась, горюя по похищенной дочери Персефоне, и съела кусок
того, что потом оказалось лопаткой Пелопа. Боги воскресили сына
Тантала, но не смогли заменить лопатку, и Деметра создала вместо нее
другую, цвета слоновой кости, с которой он прожил долгую жизнь. Тантал
же был наказан в загробном мире, и эта кара дала основу английскому
слову tantalizing[19]. Он навеки обречен стоять по горло в воде, под
фруктовым деревом. Чувствуя голод, он тянется к ветвям, но дерево
отводит их от него. Чувствуя жажду, он тянется к воде, но она утекает. Как
часто бывает в греческой мифологии, наказание соответствует
преступлению: тому, кто подает богам то, что они не должны есть,
суждено вечно страдать от голода и жажды.
Наказания самого Тантала было недостаточно. Это двойное
преступление – убийство родственника и каннибализм были настолько
отвратительны грекам, что они навеки прокляли семью Тантала:
поколение за поколением было обречено на страдания, предательство и, в
частности, семейные склоки – сыновей с матерьми, жен с мужьями,
братьев с братьями. Пример Тантала настолько убедителен, что ситуация
повторяется толь ко два поколения спустя. Двое сыновей Пелопа, Фиест и
Атрей, занимаются темными делишками, обычными для мифической
семьи: Фиест спит с женой своего брата и пытается свергнуть его с трона.
В качестве мести Атрей убивает детей брата и подает их ему в качестве
угощения, за исключением голов и рук, которые держит за спиной, чтобы
упрекнуть брата в том, что он сделал. Это не единственный пример
подобной мести: после того как мифический царь Терей насилует и
калечит Филомелу, сестру его жены Прокны, обе женщины сговариваются
убить его сыновей и угостить ими ничего не подозревающего отца. Оба эти
мифа вдохновили Шекспира на создание пьесы «Тит Андроник», в
которой протагонист Тит подает царице пирог, приготовленный из ее
сыновей, изнасиловавших и покалечивших дочь Тита по тому же сценарию,
что и Терей.

Хендрик Гольциус. Зевс превращает Ликаона в волка. Иллюстрация из


книги Les Métamorphoses d’Ovide (Haarlem, 1589). Музей искусства округа
Лос-Анджелес

Эти истории – явные прототипы «Ветров зимы», финального эпизода


шестого сезона сериала, в котором Арья Старк скармливает Уолдеру Фрею
пирог, приготовленный из его сыновей, прежде чем перерезать ему горло.
Популярная в Вестеросе сказка «Повар-Крыса» также напоминает миф об
Атрее: главный герой служит поваром в замке Твердыня Ночи. Он убивает
сына короля и скармливает его отцу, за что на него насылают проклятие:
он становится крысой и поедает лишь собственных отпрысков. Бран даже
говорит: «Боги прокляли его не за убийство или приготовление пирога из
сына короля. Он убил гостя под своей крышей – этого боги не могут
простить». Во всех этих случаях люди не знают, что едят, и это
свидетельствует об их невежестве и невоздержанности, а также о
человеческой уязвимости: даже самые обыденные вещи могут быть
опасны, и, допуская оплошности и наживая врагов, мы очень рискуем.
В легенде об Атрее и Фиесте каннибализм пересекается с
предательством брата – другой черты греческой и тем более римской
мифологии. Братские узы считались если не священными, то, по крайней
мере, основополагающими. Братья должны помогать и заботиться друг о
друге, а близнецы в особенности. Хорошим примером образцовой братской
любви были Диоскуры, отроки Зевса, братья Елены Троянской, которые так
близки, что решают разделить бессмертие между собой, что, конечно же,
означает, что им предстоит полгода быть мертвыми, а другие полгода –
пребывать на Олимпе. Эта семья была сплоченной. Елена, находившаяся в
Трое во время войны, с болью смотрит с высокой башни на явившихся за
ней греческих воинов. Она рассказывает о них Приаму, своему свекру, и
отмечает, что не видит братьев. Елена не знает, что они уже мертвы. Этот
эпизод, в котором присутствует скрытая ирония, – читатель знает нечто,
неизвестное персонажу, – подчеркивает факт тесных родственных уз: даже
пренебрегнув священным институтом брака и став причиной
смертоносной войны между двумя великими народами, Елена до сих пор
помнит о своих братьях и желает увидеть их, даже наперекор ее новой
семье. Именно в противопоставление этому идеальному примеру
семейных отношений показана набирающая обороты вражда между Атреем
и Фиестом, и она предстает как разрушающая сила. Как мотив
каннибальский пир неизбежно вызывает интерес, что показывает выбор
способа мести Арьи. Но помимо этого, он несет в себе большой поток
предательства семейных или социальных уз: именно Уолдер Фрей
планирует Красную свадьбу, к которой мы вернемся в конце главы, и этот
кровавый обман приведет его на другой жестокий пир.
Братья
Первый пир в сериале проходит в доме лорда и леди Старк в честь
короля и королевы, прибывших в Винтерфелл. В книге он описывается от
лица Джона Сноу, бастарда Эддарда, который остро чувствует свой статус
изгоя и в то же время наслаждается свободой, которую он ему дает.
Сидящий на скамейке рядом с остальными молодыми оруженосцами,
Джон исключен из круга семьи и отослан к ему подобным. Это
понижение, однако, позволяет ему свободно напиться, в то время как его
братья и сестры сидят «возле королевских детей рядом с помостом, где
лорд и леди Старк принимали короля и королеву» (ИП). Мы снова видим
социальное деление в действии: лорд и леди за самым высоким столом, их
дети чуть ниже, а прочие граждане Винтерфелла заполняют зал. Взгляд
Джона особенно важен, если учесть факт, что выпил он немало, и это
подчеркивает его статус изгоя. На королевском помосте братья и сестры
Джона находятся под присмотром отца и могут выпить всего один бокал. В
этом отношении Джон чувствует себя более свободным и может
насладиться привилегиями взрослого. С другой стороны, его взгляд,
сначала изнутри, а потом за пределами зала, подчеркивает тот факт, что он
чужой даже в собственном доме. Это подтверждают два человека,
беседующих с ним: его дядя Бенджен и карлик Тирион. Бенджен – воин
Ночного Дозора, прибывший на пир в качестве брата лорда Винтерфелла,
но по закону – брата Дозора, который поклялся не иметь семьи и
пристрастий. Тирион тем временем говорит Джону, что «любой карлик –
бастард в глазах собственного отца» (ИП), и, даже когда Сноу злится из-за
сравнения, Тирион остается при своем мнении: они оба находятся в
одинаковом положении, являясь одновременно и членами своих семей, и
изгоями.
Помимо позволения напиваться, Джон, будучи бастардом, имеет
особый взгляд на события, происходящие внутри семьи лорда. Он занимает
хорошее место – процессия проходит по залу мимо него, сидящего на
скамье, и способен понимать людей: «Бастарду приходится все замечать,
учиться читать истину, которую люди прячут за своими глазами» (ИП). И
конечно, восприятие пира Джоном очень двойственно, что обусловлено, с
одной стороны, избытком вина, с другой – особой проницательностью.
Подобно пирам, процессии имеют символическое значение, так как
представляют собой демонстрацию иерархии и социальных связей: тот, с
кем я вхожу в комнату, так же определяет меня и мое место в обществе, как
и тот, с кем я разделяю еду и напитки. В этом случае, однако, процессии
имеют еще одну функцию: официально представить – или даже, возможно,
конкретизировать наше впечатление, – основных персонажей и проблемы
саги. Что же мы узнали из этого немного сумбурного вступления?
Например, когда Эддард Старк приветствует королевскую семью, его
впечатления основаны на жизненном опыте: он, конечно, помнит Серсею
и ее братьев, но детей он еще не видел, их имена не были упомянуты, хотя
всех уже представили друг другу: «Потом позвали детей, их представили, и
обе стороны одобрили молодежь» (ИП). Но внимание Эддарда приковано к
Роберту, толстому и благоухающему, ни чем не напоминающему молодого
сильного узурпатора, с которым он покинул Штормовой Предел. Подобно
отцу, Джон увлеченно разглядывает людей, но, в отличие от него, слишком
погрязшего в воспоминаниях о героическом прошлом, бастард
представляет новое, молодое поколение, и его взгляд обращен в настоящее.
Поэтому, когда Старки с королевской семьей входят в зал, нам
представляется возможность не только узнать принятое в Вестеросе
положение вещей, но и, подобно Джону, инстинктивно понять, что оно
обманчиво. Как покажут последующие события, когда Эддард заплатит за
все, взгляд бастарда Джона более точен и восприимчив, чем искаженные
представления, созданные давними воспоминаниями и утраченными
традициями.
Первыми в залу входят лорд Старк и королева, за ними следуют леди
Старк и король. Такой порядок имеет очевидный смысл: Эддард Старк –
лорд Винтерфелла и поэтому входит первым. Но Роберт – король, и его
позиция на втором месте предупреждает нас о дальнейших событиях:
история «Игры престолов» на самом деле не о Роберте, но о том, что
происходит вокруг него и из-за него. Сам Роберт, его восстание и
загадочная любовь к Лианне Старк – призрачны и играют второстепенную
роль, настоящие протагонисты здесь, по крайней мере, в этой части, – Нед
и Серсея. Роберт и Кейтилин, каждый по-своему, обречены быть на втором
плане, позади. На самом деле реакция Джона на Роберта точно такая же,
как и у его отца: он видит «толстяка, краснолицего, заросшего бородой,
взмокшего под всеми шелками» (ИП). Не имея воспоминаний, Джон видит
короля таким, какой он есть, человеком из прошлого.
Следом идут дети во главе с малышом Риконом, который с
достоинством трехлетнего ребенка остановился поприветствовать Джона,
но его заставили вернуться на место. Согласно книжной версии, судьба
Рикона до сих пор окутана тайной, но его видное место здесь
предполагает, что юный Старк может снова вернуться и сыграть важную
роль, хотя в телевизионный версии все совершенно иначе – Рикон умирает
в конце шестого сезона. За ним следуют три пары: Робб и Мирцелла, Арья
и Томмен и, наконец, Санса и Джоффри. Никто из них Джону не нравится,
ни один из трех королевских детей и даже Робб, отношения с которым
только начали налаживаться, не избавлен от нападок: Мирцелла,
оказавшаяся застенчивой, кажется Джону пресной, а Робб, практически
без эмоций, глупо наслаждается ее восхищением. Волосы Томмена
длиннее, чем у Арьи, и он кажется пухлым. Джоффри безразличным
взглядом смотрит на главный зал Винтерфелла, что не нравится Джону, но
Санса тем не менее выглядит увлеченной им. Эта небольшая процессия
показывает вещи, которые станут причиной последующих событий и в
значительной степени затронут дом Старков: Робб наслаждается
вниманием женщин, Арья больше похожа на мальчика, чем на девочку,
суждения Сансы не заслуживают доверия. Эти мелкие, но важные черты
детей определят события, которые произойдут в дальнейшим с каждым из
них.
Красная свадьба
Наконец мы добрались до Красной свадьбы – примера, возможно,
самого жестокого предательства, переходящего все границы. На самом
деле, Красная свадьба является контрмерой: Робб Старк женился на Джейн
Вестерлинг, тем самым нарушив обещание взять в жены одну из дочерей
Фрея. Когда он приходит просить прощения, Фреи мстят ему с помощью
Ланнистеров. Но Старки являются в замок Близнецы не только для того,
чтобы загладить вину – им нужна поддержка Фрея по тактическим и
стратегическим причинам, так как, пока Робб воевал на западе,
Винтерфелл пал из-за предательства Теона Грейджоя и
железнорожденных. Но Старкам нечего предложить, так как Робб уже
женат и не намерен бросать жену ради одной из Фреев. Вместо себя он
предлагает своего дядю Эдмара Талли. В этом смысле Красная свадьба
является не единичным случаем предательства, а, скорее, последним
событием в череде обманов и вероломств с обеих сторон. Каждый
присутствующий на Красной свадьбе настороже: Кейтилин Старк уверена,
что в Близнецах их ждет опасность, но она даже не подозревает о ее
масштабе. Поэтому она обеспокоена, что лорд Фрей должен предложить
им хлеб и соль, принимая их как гостей в своем доме, и чувствует себя в
безопасности, когда они наконец пьют вино лорда Фрея и едят его хлеб:
«Кейтилин, пригубив свою чашу и надкусив хлебный ломоть,
почувствовала себя намного лучше. „Теперь нам нечего опасаться“, –
решила она» (БМ). Как уже упоминалось выше, в Древней Греции закон
гостеприимства назывался xenia и почти во всем древнем мире считался
священным, своего рода столпом, на котором держалось общество многие
поколения. Нарушить xenia было святотатством, поэтому на Фреев
посыпался град обвинений на религиозной и моральной почве. Нарушение
священных обязанностей, касающихся пищи и гостеприимства,
обосновывает тот факт, что Уолдер Фрей в конце концов нарушит табу и
непреднамеренно отведает плоть своих сыновей, что станет
окончательным и бесповоротным актом мести и поставит точку в череде
предательств.
Но в то время как общее застолье (в данном случае – церемониальное
разделение хлеба и вина) должен олицетворять безопасность, этот
свадебный пир вселяет чувство тревоги. В отличие от изысканных блюд на
Пурпурной свадьбе или даже от меню на свадьбе Дейнерис, угощения
здесь довольно скромны: «Для начала им подали жидкий луковый суп, за
ним последовал салат из зеленых бобов, лука и свеклы. Затем принесли
щуку в миндальном молоке, пареную репу, успевшую остыть по дороге,
студень из телячьих мозгов и жилистую говядину» (БМ). Кейтилин сразу
же подумала, что таким образом лорд демонстрирует свое бедственное
положение. Конечно, это меню напоминает скорее огромную камбалу
Домициана, чем пиры с олениной Одиссея и Энея, разделенные с их
людьми. Еда на Красной свадьбе, с другой стороны, скудна, холодна и не
слишком разнообразна.
Но, несмотря на то что Фрей скуп на угощение, вина он не жалеет, и
это подсказывает, чем обернется свадьба: чрезмерное количество вина
ведет к чрезмерной жестокости. «Эль, вино и мед текут рекой», – замечает
Кейтилин и, по мере того как она осматривает зал, замечает, что все
главные знаменосцы Старков, в том числе и Большой Джон, уже пьяны, за
исключением двух телохранителей Робба. Вот что она думает об этом:
«Свадебный пир – не поле боя, но от пьяных всего можно ожидать, и
короля нельзя оставлять без охраны…» (БМ). С ней не поспоришь, но, как
мы помним в связи с кентавромахией и свадьбой Дейенерис в Пентосе,
свадьбы могут перерастать в сражения, и зачастую так и происходит[20].
Кейтилин думает о том, что завтра Роббу предстоит новый бой, и замечает,
что довольно странно думать о том, что он будет более безопасен, чем то,
что происходит сейчас в Близнецах. И здесь, как покажет последующая
резня, она была абсолютно права.
Красная свадьба стоит на перепутье пира как символическое действие
и еще одно античное клише – возвращение героя. Истории, называемые
греками nostoi, являются в каком-то роде продолжением истории
Троянской войны. После падения Трои победители-греки разбредаются по
своим домам. При этом мало кому удалось избежать опасности, как
Менелаю, законному мужу Елены, ради которой велась война. Многим
пришлось пройти через множество приключений и невзгод, прежде чем
они добрались до дома, и даже после этого большинство из них ждал
намного более холодный прием, нежели они ожидали. Характерной
историей является «Одиссея», рассказывающая о герое Одиссее, но
существовали и другие, включая «Энеиду» (которая является вариацией на
ту же тему, только глазами троянцев), и версии, по которым герои Трои
заселяют различные уголки Средиземноморья, таким образом объясняя на
языке мифов расширение греческой диаспоры и колонизацию
Средиземноморского бассейна. Для нас важно то, что эти истории
затрагивают схожие темы, в частности, предательство, таящееся в
собственном же доме. Одиссей снова выступает классическим примером.
Он женат на самой целомудренной и верной женщине Пенелопе, и она
смиренно ждет его возращения на протяжении двадцати лет, несмотря на
то что ее дом вскоре становится полон наглых женихов. Они предполагают,
что Одиссей мертв и требуют от Пенелопы выйти замуж за одного из них.
Она отклоняет их предложения, объясняя отказ тем, что должна закончить
саван для своего старого свекра. Пенелопа ткет его днем, а ночью
распускает. В ожидании женихи устраиваются как дома и буквально
вытесняют Одиссея из его дома. Это бесконечное жадное пиршество
подчеркивает особенности экономики во время войны: в отсутствие
Одиссея никого не заботит частная собственность, а Пенелопе остается
лишь наблюдать за тем, как ее имущество пропадает, она не может
помешать женихам разрушать ее дом. По возвращении Одиссея одной из
первых его задач было избавиться от женихов, которых он неожиданно
застал пирующими в собственном доме. Он убивает всех до единого,
устроив кровавую бойню, где падали чаши и вино мешалось с кровью.
Раскрытие личности Одиссея происходит не на свадьбе, хотя во время
застолья женихи ожидают, что Пенелопа выберет одного из них в качестве
мужа. Главное отличие Робба Старка от Одиссея, однако, в том, что
молодой и своевольный Робб, имея определенные навыки в искусстве
ведения войны, попадает в ловушку, расставленную более опытным
Уолдером Фреем. Напротив, ветеран Одиссей, известный своей хитростью,
остается незамеченным до того момента, когда может перехватить
инициативу и отомстить с позиции силы. Но в то время как убийство
женихов, беззащитных во время пира, может быть основой для событий на
Красной свадьбе, месть Одиссея является частью более простой моральной
ситуации, чем та, что мы видим в «Игре престолов». Чтобы найти более
подходящий аналог, нам следует обратиться к другому мифическому
эпизоду, упоминаемому в «Одиссее» и более подробно описанному в
других античных трудах.
В различных вариантах возвращение героя в «Одиссее»
противопоставляется приему и жестокой судьбе Агамемнона, царя Микен,
брата Менелая. Не прошло и десяти лет с кампании Агамемнона в Трое,
как он возвращается домой, но его жена Клитемнестра не может
похвастаться той же верностью, что и Пенелопа. В отсутствие короля она
заводит любовника, двоюродного брата Агамемнона Эгисфа, и вместе они
замышляют убить царя по возвращении. Есть несколько версий смерти
Агамемнона: где-то его убивают в ванне, накинув на голову покрывало,
чтобы обездвижить; в других – во время пира в доме Эгисфа. Двадцать
лучших новобранцев по случаю застолья нарядили и расставили по залу во
время встречи Эгисфом возвращающегося героя:

Взяв колесницы с конями, к царю он Атриду навстречу


С ласковым зовом пошел, замышляя недоброе в сердце;
Введши его, подозрению чуждого, в дом, на веселом
Пире его он убил, как быка убивают при яслях[21].

Упоминание об убийстве быка намекает на жертвоприношение и


таким образом подчеркивает кощунственность преступления, жесткое
нарушение xenia.
И все же моральная ситуация туманна. Агамемнон тоже не святой, так
как приводит домой пленницу, которую он взял в Трое и сделал своей
любовницей (продажа людей из захваченных городов и племен в рабство
было обычным делом во времена Античности, что поднимало боевой дух
солдат, защищающих свой дом и родных). Агамемнон наносит жене
оскорбление своей неприкрытой неверностью, и это в какой-то степени
подталкивает Клитемнестру. Но в свете нашего исследования нам больше
подходит мотивация Эгисфа: он третий сын Фиеста, обманутого Атреем,
скормившим ему на пиру его старшего сына. Таким образом, Эгисф желает
отомстить Атрею за своего отца, убив его сына Агамемнона. Этот
круговорот обмана и мести на пути к трону характерен для «Игры
престолов» и событий, приведших, в частности, к Красной свадьбе. Если
смотреть отдельно, Красная свадьба иллюстрирует простую моральную
ситуацию, в которой Фреи изображены злодеями, а Старки, чьими глазами
мы видим данное событие и, таким образом, отдаем им свою симпатию, –
их невинными жертвами. Однако если рассматривать ее в свете мира
«Игры престолов», мы сможем увидеть подноготную нравственно
сложного мира, в котором действия одного поколения имеют последствия
для последующего.
Д. Дебуа. Ренли Баратеон
Глава 2. Рыцари лета
Кейтилин Старк: Они рыцари лета, а зима между
тем близко.

(БК)

Можно ли считать «Игру престолов» эпосом? Я думаю, большинство


людей ответили бы на этот вопрос утвердительно. Будь то книга или
экранизация, в «Игре престолов» присутствуют два основных момента, о
которых мы инстинктивно думаем, когда имеем дело с эпосом: большой
объем и охват проблем (в эпосе они сложны и серьезны). Например, «Игра
престолов» довольна объемна, так как состоит из серии книг (на данный
момент в ней примерно 1,75 млн слов) и многочисленных эпизодов
сериала (на данный момент – 60), что также означает, что мы
прогружаемся и вникаем в персонажей и события истории. Но «Игра
престолов» огромна и в географическом плане. Она охватывает целый
мир – Известный Мир, как стали называть его фанаты. Он не только велик,
но и не до конца исследован. Существуют огромные области – за Стеной
или вдали от Асшая, например, – в которых читатели, наравне с
большинством персонажей, ни разу не были. В этом смысле «Игра
престолов» не просто обширна, она продолжает развиваться: в процессе
чтения мы попадем в новые миры (Вестерос, Вольные города, Залив
Работорговцев), да и Джордж Р. Р. Мартин продолжает писать, поэтому
конец до сих пор не ясен. Охват проблем еще более сложный. «Игра
престолов» – история о королях и королевах, лордах и леди, замках и
завоеваниях. Но это также история о наемниках и изгнанниках, рабах,
бастардах и других людях, прикладыващих немало усилий, пытаясь
доказать собственную важность в мире, которым правят аристократы. И
тем не менее серьезность, с которой описаны борьба и страдания
персонажей и жестокие конфликты между отдельными людьми и целыми
нациями, повествовательное настроение также играют роль в
формировании представления об «Игре престолов» как об эпосе. Таким
образом, объем и охват – две черты, присущие эпосу: тенденция
глобального охвата означает, что это эпос, хоть он и фокусируется на
отдельной истории, но эта история затрагивает весь мир и каждого
человека в нем. Она рассказывает как о прошлом, так и о настоящем и о
будущем, и сводит все движущие силы человеческого существования к
какой-то одной цели. В «Игре престолов», по крайней мере на
сегодняшний день, эта цель явно политическая: завоевание Железного
трона и власть над Семью Королевствами.
Эпос задает один фундаментальный вопрос: кто лучший? И отвечать
на него всегда очень сложно и интересно. Первым автором, поднявшим его
в классическом античном эпосе, традиционно считается Гомер: в своей
«Илиаде» он спрашивает, кто лучший из ахейцев, и звучно отвечает:
Ахиллес, герой Троянской войны. Понимание личности лучшего из героев,
однако, является поверхностным подтекстом большинства эпосов: хотя
«Илиада» постоянно ставит вопрос о том, кто лучший из ахейцев, все
понимают, о ком идет речь. Вопрос, кто же центральный эпический герой
«Игры престолов» гораздо сложнее, и, в отличие от «Илиады» или
«Энеиды», намеренно неоднозначен. Действительно, кто лучший рыцарь?
Эртур Дейн, убийца Улыбчивого Рыцаря, считающийся лучшим в своем
поколении Королевской Гвардии? Но тем не менее его превосходит
Рейегар Таргариен на турнирах в Штормовом Пределе и Харренхоле, а
после он погибает в бою с отрядом Эддарда Старка у Башни Радости. А
как насчет самого Рейегара? Он убит Робертом Баратеоном в битве на
Трезубце. А самого Роберта побеждает на турнире сир Барристан Селми. А
может, это огромный и устрашающий сир Григор Клиган? Тем не менее
Оберин Мартелл вполне мог убить его. А что мы можем сказать о
представителях молодого поколения – Джейме Ланнистере и Бриенне
Тарт? Этот список бесконечен и дает пищу для размышления фанатам,
склонным строить предположения, которые никогда не смогут найти
точного и удовлетворяющего всех подтверждения. В любом случае, что
означает слово «лучший»? Это просто уровень боевого искусства или
близость к понятиям рыцарства и морали? Мы вернемся к вопросу
героизма и способам определения главного героя (пусть он и не будет
первым рыцарем) в третьей главе, но сейчас хотелось бы поднять более
общий вопрос эпоса: не кто, а как? Под этим я подразумеваю вопроса того,
как в эпосе рассказывается история, героизма и, что еще важнее,
механизма повествования.
Античный эпос (а также, конечно, и более поздний эпос, например,
«Потерянный рай» Джона Мильтона и «Песнь о Гайавате» Генри
Лонгфелло) всегда поэтичен. В нем использовался одинаковый размер,
называемый гекзаметром, который повторяет основной ритмический
рисунок шесть раз, хоть и с многочисленными вариациями. Размер служил
различным целям, включая легкость запоминания и структурные
импровизации, так как эпос начал свою жизнь в устной форме, прежде чем
его стали записывать. До сих пор ведутся многочисленные споры о
происхождении греческой поэзии, в центре которой – «Илиада» и
«Одиссея» и их предполагаемый автор Гомер, но также и другие
произведения, которые дошли до нас лишь скудными фрагментами.
Считается, что эти поэмы были записаны несколько веков спустя после
того, как начали жить в качестве собрания историй о Троянской войне и
возвращении греков домой после ее окончания. Скитающиеся поэты,
предшественники средневековых трубадуров, передавали основные темы
поэм – война в Трое, гнев Ахиллеса, Одиссей и Пенелопа и т. д., – но
дополняли и изменяли их в зависимости от желания аудитории, своих
предпочтений и новых влияний, которым они были подвержены. В
результате две истории никогда не звучали одинаково, хотя связь между
бардами и различными населенными пунктами делала их более-менее
узнаваемыми. Когда произведения были наконец записаны, конечно,
появилось некое постоянство, которое в дальнейшем укреплялось
поколениями посредством редакций, дошедших до наших дней.
Может показаться, что все это не имеет отношения к «Игре
престолов», которая, прежде всего, прозаическое произведение и, в
отличие от эпоса, не подвергается импровизации, не выдумывается на
месте, а является готовым продуктом авторской мысли. «Игра престолов»
или, по крайней мере, каждая из книг или серий, – завершенное, не
подлежащее изменениям произведение. Это, однако, лишь вершина
айсберга, так как фактически мы можем столкнуться не с одной версией
«Игры престолов», а, по крайней мере, с тремя или четырьмя. Есть книги,
выпущенные с разрешения Джорджа Р. Р. Мартина. Есть также телесериал,
который начинался как адаптация, но сейчас отклонился от оригинальной
версии множеством интересных способов, таких как изменение имен
персонажей и даже отказ от некоторых персонажей вообще,
переписывание сюжетных линий и смещение акцентов. Некоторые из этих
изменений были умышленными: что-то телевидение может показать
лучше, чем книга, и наоборот. Некоторые являются абсолютной
самодеятельностью: например, в седьмой серии первого сезона Серсея
признается, что когда-то любила своего мужа. Эта сцена добавляет глубину
персонажу и делает его историю более интересной, а саму Серсею – более
привлекательной в глазах некоторых зрителей. В книге все иначе, и
первоначальные чувства Серсеи к Роберту не столь ясны. Итак, у нас уже
две версии «Игры престолов», каждая стремится затронуть определенные
чувства аудитории с позволения Джорджа Р. Р. Мартина, хотя он, конечно,
оказывает доверие продюсерам, режиссерам и актерам, никто из которых
ни в коем случае не отделен от конечного продукта.
Если вы читали книги и смотрели сериал, если у вас есть
первоначальные знания о процессе производства и отклонений от
оригинальной версии, или вам представился шанс стать участником
дискуссий на эту тему, границы стерты еще сильнее. Итак, книги и
телесериал минимально отличаются друг от друга, и мы можем называть
их официальными версиями. Другой официальной категорией считаются
любые лицензированные произведения, такие как «Рыцарь Семи
Королевств», которое углубляет и расширяет наше представление об
истории Вестероса. Также существуют комиксы, карты и т. д. Далее мы
подходим к большой категории неофициальных версий, начиная с книг об
«Игре престолов» (как та, что вы сейчас читаете) и заканчивая созданными
фанатами играми, форумами, фанфиками, интернет-сайтами и
справочниками, каждая из которых является способом осмысления «Игры
престолов». Ни одно подобное произведение не может назваться эпосом,
своей формой очень напоминает форму, присущую эпосу в первоначальном
виде: многочисленные версии, вовлечение аудитории и большое
количество историй на общие темы, которые изменяются и адаптируются в
соответствии со спросом и предложением. Эти истории будут
распространяться в разных жанрах, разными способами, в виде эпического
материала, переосмысленного на уровне трагической драмы, спетой под
аккомпанемент лиры, изображенной на вазах и высеченной в мраморе.
Конечно, конкретные механизмы изменились со времен архаического
периода Греции, но общее воздействие литературного произведения,
разрастающегося и формирующегося на наших глазах, привлекающего все
большую аудиторию, очень похоже на то, с чем мы сталкиваемся сегодня.
Я также использую «Игру престолов» как общее название всей серии
книг и продолжу делать это до конца. Рассуждая о связи книги с эпосом,
однако, можно пойти неверным путем. Настоящее название серии –
«Песнь Льда и Пламени», а песни и культура пения является важной
частью мира и Вестероса, и античного эпоса. Называть эпические
произведения по имени главного героя или основного места действия было
обычной практикой, и «Песнь…» является лучшим способом их перевода:
«Илиада» – это песнь об Илионе (другое название Трои), «Одиссея» – об
Одиссее; «Энеида» – об Энее, «Фиваида» – о Фивах. Эта закономерность
поднимает несколько интересных вопросов, потому что в названии «Песнь
Льда и Пламени», по крайней мере, согласно древнему соглашению об
именах, отсутствуют две особенности, свойственные античным
произведениям: имя героя и место действия.
Теперь вопрос о герое «Игры престолов» становится более сложным,
и мы будем рассуждать об этом в следующей главе, но упоминание льда и
пламени в какой-то степени может помочь нам ответить на него. В
качестве замены имени, под словом «лед», скорее всего, подразумевается
меч Неда Старка и, конечно, вся его семья, многие члены которой
становятся протагонистами истории. Но оно также может означать
ледяные пустоши Севера или, скорее всего, огромную Стену, созданную
целиком изо льда, охраняемую Ночным Дозором, организацией, в которую
входили члены многих семей и в которой состоит бастард Неда Старка
Джон Сноу. Так как многие персонажи умирают при сомнительных
обстоятельствах, очень сложно выделить кого-то из них в качестве героя,
но вместе они составляют один полюс в конфликте между Севером и
Югом и политике Семи Королевств. То же касается и слова «пламя», но
только в противоположном направлении. Оно однозначно относится к
Таргариенам, чья власть основывалась на удивительной власти над
драконами и их одержимости огнем. Он также может напоминать о
жарких пустынях Дорна, некогда оплоте Таргариенов, а сейчас – месте
поселения заклятых врагов Баратеона. Но самое главное, название говорит
о фундаментальном, буквально основном конфликте, войне между силами,
естественно противостоящими друг другу. Это ощущение бесконечности,
необъятности, величия смысла, в котором обычные слова магическим
образом превращаются в песнь, составляет основу традиции эпоса.
Поэтому хоть название «Песнь Льда и Пламени» не во всем следует
античным традициям, – более уместно было бы назвать книгу
«Вестеросиада», – она обладает тем же эффектом: обозначает контуры и
определяет рамки холста, на котором может быть изображена драма «Игры
престолов».
Элементы эпоса в Вестеросе
Так что же насчет песни? Древнегреческие эпосы исполнялись как в
песенной, так и в стихотворной форме. К «Игре престолов» это не
относится, но все же ее называют песней. Почему? Зацепкой могут
послужить упомянутые в ней песни, которые выполняют важную функцию
и, более того, являются знаком того, что вскоре произойдет или будет
сказано что-то важное. Конечно, это относится не ко всем песням:
например, неоднократно упоминается «Медведь и прекрасная дева» –
обычная песня, которую поют друзья вокруг костра за парой кружек эля. В
отличие от нее, песня «Рейны из Кастамере» звучит несколько раз,
повторяется в решающих моментах[22]. Этого не достаточно, чтобы
воссоздать весь текст целиком, но очевидно, что она о том, как
Ланнистеры перехитрили, разрушили и в конце концов завладели домом
Рейна из Кастамере. Таким образом, в ней рассказывается история и
говорится о характерных чертах Ланнистеров. Она преподносит урок и
предупреждает, что никому не следует повторять глупую ошибку и
связываться с домом Ланнистеров. Как таковая, эта песня не является
эпосом, но приближается к нему, прославляющему великих мужей,
которые оставляют в качестве наследия свои деяния и увековечивающая их
дома и династии. Песня «Рейны из Кастамере» как раз об этом: она
прославляет и чтит память и, таким образом, немного напоминает
«Илиаду» и «Энеиду».
Песни Вестероса (или, по крайней мере, его аристократической
части) сочетают в себе традиции эпической и застольной песенных
культур; другими словами, это смесь поэм о деяниях великих мужей и
королей и непристойной поэзии, как правило посвященной плотским
утехам. Взять, к примеру, свадьбу Джоффри Баратеона и Маргери Тирелл.
Во время обеда из семидесяти блюд перед гостями выступают певцы,
каждый из которых исполняет свою версию знаменитой песни, а также
собственные произведения. Так, бедняга Тирион вынужден сидеть и
слушать версию «Танца драконов» Коллио, истории несчастной любви на
фоне разрушенной Валирии, и думать про себя о том, что она понравилась
бы аудитории больше, если бы бард пел ее не на высоком валирийском –
языке, непонятном большинству гостей. Тем не менее «Бесса из харчевни»
своим непристойным текстом возвращает внимание аудитории.
Представление, конечно же, заканчивается обязательной «Рейны из
Кастамере», прославляющей могущество Ланнистеров. Тирион знает
старый валирийский и ведет себя немного высокомерно во время
представления, но Коллио приходится исполнять и «Бессу» в угоду публике
и соответствующий событию торжественный образец выской поэзии
«Танец драконов», который, однако, скорее лиричен, чем эпичен: в этой
песне рассказывается не о великих событиях, а об истории, происходящей
на их фоне.
А вот поэзия другого рода, очень похожая на античный эпос: новая
песня Хэмиша-Арфиста «Скачка лорда Ренли». В этой балладе
рассказывается, как лорд Ренли после смерти раскаивается, что предал
законного короля, бросает вызов Владыке Смерти и возвращается в мир
живых, чтобы защитить страну от своего брата. Поэма сама по себе
фантастична по параметрам сюжета Джорджа Р. Р. Мартина. Ренли не
возвращается к жизни, хотя, по крайней мере, по версии сериала у нас нет
причин думать, что этого не произойдет, так как воскрешение мертвых
занимает значительное место в истории. Белые Ходоки появились как
результат жутких воскрешений (зомби), но есть и другие персонажи,
которые в той или иной степени имеют отношение к воскрешению: Берик
Дондаррион, Кейтилин Старк и Григор Клиган были возвращены к жизни
тем или иным образом, так же как и Джон Сноу в сериале, и, если
рассматривать концепцию более метафорически, драконы возвращаются в
мир, а персонажи, которые считались погибшими, оказываются в конце
концов живыми. Гарлан (или Лорас, в зависимости от того, что мы берем в
качестве источника – книгу или сериал) в битве на Черноводной
притворяется Ренли, и это является еще одним способом возвращения
Баратеона к жизни. Здесь воскрешение Ренли также вписывается в более
широкий круг тем: Вонючка, молодой Эйегон Таргариен, Арья и Санса –
все они вынуждены притворяться, играть чужие роли, чтобы выжить. Идея
подражания хороша, ведь песня также является имитацией: она повторяет
историю или притворяется ею, является версией того, что происходило на
самом деле. Конечно, песня, которая начинается со слов «С костяного
трона Владыка Теней воззрел на убитого лорда…» (ИП), не кажется очень
достоверной в том смысле, что в ней не может быть подробных сведений о
том, что и как произощло на самом деле. Вместо этого песня занимает
промежуточную позицию: в ней события, происходившие в
действительности, – битва на Черноводной, прибытие войска Ренли, союз
с Ланнистерами и окончательная победа, – приукрашиваются, становятся
более захватывающими и литературными, и оттого – менее
правдоподобными, таким образом, фантастическая плоть укладывается на
кости истории. Это важный аспект эпической поэзии и ее смысла: она
воспевает великие события, которые являлись частью национальной
мифологии или истории, или, еще лучше, национальной мифологической
истории. Это происходит в большем или меньшем масштабе: так, «Энеида»
повествует о происхождении Рима, а «Илиада» и «Одиссея» – о
предыстории почти всего Средиземноморья, в то время как в «Фиваиде»
Стация, на первый взгляд, говорится о Греции, но также и о Риме, и
особенно о гражданской войне, где бы она ни происходила.
В конце «Скачки лорда Ренли» тень Ренли возвращается в Хайгарден,
чтобы в последний раз увидеть свою возлюбленную, и глаза королевы
Маргери наполняются слезами. Подобные чувства эпическая поэзия
вызывала не только у Маргери. Поэт Виргилий публично читал новую
часть своей поэмы «Энеида», повествующей об Энее, который покидает
разрушенную Трою и отправляется со своими людьми в Италию, чтобы
найти там новый дом и основать Римскую империю. Вскоре «Энеида»
станет классическим произведением и краеугольным камнем западной
литературной традиции, но в то время она была свежей, амбициозной и
горячо ожидаемой. Одной из особенностей «Энеиды», делающей ее столь
актуальной как во времена ее создания, так и сейчас, является то, что
мифические события находят отклик даже в наши дни. Это проявляется в
том, что Вергилия до сих пор часто цитируют.
В середине своего путешествия Эней отправляется в загробный мир,
где встречает призрак недавно умершего отца и слышит от него
пророчество о великой славе своего народа. В зеленом уголке подземного
мира (согласно Вергилию, не такого уж мрачного и обреченного)
собираются души будущих римлян в ожидании рождения и судьбы. Отец
Энея указывает на каждую из них своему сыну, рассказывает, кто они и кем
станут – это выглядит так, будто два человека ходят по портретной галерее.
В конце, когда Римская империя провозглашена и все великие римляне
обозначены и представлены, остается одна тень – мальчика, который мог
бы стать величайшим из них, если бы дожил до совершеннолетия. В один
из самых проникновенных моментов поэмы Анхиз говорит: «Ты бы
Марцеллом был!» Сейчас «Энеида», как правило, интересна темами
преждевременной смерти ярких молодых мужчин и человеческих жертвах
великих битв, но Марцелл остается для нас исторической сноской.
Публика в те дни, однако, состояла не из современных историков, а,
скорее, из императора Августа и его сестры Октавии. Слушая строчки
Вергилия, она лишилась чувств, а император так рыдал, что чтение
пришлось прекратить. Но если боль Октавии была подлинной, слезы
Маргери могли быть представлением, устроенным в политических целях,
тем не менее проявление сильных эмоций во время чтения поэм в
древности считалось важной частью мероприятия. Вы чувствуете боль и
страдания героев, но пока они умирают, наслаждаетесь обедом и
отсутствием собственных бед.
Эта идея настолько укоренилась, что мы видим ее в эпической поэзии,
которая любит останавливаться на моментах, где исполняется для героев и
королей. В «Илиаде» Ахиллес, принимая важных послов, играет на лире,
воспевая славу героев. В «Одиссее» Пенелопа, жена Одиссея, умоляет
певца Фемия прекратить петь о возвращении греков из Трои, а вместо
этого исполнить что-нибудь более спокойное. Ей слишком больно слушать
эту песню, которой мы могли бы дать название «Возвращение греков», так
как ее муж до сих пор странствовует по морю, пытаясь найти путь домой
из Трои (и попадает во множество приключений, о которых рассказывается
в следующих песнях «Одиссеи»). Пенелопа видит, что ее страдания также
используются для развлечения людей. Список можно продолжать: царица
Карфагена Дидона просит Энея, потерпевшего кораблекрушение в Африке,
поведать свою историю о возвращении из Трои. «Вы просите меня вновь
испытать ужасную, невыносимую боль», – говорит он ей, но все равно
выполняет ее просьбу, чем завоевывает сердце царицы. Эпос, таким
образом, не просто заставляет людей испытать эмоции, но и объединить
собственный опыт с чьим-то еще, более значительным, чтобы показать им,
какое место они занимают в мире себе подобных.
У эпоса есть другая важная функция, и она заключается в воспитании
молодых людей, которые учатся жить в соответствии со своим статусом. Не
являясь руководством по ведению войн, он тем не менее призван
вдохновлять молодых людей (а также стариков, хотя именно они обычно
выступают в роли повествователей) быть похожими на героев эпоса, более
того, жить так, как живут они. Существуют разные формы такого
воспитания, но одна из главных, по крайней мере в Вестеросе, заключается
в том, чтобы дать представление о правильной жизни в идеальном мире, в
котором всегда светит солнце, рыцари благородны, а женщины прекрасны.
В этом мире молодые люди влюбляются, совершают великие дела и
добиваются неувядаемой славы, могущества или всего сразу. Конечно, это
фантастический мир, и он, скорее всего, невозможен, и одной из главных
особенностей «Игры престолов» является разочарование, которое
проявляется при встрече с жестоким, суровым миром, и у некоторых
персонажей этот мотив выражен наиболее ярко: Ренли Баратеон, Лорас
Тирелл и, конечно, Санса Старк. Так как Лорас и Ренли – мужчины, они
обладают привилегией разыграть свой собственный эпос, и мы потратим
остаток этой главы, чтобы посмотреть, как это работает в античной
поэзии. Санса, в свою очередь, попала в ловушку стереотипов о женской
учтивости и беспомощности и, возможно, является самой страстной
слушательницей песен о благородных рыцарях, воспринимает их как
шаблон. Она считает, что все рыцари благородны и вежливы, потому что
именно такими они изображены в песнях. Она считает, что король будет
величественен, а королева милостива, потому что именно такими они
изображены в песнях. И она ненавидит бунтарство своей сестры Арьи,
потому что это идет вразрез с ее представлениями о том, что правильно:
девочки должны шить, а мальчики – бегать с мечами в руках.
Эта инкультурация происходит не только через песни: мать Сансы и
септа подкрепляют ее своими ожиданиями, поведением и афоризмами
вроде «Любезность – это щит женщины». Но песни помогают им в
воспитании, и именно из-за них Санса стала такой до глупости наивной.
Возможно, самой вопиющей ее ошибкой, совершенной под влиянием
мифических песен, были бездумные увлечения целой чередой юношей – от
Лораса Тирелла до Берика Дондарриона и принца Джоффри, каждого из
которых она считала хорошими и добрыми только потому, что все они
были красивы и имели все внешние атрибуты прекрасных рыцарей. Мысль,
что внешняя красота – признак доброты, является важной для Сансы,
которая узнает о мире больше, встречаясь с уродливыми мужчинами: Псом,
Тирионом Ланнистером и, наконец, сиром Донтосом и Петиром
Бейлишем, ни один из которых не соответствует типу героя. В античном
эпосе физическая красота первостепенна, так же как и молодость. Все
герои эпосов привлекательны, в то время как уродливых людей
высмеивают и издеваются над ними. Например, во второй книге «Илиады»
греки собирают совет перед тем, как возобновить войну с троянцами.
Мужчина по имени Терсит встает, чтобы произнести речь. Он Муж
безобразнейший, он меж данаев пришел к Илиону:

Был косоглаз, хромоног; совершенно горбатые сзади


Плечи на персях сходились; глава у него подымалась
Вверх острием и была лишь редким усеяна пухом[23].

Положение усугубляется еще и тем, что Терсит также не пользуется


популярностью среди предводителей, потому что он один из немногих, кто
привлекал их внимание лидеров «не для благих намерений, а лишь для
того, чтобы вызвать смех толпы». В этом Терсит является
предшественником Тириона Ланнистера, который пытался
компенсировать свою невыразительную внешность чувством юмора и
остроумием (больше об этом в следующей главе). В греческом лагере,
однако, Терсит не обладает даже этим. Как только он заканчивает
говорить, встает Одиссей, чтобы пригрозить ему наказанием и унижением,
если тот продолжит высмеивать таких людей, как Агамемнон. Но этим
дело не кончается, и Одиссей бьет Терсета. Гомер, известный своей
чувствительностью к эмоциональному состоянию, показывает нам
мучительную сцену коллективного запугивания:

Рек – и скиптром его по хребту и плечам он ударил.


Сжался Терсит, из очей его брызнули крупные слезы;
Вдруг по хребту полоса, под тяжестью скиптра златого,
Вздулась багровая; сел он, от страха дрожа; и, от боли
Вид безобразный наморщив, слезы отер на ланитах.
Все, как ни были смутны, от сердца над ним рассмеялись[24].

Мы наблюдаем урок, преподаваемый по канонам эпоса: унижение


удержит от вмешательства в дела вышестоящих как Терсета, так и каждого
читателя «Илиады».
Порой песни обладают более прямым влиянием на то, что говорит и
делает Санса, да и не только она. Одна из любимых песен Сансы – песня о
Флориане (который, как она отмечает, был простаком) и Джонквиль. Когда
в Королевской Гавани девушка должна убедить Серсею в своей верности,
она обещает, что будет любить Джоффри, как Джонквиль Флориана, и,
когда пьяный Пес требует исполнить песню, Санса предлагает именно эту,
но Пес ее отвергает. Он, конечно, знает, как никто другой, что в политике
государства эти песни не играют значительной роли, но вся история
Сансы – это постепенное открытие этой грустной правды. Начинает
общаться с мужчинами, которые лишь разочаровывают ее, она продолжает
играть роль Джонквиль, но вместо галантного принца роль Флориана
играет шут Донтос, замысливший вместе с Мизинцем выкрасть ее из
города. История о Джонквиль и Флориане рассказана не полностью:
Флориан не только великий шут, но и великий рыцарь; он видит
Джонквиль купающейся в бассейне и влюбляется в нее. Этот мотив часто
встречается в классической мифологии, но история молодых мужчин,
шпионящих за купающимися богинями в лесу, зачастую имеет печальный
конец. Возможно, самым известным примером является история Актеона,
молодого охотника, встречающего богиню Диану, купающуюся в бассейне.
Смущенная целомудренная богиня превращает юношу в оленя, и его
собственные охотничьи псы настигают его и разрывают на части.
В античных мифах богини наделены великой силой и способны
наказать за любое посягательство на их личное пространство. Санса, в
свою очередь, выступает в роли игрушки для других, особенно по мере
наступления половой зрелости. Мужчины (и женщины) манипулируют ею
в своих собственных целях. Донтос, являясь шутом, явно не способен
следовать примеру Флориана. Являясь к Сансе с новостями о битве на
Черноводной, он провозглашает: «О, быть рыцарем», потому что он уже
таковым не является, да и на самом деле никогда не был достойным чести
носить этот титул. Санса, таким образом, цепляется за песни и мифы как
за способ существования, как за средство расширения прав и
обязанностей, как за руководство по правилам поведения и суждений. Она
не виновата, что все это не соответствует действительности, но в
результате ее главная роль заключается в том, чтобы быть пассивной и
стойкой перед лицом опасностей и невзгод. Санса, по крайней мере, до тех
пор, пока не покидает Королевскую Гавань, – хрестоматийная дева в беде,
человек, который пытается стать частью эпоса, но которому никогда это не
удается. Приключения выпадают на долю других. Приобретет ли книжный
персонаж хотя бы часть авторитета своего двойника из телесериала, нам
еще предстоит узнать, и, так как в книгах ее связь с песней представлена
шире, мы также жаждем узнать, отразится ли ее зрелость на отношении к
песне.
Актеон, настигнутый псами. Мозаика. Сайренсестер, музей Кориниум
Эпос в жизни
Приступая к преподаванию книг «Игры престолов» в университете, я
спрашиваю студентов об их любимых персонажах. Некоторые ответы
предсказуемы: одни персонажи, например Тирион и Арья, очевидны;
другие, как Кейтилин или Ходор, не совсем. Но двух персонажей не
упоминает никто: Ренли Баратеон и Лорас Тирелл. Я часто ловлю
удивленные взгляды, когда говорю, что эти двое – мои личные фавориты.
Нетрудно понять, почему Ренли и Лорас настолько непопулярны – они
далеко не главные герои и большую часть экранного времени находятся на
периферии основных событий. На самом деле, когда Ренли решает
пробраться на главную сцену, к его кампании в Королевской Гавани
относятся снисходительно, и всерьез воспринимают ее лишь Старки.
Станнис презирает саму идею узурпаторства Ренли, в то время как на
стороне младшего Баратеона Лорас – милый мальчик, не обладающий
особыми знаниями в политике. Кампания сама по себе просуществовала
недолго и была обречена на провал, и, пока она заканчивалась при
загадочных обстоятельствах, действия начали набирать такой темп, что ни
у кого было ощущения, что смерть Ренли – великая потеря, за исключением
двух людей, которые любили его больше всех – Лораса и Бриенны Тарт. Но
что еще я говорю всем моим студентам, так это то, что у литературы и
любого другого вида искусства, включая телевидение, нет достаточного
количества времени или бюджета на всех второстепенных персонажей и
все сюжетные линии (тогда как всегда найдется время на второстепенные
сцены, изображающие секс и обнаженные тела – но об этом далее!).
Согласно законам литературы, у автора совсем немного времени и места,
чтобы описать мир читателю; трата ресурсов на что-то неважное не
представляет особого смысла. Поэтому, вместо того чтобы воспринимать
историю Ренли как лирическое отступление от основных действий, нам
следует попытаться понять, какую роль она играла в контексте всей
истории. Обращая внимание на мелочи и второстепенные сцены, мы на
самом деле получаем возможность лучше понять литературное
произведение, осознать, как оно функционирует и как взаимосвязаны
различные его части.
В конце главы я хотела бы остановиться на истории Ренли и Лораса,
разбить ее на составляющие и затем снова соединить таким образом,
чтобы понять смысл ее присутствия в сюжете «Игры престолов» как чего-
то большего, нежели короткое отступление. Фактически, история Ренли и
Лораса – это вариация на очень старую тему: молодые мужчины
отправляются на войну, которую не могут осознать, будучи слишком
юными, и впоследствии теряют невинность. Этот мотив звучит очень
современно, частично из-за большого количества книг, написанных во
времена мировых войн, но берет начало в античной культуре и находит
выражение в ранних эпических произведениях. На самом деле, герой,
который теряет близкого друга, появился еще раньше – к грекам он, скорее
всего, пришел с Ближнего Востока (мы находим параллель в «Эпосе о
Гильгамеше»), и в равной степени они присутствует также и в других
культурах. В то время как мотив является глобальным, книга затрагивает
лишь греков и римлян, поэтому я сфокусируюсь конкретно на римской
параллели для Ренли и Лораса – истории Ниса и Эвриала в «Энеиде»
Вергилия, в качестве способа углубиться в разные части этой истории.
Каждая из этих частей, в свою очередь, разветвляется на другие части как
«Игры престолов», так и античной литературы, культуры и философской
мысли. Что это за части, спросите вы? Они следующие: дуэли и
спортивные игры, гомоэротизм, травма. Наложение всего этого друг на
друга представляет собой еще один важный вопрос: как справиться с
переходом от имитации к реальности, или, другими словами, вопрос
взросления и становления личности в качестве взрослого члена взрослого
общества. Ни Ренли, ни Лорас так никогда по-настоящему и не
повзрослели, но если о чем-то и повествует «Игра престолов», так это о
взрослении, старении и о разочаровании обоих. И именно по этой
причине – внимание, спойлер! – Ренли и Лорас вообще получают время на
экране: их история о любви и попытке вырасти как можно скорее в
трудных условиях.
Таким образом, трагедия Ренли и Лораса как всеобщая, так и личная.
Она всеобщая, потому что Вестерос – это погрязшее в непрерывных войнах
королевство, и бессмысленные потери любимых случаются в каждой
семье, как среди знати, так и среди обычного народа. Она личная, потому
что каждая трагедия определенным образом отличается от любой другой
человеческой истории. Но лагерь Ренли и преданность Лораса также
находятся на пересечении личного и всеобщего, так как они представляют
собой фантазию о мире, который не только невозможен, но и никогда не
существовал. Молодые и красивые, они относятся к войне – или, как
представляется старикам, таким как мейстер Крессен («Двадцать один год,
но он до сих пор продолжает играть в свои игры» (БК)) и измученным
женщинам, как Кейтилин Старк («Для них это все еще игра…») – как к
игре, забаве, восхваляемой в рыцарских песнях. Это характерно для Ренли,
который в детстве любил фантазировать. «Смотрите на меня, я дракон!»
или «Смотрите на меня, я волшебник!» – вспоминает Крессен, когда
Барристан впервые представляет нам Ренли «скачущей обезьяной», что
является искусным способом обозвать кого-то животным, известным
склонностью к подражанию. Своим пристрастием к игре Ренли близок
Лорасу, который, по общему признанию, играет лишь одну роль –
прекрасного легендарного молодого рыцаря, объекта желаний всех
девушек и образца для подражания для всех мальчишек. И хотя мы знаем,
что, по крайней мере, часть из этого является лишь фасадом, притворство
Ренли играет важную роль во многих отношениях.
Но, как обычно бывает, истину видит женщина. Находясь в
меланхоличном состоянии, Кейтилин жалеет молодых мужчин вроде
Ренли. Их юность, веселье и сила долго не продлятся, говорит она, потому
что «они рыцари лета, а зима между тем близко» (БК). «Зима близко», –
конечно, знаменитые слова дома Старков, символ их постоянной
бдительности – или, точнее сказать, пресыщенности летними
удовольствиями. И в каком-то смысле сама Кейтилин является дурным
предзнаменованием, неся зимние морозы этим светлым, счастливым
людям. Да и она сама называет себя призраком на празднике. Для самих
молодых людей, однако, эта кампания знаменует надежду и славу: «Для
таких, как мы, никогда не настанет зима. Если мы падем в битве, о нас
будут петь, а в песнях всегда стоит лето» (БК). Конечно, суровые реалии
Вестероса представляют собой что угодно, но не песню, и Кейтилин, как
всегда, оказывается права. Зима действительно приходит, по крайней мере,
для Бриенны и Лораса, которым не удалось умереть и, таким образом,
попасть в песни. О погибшем в конце концов Ренли сочиняют песню, с
должной драматичностью исполняемую на свадьбе Маргери и Джоффри,
где королева льет слезы по своей былой любви. Но нам, конечно, известно,
эта песня – ложь и написана лишь для того, чтобы польстить Ланнистерам.
Конечно, есть и другая песня, «Песнь Льда и Пламени», и в ней
действительно говорится о Лорасе, Ренли и Бриенне и обо всех
остальных – и здесь тоже приходит зима. История Лораса и Ренли – о
наступлении зимы и об умирающих надеждах, и, таким образом, это
подноготная всей саги – от любви Сансы к героическим песням до
стандартов чести Неда и приключений Дейнерис в Красной пустоши на
Востоке. Некоторые люди вырастают в скитаниях, некоторые – в суровых
испытаниях войны. «Игра престолов», подобно многим эпосам
Античности, рассказывает обо всем этом, а Ренли и Лорас представляют
особый случай – весь мир Вестероса, представленный в песчинке
Штормовых земель.
Нис и Эвриал
Прежде чем начать, я хочу дать вам представление об истории Ниса и
Эвриала, которую рассказывает Вергилий в девятой книге «Энеиды», и
указать на основные сходства и различия между героями Вергилия и Ренли
и Лорасом.
Нис и Эвриал (в оригинале имена произносятся как Ни-сус и Ю-ри-
лус) – двое из спутников Энея, которых тот приводит с собой из
разрушенной Трои. Нис – старший, а Эвриал – самый привлекательный
мужчина из всех троянцев, когда-либо ступавших на землю Италии. Они
близкие друзья, и впервые мы встречаемся с ними в пятой книге
«Энеиды», когда они участвуют в погребальных играх, устроенных в честь
отца Энея. Погребальные игры – это античная традиция, современным
аналогом которой являются поминки. Когда умирал член благородной
семьи, его семья (обычно сыновья) устраивали спортивные и
гладиаторские игры в честь погибшего. Эти игры описаны в античной
поэзии, но они запечатлены и в истории: Юлий Цезарь, например,
устраивал погребальные игры в честь своего отца, когда 320 пар были
обязаны сразиться на римском Форуме.
Во время игр мы впервые видим преданность друзей друг другу. Оба
входят вместе, и оба соревнуются за первое место, но в конце Нис
поскальзывается на залитой кровью земле и падает наземь. Пытаясь
помочь Эвриалу выиграть, он пользуется возможностью, чтобы подставить
подножку одному из участников, который жаловался Энею на
жульничество, пока не восстановился мир.
В следующий раз мы сталкиваемся с нашими бесстрашными героями в
девятой книге «Энеиды», когда они собираются совершить дерзкий набег
на вражеский лагерь. Эней, предводитель троянцев, покинул свои войска,
чтобы найти союзников среди местного населения, и в лагере ощущается
его отсутствие. Ранее в этой книге царю рутулов Турну (рутулы –
итальянцы, противостоявшие троянцам) удалось пробить брешь в защите
троянцев и поджечь их флот. На тот момент троянцы в плохом положении:
Эней твердо приказал им оставаться за укрепленными стенами и ни в коем
случае не выходить. Они подчиняются, но злятся, так как их унизили и
лишили кораблей. Ночью, стоя в карауле, Нис говорит Эвриалу о своем
плане отправиться за Энеем и вернуть его назад к своим людям; Эвриал, в
свою очередь, оскорблен, потому что Нис не предлагает ему пойти с ним,
он воспринимает это как унижение и пренебрежение их привязанностью
друг к другу (латинское слово studium, что означает «влюбленность» или
«преданность», в этом случае, кажется, намекает на любовную страсть, но
об этом позже). Нис объясняет, что поступает так не из пренебрежения, а
ради безопасности Эвриала и ответственности за него, единственного
сына престарелой матери. Все обсудив, они решают взять миссию на себя
и, так как Эней в отъезде, просят разрешения у Юла, сына Энея, который
на данный момент командует войском, и вождей, стоявших за ним. Юл,
затигнутый врасплох нападением Турна, жаждущий спонтанных
приключений, дает свое разрешение, как и вожди, к тому же посулившие
награду в случае успеха. Взамен Эвриал просит Юла присмотреть за
старой матерью, если ему не удастся вернуться, – первый намек на
трагедию.

Бой гладиаторов, конец III в. Термы Диоклетиана, Рим, Национальный


римский музей. Фрагмент рельефа

Все предусмотрев, бесстрашный дуэт под покровом ночи отправляется


в путь. Первое препятствие, которое они должны преодолеть, довольно
простое: троянский лагерь осажден рутулами, но они знают, что, если их
миновать, станет легче. Они также знают, что рутулы, празднуя победу
Турна, ночью хорошо попировали и будут спать как убитые, и тем самым
создадут идеальные условия, чтобы пройти мимо них. Но, будучи
молодыми и впечатлительными, Нис и Эвриал увлекаются своей миссией
и, двигаясь мимо беззащитных спящих рутулов, не могут удержаться, чтобы
не убивать врагов по пути. И даже несмотря на это, они могли бы скрыться,
но принимаются собирать трофеи – традиционное право победителя в
античной войне, но довольно глупое решение при выполнении секретного
задания. Эвриал обуздал свою ярость, но все же унес тяжелый золотой
шлем, тот самый, который станет вестником его гибели.
В то время как Нис с Эвриалом удаляются от лагеря троянцев, их
обнаруживает возвращающийся отряд рутулов, и начинается погоня. То,
что случается дальше, довольно предсказуемо, но от этого не менее
печально. Спотыкаясь о корни деревьев в лесу, не зная, что он уже в
безопасности, Нис понимает, что Эвриала нет рядом. В ужасе он
возвращается и узнает, что Эвриал, чей блестящий новый шлем отражал
лунный свет и тем самым выдавал его, был схвачен рутулами. Блуждая в
дебрях, Нис рассуждает, что ему делать, и решает внести неразбериху в
отряд врага, кинув в него копье. Ему это удается, бросок оказывается
успешным, один из рутулов оказывает убит. Нис кидает очередное копье и
убивает еще одного человека. В это время происходит сразу несколько
событий. Предводитель рутулов Вольцент достает свой клинок и
направляется к Эвриалу. Нис выходит из засады и умоляет Вольцента
сохранить жизнь Эвриалу, но уже слишком поздно, и он может лишь
наблюдать в эпическом эквиваленте замедленного действия, как его друга
поражают мечом и он падает на землю, как цветок, сорванный плугом.
При виде мертвого Эвриала Нис теряет рассудок, бросается на рутулов,
убивает Вольцента и умирает в попытке отомстить за смерть друга.
Следующим утром взорам троянцев, включая старуху мать Эвриала,
предстает вид воздетых на копьях голов Ниса и Эвриала. Мать разрывается
в страданиях, а рутулы готовятся снова атаковать потрясенных троянцев.
Обе эти истории – погони и набега, – хороши, но вряд ли они имеют
большое значение. Нис, Эвриал и их дерзкий поход – это не что иное, как
простой уход в сторону, вспышка юношеского возбуждения, которая
заканчивается, не привнеся каких-либо реальных изменений в ход сюжета.
То же можно сказать и о кампании Ренли: взрыв энергии, открывающаяся
перспектива возможности нового порядка вещей, при котором отдается
предпочтение не старшему, а наиболее харизматичному брату, но в конце
концов все это уходит в никуда, так как Ренли погибает, а его люди
присоединяются к Ланнистерам в Королевской Гавани. Обе пары также
действуют в рамках какого-то фантастического мира, где ответственные
взрослые исчезают, и молодому поколению позволено самостоятельно
принимать решения в катастрофических ситуациях. Чувство бесполезности
важно для понимания этой истории в рамках контекста двух похожих
сюжетов и в действительности является тем, что сохраняет ее неизменной
при пересказе: конечный результат должен выходить за рамки реальных
возможностей персонажей, даже если это само по себе невозможно. И это,
в свою очередь, важно, потому что затрагивает эмоции читателей и
вызывает то, что литературные критики называют pathos – сочувствие,
вызванное ужасными ошибками других, которые могли бы быть нашими
собственными, чувством трагедии, которая могла бы быть предотвращена.
Возможно, самый душераздирающий образ в истории Ниса и
Эвриала – отчаяние матери Эвриала при виде головы сына на вражеской
пике. У Ренли нет родителей, которые оплакивали бы его, и именно это
сиротство придает особый пафос из-за отчужденности братьев Баратеонов
и невозможности их примирения. Еще раньше старый мейстер Крессен в
прологе к «Битве королей» думает о смеющемся мальчике, которого он
помог воспитать, и теряется в догадках, есть ли у Ренли хоть кто-нибудь,
способный дать совет, сейчас, когда он отдался своему безрассудству. Он
есть, но ближайшим советником Ренли оказывается Рыцарь Цветов,
слишком молодой и импульсивный. Множество других или так же молоды,
или готовы хранить верность, но не привязанность. Эта ситуация, в свою
очередь, аналогична ситуации во всем Вестеросе, землях, погрязших в
гражданской войне и разрываемых людьми, жаждущими власти, но не
имеющих и малейшего понятия о том, что они будут делать, когда получат
свое. Это первое, в чем история Ренли и Лораса является хрестоматийной
для всего сюжета саги «Игра престолов», и это важное свойство, которое
объединяет ее с историей Ниса и Эвриала. Если посмотреть на нее без
прикрас, то поход Ниса и Эвриала выглядит просто бегством из
осажденного города. Но подобное уже случалось в «Энеиде», когда ее
герой покинул горящую Трою. Подобно Нису, Эней потерял
возлюбленную – свою жену – и вернулся, чтобы найти ее. Нис находит
своего Эвриала, но с трагическими последствиями; Эвриал, возможно,
выжил, и Нис делает все, пытаясь его спасти. Эней, однако, нашел не жену,
но ее призрак, который сказал не терять время, а поскорее покинуть Трою.
Именно так Эней и поступил и тем самым дал своим людям шанс на
спасение. Нис, в свою очередь, показал, что могло бы произойти с Энеем,
если бы тот не послушался совета. Эней оставил жену ради того, чтобы
исполнить свое предназначение – основать Рим, но Нис отказывается
бросить Эвриала, и его возвращение означает гибель, а его товарищи-
троянцы, которым и так несладко, теряют двух бравых воинов. Лорас
действует в немного других условиях, но большая часть его истории
состоит из колебаний между взглядом в прошлое и местью за Ренли и
взглядом в будущее его дома и Вестероса (в книгах все это показано
намного мрачнее, чем в экранизации, не в последнюю очередь потому, что
в сериале Лорас слишком значимый персонаж, чтобы его так просто
отбросить, в то время как книга с большей легкостью может позволить
себе преуменьшить значение персонажа или убить его).
Таким образом, общая структура событий является лишь частью того,
что делает историю Лораса и Ренли похожей на историю Ниса и Эвриала:
pathos, особенность отношений двух молодых мужчин, сами события, в
которых они участвуют, а также ряд деталей и явлений придают данной
истории эпический колорит. В последующих разделах я бы хотела копнуть
немного глубже в некоторые конкретные случаи сходства, в которых Ренли
и Лорас появляются и принимают участие в событиях, свойственных эпосу,
и глубже исследовать, как эти случаи работают в мире «Игры престолов».
То, что эти истории включают в себя своего рода отклоняющиеся от нормы
сюжетные линии, не умаляет их важности или интереса к ним: конечно,
второстепенные персонажи зачастую самые интригующие для фанатов
именно потому, что их истории не такие отточенные, как истории главных
персонажей, и, следовательно, дают простор для воображения. Однако
сама по себе эта история очень стара, и она часто используется для
определенных целей на протяжении большей части своей литературной
истории, чтобы прокомментировать проблему человеческих жертв на
войне. Так как эпос является историей войны, два мальчика, чья любовь
столь сильна, что они готовы друг за друга умереть, также говорят нам о
самом эпосе или, в нашем случае, о разросшемся мире «Игры престолов».
Только игры да веселье
Я надеюсь, что даже после такого краткого пересказа вы можете
проследить некоторые параллели между историями о Нисе и Эвриале и
Ренли и Лорасе: обе пары молоды, скорее восторженны, чем
дисциплинированны, их воодушевляют различные аспекты военного дела,
они по-юношески самоуверенны. Существует также и структурное
сходство: обе пары участвуют в стилизованных играх (в случае «Игры
престолов» – в турнире в честь десницы), и эти игры оказываются
подготовкой к более захватывающему сражению.
Спортивные игры всегда были – и являются до сих пор – способом
показать человеческие достижения на пределе способностей и
выносливости. Именно это эпические воины демонстрируют на полях
сражений, а связь между спортом и войной упоминается столь часто, что
стала едва ли не клише. В своей эпической форме, по крайней мере,
спортивные игры подробно показывают навыки, необходимые воину в
битве: метание копья, например, изображено во многих эпических сценах,
включая поединки в «Илиаде» и «Энеиде». Забеги на колесницах тоже
имитируют поведение на поле боя, так же как и бег и, в меньшей степени,
борьба. Далее, подобно пирам, игры отражают общественный строй. Они
часто являлись частью погребального ритуала великого героя, а человек,
проводящий их, обеспечивал награды и следил за тем, чтобы не было
жульничества, драк и прочих нарушений. И хотя мы привыкли думать о
спорте как об общественном уравнителе, в эпическом мире это не всегда
соответствует истине. Иногда, как в «Илиаде», победившим
второстепенным героям достаются меньшие награды, чем их более
взрослым и известным соперникам; неравное распределение отражает
иерархическое положение обоих мужчин, однако соглашение с подобной
мнимой несправедливостью может принести пользу приниженной
стороне, которая, как правило, получала большую награду, с почтением
относясь к правилам, принятым в обществе.
Важно различать спортивные игры в греческом и латинском эпосах и
исторический феномен игр в Греции и Риме. Первое является
стилизованным набором описаний спортивных достижений,
осуществляемых героями эпоса в качестве замены реальным боевым
действиям. Отношения между войной и спортом однозначно стояли за
историческими событиями вроде Олимпийских игр, хотя эпические игры
не являются точным литературным описанием античных (которые
происходили раньше, чем были написаны «Илиада» и «Одиссея»). В
греческом мире занятия в гимнасиях или на тренировочных площадках
были частью обучения, обязательного для городского гражданина, а
выносливость при ношении тяжелых доспехов и дисциплина требовались
гражданину-солдату. Участие в Олимпийских играх (или в одной из трех
других великих игр: Пифийских, Немейских и Истмийских) приносили
славу городу, а победителей чествовали и награждали. Римляне иногда
состязались в греческих играх, но у них имелись и свои, называемые ludi,
которые начинались с театральных представлений и заездов на колесницах,
и продолжались гимнастическими соревнованиями. Впрочем, обычно в
Риме спортсмены были профессионалами, а не обычными гражданами,
демонстрирующими свою доблесть, в то время как идея атлета-
джентльмена лежит в основе эпической программы игр.
Почти в каждом эпосе присутствуют погребальные игры, и все они по-
своему смоделированы по образу игр на похоронах Патрокла в «Илиаде».
Они были пышными и эмоциональными, так как похороны в «Илиаде»
проводили со всеми почестями, воздаваемыми умершему, ведь у Ахиллеса
была особая связь с Патроклом. Но в какой бы поэме ни описывались
эпические игры, они были передышкой между войнами и всем, что с ними
связано, таким образом, они также являлись способом эпоса рассказать о
себе, дать нам возможность взглянуть на вещи в таком виде, в каком они
присутствуют и в поэзии, и в мире. Нис и Эвриал Вергилия состязаются в
беге на погребальных играх отца Энея Анхиза. Такая смена обстановки
свойственна римлянам, которые относились к предкам с большим
почтением (преданность Энея отцу как раз характеризует римские
ценности), но, кроме этого, она означает, что молодая пара пробует войну
на вкус еще до начала реальных сражений. Как мы увидим, эта разница
важна для понимания того, что происходит с Ренли и Лорасом.
В «Энеиде» описываются состязания в беге, занимающие почетное
место как на Олимпийских играх, так и в эпических традициях. В них, как
правило, принимали участие молодые мужчины. В эпосе бег в
особенности ассоциировался с Ахиллесом, которого прозвали
Быстроногим, и для него, по крайней мере, скорость была обоюдоострым
мечом. С одной стороны, она выделяла его на поле боя среди других и
особенно пригодилась в дуэли с Гектором, которого Ахиллес трижды
преследовал по городу. Стремительность, однако, также символизирует
короткую жизнь героя: вернувшись в бой перед Троей, Ахиллес предпочел
короткую, но славную жизнь спокойной старости на родине. Этот выбор
между долгой жизнью и славой делает и Бриенна, когда говорит Кейтилин,
что их воспоют в песнях, стоит им умереть, «а в песнях всегда лето».
Скорость, celeritas, была свойственна еще одной фигуре – великому
римскому полководцу Юлию Цезарю, известному тем, что он продвигал
свои легионы вперед столь быстро, что удивлял противников, являясь на
место сражения намного раньше, чем они ожидали. Стремительность была
военным преимуществом Цезаря, ее описывали как разрушительную силу,
подобную молнии, сорвавшейся с небес, но эта сила в итоге губила его
соотечественников, а не врагов. Подобные метеорологические и
космические образы часто используются как метафоры скорости: Ахиллес
сравнивается со штормом и со звездой зла, что приносит горе
человечеству, пока он движется по полю боя. Быстрый бег, другими
словами, олицетворяет юность и силу, так же как и великий, но
саморазрушительный успех. Чрезмерные надежды, возлагаемые на
скорость, предполагают некую наивность или, по крайней мере,
свойственное юношам предпочтение грубой силы уму. В играх в честь
Патрокла в «Илиаде» забег выигрывает именно Одиссей, несмотря на то
что он старше всех других участников. Одиссей победил с помощью богини
Афины, которой он молился во время состязания; она, в свою очередь,
поспособствовала тому, что Аякс, главный конкурент, поскользнулся,
ступив в помёт. Таким образом, уже изначально эпические забеги были
больше чем проявлением физической силы, победа в них зависела также от
множества других факторов, включая ум, удачу и богов, которые могли
отделить победивших от проигравших, – факторов, игравших ключевую
роль в определении исхода как на спортивной арене, так и за ее пределами.
Нис и Эвриал, – ни один из которых, как показывают события, не
является острейшей стрелой в колчане троянцев, – участвуют в забеге, а
призы, предоставляемые Энеем, впечатляют и соответствуют событию. В
награду за участие каждый получит по две кносских стрелы – они
ассоциируются со скоростью и полетом. Победителю достанется жеребец
(также напоминающий о скорости) в сбруе. Животное должно вызывать в
нашей памяти рыцарские турниры, в которых победитель зачастую получал
коня и сбрую проигравшего, и Гора, потерпев поражение, убивает свою
лошадь, чтобы она не досталась Лорасу. В забеге Вергилия обладатель
второго места получит колчан, полный стрел (опять же скорость), в то
время как занявшему третье достанется аргосский шлем. Последняя
награда очень странная, потому что шлемы не имеют никакого отношения
к скорости. Однако они имеют отношение к Эвриалу, который погибнет из-
за золотого шлема, взятого в качестве трофея у одного из рутульских
солдат. И в этом есть смысл: Эвриал мог бы прийти третьим и, таким
образом, выиграть шлем. Но вместо этого он становится первым и не
получает предмет, который мог бы спасти его от смерти, так как юноше не
захотелось бы забирать другой шлем. В турнире в честь десницы и в
истории Лораса и Ренли шлемы также занимают особое место, но по
другой причине – Ренли также участвует в турнире, но сразу проигрывает и
ломает свой шлем, падая с лошади. Позже мы разберемся, почему это
важно, сейчас же достаточно отметить, что Эвриала и Ренли объединяет
один и тот же предмет, и в обоих случаях он предвещает трагический
финал.
Несмотря на предчувствие (ведь никто – ни молодые герои, ни мы,
читатели, – не представляет, что ждет его в будущем), Эвриал выигрывает
забег с помощью своего возлюбленного Ниса. На последнем круге
лидирует Нис, в то время как другие бегуны вымотались и отстали. Однако,
уже почти победив, он поскальзывается на крови, пролитой на этом месте
ранее, во время жертвоприношения, и падает лицом в навоз. Даже в этот
момент Нис думает об Эвриале и предпринимает действия, чтобы ему
помочь. Он приподнимается, и Салий спотыкается и падает на землю. И
вместо того чтобы прийти третьим, Эвриал побеждает. Естественно,
начинают жаловаться, в основном – Салий, который чувствует, что у него
отобрали то, что он заслужил. Зрители, однако, не очень впечатлены
жалобами: Эвриал тронул их чувства. Он рыдает, а красота юноши будто
усугубляет его добродетель; Эвриала также поддерживает Диор, которому
повезло прийти третьим, и он едва ли готов отказаться от своей награды. В
этот момент вмешивается Эней. Он заверяет, что Эвриал и Диор получат
призы в соответствии со своими местами, но также предлагает Салию в
качестве утешения мохнатую шкуру ливийского льва. Это выводит Ниса из
себя: он заявляет, что раз приз достался каждому, даже тому, кто упал, он
тоже должен получить хоть что-нибудь, как-никак он почти победил в
забеге и так же, как Салий, потерпел неудачу (крайне лицемерное
заявление, надо сказать, учитывая, что он сознательно помешал
сопернику). Когда Нис об этом говорит, его лицо измазано кровью и
песком. Это срабатывает, так как Эней смеется и дает ему щит,
похищенный из храма богов, – весьма достойный подарок для жулика.
Стоит также отметить, что вся сцена происходит в минорном ключе.
Однако Эней выслушивает жалобы участников состязаний с улыбкой,
щедро и легко распределяет награды, выполняя одну из главных функций
лидера во время подобных событий, – направляет общий поток настроений
в положительную сторону, награждая героев как первичного, так и
вторичного статуса. В конце концов, как и предполагалось, все остаются
довольны: Эвриал – своей победой, Салий – хорошей добычей, Нис –
щитом и своим самопожертвованием.
В связи с вышесказанным, посмотрим на турнир в честь десницы и
его исход. Турнир проводится по приказу короля Роберта, чтобы
отпраздновать назначение Неда Старка десницей. Он состоит как
минимум из трех соревнований: рыцарского турнира, состязания в
стрельбе и боя на мечах (в котором хочет поучаствовать Роберт, но его
останавливает Нед). Огромный энтузиазм Роберта перед поединком на
мечах дает ему возможность поразмыслить над тем, что произошло с тех
пор, как он завоевал трон: король отмечает, что никогда не чувствовал себя
более живым, как во время битвы за трон, и никогда – настолько мертвым с
тех пор, как завоевал его. Для Роберта даже фальшивая битва будет лучше,
чем ничего, но Нед и Барристан Селми отговаривают его от участия,
указывая на тот факт, что битва будет не настоящей, так как никто не
осмелится ударить короля. Это приводит Роберта в чувство, кризис
предотвращен, и мы видим, как во время турнира демонстрируются
мастерство и способность. Однако, помимо сохранения королевской
безопасности и чести, есть еще одна причина, по которой Роберту следует
оставаться в стороне от боя на мечах: сражение с королем может иметь
реальные последствия: перемена представления о короле или даже
предположение, что он может быть слаб и смертен. Даже несмотря на то,
что это обычное соревнование, турнир может закончиться смертью. Здесь
мы тоже видим намек на последующие события: как бой на мечах является
подражанием войне, во время которой можно потерять контроль из-за
суматохи и непредсказуемости маневров, так же и охота, в которой умрет
Роберт, – замена битве, но только в этом случае никому не удастся
удержать короля от пьянства или предупредить его о намерениях
Ланнистеров.
Изменение атмосферы от веселья до смертельной серьезности
происходит и без участия короля. В первый день умирает сир Хью из
Долины, а финальный рыцарский поединок чуть не заканчивается
кровопролитием. Лорасу Тиреллу удается сбить свирепого Григора
Клигана с лошади, после чего тот в гневе убивает свою лошадь и вступает в
битву с соперником, который спасается лишь благодаря вмешательству Пса,
брата Клигана. Чтобы разнять братьев, требуются приказ короля и двадцать
мечников. Затем Лорас воздает почести Псу. Даже такой короткий эпизод
говорит о скором будущем: два сражающихся брата символизируют
гражданскую войну и связанное с ней разрывание семейных уз; приказ
Роберта, выполненный лишь с помощью двадцати мечников,
свидетельствует о том, что власть и харизма уже не те. Прежде всего,
подобное нарушение правил турнира предполагает, что будущее неясно и
опасно, это предчувствие гложет Неда, а вскоре его подтвердит и евнух
Варис. Как ужасающий пир знаменует упадок в обществе, так и нарушение
правил турнира означает несостоятельность морали и лидерства.
Подобное нарушение правил произошло вследствие очевидной
хитрости Лораса Тирелла, который выбирает для поединка кобылу в
период течки, чтобы спровоцировать жеребца Горы и отвлечь всадника.
Уловка срабатывает безукоризненно, и, хотя всем понятно, что случилось,
никто не считает поступок Лораса нарушением закона, это было лишь
некрасиво. Проблему решает сам Лорас, который галантно отдает победу
человеку, спасшему его жизнь. Но практичное решение провоцирует еще
большую проблему: король и его десница, два человека, в обязанности
которых входит поддержание мира и процветания в королевстве,
узурпированы мальчишками и необузданными бойцами.
Но остается вопрос: зачем Лорас – и Нис – нарушают правила?
Очевидно, герой Вергилия поступает так ради любви к Эвриалу: если он
не может победить сам, опусть слава и награда достанутся его
возлюбленному. Ренли же хоть и участвует в турнире, вылетает из него так
рано, что ему остается лишь наблюдать, как Лорас добирается до
финального поединка. Как мы помним, у Вергилия зрители помогают
утвердить притязания Эвриала на победу, потому что отождествляют его
красоту с физической подготовкой; мы наблюдаем, как они отдают свою
симпатию победителю, как и Ренли, который все-таки влюблен в Лораса, а
также Санса и множество других зрителей, ликующих при виде Рыцаря
Цветов.
Лорас, однако, жульничает по более простой причине: он хочет
выиграть (другая характеристика эпических героев, которые соревнуются в
каждом аспекте своей жизни) и получить деньги, – по крайней мере, так
думает Ренли: «Меньше чести, да больше золота – на целых двадцать
тысяч» (ИП), – хотя Тиреллы достаточно богаты, чтобы не полагаться на
победы в турнирах как основной источник дохода. То, что Ренли ставит на
его победу, также мотивирует Лораса. Тем не менее деньги, подобно
призам, которые раздает Эней, – способ заработать очки,
продемонстрировать свою доблесть и впечатлить публику (как правило,
кого-то вышестоящего либо по социальному статусу, либо по службе).
Современная публика, осведомленная об огромных деньгах, которые
зарабатывают профессиональные атлеты, и возмущенная тем, что это
убивает спортивый дух, могла бы счесть это жадностью, но мы видим, что
как в «Игре престолов», так и в «Энеиде» за жадность расплачивались
честью, а иногда и жизнью. Сын Энея Юл также сулит награду Нису и
Эвриалу перед их походом, но даже она и обещание славы по возвращении
не удерживают Эвриала от грабежа на поле боя – с одной стороны, это
обычное дело на войне, с другой – признак неверной расстановки
приоритетов и чрезмерной жадности.
Однако по большей части жульничество Лораса, в отличие от Ниса,
обосновано необходимостью: Лорас небольшой, в отличие от огромного
Горы, который уже продемонстрировал, насколько он опасен, убив сира
Хью. В рыцарском поединке, в котором по законам физики преимущество
у более крупного участника, телосложение Лораса усложняет его
положение, и он может компенсировать это, лишь создав идеальные
условия для использования своих сильных сторон: точности и скорости.
Комбинация физических качеств и хитрости делает Лораса составной
фигурой: одновременно и Нисом, и Эвриалом. Рыцарский турнир также
пересекается с еще одной известной традицией, которая начинается в
эпической поэзии, но прослеживается также в исторических трудах и
гладиаторских боях. Традиция неравной дуэли, в которой неповоротливый
гигант сталкивается с проворным маленьким воином. В эпическом и
олимпийском плане событие смещается от бега к кулачному бою – еще
одному событию, демонстрировавшему идеализированную форму
гражданина-воина. Эпический кулачный бой стал популярным, потому что
участники видели его отличие от войны и понимали, что в нем они
проявят себя лучше, чем на поле боя. Эпеос, один из двух участников
кулачного боя в «Илиаде», заявляет:

Меска ж, надеюся я, не отвяжет никто из ахеян,


В битве кулачной победный: горжуся, боец я здесь первый!
Будет того, что меж вами я воин не лучший, – что делать:
Смертному в каждом деянии быть невозможно отличным.
Что до битвы, объявляю при всех, и исполнено будет:
Плоть до костей прошибу я и кости врагу изломаю[25].

И действительно, Эпеос быстро сбивает с ног своего соперника


Эвриала (не того Эвриала, о котором мы го ворили, но сходство имен тем
не менее интригует). После Эпеос поступает благородно – поднимает
Эвриала с земли и помогает его товарищам унести поверженного с
поприща и забрать приз. В другом примере, более близком Джорджу Р. Р.
Мартину, взятом из «Фиваиды» Стация, гигантский Капаней проигрывает в
кулачном бою маленькому ловкому Алкидамасу, после чего свирепеет и
грозит убить соперника, но его удерживают товарищи. Таким образом,
грубое хвастовство гомеровского Эпеоса оправдывается, в то время как
состязания у Стация больше напоминают реальную войну, – так и Григор
Клиган угрожает убить Лораса, прежде чем вмешивается Пес. Возможно,
Лорас просто сделал все что мог, чтобы избежать смертельной угрозы со
стороны Григора?
Нашим играм и веселью помешали Капеней и выходки Горы, но,
возможно, мы сможем оправиться от угрозы насилия, предотвращенного
убийства, смерти второстепенного персонажа вроде сира Хью и гибели
лошади. Битвы и поединки придают вкус чего-то зловещего и заставляют
почувствовать, какие ужасные вещи происходят вне игр и турниров. Кроме
того, у нас появляется повод поразмыслить над тем, как мы относимся к
насилию, вероятному или свершившемуся, – возможно, подобно зрителям
гладиаторских боев, мы более кровожадны, чем нам хотелось бы думать о
себе? Эпос имеет благородную сторону, но также обеспечивает острые
ощущения, позволяющие наслаждаться запретными плодами.
Но прежде чем углубиться в темную сторону событий, следует
подчеркнуть тот факт, что в целом в играх не применяются худшие виды
насилия. Рыцарский поединок Лораса превращается практически в
сражение на мечах, и позднее ему доведется принять участие в другом бою
на Горьком Мосту, но в обоих случаях это лишь показательные примеры, не
имевшие реальных последствий, кроме как в отношении гордости Лораса.
Поскольку события могут быть полны предчувстий и интригующих
деталей для нас, само действие является тривиальным и бесполезным
заменителем значимых конфликтов. И это понятие не до конца
завершенных событий является ключевым для понимания истории Лораса
и Ренли.
Частичным импульсом для этой истории служит то, что пара
притягивает к себе внимание не только играми, но и каждым своим
действием: Ренли – потому, что умирает, не успев ничего совершить,
Лорас – тем, что постоянно ищет способ отомстить Станнису и Бриенне
(он считает их убийцами Ренли), но без какого-либо успеха или малейшего
прогресса. Таким образом, у нас нет возможности увидеть, как Ренли на
самом деле управляет войском. Вместо этого большую часть своего
экранного времени он выполняет церемониальные и символические
функции короля: организует пиры, созывает советы, устраивает
состязания. В этом он проявляет себя как потенциально хороший король –
в телесериале явно преднамеренно сравниваются справедливость и
способности Ренли и слепое правосудие Станниса или равной по силе
жадность и жестокость Ланнистеров. Пока не умер Ренли, Лорас тоже был
рыцарем только на турнирах, и, хотя нам известно, что он в этом преуспел,
мы также видим, что ему не удается победить собственными силами,
причем его побеждает женщина. Тот факт, что Лорас в конце концов
проигрывает и не получает награды в обоих поединках, может также
служить предзнаменованием того, что юноша недостаточно хорош – он
рыцарь скорее по титулу, чем по сути. Всякий раз, когда битва становится
настоящей, кажется, что Лорас ни на что не способен и неуместен. Лишь
после смерти Ренли он участвует в реальном сражении, когда войско
Тайвина Ланнистера нападает на Королевскую Гавань после битвы на
Черноводной.
Сделаем небольшое отступление. Рыцарский поединок Лораса – не
единственный пример неравной дуэли в «Игре престолов», ведь
несоответствие сил очень типично для Вестероса, где могучие рыцари
берут все, что хотят, у тех, кто не способен защитить себя. Неравная дуэль,
однако, сталкивает два типа воинов, один из которых, как правило,
крупный и сильный, а второй – легкий и ловкий. Лучший пример
подобного сражения в «Игре престолов» – поединок Оберина Мартелла и
Григора Клигана, бывшего защитника Тириона Ланнистера, заявившего о
своей невиновности в смерти Джоффри, а позднее – защитника королевы
Серсеи. Эти соперники демонстрируют два разных подхода к бою, каждый
из которых типичен для культуры, которую они представляют. Оберин
Мартелл – проворный и быстрый и сражается с отравленным копьем,
вызывающим ассоциацию с ядовитыми змеями дорнийской пустыни.
Клиган, огромный, облаченный в тяжелые доспехи рыцарь из центральной
части Семи Королевств, представляется одновременно неуклюжим и
сильным, словно утверждая мировоззрение, утверждающее превосходство
силы над хитростью.
В этом смысле поединок Оберина и Григора напоминает череду
столкновений проворных римлян и тяжелых, неповоротливых галлов, о
которой поведал римский историк Ливий. Эта история имела целью либо
рассказать о семье Торкватов, либо объяснить происхождение их фамилии,
означающей «ожерелье», – их традиционно носили галлы. Спустя
несколько лет после набега на Рим новая галльская армия вторглась в
Италию и встретила римскую на реке Анио на севере Рима. Две армии
расположились на противоположных сторонах реки, дожидаясь хорошей
возможности для атаки. Каждый день огромный галл выходил из лагеря и
оскорблял римлян – называл их трусами, отказывающимися драться.
Теперь обмен ругательствами – обычная прелюдия к битве, начиная от
ритуальных поединков двух воинов в эпической поэзии и заканчивая
грубыми оскорблениями двух армий, ожидающих сигнала к наступлению.
Обученные солдаты должны были по мере сил игнорировать оскорбления –
изматывание нервов подобной руганью зачастую доводило до настоящей
битвы. В этом случае, однако, римляне не поддавались на провокацию,
пока один из галлов не вызвал кого-нибудь из римлян на поединок.
Получив разрешение полководца, молодой мужчина по имени Манлий
принял вызов и встретился с гигантом на мосту. Он казался карликом по
сравнению с огромным галлом. После непродолжительной битвы Манлию
удается проскочить под щитом противника и нанести ему смертельный
удар мечом. В награду за мужество Манлий сорвал тяжелое золотое
ожерелье с шеи галла и, таким образом, получил прозвище Торкват,
которое передалось его потомкам.
Римляне рассказывали эту историю молодым людям, чтобы научить их
мудрости: оскорбления приводят Манлия в ярость, но он не позволяет ей
затуманить свой разум. Он просит разрешения сражаться, соблюдая
протокол и иерархию. Если он будет драться, то только с благословления
полководца и, таким образом, с благословления Рима и богов. Он
одерживает победу, демонстрируя умелое владение исконно римским
оружием – мечом, проскользнув под щитом, – другими словами, найдя
лазейку даже, казалось, в самом защищенном месте. Все это – ключевой
момент римской военной идеологии: римляне ценили послушание
превыше всего и гордились своим умением перехитрить противника так
же, как и способностью превзойти его в бою. Галлы, напротив, как
казалось римлянам, полагались на мускулы и грубую силу, не особо
раздумывая и заботясь о дисциплине, что делало их физические
достоинства хоть и впечатляющими, но уязвимыми.
Чему учит нас поединок Оберина с Григором? Он основывается на
предположении, что, будучи карликом, Тирион сам по себе бессилен. Суть
в том, чтобы обнаружить как социальную уязвимость Беса (никто не будет
сражаться за него), так и его физическую уязвимость (он не может
сражаться сам за себя). Но поединок также демонстрирует уязвимость
короны: будучи женщиной, Серсея в той же ситуации, что и Тирион, в то
время как Томмен – мальчишка, и его положение еще хуже. Неожиданный
выход Оберина на сцену пробуждает старую обиду Мартеллов на Григора
Клигана, убийцу Элии Мартелл, жены принца Рейегара. Это напоминает о
другом поединке – между Робертом и принцем Рейегаром на Трезубце,
поединке, в котором противники были равны как в умениях, так и в силе,
но не в энтузиазме – Роберт Баратеон жаждал крови намного сильнее, чем
его противник Таргариен, или, как говорится в истории, намного дольше
вынашивал обиду: «Мне снится, что я убиваю его, каждую ночь… Но и
тысячи смертей ему мало, он заслуживает большего» (ИП). В отличие от
поединка на Трезубце, бой Мартелла с Клиганом – часть судебного
процесса (вынесение решения через поединок было обычным делом в
средневековом праве, но не у римлян, устраивавших дуэли на основе
рассматриваемых ситуаций). Поскольку это акт правосудия, очевидно, что
жульничеству здесь не место, и естественно, что никто вроде Лораса не
принимает в нем участия. Но в результате все осложняется тем, что Оберин
увлекается своим успехом и использованием яда. Он не торопится убить
Гору и вопреки ожиданиям намерен выбить из него признание в убийстве
Элии, тем самым предоставив Григору возможность схватить его и убить.
Мастерство и хитрость Оберина уходят на второй план, уступив место
преждевременному триумфу и кратковременному приступу безумства.
Зрители разочарованы – наша симпатия на стороне более интересного,
харизматичного и, главное, маленького проворного неудачника, а не
жестокого гиганта-насильника и убийцы. Как отмечают зрители Вергилия,
добродетель выглядит лучше в красивом обличье.
Но Оберин далеко не ангел, о чем свидетельствует его мастерство в
использовании ядов. И последствия от его отравленного копья по-
настоящему страшны, так как Григор Клиган испытывает настолько
страшные муки, что они кажутся достаточно серьезным и
продолжительным наказанием. И как это часто бывает, дуэли Джорджа Р.
Р. Мартина основываются на греко-римской традиции и усложняют ее:
в исторических поединках, как и в античном эпосе и в эпосе эпохи
Ренессанса, процесс оценки результата дуэли как самими ее участниками,
так и читателями представляет собой сложную головоломку. Как и в случае
с Нисом и Эвриалом или с Лорасом Тиреллом, эта головоломка – ключ к
пониманию мира «Игры престолов» как единого целого, понимание
подноготной забега или поединка. В конфликт вступают ценности,
мотивации и характеристики, и именно мы, аудитория, должны понять, что
считается победой, что приносит победу или поражение и какие будут
последствия. С этой точки зрения игры, рыцарские поединки и дуэли
серьезны не только потому, что люди могут умереть, они также заставляют
нас давать оценки и делать выбор, который определяет наш взгляд на мир.
…Пока кого-нибудь не ранят
Но все же есть две вещи, которые позволяют нам увидеть сходство
между двумя парами (Нисом и Эвриалом и Ренли и Лорасом). Во-первых,
обе пары, вероятно, вовлечены в романтические отношения, а во-вторых,
более юные Лорас и Эвриал молоды, красивы и характеризуются образом
цветов. Лорас известен как Рыцарь Цветов, на чьих доспехах и прочем
рыцарском снаряжении изображены различные цветы, и его символом
является роза. Когда Санса впервые встречает его (и мы тоже), она
восклицает, что «никогда не видела кого-либо столь красивого». «Панцирь
его был украшен причудливым узором, изображавшим букет из тысячи
различных цветов, а снежно-белого жеребца покрывала попона,
сплетенная из красных и белых роз» (ИП). Лорас раздает белые розы
восхищенным юным дамам, а Сансе он вручает красную, заставив ее
сердце биться сильнее. Эвриал между тем не похож на Тирелла, но тем не
менее представляется самым красивым из юных троянцев в самом
расцвете сил. На пороге смерти, как известно читателям Вергилия, он
сравнивается с поникшим цветком:

Меч меж ребер впился в белоснежную грудь Эвриала.


Тело прекрасное кровь залила, и, поверженный смертью,
Весь он поник, и к плечу голова бессильно склонилась.
Так пурпурный цветок, проходящим срезанный плугом,
Никнет, мертвый, к земле, и на стеблях склоняют бессильных
Маки головки свои под напором ливней осенних[26].

Здесь мы также сталкиваемся с важным отличием: Лорас и Эвриал


похожи, потому что оба связаны с образом цветов, юны и красивы, но
погибает не Лорас, а Ренли, Лорас же сходит с ума, подобно Нису. Умирая,
Ренли не похож на поникший мак: ему перерезают горло и он
захлебывается собственной кровью, изогнув шею и свесив голову. Таким
образом, Нис начинает как Ренли, а заканчивает как Лорас, Эвриал же –
наоборот. Есть разные способы толкования этого кроссовера, но самый
подходящий из них эхом возвращается к эпосу Вергилия, в котором в самых
драматических моментах двое соперников зачастую становятся очень
похожи друг на друга. Безумие или, другими словами, эмоциональная
травма меняет характер человека. Что касается данного случая, то
эмоциональная травма, связанная со смертью Ренли, заставляет Лораса
изменить поведение, свойственное Тиреллам, чей девиз звучит как
«Вырастая – крепнем», на другое, менее выгодное; и, конечно, Лорас
надевает мантию королевского гвардейца, тем самым отрекаясь от
семейных уз. В телесериале, который больше времени уделяет
политическим махинациям Тиреллов, участь Лораса решается отцом и
сестрой – ему предлагают стать мужем Серсеи перед тем, как его
арестовывают воробьи. Но задолго до этого главная роль Лораса состояла в
том, чтобы склонить войска Ренли на сторону Ланнистеров, что он делает,
надев личные доспехи Ренли и, таким образом, став самим Ренли. По этой
причине его безумие становится лучшим оружием: в конце концов, девиз
Баратеонов – «Нам ярость». Таким образом, в момент смерти Ренли Лорас
прекращает быть красивым юношей и берет на себя ответственность как
более опытный (и, конечно, более хитрый) участник, намереваясь в первую
очередь отомстить за смерть своего возлюбленного, как и Нис в последние
минуты своей жизни.
Другая мысль, которая подталкивает нас к тому, что в «Игре
престолов» Лорас и Ренли являются эквивалентами Ниса и Эвриала – или
Ахиллеса и Патрокла из «Илиады» – заключается в том, что они являются
или кажутся как товарищами, так и любовниками. Я говорю «кажутся»,
потому что для всех этих пар, от Ахиллеса до Ренли, и, таким образом,
множества других между ними существует неопределенность касаемо
того, являются ли эти пары любовниками, или они просто товарищи,
испытывающие глубокие, но чисто платонические чувства друг к другу. В
«Игре престолов», по крайней мере, нам помогает заявление Джорджа Р. Р.
Мартина о том, что он действительно «хотел, чтобы они были геями», что
довольно ясно демонстрирует телесериал, поэтому у нас не остается
вопросов по поводу их любовной связи. Тем не менее стоит отметить, что
решение НВО вызвало некоторую полемику, так как многие фанаты саги
стали утверждать, что Ренли и Лорас не могут быть гомосексуалистами
или что они никогда не замечали и не рассматривали подобную
возможность. Забавно, что во времена Античности об «Илиаде» и
«Энеиде» тоже велись подобные дискуссии, в которых ученые и
комментаторы спорили о том, были героические пары любовниками или
просто лучшими друзьями. Справедливости ради надо отметить, что в
«Илиаде» нет убедительных доказательств любовной связи Ахиллеса и
Патрокла. Они и правда близки, живут в одной палатке, чувствуют себя
альтер эго друг друга и в основном ведут себя так, будто довольны своим
собственным маленьким миром, но в поэме также говорится о том, как
они ложатся в постель с женщинами (хотя стоит признать, что и это они
делали параллельно друг другу). Лишь в «Мирмидонянах» Эсхила,
трагедии о Троянской войне, ныне утраченной, мы начинаем видеть явные
отношения двух мужчин в качестве любовников, в том числе оплакивание
Ахиллесом умершего возлюбленного, включающее строки вроде этой:
«почитая близость ваших бедер».
Эсхил дает нам два разветвляющихся сценария: в одном утверждается,
что Ахиллес и Патрокл были любовниками, а другой настаивает на
обратном. И любая эпическая пара, которая появлялась после этой, была
предметом тех же спекуляций, осложненных семантическим водоворотом.
Нис, например, испытывает по отношению к Эвриалу amor pius – термин,
который наиболее точно переводится как «верная любовь» или «покорная
любовь». Но что это на самом деле значит? Нис любит Эвриала как друга?
Как любовника? Является ли pius чем-то, подтверждающим отношения,
которые в противном случае могли бы быть поставлены под вопрос, или он
утверждает уместность гомосексуализма? Следует ли Вергилий какой-то
особенной греческой традиции, как это делали Эсхил и Платон, или он
контрастом подчеркивает традицию несексуальной дружбы героев? С
одной стороны, в основе греческого и римского общества – особенно его
аристократической части – толерантность, даже потворство
гомосексуализма. С другой стороны, в текстах зафиксировано множество
нападок на мужчин, которые играли покорную или пассивную роль в
гомосексуальных отношениях или имели многочисленные связи с
мужчинами[27]. Мы можем объединить какие угодно исторические и
научные факты, но ни один из них не даст нам ответа на вопрос о том, о
чем деликатно умолчал Вергилий, во многом из-за того, что такт и
многозначительность являются особенностями таланта этого автора. Но в
то же время мы должны учитывать специфику античного контекста и
различных взглядов на гомосексуальные отношения, а именно: мы не
должны воспринимать связь Ниса и Эвриала, исходя из наших
современных понятий и взглядов на отношения между полами; античный
мир как похож на наш, так и отличен от него, и мы должны быть крайне
осторожны, чтобы не воспринимать его исходя из современных взглядов и
обычаев.
Однако дебаты, подобные тем, что происходили вокруг отношений
Ахиллеса и Патрокла, вызваны огромным интересом, который создают
такого рода пары, и не только потому, что эта тема снова и снова
появляется в литературе (так часто, что становится почти обыденностью),
но также потому, что всплывает во многих популярных современных
формах, таких как фанфики, фанатские форумы, справочники и т. д. И
одной из причин такого внимания является особый пафос и широкий
диапазон эмоций, которые вызывают подобные эротические отношения
(помните «Танец с драконами»?). Это в большей степени правдиво для
Ниса и Эвриала, которые играют далеко не самую важную роль в большом
мире «Энеиды», в то время как горе Ахиллеса, связанное с Патроклом,
является движущей силой сюжета «Илиады» и определяет ее исход (как
только Гектор убивает Патрокла, он становится ходячим мертвецом).
Любовь же Ниса к Эвриалу практически никак не отражается на
последующих событиях. Когда мы все же наблюдаем, как Эней мстит за
своего любимого товарища Палланта в самом конце эпоса, отношения
становятся еще более запутанными; Эней и Паллант не являются
обреченными влюбленными в «Энеиде», по крайней мере, это не
очевидно, но Нис и Эвриал вполне могут считаться таковыми. То же
касается Ренли и Лораса, чья роль довольно несущественна; очевидно, что
смерть Ренли влияет на ход войны гораздо больше, чем его поступки,
совершенные при жизни. Но она также определяет личность Лораса до
конца книги и сериала, и именно связь Ренли с Лорасом делает эти
последствия еще более трагичными.
В эпосе, однако, представлены не только состязания и сражения,
короли и чудовища, это также история человеческих отношений в мире,
полном экстремальных обстоятельств, интерпретируемых широким кругом
общественных взглядов. В этом плане мы можем наблюдать, как некоторые
эпизоды, казалось бы, незначительные в рамках сюжета, – как, например,
гомосексуальные отношения, могут являться серьезным элементом
эпической традиции. Эротические или нет, узы верности и любви Ниса и
Эвриала служат основной источником их славы в эпосе, как открыто
заявляет сам Вергилий. И все же можно предположить, что их романтизм –
особенно с нотками незрелости, опрометчивости и желания – мог бы
восприниматься как необходимая жертва при основании Рима; конечно,
должно быть место восхищению и пафосу, но все должно подчиняться
прагматичным имперским ценностям выживания, защиты и роста.
Не словом, а делом
Смерть Ренли делает из Лораса другого человека: он теряет рассудок
от горя и выходит из этого состояния сильно изменившимся: «Рыцарь
Цветов, потеряв Ренли, так обезумел от горя, что зарубил двух своих
собратьев» (БМ). Но кем же становится Лорас? В широком смысле –
никем, тенью самого себя или, по крайней мере, прежней личности,
которую мы, читатели и зрители, имели честь знать. Но в этом он такой
же, как Ренли, который в той или иной степени лишь ничтожная тень
своего старшего брата Роберта, подделка, не имеющая ничего общего с
реальностью. Кейтилин Старк выразительно замечает, что он – живой
портрет короля Роберта:

А в середине, рядом со своей молодой королевой, сидел


смеющийся призрак в золотой короне.
Неудивительно, что лорды сбежались на его зов – он ведь
вылитый Роберт. Такой же красивый, длинноногий и широкий в
плечах, с теми же угольно-черными прямыми волосами, синими
глазами и легкой улыбкой (БК).

Метафорическое сравнение с призраком, усугубленное постоянными


повторами слов «тот же», сразу определяет Ренли как имитацию, тень
реального человека – брата, которого он хотел заменить. Образ призрака
позже полностью реализуется в смерти самого Ренли, когда он в
буквальном смысле становится призраком в утреннем тумане, «убит, как и
его брат». Появление призрака Ренли во время сражения на Черноводной –
также момент замещения, но в этой сцене есть и другие нюансы. Шаблон
Вергилия хорошо работает, когда Лорас надевает доспехи Ренли (как он
делает в сериале), потому что он подчеркивает, что Лорас становится
Ренли, но в то же время – обезумевшим Нисом. Но в книге не Лорас, а его
брат Гарлан надевает доспехи Ренли, потому что стройному Лорасу они
слишком велики. Вот еще один пример подражания: Ренли пытается занять
место Роберта, Лорас – место Ренли, но, по сути, и своего собственного
брата. Оба – обворожительные и жизнерадостные, но не могут (даже
несмотря на известность Рыцаря Цветов) в полной мере дотянуться до
своих старших и более именитых братьев.
Переодевание в чужие доспехи имело место в эпосе: Патрокл
облачается в доспехи Ахиллеса перед боем с троянцами и погибает в
сражении. Но Патрокл изображается в «Илиаде» уменьшенной копией
Ахиллеса, разминкой перед основным действием, который станет
триумфом Ахиллеса. Одна из черт характера Ахиллеса – гнев, качество,
которое является движущей силой всей поэмы и первым ее словом, – а гнев
в эпосе часто означает сумасшествие, когда человек, охваченный яростью,
становится берсерком и крушит все вокруг. В критический момент гнев
Ахиллеса меняется: поначалу он вызван незначительным ущемлением
чести, что заставляет воина уйти с поля боя и дуться в тылу, в своей
палатке. Но после того как возлюбленный Патрокл погибает, гнев
Ахиллеса становится подобен гневу богов, жаждущих мести. Одетый в
доспехи друга, воодушевленный надеждой отомстить за предполагаемое
убийство Лорас в сериале является Ахиллесом или Патроклом? Настоящий
ли он или подделка? Сравним надменное высказывание Джейме
Ланнистера: «Нет мужчин, подобных мне, есть только я», – оно
демонстриует уверенность не только в себе, но и в собственной
незаменимости. Это звучит более чем иронично, когда говорящий сам
является близнецом, но резко контрастирует с Лорасом, занятым поиском
собственной личности.
Даже до смерти Ренли Лорас уже в какой-то степени был тенью
самого себя. Отчасти потому, что его талант и желание производить
впечатление значат, что он может быть воспринят лишь как
поверхностный образ некоего человека, нежели как личность, обладающая
глубоким внутренним миром. «Воспринят» здесь выступает в роли
императива, потому что мы довольно мало знаем о Лорасе, по крайней
мере из книг. Исходя из этого, его внутренний мир остается недоступным
для читателя. Конечно, сериал меняет ситуацию, и нам удается уловить
проблески отношений Ренли и Лораса, когда они остаются наедине. Здесь,
в свою очередь, Лорас изображен более сильным, когда Ренли пытается
захватить трон, более смелым и непредвзятым, нежели Ренли, который
оказывается столь героичным, как его друг (например, он боится крови и
насилия: это подтверждает сильная сцена, когда Лорас играючи режет его).
В книгах, однако, остается пропасть между тем, каким мы видим
Лораса, и тем, что мы о нем знаем, и эта пропасть позволяет Мартину
манипулировать его появлениями, таким образом задавая некоторые
важные вопросы. Так, например, когда Лорас официально появляется во
время турнира, он представляется Рыцарем Цветов. Санса, от лица которой
ведется повествование, восхищается его доспехами, – так же как взгляд
поэта задерживается на красоте Эвриала в миг его смерти. Этот момент
лежит на пересечении множества тематических проблем. Во время
турнира эффект, произведенный кобылой Лораса на жеребца Григора,
отражает эффект, произведенный на Сансу, которая не отрываясь смотрела
на рыцаря с каким-то глупым обожанием. Конечно, метафорическое
совпадение между отношением рыцарей к лошадям и их успехом у женщин
является обыденным в рыцарском эпосе. Но Мартин, конечно, изменил
смысл, воплотив в Сансе романтический стереотип, в то время как в
реалный интерес Лораса обращен к противоположному полу.
Чувственность турнира также пересекается с систематическим
интересом Вергилия в том, что Эвриал – лишь один из целого ряда юных
невинных созданий, чья смерть вызывает такие сильные страдания. Таким
образом, цветы в данной сцене несут весомую смысловую нагрузку, и, как
мы уже отметили, оба юноши ассоциируются с образом цветов. С самого
начала в описании Лораса говорится о его доспехах, на которых был
изображен «букет из тысячи различных цветов, а снежно-белого жеребца
покрывала попона, сплетенная из красных и белых роз».
Акцент на розах делается для того, чтобы зафиксировать внимание
читателя и заявить о доме Лораса, символом которого является золотая
роза. Это также отсылка к розе Тюдоров или красным и белым розам
Ланкастеров и Йорков и к английской Войне роз, и таким образом, это
также является предзнаменованием грядущей гражданской войны – за
цветами юности скрывается смерть.
Но когда Лорас появляется в следующий раз, его цветочный орнамент
меняется, и на его одежде не розы, а незабудки:

Когда рыцарь Цветов появился у входа, по толпе пробежал


шум и лорд Старк услышал лихорадочный шепот Сансы:
– О, как он прекрасен. – Стройное, как тростник, тело сира
Лораса Тирелла прикрывала сказочная серебряная броня,
отполированная до зеркального блеска и украшенная
переплетенными виноградными лозами и крохотными голубыми
незабудками. ‹…› На плечах юноши висел тяжелый плащ,
сотканный тоже из незабудок – на этот раз настоящих: сотни
свежих цветов были нашиты на плотную шерстяную материю
(ИП).
Незабудки, настоящие…

На этот раз повестование ведется от лица отца Сансы лорда Эддарда


Старка, и, несмотря на разницу в возрасте и принадлежность к другому
полу, он реагирует на Лораса почти так же, как дочь, – восхищается
деталями доспехов и внешностью. Правда, в то время как Санса находит
Лораса прекрасным, Эддард считает его «мальчишкой» (что подчеркивает
его юность) и «стройным, как тростник» (что подчеркивает его тонкий
силуэт), полагая, что ему еще предстоит стать воином. В отличие от
предыдущего рыцарского поединка, в котором доспехи и плащ Лораса
были украшены разными цветами, теперь его одежда украшена цветами
одного вида, что выражает явный намек и привлекает внимание, –
настоящими незабудками. Разницу между двумя образами мы можем
объяснить как тщетную попытку рыцаря выделиться и запомниться
(потому и незабудки) благодаря шикарному одеянию, которое меняется так
же, как и список его подвигов, и оба события, очевидно, задумываются как
представление богатства и изобилия, символ nom de guerre[28] Лораса.
Однако внимание к тому, живые ли цветы на одеянии или вышитые,
предполагает, что, будучи в трезвом уме, Эддард думает – и предлагает
подумать нам – не только о расточительности, но также и о том, что
реально, а что лишь имитация. Сам Лорас, сказочный рыцарь, чья
доблесть, по крайней мере до нынешнего момента, проявляется лишь на
турнирах, а не на поле боя, колеблется между двумя королевствами. Его
личность какое-то время определяется тем, что он – «маленькая роза
Ренли», но, даже миновав эту фазу, он остается в ловушке той личности и в
доспехах, явно чужих.
Сцены вооружения
Идея, что оружие и доспехи многое говорят о своем владельце или о
том, кто их носит, хорошо нам знакома по средневековым геральдическим
традициям, и весьма широко используется в «Игре престолов». Но
значимость оружия для определения личности воина уходит корнями в
античную эпическую поэзию, которая опиралась на кодекс, в соответствии
с которым потеря оружия означала позор и малодушие. Считалось, что
спартанские матери требовали от своих сыновей возвращаться домой «со
щитом иль на щите», тем самым подчеркивая, что они ожидали, что дети
явятся победителями (со щитом) или мертвецами (на щите). В эпической
поэзии воины часто устанавливали условия поединка заранее, оговаривая,
что, если один из них умрет, противник возьмет оружие поверженного в
качестве награды за победу, а взамен отправит его тело домой для
достойного погребения. В «Илиаде» Патрокл надевает доспехи Ахиллеса,
чтобы ступить на поле боя, таким образом играя роль двойника Ахиллеса.
Это почти срабатывает, но, когда его охватывает пыл сражения,
вмешиваются боги и позволяют Гектору убить его и забрать доспехи в
качестве трофея. Гектор не только снимает с тела доспехи, он идет дальше
и надевает броню и оружие Ахиллеса. В результате, когда Гектор и
Ахиллес наконец сходятся в поединке – событие, к которому шел сюжет
всей поэмы, – Ахиллес сражается с Гектором, одетым в его собственные
доспехи. Дерется ли он против самого себя? Конечно, нет, но он дерется со
своим образом и должен восторжествовать над той частью себя, которая
более не существует. С другой стороны, одной из причин, по которой мы
уверены в победе Ахиллеса, является то, что он – сын богини, и эта богиня,
хорошая, любящая мать, одарила его новыми сверкающими доспехами,
изготовленными богом Гефестом. Новые превосходные доспехи Ахиллеса
сигнализируют как о его развитии по ходу поэмы, так и о грядущей победе
над Гектором: говоря на современный лад, у него было технологическое
преимущество над противником.
Даже вид доспехов символичен. Они однозначно выделяли владельца
среди других воинов и неприятелей и защищали его от вражеских стрел и
оружия. Однако это не то облачение, которое принято носить вне боевого
контекста; облачение в чьи-то доспехи означает намерение вступить в бой.
Например, великий воин Ахиллес собирается на поле боя и впервые
надевает новые доспехи, изготовленные для него богами.
Посреди их Пелид ополчался великий.
Зубы его скрежетали от гнева; быстрые очи
Страшно, как пламень, светились; но сердце ему раздирала
Грусть нестерпимая. Так на троян он, пышущий гневом,
Бога дарами облекся, Гефеста созданием дивным.
Прежде всего положил он на быстрые ноги поножи
Пышные, кои серебряной плотно смыкались наглезной;
После на мощную грудь надевал испещренные латы;
Бросил меч на плечо с рукояткой серебряногвоздной,
С лезвием медяным; взял, наконец, и огромный и крепкий
Щит: далеко от него, как от месяца, свет разливался.
Словно как по морю свет мореходцам во мраке сияет,
Свет от огня, далеко на вершине горящего горной,
В куще пустынной; а их против воли и волны и буря,
Мча по кипящему понту, несут далеко от любезных, –
Так от щита Ахиллесова, пышного, дивного взорам,
Свет разливался по воздуху. Шлем многобляшный поднявши,
Крепкий надел на главу; засиял, как звезда, над главою
Шлем коневласый; и грива на нем закачалась златая,
Густо Гефестом разлитая окрест высокого гребня.
Так Ахиллес ополчался, испытывать начал доспехи,
Впору ли станут, легки и свободны ли членам красивым:
И, как крылья, они подымали владыку народа.
Взял, наконец, из ковчега копье он отцовское – ясень,
Крепкий, огромный, тяжелый: его из героев ахейских
Двигать не мог ни один; но легко Ахиллес потрясал им,
Ясенем сим пелионским, который отцу его Хирон
Ссек с высоты Пелиона, на грозную гибель героям[29].

Сцены вооружения, таким образом, являются характерными для


эпоса, и не только для него. У Древнего Рима была священная граница –
померий. В пределах этой границы, то есть в городских пределах Рима,
граждане были заодно и жили, как правило, в мире. За ее пределами все
римляне несли военную службу, а значит, находились на военном
положении. Смена одежды была символом смены функций, и поэтому
римские генералы снимали свои тоги (одежду, символизирующую дом и
мир) и меняли их на палудаментум (плащ генерала), когда покидали Рим,
чтобы принять командование. Возвращаясь, они снова меняли
генеральскую мантию на гражданскую тогу, и никому не разрешалось
носить меч в городских пределах Рима. В эпических сценах вооружения
частично присутствует это формальное отличие разных мест и функций:
в данный момент я ношу головной убор гражданина, в другой – боевой
шлем. Но, помимо этого, сцены вооружения кинематографичны, потому
мы так часто и видим, как делают это персонажи современных фильмов,
начиная с короля Теодена во «Властелине колец» и заканчивая героиней
Сигурни Уивер в «Чужих». В этих сценах есть своя логика: они создают
напряжение, подготавливают к переходу от одной фазы событий к другой, а
также обладают важной эстетической привлекательностью, так как
чествуют красоту воина и его вооружение, как мы уже видели в случае с
Лорасом.
Мы не видим, как вооружается Лорас: он предстает перед нами уже
облаченным в доспехи. В 3-й серии 2-го сезона «Что мертво, умереть не
может» показано больше, так как там есть сцена, написанная специально
для сериала. В ней Ренли с Лорасом почти занимаются сексом, прежде чем
Ренли удается оскорбить Лораса, после чего тот уходит обиженный.
Поведение Лораса в этой сцене объясняется многими вещами:
напряжением в связи кампании Ренли, присутствием сестры Маргери и ее
ролью в качестве жены Ренли, недавним публичным поражением от руки
Бриенны Тарт. Но что больше всего обижает Лораса, так это шрамы на
груди Ренли, которые он замечает, когда его возлюбленный медленно
раздевается (или пытается это сделать). Это действие так же символично:
нагота интимна, потому что снимает барьеры между любовниками,
отгораживает их от обыденной жизни (для сравнения, Маргери легко
снимает свою рубашку, когда наступает ее черед быть с Ренли;
функциональность ее действий означает, что их отношения являются
политическими и утилитарными). Нагота Лораса – или почти нагота – в
сериале также контрастирует с его образом в книгах, где он представлен
лощеным и чопорным: на нем почти всегда прекрасные доспехи, и мы
сразу замечаем, когда он появляется в белоснежных одеждах во время
принесения клятвы королевского гвардейца. Таким образом, образ Лораса
сводится к описанию внешней красоты: у него нет шанса показать свой
внутренний мир, что, возможно, и привело сценаристов к созданию
дополнительной истории о нем в телесериале.
Мы не видим, как вооружается Лорас, но можем посмотреть, как это
делает его возлюбленный, хотя, к сожалению, это – сцена, в которой он
умер. Кейтилин Старк заходит в палатку Ренли ранним утром, чтобы
провести последние переговоры по поводу объединения войск братьев
Баратеонов и короля Севера против Ланнистеров. Она застает Ренли в
процессе подготовки к битве. Ему помогает Бриенна. Кадры беседы
сменяются кадрами с изображением деталей доспехов, надеваемых Ренли,
и это, в свою очередь, заставляет почувствовать нарастающую тревогу,
вызванную приготовлениями к битве. Когда Кейтилин просит разрешения
говорить с Ренли, Бриенна надевает нагрудник и панцирь поверх его
туники, и мы видим цвета костюма: «Густо-зеленые, цвета летних листьев,
королевские доспехи были так темны, что поглощали пламя свечей» (БК).
Метафорическое сравнение с природой, стоит отметить мимоходом,
символизирует настроение Кейтилин – все во тьме и пахнет смертью, даже
мысль о возобновлении жизни летом. В этом весь смысл сцены: для
Кейтилин и лето, и юность, и наивность уже в прошлом. Ренли и Бриенна
готовятся к сражению и надеются на светлое будущее. По мере того как
сцена раскрывается, Ренли продолжает снаряжаться, лорды вспоминают
осаду Штормового Предела, а Бриенна помогает Баратеону закрепить
латный воротник, убирает его волосы назад и натягивает стеганый
подшлемник, чтобы снизить давление шлема. И когда Кейтилин в
последний раз просит его отречься от короны, Бриенна подает перчатки и,
что более важно, «шлем с золотыми оленьими рогами, которые сделают
короля на полтора фута выше» (БК). Шлем-корона не случайно появляется
именно в тот момент, когда Ренли заявляет, что время разговоров прошло, а
Бриенна встает на колени, чтобы застегнуть пояс с мечом, и это –
последний акт почтения Ренли в жизни.
На шлем стоит обратить внимание не в последнюю очередь потому,
что этот предмет занимает уникальное место в истории эпоса. Мы уже
видели, что именно тяжелый золотой шлем, сияющий в лунном свете,
Эвриал снимает с головы Мессапа, и он выдает его преследователям. В
«Илиаде» троянского героя Гектора называют шлемоблещущим, а его
маленького сына Астианакса пугает вид отца, готовящегося к сражению,
поэтому Гектору приходится снять шлем, чтобы рассмешить мальчика.
Шлем скрывает лицо и защищает голову и таким образом выполняет
метонимическую функцию: олицетворяет своего владельца. Эвриала,
таким образом, предает враг, преследующий его из могилы; Гектора
предают собственные чувства к своей семье, ради которой он вынужден
вести обреченную войну и защищать Трою. И наконец, Ренли, чей шлем
выглядит довольно впечатляюще: когда Бриенна приносит его, мы видим,
насколько он большой и тяжелый и, что важно, украшен оленьими
рогами – символом дома Баратеонов. Однако внимательные читатели
«Игры престолов» могли заметить, что этот шлем – подобие того, который
Ренли носил ранее. Он появляется впервые, когда нам представляют
Ренли: он стоит в доспехах и держит шлем, – таким образом создается
кольцевая композиция.

Ренли вылетел в воздух из седла буквально вверх ногами.


Голова брата короля ударилась о землю с громким треском, и
толпа охнула, однако это всего лишь отломился золотой рог с его
шлема. Поднявшегося на ноги Ренли простонародье встретило
радостными криками (ИП).

Обстановка вскоре разряжается юмором, так как толпа устраивает


драку за золотой рог, но Ренли идет к ним и восстанавливает порядок,
предвосхищая свою попытку завоевать трон через популярность и любовь
народа. Поломка рога, однако, является зловещим предзнаменованием, а
напуганные зрители думают, что это звук сломанной шеи, что также
позволяет нам заглянуть в будущее, где Ренли погибнет от того, что ему
перережут горло. И как это часто бывает в эпосе, то, что смешно на играх,
становится реальностью на войне.
Д. Дебуа. Кодекс рыцаря
Глава 3. Эпические герои
Джейме Ланнистер: Таких, как я больше нет.
Я один в своем роде.

(БК)

До сих пор мы в основном имели дело со второстепенными


персонажами, но теперь можем обратиться к одному из главных вопросов
«Игры престолов»: кто главный герой? Это вопрос, который неизбежно
возникает к структуре романов, в которых события излагаются от лица
разных персонажей, борющихся за внимание читателя. Вопрос одинаково
актуален как к сюжету книг, так и телесериала, который
противопоставляет разных персонажей, многие из которых появляются
только ради того, чтобы впоследствии быть неожиданно убитыми. В
произведениях вопрос главного героя решается довольно просто.
Фактически это объявляется уже в названии: «Одиссея», «Антигона»,
«Гамлет», «Эмма», «Бэтмен» и т. д. Даже если главный герой не доживает
до конца произведения, он делает достаточно для того, чтобы занять
первостепенное место в сюжете, стать основным объектом нашего
внимания.
В свою очередь, «Игра престолов», подобно сериалам вроде
«Прослушки», не предполагает, что какой-то из героев обязательно будет
более важным, чем другие, что подтверждает отрубленная голова Эддарда
Старка в конце первой книги и первого сезона сериала. Однако в отличие
от «Прослушки» «Игра престолов» едва ли не с одержимостью
высказывает идею о том, что кто-то из персонажей наконец окажется
победителем, возвысится над другими и повернет все так, что все
предыдущие события будут вести к его господству. Будет ли это
Дейенерис? Или Джон Сноу? Или Эйегон? Или кто-то еще? Тем временем
аудитории остается лишь гадать, какая черта может определить кого-то из
персонажей как главного: будет ли это тот, кто продержится дольше всех?
Тот, кто окажет наибольшее влияние на сюжетную линию? Тот, кто больше
всех способен притягивать к себе людей, кто-то, у кого толще кошелек или
положение в обществе? И насколько важно, является персонаж главным
или нет в конкретный промежуток времени, учитывая удивительную
хрупкость жизни по ходу повествования? Урок Эддарда Старка не дает об
этом забыть.
Для обозначения главного персонажа используется слово «герой».
Сейчас у него имеются разные значения, им называют как просто хорошего
человека, так и кого-то со сверхспособностями – суперчеловека. Но тем не
менее смысл один – это тот, кто находится в центре внимания, кто-то, кого
мы одобряем. В результате мы часто полагаем, что главный герой является
фигурой, которая вызывает восхищение и сопереживание, а это значит, что
он или она не может быть злодеем, и это предположение касается того, как
мы могли бы читать «Игру престолов»: является ли главный персонаж
героем истории, и, если так, то о каком типе героя идет речь?
Это область, в которой древний мир может помочь нам избавиться от
предположений, сделанных исходя из нашего опыта и опыта многих
современных культур, и заставить нас больше ценить «Игру престолов».
Для греков и римлян герои были могущественными личностями, обычно
превосходными воинами, а также королями, пророками и певцами,
которые после смерти становились объектами поклонения; герои, таким
образом, занимали промежуточное положение между людьми и богами. Но
они не обязательно были хорошими или, в конце концов, успешными.
Почти все классические герои обладают непривычной для нас некоторой
двуличностью: они не просто ущербные люди, за которых мы обычно
переживаем (например, Росомаха или Грегори Хаус), но кто-то, кто может
нести огромные разрушения и является подлинно трагичной фигурой.
Ахиллес, может, и лучший воин на Троянской войне, но его гордость
становится причиной гибели множества товарищей, и ему так и не удается
захватить Трою, потому что его убивает Парис. Возможно, Эдип и
достаточно умен, чтобы разгадать загадку Сфинкса, но он чуть ли не
последним узнает, что убил собственного отца и женился на своей матери.
В то время как Голливуд предлагает нам не обращать внимания на
недостатки героя и полюбить симпатичного негодяя, классическая
литература и мифы рассматривают недостатки вместе – или даже выше – с
достоинствами героя. Предполагается, что мы должны ощутить шок и
трепет, сталкиваясь с подобными фигурами в литературе или на
театральной сцене; нас не просят любить их, даже если мы и ощущаем
некое сочувствие их судьбе и извлекаем уроки из их историй. Именно с
такой точки зрения мы должны рассматривать персонажей (героев?) «Игры
престолов»: не только множество вместо одного, но также и двуличность
вместо обычных качеств хорошего человека.
Одним из важных аспектов античного героизма является конфликт
между исключительным и средним, между особенным и каждодневным, и
этот конфликт часто выражается в политике: власть одного над многими,
одной привилегированной нации над другой. В этом плане борьба между
людьми, часто сводящаяся к их личным характеристикам, символизирует
более обширный конфликт между группами, ценностями или взглядами на
мир. Размышляя о героях «Игры престолов» как о частично политических
символах, мы можем оценить особенности и риски разных режимов, так
же как и целую систему, в которой действуют персонажи, – систему,
демонстрирующую уже знакомое соперничество между исключительным и
обычным, героями и обычными людьми. Эта система очевидна также и в
«Илиаде», так как Ахиллес и Агамемнон соперничают друг с другом,
решая, кто из них – главный властитель или главный воин – лучший и
наиболее ценный из греков, – противостояние, которое в конечном счете
измеряется жизнями простых солдат и наименее значимых героев.
Политики не обязательно должны быть великими и
последовательными; иногда это касается психологии отдельного героя,
пытающегося понять и определить свою роль как лидера в изменяющихся
обстоятельствах. В то время как герои «Илиады» изолированы от обычной
жизни условиями поля боя, традиция, зародившаяся в «Одиссее»,
затрагивает тему того, как эти необыкновенные люди смогут вернуться
домой и интегрироваться в гражданское общество после событий, что они
пережили. Большинство возвратившихся из Трои, например,
обнаруживают, что их жены неверны, а дома, наследство и должности
узурпированы. Тех, кому повезло меньше, убивают, как Агамемнона,
микенского царя, которого, как мы помним из первой главы, заколола в
ванне собственная жена; кому же повезло больше, как Диомеду и Одиссею,
начинают новую жизнь и основывают новые города на западе
Средиземноморья. Лишь немногим удается вновь обрести семейное
счастье. Исключительность и посредственность, по сути, не могут идти
рука об руку, и далеко непросто порой бывает совершить переход от
эпического героизма к повседневной жизни, даже если это повседневная
жизнь царя Итаки.
Все же иногда политика войны со всей своей жестокостью и
беспощадностью нашла свой путь в дом, и, казалось бы, частный акт
приведения своего дома в порядок становится символом неудачной
попытки управления государством. Герои «Игры престолов», будь то
Тирион, или Дейенерис, или многие другие, сталкиваются с событиями,
которые должны пережить, и путешествиями, которые должны совершить,
и нет гарантии, что в конце концов они обретут покой, победив или
добравшись до дома. Но, именно наблюдая за борьбой по мере
повествования, как государственной, так и личной, мы, читатели и
зрители, можем в большей степени разобраться в отношениях героев с их
королевством или людьми.
Как в Греции, так и в Риме вопрос о том, что делать с гражданами,
которые выделялись среди других, был злободневной проблемой, так как в
обоих обществах высоко ценилось равенство среди граждан, будь то в
пределах города (в Афинах) или в пределах политического класса (в Риме).
В разных местах пришли к разным решениям, хотя изгание зачастую было
проверенным и действенным методом избавления от тех, кто не подходил
под шаблон. В Афинах практиковалась процедура под названием
«остракизм», в которой граждане выбирали наиболее видного из них и
избавлялись от него, если чувствовали, что так будет лучше: человека
ссылали на десять лет, чего хватало, чтобы снизить его растущее влияние.

Остракон с надписью «Перикл, сын Ксантиппа». Афины, музей Агоры

В Риме к изгнанию приговаривались через суд, что часто


сопровождалось лишением гражданских прав и бедностью. И кем были
эти опасные граждане? Благородными мужами, наделенными ораторским
талантом, имевшими широкий круг последователей, харизматичными
неординарными личностями. Во времена Античности ценились те, кто
добивались больших успехов в служении государству. Такие люди могли и
не быть героями в каком-то определенном смысле, но мы видим, что их
жизнь проходит по определенному шаблону: за успехом следуют неудачи,
лидерство сменяется изгнанием. В обоих случаях люди в древности
испытывали пределы, в которых исключительные личности могли быть
приспособлены к обществу и поддержаны им. В Риме кульминацией этого
процесса стали постоянные гражданские войны и создание монархической
системы управления государством. Таким образом, главой государства
становится конкретный человек, который рассматривался как воплощение
бога на Земле, подобно героям, какими когда-то были Ахиллес и Эдип.
Возникает, однако, одна проблема, связанная с перефокусировкой
внимания на исключительность как маркер эпического героя: в эпосе и,
конечно, политике редко присутствует лишь один настоящий герой.
Например, в «Илиаде» Ахиллес – наиболее известный из греческих героев,
но далеко не единственный: Агамемнон, Диомед, Гектор, Аякс, Одиссей и
многие другие играют свои роли, и не только во втором составе. Ахиллес
молод – в соответствии с некоторыми источниками ему лишь пятнадцать
на время начала битвы, – и он занимает лишь второстепенное положение.
Агамемнон, в отличие от него, в расцвете сил и положения в обществе, и
большая часть «Илиады» прослеживает связь между ними, поскольку оба
пытаются занять высокое положение в греческом лагере. Предводитель
троянцев Гектор тем временем обычно представляется антагонистом,
главным соперником Ахиллеса, и поскольку в античном мире повсеместно
бытовало мнение, что из них двоих лучшим воином был Ахиллес,
«Илиада» также повествует об их соперничестве. Фактически именно
конкуренция и, в частности, борьба за признание и славу, является
движущей силой эпоса: соревнование противостоящих сторон, но также,
что более важно, соперничество героев, для которых Троянская война
является средством выяснения, «кто лучший из ахейцев». Примерно такое
же противоречие существовало и в Риме, где аристократия постоянно
предпринимала попытки прославить Рим и, таким образом, приносила
славу себе и своим уважаемым семьям. Римляне добивались этого теми же
средствами, что и эпические герои: политическими и военными
действиями, постоянно доказывая, насколько они лучше остальных. Это
противоречие между личной славой и славой Рима оказалось как крайне
эффективным, превратив Рим из маленькой деревушки на берегу Тибра в
раскинувшуюся на весь мир империю, так и деструктивным, так как
постоянные ссоры между аристократами спровоцировали крах Римской
республики, на смену которой пришла самодержавная империя.
Помимо важных абстрактных вопросов морали и политики, античный
героизм был также связан с конкретными личными характеристиками и с
созданием определенных архетипов. Этот процесс разграничения
упоминается уже в «Илиаде» с ее различными характеристиками героев,
но еще четче прослеживается в ее продолжении – «Одиссее». Одиссей
появляется в обеих поэмах, но отношение к нему во второй показывает
важное смещение в нашем понимании эпического героизма: в то время как
герои «Илиады» обычно оцениваются и награждаются в соответствии с их
боевыми способностями, Одиссей также отличается почти
провербиальной хитростью. Многие герои «Илиады» молоды и высоки,
Одиссей же старше и ниже их, что не мешает ему отличаться в битве и
привлекать взгляды самых прекрасных женщин, где бы он ни
останавливался. В «Одиссее» нет такого количества персонажей, как в
«Илиаде». Фактически, начиная с первого слова – «мужчина», – эпос
почти целиком концентрируется на личности Одиссея, так как его
товарищи постоянно гибнут – в результате кораблекрушения, превращения
в свиней или столкновения с пожирающим людей Циклопом. Путешествие
Одиссея сопровождается одиночеством, и это становится характерной
чертой других историй о возвращении домой – nostos. Благодаря двум
поэмам Гомера, Одиссей и Ахиллес являются двумя наиболее известными
героями Античности, и многие последующие персонажи поэм в различной
степени заимствуют свои качества у одного из них. Таким образом,
героические литературные образы состоят отчасти из модульных
экспериментов, составляя комбинации личных качеств и атрибутов в
различных конфигурациях, которые указывают на обширную эпическую
генеалогию.
Беглый взгляд на то, что является длинной и богатой историей, имеет
своей целью показать, что античный эпос уже обозначил множество типов
эпического героизма. Фактически, можно сказать, одним из главных
интересов античных поэтов и их современных предшественников является
изучение посредством эпоса вопроса, что значит быть «эпическим» или
«героическим» в меняющемся наборе экстремальных ситуаций.
Гомеровский эпос представляет два базовых шаблона – молодой герой,
участвующий в войне, и более матерый, мудрый герой, пытающийся
противостоять природе и богам. Гражданская война в Вестеросе, очевидно,
соответствует экстремальным обстоятельствам эпоса, а большое
количество действующих лиц и множество сюжетных линий означает, что
Джордж Р. Р. Мартин имеет возможность исследовать различные виды
героизма в совокупности. У нас есть целый набор мечущихся молодых
героев, ведомых целью продемонстрировать свою доблесть: Лорас Тирелл,
Робб Старк и Теон Грейджой – все они стремятся показать, что они лучшие
среди серой массы людей, а кое-кто из них претендует на трон. Надо
сказать, что Джоффри, рожденный быть королем, не рвется к нему. «Мой
пес позаботится о нем», – говорит он с надменностью человека, которому
никогда не приходилось бороться за жизнь. Таким образом, у нас есть
целый набор героев, сражающихся за право вернуться домой и взять то, что
им принадлежит, или хотя бы понять, на что именно они претендуют по
праву рождения. Далее, у нас есть те, кого сложно назвать героями, –
например, Тирион, чей внешний вид мог оставить его за чертой в мире
«Илиады», но который, как и Одиссей, наделен силой и хитростью. И
наконец, у нас есть множество женских персонажей, которые могут
претендовать на звание героини. Таким образом, эпический героизм,
адаптированный и расширенный в соответствии с конкретными
потребностями и нормами Вестероса.
Некоторые эпические черты «Игры престолов» – например, пиры,
которые мы обсуждали в первой главе, или связь между личностью и
семьей героя, или одержимость военным мастерством больше, чем
другими достижениями, напрямую или косвенно позаимствованы у
Гомера. Все эти темы постоянно присутствуют в эпической литературе и
не теряют своей актуальности и по сей день. Другие, однако, в большей
степени позаимствованы из постклассической эпохи или же являются
выдумкой Мартина: система лордов и замков, участие женщин в политике
или определенные виды магии и сверхъестественных явлений – все это,
взятое из различных первоисточников, отражает дух Средневековья в «Игре
престолов» и отдает дань этому уникальному, многогранному миру.
Постоянное перетягивание каната между традиционным и новым,
унаследованным и оригинальным, само по себе является лишь частью
динамики эпических традиций, где все поэты старались подражать Гомеру
и Вергилию. Все поэты, иногда по их собственному признанию, терпели
неудачу и изобретали что-то, на их взгляд, более новое и лучшее.
Изменение эпического героизма от Ахиллеса к Одиссею являлось
изменением, от которого зависел успех «Одиссеи», равно как характерный
образ героя Энея, вдохновленный как Ахиллесом, так и Одиссеем, являлся
причиной успеха «Энеиды». Рассуждая о героях Мартина в рамках периода
Античности, мы, таким образом, не только получаем представление о
морали, политике и типах персонажей его вымышленного мира, но и
обозначаем границы, в которых должен быть рассмотрен успех «Игры
престолов» как эпического произведения.
Традиционный героизм
Если бы мы начали искать самый традиционный героический тип в
«Игре престолов», мы бы не прошли мимо Джейме Ланнистера, старшего
из близнецов, брата королевы и рыцаря Королевской Гвардии. Ему
присущи многие качества, которые мы искали бы в полностью
сформированном эпическом герое: Джейме из знатной семьи, доказал
свою доблесть как на полях сражений, так и на рыцарских турнирах,
необыкновенно красив и, как свойственно героям, самоуверен: «Таких, как
я, больше нет, – говорит он Кейтилин. – Я один в своем роде» (БК). И эти
слова небезосновательны: о Джейме много говорят, его любят и боятся в
равной степени и часто принимают за золотой стандарт, когда речь заходит
о том, каким должен быть рыцарь (за исключением одного недостатка, к
которому мы вернемся). Его способен затмить лишь легендарный Эртур
Дейн, Меч Зари, чей героизм проявлялся как в характере, так и в
достижениях, делающих его непревзойденным. И, несмотря на разговоры
вокруг него, сам Джейме к моменту начала «Игры престолов» оказывается
почивающим на лаврах былых заслуг. На рыцарском турнире его побеждает
Лорас Тирелл, на поле боя он терпит поражение от Робба Старка,
лишается руки в плену у наемников и стремительно теряет свое влияние
при дворе. И по мере того как положение дел в политике и на войне
ухудшается, этот персонаж становится все более интересным, не в
последнюю очередь потому, что его невообразимое высокомерие
сменяется порядочностью, а он сам приобретает новые, доселе
отсутствовавшие черты.
Возможно, разбираясь в этом противоречивом персонаже, первым
делом нужно обратить внимание на его прозвище. Цареубийца – так
называют его, хотя не всегда в лицо. Этот титул Джейме получил после
убийства Безумного короля, Эйериса Таргариена, – вопиющего нарушения
рыцарского долга. В эпосе прозвища обладают богатой историей и
используются почти во всех эпических поэмах, чтобы обозначить
определяющие черты характера персонажа. К Энею, например, чьим raison
d’etre (смыслом существования) является исполнение долга перед отцом,
сыном и народом, автор часто обращается как pius Aeneas –
«благочестивый Эней» – для римлян было честью исполнить долг перед
отцом, родиной и богами. В «Илиаде» Ахиллеса зовут быстроногим, и
стремительность является одним из его уникальных свойств: он впадает в
ярость так же быстро, как и передвигается во время сражения или забега.
Его величайшее достижение в «Илиаде» – убийство Гектора, которое он
совершает, преследуя предводителя троянцев, трижды пробежав вокруг
стен Трои. Наконец, так же быстро Ахиллес и погиб: обреченный выбирать
между неприметной долгой жизнью дома и короткой, но славной жизнью у
стен Трои, он выбирает последнее и не возвращается с войны. Одиссей,
наоборот, polutropos, «мужчина множества путей»; он не может найти
прямой путь домой, как бы ни пытался, и каждый новый поворот и тропа
заставляют его проявить хитрость: его мысли изворотливы, как и путь
перед ним, речи и личность умны и постоянно меняются. Таким образом,
подобные прозвища описывают не только героя, но и нечто более глубокое
и значимое в нем, врожденные черты, которые однажды определят его,
определят то, что он делает и как.
Что же насчет Цареубийцы? Читатель эпохи Античности скорее всего
был бы напуган и впечатлен одновременно. Убийство правителя считалось
грязным делом: в «Энеиде» сын Ахиллеса Пирр убивает царя Трои Приама,
когда тот ищет защиты у священного алтаря. Пирра описывают как змею,
извивающуюся и поднимающуюся перед своей жертвой, и само по себе
событие кажется низким и жестоким. Приам стар и едва ли может оказать
достойное сопротивление, в то время как палач ничего не добьется своей
жестокостью у алтаря. Пирр – более надменная и менее утонченная версия
своего отца Ахиллеса, которого в момент наивысшего гнева сравнивали с
предвещающей беду звездой Сириус, приносящей троянцам гибель. Но,
несмотря на свой характер, Ахиллес учится прощать врагов и даже
позволяет тому же Приаму выкупить и вернуть домой тело его сына
Гектора. Пирр, со своей стороны, убивает другого сына Приама на глазах
его вздрогнувших родителей и топит отца в его крови. Это урок морали:
делая то, чего не смог даже великий Ахиллес, его сын намеревается
превзойти его и сделать более известным. Но то, как он это делает,
навсегда характеризует его меньшим, чем отец, который стал даже более
великим героем, проявив милосердие. Этот механизм – отец и сын,
жестокость и милосердие – уходит корнями в древние традиции, и Джейме
Ланнистеру явно знакомо чувство, когда отец обладает настолько сильным
духом и репутацией, что их практически невозможно (и, наверное, не
должно) превзойти. Тайвин Ланнистер остается в той или иной степени
двумерным персонажем, но то, что мы о нем знаем, не вызывает
сочувствия: несгибаемый, беспринципный и безжалостный, он не
остановится ни перед чем, чтобы добиться своего. И тем не менее Джейме
был его сыном – Цареубийца, который совершил поступок и заслужил
сомнительную репутацию.
О чем еще говорит нам прозвище Цареубийца? Однозначно, о
двуличии и предательстве. В конце концов, Джейме Ланнистер был
рыцарем Королевской Гвардии, когда убил короля, хотя сделал это лишь
после безоговорочной победы Роберта, в чем мы можем увидеть намек на
расчет. У Джейме есть множество оправданий своего поступка, и не
последнее из них – довод, что Эйерис Таргариен был тираном, и его
убийство положило конец войне и кровопролитию, однако, как бы он ни
пытался объяснить причины, постепенно прозвище закреплялось за ним.
Оно было получено не в героическом сражении на поле боя, а в результате
предательства в тронном зале. Возможно, Роберт Баратеон должен был
получить хвастливое прозвище Принцеубийца в награду за то, что убил
Рейегара на Трезубце в поединке, повлиявшем на события «Игры
престолов», многие из которых также происходили на Трезубце. Но Роберт
становится королем, а Джейме – Цареубийцей, получив это прозвище как
клеймо предателя и едва ли не намек на повторение содеянного. Однако
ему вряд ли удастся это сделать. В отличие от многих античных прозвищ,
Цареубийца означает единичное и более не повторяющееся действие и, в
отличие от прозвищ Энея, Ахиллеса и Одиссея, не характеризует
персонажа.
Тем не менее это прозвище констатирует, кем стал Джейме
Ланнистер: утратившим славу, бесполезным, машиной для убийства без
причины и цели. Другими словами, он герой, выгнанный на пастбище,
лишенный военных подвигов и каких-либо наград, равно как и
возможности вернуться героем (nostos). Что же делать Цареубийце, когда
нет короля? Весь мир Вестероса держится на одном простом вопросе:
имеет ли Роберт Баратеон законное право на трон? Мы знаем, что ответ
должен быть отрицательным, и, как следствие, оказывается, что в
Вестеросе пять королей вместо одного, того, кто сидит на Железном
троне. Легитимность Баратеонов сама по себе вызывает сомнения, а
Джейме убил последнего законного короля в попытке как обрести
могущество, так и принести мир. Вместо этого страна тонет в смуте,
вопрос о наследовании стоит остро, а у Цареубийцы нет дела – настолько,
что бо́льшую часть времени он проводит за пределами Королевской
Гавани, бесцельно скитаясь с великолепной Бриенной Тарт. Во время
этого путешествия он теряет не только большую часть своей надменности
и загадочности, но также руку. По возвращении в Королевскую Гавань
Джейме больше не золотой рыцарь из прошлого, а скорее воин, которому
пора в отставку, и это символизирует общий упадок государства.
Эпические герои и вообще мужчины в любом милитаристском
обществе эпохи Античности сражались не только против врагов на поле
боя ради победы или против своих сверстников ради славы. Они были
также объектами постоянного сравнения друг с другом и со своими
отцами или предшественниками, сравнения, в котором им редко удавалось
выйти на первый план. Например, копье Ахиллеса такое тяжелое, что ни
один из прочих героев «Илиады» не может владеть им, хотя его сын Пирр,
как бы аморален он ни был, является исключением. Великий герой-
полубог Геркулес, который однажды уже захватил Трою и обрушил ее
стены, является для героев надвигающейся тенью, от которой не скрыться.
Большинство героев, сражающихся на войне, слишком молоды, чтобы
помнить, но среди них есть престарелый Нестор, который был там и
теперь изо всех сил пытается предостеречь от прошлых ошибок.

Статуя римлянина с портретами предков (Тогатус Барберини), I в. до


н. э. Рим, Капитолийские музеи

Троянскую войну принято считать связующим элементом между


мифом и историей, поэтому воины Трои были самыми последними из
героической эпохи мифов. Интересно, что спустя тысячелетие римские
аристократы сохраняли ту же модель отношений: ожидали, что сыновья
будут приумножать славу семьи, но редко кому удавалось превзойти своих
предшественников, каждый из которых имел преимущество, так как уже
вошел в мифические предания своей семьи. Лучшее, на что мог
рассчитывать средний римлянин, – заставить своих предков гордиться, но
по-настоящему великие римляне – Сципион или Юлий Цезарь – могли
похвастаться тем, что ни одному римлянину не удавалось до них: своим
талантом и благословением, которые в конце концов все равно свели их в
могилу.
Проблема отцовских ожиданий и исполнения сыновьего долга метко
высказана Тайвином Ланнистером Джейме в 7-й серии 1-го сезона «Ты
побеждаешь или погибаешь»: «Я хочу, чтобы ты стал человеком, которым
всегда должен был быть. Не в следующем году, не завтра – сейчас».
Отношения в семье Ланнистеров, конечно, сложные, и Тайвин не может
проявить тепла ни к одному из своих сыновей. Однако, несомненно,
именно Джейме достается львиная доля отцовского внимания, в то время
как принадлежность семье Тириона признается нехотя и он не
удостаивается отцовской любви. К тому же, когда Джейме выказывает
некоторое сопротивление воле отца – например, остается наследником
Утеса, несмотря на службу в Королевской Гвардии, – Тайвин переживает и
критикует сына. Увечье Джейме, кажется, наносит ущерб достоинству отца
так же, как и его самого, но на самом деле это только усиливает
разочарование, которое Тайвин испытывал всегда.
Конечно, в «Игре престолов» ошибка героя, как правило, приводит к
физической немощи, что делает его равным, а возможно, даже ниже
остальных людей, которых он до этого превосходил. Самый страшный
пример – Теон Грейджой. Взятый в раннем возрасте Старками в качестве
пленника и подопечного, он растет с детьми Эддарда и так же близок к
Роббу, как и его сводный брат Джон. Несмотря на то, как он устроился в
Винтерфелле, Теон никогда не сможет стать одним из Старков, о чем ему
часто напоминают люди Винтерфелла. Но, вернувшись домой на Железные
острова, он узнает, что его сестра Аша (в сериале – Яра) унаследовала его
место, а его отец считает, что пребывание у Старков сделало Теона
мягкотелым и недостойным быть железнорожденным. Вплоть до золотых
украшений, его внешний вид уже начинает транслировать статус чужака.
Если не считать того, что Джордж Р. Р. Мартин после повысил накал
страстей, это довольно неприятная ситуация. Теон настаивает на
обреченном на неудачу походе на Винтерфелл, чтобы утвердить свое
достоинство (может, это извращенная форма ностоса?), что, в свою
очередь, приводит лишь к тому, что он попадает в плен к Рамси, бастарду
из Дредфорта, который пытает его и ломает как физически («Я отсылаю
вам часть вашего принца», – пишет он, прикрепив к посланию кусочек
Теоновой кожи), так и морально. Если возвращение в Винтерфелл является
попыткой получить власть над своими бывшими хозяевами, пытка
вписывает его ошибку глубоко в тело, а кастрация – буквально – является
противопоставлением мужественности его более успешной сестры.
Таким образом, то, что происходит с Джейме, не уникально.
Поскольку в эпосе часто присутствует большое количество персонажей,
Джейме является частью группы героев, имеющих дело с одними и теми
же проблемами, часто возникающими в «Игре престолов». Самой
известной из них является отцовство – или, точнее, отношения отцов и
сыновей. Среди известных семей Вестероса преобладающей моделью
таких отношений является подражание. Отцы стремятся воспитать
сыновей, похожих на них, так, чтобы они могли бы гордиться. Проблема
сходства и различия лучше всего выражена в королевской
преемственности: Джоффри не похож на Баратеона и не ведет себя, как он,
в то время как бастард Роберта похож на него как две капли воды, как и его
младший брат Ренли. Таким образом, внешнее сходство служит знаком
родства, но в некоторых случаях также может быть проблематичным
показателем. Взять, например, Старков: их наследник внешне и по
комплекции похож на свою мать-южанку, в то время как именно бастард
Джон Сноу больше всех из своих братьев унаследовал черты отца. Тем не
менее вопрос, кто отец Джона, является одним из наиболее проблемных в
сюжете, но в любом случае происхождение лишает его всех преимуществ
истинного Старка. Однако оба сводных брата занимают позиции лидеров
(Джон на Стене, Робб – в качестве короля Севера), хотя судьбы
складываются по-разному.
У каждого героя есть оппонент, двойник, чьи успехи и неудачи
проливают свет на собственные деяния героя. У Джейме Ланнистера,
однако, таких немало, и каждый мешает ему стать героем. Ближайшими
являются его брат и сестра. Серсея похожа на него настолько, насколько
это возможно, за исключением того факта, что она женщина. Тирион –
невоинственный карлик, позор своего отца. Оба далеки от героизма, в
отличие от своего прославленного брата. Серсея вспоминает, как в детстве
они с Джейме менялись одеждой, и никто не мог заподозрить обмана. По
ее мнению, она осталась в одиночестве при дворе, в то время как Джейме
играл в рыцаря и чах у Старков в тюрьме. Права она или нет, но положение
в качестве королевы и королевы-регента принесло ей куда больше власти,
чем Джейме мог мечтать, и, однозначно, она обладает характером и
харизмой, требуемой для управления людьми, по крайней мере до тех пор,
пока пристрастие к алкоголю не делает ее похожей на покойного мужа.
Джейме, в свою очередь, лишь рад следовать за кем-то – не самая
героическая черта. В то время как он и Серсея, объединившись, смогли бы
соответствовать образу эпического героя, Тирион – совершенно другой
случай: в отличие от Серсеи, внешне не похожий на героя, он не ограничен
полом и, конечно, династическими обязательствами. Тем не менее из трех
Ланнистеров именно Тирион ведет себя более героично и на поле боя у
Королевской Гавани, и в путешествии через Узкое море, и в рациональном
использовании природных, человеческих и финансовых ресурсов. Джейме,
из троих всех хоть наиболее подходящий на роль героя, которого общество
ожидает увидеть в знатном ребенке, тем не менее становится
разочарованием.
Важной частью, делающей эпос более динамичным, является
взаимозаменяемость героев, даже учитывая уникальность каждого из них.
В общем смысле положение вещей в героическом мире делает это
абсолютно необходимым. Для того чтобы обеспечить приток свежего
пушечного мяса, каждый из героев должен быть в какой-то степени
заменим кем-то еще, в противном случае ни отдельные битвы, ни сами
традиции эпоса не могли бы быть увековечены. Эней сменяет Ахиллеса,
который занял место Геркулеса, а Ясон может сменить Одиссея, чтобы
продолжить другую ветвь истории, и т. д. и т. п. Каждое поколение, как мы
уже заметили, в какой-то степени не оправдывает ожиданий предыдущего,
но общее ощущение эпоса как чего-то бесконечного сохраняется до
сегодняшних дней. Основное качество эпического героя – успешность в
бою, что в древности измерялось количеством убитых врагов и
захваченных трофеев. Так как эпические герои в основном заинтересованы
в сражениях с другими героями или чудовищами, сражениях, в которых они
могут понять, чего стоят люди, которых они убивают, даже если они
делают это в большом количестве, обычно описываются и называются по
имени. Порядок действий на поле боя называется aristeia, или
«демонстрация бесстрашия», и его недостаток, в свою очередь, является
недостатком героя. Кажется, что это совершенно не свойственно Джейме,
по крайней мере, насколько мы видим. Он проигрывает практически во
всех битвах, свидетелями которых мы были: против войска Старков в
Шепчущем Лесу, когда его взяли в заложники, а затем против Кровавых
Скоморохов, когда удача совсем покинула его.
Но если Джейме не такой уж и герой, кто он тогда? На этот вопрос
есть несколько ответов, и первый – это знание того, что наличие менее
успешного героя само по себе является укоренившейся традицией. Мы уже
видели, что со временем героические подвиги теряют свою значимость,
так что быть разочарованием для старших – узнаваемая черта эпоса. С
возрастом эпические герои, как Джейме, попадают в странную ситуацию –
их почитают за мудрость и опыт, но в то же время над ними насмехаются и
подвергают сомнению воинскую доблесть. Престарелый Нестор в
«Илиаде» – яркий тому пример, как и отец Энея Анхиз: каждое указание,
которое он дает сыну, оказывается неверным, но его все равно почитают и
следуют за ним до самой его смерти. Случается, что герой ведет себя
некомпетентно или глупо. Одиссей, несмотря на репутацию хитреца,
умудряется потерять всех своих товарищей на пути домой в Итаку, аргонавт
Ясон не может предотвратить убийство женой их сыновей, а Эней
постоянно демонстрирует нежелание принимать решения и тратить на это
время в погоне за своей целью. Джейме Ланнистер, исходя из этого,
объединяет нежелание («Чего не сделаешь ради любви»), следующие из
этого неудачи в достижении целей и произведении впечатления на поле
битвы, и чувство, что он уходит в ностальгическое прошлое. Вместо того
чтобы стать частью настоящего, герои восстания Роберта сражаются в
заведомо проигранной битве за то, чтобы не быть погребенными в
монументы истории слишком рано. И в этом смысле «Игра престолов»
является историей кровавой и жестокой смены поколений, в которой стоит
одному из них пережить пик своей славы, как другое изо всех сил
старается занять освободившееся место в центре внимания.
Наконец, мы можем рассмотреть другой ответ: Джейме Ланнистер не
столько эпический герой, сколько подражание ему. Другими словами, он
выглядит, говорит и ведет себя как герой, но на деле является не великим
протагонистом, Ахиллесом истории, а лишь тем, кого используют другие,
чтобы проложить себе путь к славе. Один из признаков этого – факт, что
Джейме один из двух близнецов. Это не значит, что в реальном мире
близнецы – шифры друг друга, но в античной литературе у близнецов часто
сложные отношения друг с другом, в которых один выполняет функцию
альтер эго другого, желает он того или нет. Одним из лучших примеров
таких отношений являются сыновья Эдипа, близнецы Этеокл и Полиник,
чья история рассказывается в поэме «Фиваида», написанной Стацием в
эпоху правления римского императора Домициана о событиях,
последовавших за событиями «Энеиды». Этеокл и Полиник – плод более
чем странных отношений: сыновья Эдипа и его матери Иокасты появились
на свет в результате инцеста и, движимые чрезмерной одержимостью
желанием определить и уяснить, кто они есть, доходят до войны и
взаимного уничтожения[30]. Когда их отец отрекается от своего титула царя
Фив, братья предстают перед дилеммой: так как они близнецы,
невозможно определить, кому должен достаться трон. Вместо этого они
решают управлять государством по очереди и меняться ролями раз в году:
пока один правит, второй отправляется в изгнание. Этот хитроумный план,
однако, разбивается вдребезги, когда Этеокл отказывается уступить трон в
конце первого года и его брат-близнец решает заявить о своих правах,
собрав огромную армию против Фив.
Фиванская война (или «Семеро против Фив», как называли ее в
древности, отмечая семерых героев, возглавлявших поход) была частью
войны, предшествовавшей Троянской, и, согласно хронологической
матрице, представители этого поколения должны быть более великими и
героическими, чем те, кто вел осаду Трои, хотя их сыновья оспаривали
данную характеристику[31]. Эта идея лежит в основе способа, с помощью
которого Стаций рассказывает историю в своей «Фиваиде»,
гиперболизируя и утрируя как самих героев, так и их различные поступки,
включая ненависть братьев друг к другу. Кроме того, это делалось для того,
чтобы «Фиваида» смогла отстоять свое превосходство над поэмами,
написанными до нее, например, над «Энеидой», ее главным шаблоном и
собеседником, и другими версиями мифов о Фивах – греческой пьесе
драматурга Эсхила V в. до н. э. «Семеро против Фив» или утерянной поэме
на ту же тему греческого поэта Антимаха. Наконец, литературные вкусы
современников Стация сводились к гротеску и креативным изображениям
мужества и смерти – это, прежде всего, век Колизея и гладиаторских боев,
а также реконструкций мифологических сюжетов, в которых преступников
наказывали, разыгрывая смерти мифологических персонажей. Далее,
император Домициан сам один из двух братьев (второй тоже был
императором), хоть и не близнецов, тем не менее имевших близкие – и
сложные – отношения как друг с другом, так и со своим отцом. Все эти
соображения влияют на то, как представлены в поэме отношения
близнецов Этеокла и Полиника, и все они затрагивают тему личности,
места человека в мире и отношений между жизнью и искусством. Стация
хочется рассматривать как альтер-эго Вергилия, а Вергилия – как альтер-
эго Гомера, в то время как оба хотели превзойти предшественников и
установить планку, которую не смогут преодолеть будущие поколения.
Подобные соображения также прекрасно показывают, что Джейме
отчасти является примером того, куда может скатиться карьера героя, что
само по себе является главной темой сериала «Игра престолов»: Роберт
Баратеон начинает славно, а заканчивает пьяницей; Нед Старк начинает с
честью, а умирает, клейменный предателем; его сын Робб дерзко начинает
кампанию по захвату трона и отмщения, но позорно умирает, и т. д. Даже
Джоффри, в котором эпический героизм проявляется лишь в чувстве
собственного достоинства, ждет ужасный финал. Этот список
разрушенных надежд является, с одной стороны, авторской особенностью
(Джордж Р. Р. Мартин любит убивать персонажей, чтобы поддерживать
интерес к сюжету), а с другой – способом изобразить некоторые
неотвратимые последствия эпической героической идеологии: ты либо
погибнешь в огне славы, либо познаешь горе, попытавшись вести
прежнюю жизнь. Тайвин Ланнистер, который особенно боялся поражения,
сказал бы об этом иначе, несмотря на слова его дочери Серсеи: «Ты
побеждаешь или погибаешь». Джейме, как и все остальные героические
персонажи «Игры престолов», существует лишь в сером пространстве, где-
то посередине.
Для персонажей, поэтов, политиков и философов отношения между
близнецами – удобный и выгодный способ поразмышлять и поговорить о
политике, литературном и идеологическом наследии и вкладе, о месте
человека в обширной иерархии ролей, важности и известности. Другими
словами, близнецы в литературе уже сами по себе являются шаблоном,
поводом подумать о том, кто мы и кем могли бы быть, если бы были
самими собой, но немного другими. Это также относится к братским
отношениям, подобно тем, что были между жестокими Сандором и
Григором Клиганами, так или иначе характеризовавшихся насилием. Со
временем родство лишь подчеркивает их расходящиеся траектории: Сандор
становится более человечным, в то время как Григор все больше
напоминает монстра. Потому не всегда именно близнецы борются со
своими личностями: Этеокл и Полиник, например, уверены, что
отличаются друг от друга настолько, насколько это возможно, а их
взаимная ненависть – глубокая и искренняя. Мы можем интерпретировать
факт того, что они убивают друг друга в конце, как признак ненависти к
себе, но по-настоящему интересно не то, что они чувствуют друг к другу, а
что остальные люди думают о самих себе в сравнении с братьями. Герой
Тидей, которого Этеокл завербовал для того, чтобы утвердить свое право,
настолько предан своему дорогому другу, что Этеокл отправляет его
послом в Фивы, чтобы убедить брата уступить трон прежде, чем начнется
кровопролитие. Это оказывается опрометчивым решением, потому что
Тидей темпераментный, грубый и не заинтересован в мирном исходе,
поэтому дипломатическая встреча быстро превращается в соревнование на
самый громкий голос, в конце которого Этеокл предпринимает попытку
устроить засаду Тидею и убить его. Но что действительно интересно, так
это то, что Тидей безоговорочно предан своему другу, настолько, что видит
себя настоящим альтер-эго Этеокла, узурпирующего место его близнеца,
которого Тидей не может рассматривать как родственника друга или,
конечно, своего биологического близнеца.
Некоторые могут указать – и будут правы – на то, что способность
Тидея пойти дальше поверхностного сходства двух близнецов к их
мотивации и чувству справедливости делает его в наших глазах более
проницательным, чем принято считать. Однако внешнее сходство остается
важной частью эпических отношений между близнецами, особенно в
«Игре престолов». В «Илиаде» Ахиллес одалживает свои доспехи
Патроклу, и вытекающее из этого сходство также означает, что Патрокл
перенимает судьбу Ахиллеса жестоко погибнуть в Трое. Джейме
Ланнистер, напротив, постоянно замещается версиями его самого. Серсея,
самая близкая к нему, вспоминает, как в детстве она не могла понять,
почему их с Джейме обучают разным вещам, при том, что внешне они
совершенно ничем не отличались. Как женщина и королева она идет на
инцест с ним отчасти потому, что они очень похожи, но, когда Джейме
уходит, его сменяет двоюродный брат Лансель, немного похожий на
Джейме, который воображает, что он более знаменит. Что иронично, и
Джейме и Лансель заканчивают тем, что становятся тенями своих
прошлых «я». Джейме – потому что теряет руку, а Лансель – из-за своей
приверженности аскетизму. Ланнистеры, кажется, ведомы нарциссизмом,
и, подобно знаменитому мифологическому Нарциссу, эта
самовлюбленность приводит к неизбежной утрате былого блеска
Ланнистеров, погрязших в попытках стать ближе к объекту страсти, чем
это физически возможно.
Есть и еще один член этой триады, который, подобно Ланселю,
является более молодой версией Джейме: Лорас Тирелл. В отличие от
Ланселя, Лорасу, кажется, суждено преуспеть в узурпировании места
Джейме в качестве золотого мальчика при дворе, хотя бы даже потому, что
он наносит поражение Цареубийце на турнире. Подобно Ланселю, он
состоит в незаконной любовной связи с членом королевской семи, и
подобно Ланселю, у него такой тип внешности, который во времена
Античности ассоциировался с юностью: стройный и легкий, в отличие от
более крупного Джейме. И именно у Лораса, а не у Ланселя есть набор
определенных личных качеств для того, чтобы стать новым Джейме. Для
начала, у них обоих – амбициозные сестры, на которых они явно похожи и
которые, в сущности, руководят ими. Маргери и Лорас не близнецы, но
достаточно похожи, чтобы бы сойти за них. Подобно Джейме и Серсее, они
действуют сообща и фокусируются на личности короля. Серсея выходит
замуж за короля, в то время как Джейме охраняет его. Маргери сначала
выходит замуж за того, кому хотелось стать королем, затем за Томмена,
слишком юного короля, в то время как Лорас охраняет обоих и делает даже
больше, служа Ренли, еще одному брату-претенденту. Сама Маргери
вовлечена в параллельные отношения с Серсеей, которая убеждена, что
девушке суждено затмить ее. Джейме и Лорас в конце концов становятся
рыцарями Королевской Гвардии, не сумев заполучить объекты своих
желаний: возлюбленный Лораса погибает, а любимая Джейме выходит
замуж. Карьера Лораса во многом схожа с карьерой Джейме: благородное
происхождение, успех при дворе и попытка заполучить власть путем
государственного переворота. Стоит отметить, что Джейме и Ланнистеры
возносятся, связав себя с победившими Баратеонами; Лорас же
преуспевает, отколовшись от Баратеонов и перейдя на сторону
победоносных Ланнистеров, которые выдают себя за Баратеонов. Это
сходство, хоть и бессознательное и непреднамеренное, говорит о многом.
Личность становится размытой, и ее сложно вычленить в контексте
гражданской войны.
Героиня
Как часто бывает во времена политических кризисов, весь мир,
кажется, испытывает смертельные муки, а странные предзнаменования и
странные вещи возникают из глубин мифов и легенд. Не случайно «Игра
престолов» начинается с появления редких лютоволков, и красная комета
окрашивает небеса, как только начинается Война Пяти Королей, а в то же
время на севере восстают Белые Ходоки, а на востоке – драконы.
Эпический героизм, при всей его четкой парадигме, также присутствует в
этой череде событий: когда война слишком затягивается и накал достигает
наивысшей точки, требуются необычные герои. В Античности ими часто
являлись воинственные женщины – экзотическое и странное зрелище там,
где женщины держались подальше от полей сражений. Они действительно
существовали как в реальности, так и в мифах, о чем свидетельствует
римское (и современное!) восхищение царицей Боудиккой: она не только
вела мужчин за собой, но также участвовала в битвах и приняла
героическую смерть на поле брани. Египетская царица Клеопатра,
любовница Юлия Цезаря и Марка Антония, была мастером политических
интриг (ей было семнадцать, когда она использовала римлян для личного
восхождения на трон), но также принимала участие в решающей битве на
Акциуме в 31 году до н. э. вместе со своим мужем. Флот Антония потерпел
сокрушительное и безоговорочное поражение, и Клеопатра с позором
покинула поле боя, по крайней мере в соответствии с римскими
источниками. Но она оставалась в Александрии до тех пор, пока не
пришли римляне, и отказалась подчиниться захватчикам. Она не хотела,
чтобы ее вели в цепях по римским улицам, не хотела видеть, как толпа
будет издеваться и освистывать ее и богатых людей ее королевства, пока
они будут шествовать мимо ради увеселения, и решилась на
самоубийство – поступок, который заставил восхититься даже римлян,
которые ненавидели египетскую царицу.
Однако и Боудикка, и Клеопатра были иностранками, что уже само по
себе делало их объектами обожания и фетишизации. Типичные римские
девушки – и девушки Вестероса – не воевали, за одним заметным
исключением – Бриенны Тарт, которая отличается мужеподобной
внешностью и превосходит в бою любого мужчину. Арья Старк такая же:
бунтарская противоположность своей сестры Сансы, соответствующей
всем стереотипам о девушках, она с детства завидует своим братьям,
которых учат управляться с мечом, а впоследствии отправляется в
путешествие под видом мальчика и за Узким морем учится быть убийцей.
Дейенерис Таргариен ведет Безупречных в бой, но сама изолируется от
битвы с кровавыми всадниками. Тем не менее, если Арья и Дейенерис
описываются маленькими, ловкими и привлекательными и участвуют в
войне лишь косвенно, Бриенна ближе к стереотипу женщины-рыцаря:
необыкновенно высокая, она сама по себе и даже является
обладательницей меча из валирийской стали, выкованного из знаменитого
клинка Неда Старка – Льда. Меч по имени Верный Клятве, ей отдал
Джейме Ланнистер, чтобы с его помощью Бриенна могла найти
пропавшую Сансу, чтобы исполнить свой долг, – это контрастирует с
прошлой неудачей Джейме и представляет эволюцию этого персонажа
через отношения с Бриенной.
Образ Бриенны напоминает античных амазонок, воинственных
женщин на краю цивилизации. В греческих мифах у амазонок был особый
статус: из-за своего экзотического происхождения и контркультурного
существования без мужчин и в стороне от мужского господства они
выглядели угрозой, которую нужно было устранить для торжества
цивилизации. Таким образом, их часто представляют как врагов греческих
героев, а войны с ними описаны на фризах храма параллельно с войнами с
другими мифическими существами – кентаврами или чудовищными
титанами. Геркулес и его товарищи дерутся с амазонками во время похода
за поясом Ипполиты, королевы амазонок, – это стало девятым подвигом
Геракла. Хотя Ипполита обещает отдать ему пояс, богиня Гера подстрекает
амазонок прогнать Геркулеса и его людей, и в последующей битве Геркулес
убивает Ипполиту и снимает с нее ее пояс, точно так же, как воин на поле
сражения забрал бы в награду вещи павшего врага.
Позднее, во время Троянской войны, после смерти Гектора, троянцы
ощущают необходимость в союзниках, чтобы пополнить истощенные ряды.
Помощь приходит с Востока в виде войска амазонок, легендарных
античных женщин-воинов, которые отрезали себе правую грудь (или
просто не прикрывали левую), носили штаны и не нуждались в мужчинах.
Вела их царица Пентесилея, столь прекрасная, что сам великий Ахиллес,
поговаривали, влюбился в нее прямо в момент ее убийства и не смог
сдержать рыданий над мертвым телом девушки. То же происходит у
Тириона с Шаей, его бывшей любовницей, оказавшейся шпионкой:
задушив ее с помощью подаренной им же золотой цепочки, он плачет над
ее мертвым телом. Джейме Ланнистеру, однако, не достается и такого
слабого утешения: вместо этого, путешествуя по Речным землям с
Бриенной, он находит, что герои и амазонки имеют довольно много
общего, – и те, и другие исключены из нормального общества и должны
соответствовать недостижимым стандартам.

Ахиллес и Пентесилея. Роспись краснофигурного кратера. Мадрид,


Национальный археологический музей

Литературные потомки Пентесилеи соответствуют той же базовой


структуре: они, как правило, сражаются на другой стороне войны (даже
если она впоследствии превращается в «правильную»), им почти никогда
не удается одержать верх над героями-мужчинами и, что более важно,
являются чем-то иным и экзотическим. Поэтому неудивительно, что
другая известная женщина-воин «Игры престолов», сестра Теона Грейджоя
Аша/ Яра, родом с Железных островов, народ которого поклоняется
Утонувшему богу и живет за счет налетов, что является чуждым для
остальных Семи Королевств. В отличие от своего брата Теона, Аша/Яра –
железнорожденная до мозга костей, у нее есть собственный боевой флот,
одобрение отца и значительное влияние среди людей. Ей мешает лишь
принадлежность другому полу, она дочь, а не сын, – этот биологический
барьер она никогда не сможет преодолеть, несмотря на то что более
компетентна и менее безрассудна, чем ее брат. Ашу/ Яру будет уместно
сравнить с Артемисией, правительницей Галикарнаса, которая мельком
появляется в труде Геродота, возглавляя флотилию, чтобы помочь
персидскому вторжению в Грецию. Она фигурирует последней в списке
союзников Персии, составленном Геродотом, главным образом благодаря
тому, что женщина-воин была чем-то новым: «Упомяну лишь об
Артемисии – женщине, которой я весьма удивляюсь за то, что она
выступила в поход на Элладу»[32]. Среди всех командиров под началом
великого царя лишь она отговаривает его от участия в морской битве с
греками при Саламине, но царь отказывается слушать. Ее основным
вкладом в ход битвы стало то, что она протаранила один из кораблей
союзников по причинам, которые Геродоту были не вполне ясны. Но даже
этот поступок идет ей на пользу. Разочарованный действиями своих
командиров, царь Ксеркс видит в этой атаке проявление храбрости. «Мои
мужчины стали женщинами, а женщины – мужчинами», – говорит он, и
это не комплимент.
Что же все-таки означает быть женщиной в Вестеросе? Когда Серсея
Ланнистер впервые упоминается в книгах «Игры престолов», она не
представляет из себя практически ничего, лишь часть королевской свиты.
«Серсея и дети едут вместе с ними, – говорит Кейтилин Старк мужу
накануне королевского визита в Винтерфелл и добавляет: – С ними едут и
братья королевы» (ИП). Нед, в свою очередь, кривится и называет гостей
ланнистерской заразой, и, пока Кейтилин настаивает на должном
отношении к королеве, для Неда она Ланнистерша, чью грудь сосал принц
Томмен. Этот диалог говорит нам больше о Старках и их отношениях, чем
о самой Серсее, где ее роль женщины сводится к выполнению ею основных
функций. Несмотря на тот факт, что она королева, Серсея – просто одна из
свиты короля, сестра своих братьев, мать своих детей. Даже в этой роли
она не рассматривается как личность: обозначается лишь ее пол (женщина)
и ее функция (кормление грудью). Однако Нед, считая Серсею лишь
запасной деталью в механизме Семи Королевств, недооценивает ее, и это
стоит ему собственной головы.
Серсея является воинственной женщиной в лучших традициях жанра:
мать, свирепо защищающая своих детей, презираемая жена и женщина,
поглощенная амбициями. Одна из наиболее успешных женщин в
Вестеросе, она не всегда полностью контролирует свою власть и имеет
пристрастие как к вину, так и к инцесту – два качества, которые античные
авторы приписывали мужчинам, особенно тиранам. В древности о таких
дамах говорили, что у них мужские сердца, и конкретная женщина,
описанная такими словами, – еще одна женщина, по уши погрязшая в
дворцовых интригах. Когда Агамемнон, царь Микен, плывет в Трою, он
обнаруживает, что ветер ему не благоволит. Чтобы успокоить его и
обеспечить проход, он должен принести в жертву свою младшую дочь
Ифигению. Приношение в жертву детей не ново в античной мифологии, но
оно всегда предвещает беду для того, кто его осуществляет, что и
происходит с Агамемноном[33]. То, что он воспринимает как необходимую
жертву, его жена Клитемнестра считает необоснованным убийством и,
вместо того чтобы хранить семейный очаг и страну, заводит интрижку с
двоюродным братом мужа Эгисфом, семья которого таит злобу на
Агамемнона. Так получилось, что Эгисф сам является плодом инцеста, как
и дети Серсеи, и, будучи врагом царя Микен, давно ищет возможности
отомстить: ни он, ни Клитемнестра не питают большой любви к
правителю. И когда Агамемнон наконец возвращается после десятилетнего
отсутствия, супруга заманивает его в ван ну, где убивает вместе с красивой
девушкой, которую царь привел в качестве пленницы из Трои. Вместе с
Эгисфом Клитемнестра продолжает править Микенами на протяжении
следующих семи лет, после чего ее сын Орест убивает их, отомстив за
смерть отца. История имеет сходство с историей Серсеи, которая
устраивает убийство мужа, скрывает происхождение своих детей и
совершает поступки, превосходящие все, что сделал ей Роберт Баратеон.
Несмотря на то что история Агамемнона является частью
возвращения из Трои и событий «Одиссеи», сама по себе она не является
эпической, но лучше всего представлена в афинской трагедии V в. Эсхила,
который описывал свои произведения как «лишь крошки от великих пиров
Гомера»[34]. Трагедия на самом деле подошла бы Серсее намного лучше,
чем эпос, – жанр, который, несмотря на всю свою вместительность,
оставляет женщин позади и делает их вторичными на фоне мужчин.
Однако трагедия фокусируется на внутренних интригах и политических
распрях, а голоса женщин часто поднимают восстания, борясь против
мужского господства. Такие женщины описывались живыми,
вдохновленными, амбициозными, с планами и эмоциональными
конфликтами: вспомнить только решение Медеи убить своих собственных
детей, несмотря на безумную любовь к ним. Далее, трагедии развиваются в
замкнутом пространстве: как правило, во дворце или, в соответствии с
античными традициями, неподалеку от царских палат, где народ мог
видеть, как разворачивается действие. Эпос же разыгрывался на полях
сражений и в палатах советников, где мужчины совершали подвиги и
демонстрировали мужественность, чтобы ими восхищались другие
мужчины и женщины, находящиеся в безопасности, за городскими
стенами.
Если в трагедии некая нарушившая закон женщина может получить
контроль над городом или государством, женщины в эпосе – даже самые
впечатляющие – обычно остаются в стороне от власти (как Телемах
занимает место своей матери Пенелопы в «Одиссее») или нарушают свои
политические обязанности (как Дидона в «Энеиде»). Женщины, подобные
Серсее, испытывающие интерес к политической власти, в эпическом мире
зачастую не воспринимались всерьез, за исключением богинь, например,
Юноны и Афины, способных играть по иным правилам, нежели смертные
женщины. Но не все так однозначно. Жена Гектора Андромаха дает супругу
убедительные советы по поводу стратегии, которые ему самому, кажется,
не приходили в голову. Пенелопа, терпеливая жена Одиссея, манипулирует
женихами на протяжении двадцати лет, и ей удается вести хозяйство
достаточно хорошо, чтобы содержать их всех.
Но, возможно, из всех эпических женщин Серсея больше всего похожа
на Елену Троянскую, чья красота была настолько легендарной, что
послужила поводом для объединения всей Греции против богатой и
могущественной Трои. Вина Елены в этой войне часто подвергалась
сомнению в Античности, и поэты, и ученые называли ее как неверной
женой, так и несчастной жертвой. Существует также версия, будто Елена
вообще никогда не была в Трое и вместо этого всю войну терпеливо ждала
своего мужа в Египте, в то время как мужчины сражались и умирали за
eidolon, плод воображения. Что бы люди ни думали о Елене, она
представляла достаточный интерес для двух мужчин, чтобы они развязали
войну за ее благосклонность, а последующие поколения пересказывали ее
историю. Троянские женщины ее ненавидели, видя в ней причину смерти
своих мужей. Поведение ее нового супруга Париса, миловидного юноши,
ничем особо не выделявшегося, порой вызывало у нее стыд, и, когда перед
стенами Трои появился конь, она шептала заклятия, чтобы вытянуть
секреты, несмотря на то что троянцы обращались с ней хорошо. Возможно,
ее неудача обеспечила ей спасение, так как и победители, и проигравшие
на войне впоследствии желали ее смерти. Несомненно, красота Елены
сыграла свою роль, но в основном это позволило ей, несмотря на всю
злобу в ее захватывающей жизни, дожить до поздней старости в богатстве в
качестве царицы Спарты – судьба, о которой многие женщины в Красном
замке, включая королеву, могли только мечтать. Серсея также знает, как
использовать свое тело, чтобы добиться своего и манипулировать
мужчинами вокруг нее, но, в отличие от Елены, она никогда не являлась
объектом неудержимой мужской страсти. Фактически, отчасти трагедией
Серсеи является то, что другая женщина больше подходит на роль Елены в
качестве причины войны: Лианна Старк, за которую бились Рейегар и
Роберт. Роберт произносит ее имя во время консумации брака с Серсеей,
что отравляет их супружество и делает Серсею – по крайней мере, так она
считает – из красивой и невинной пешки макиавеллиевской озлобленной
женщиной.
Серсея однозначно коварна, но все же она не ведьма или колдунья. На
самом деле, она напугана пророчеством, услышанным в раннем детстве от
чужеземной мейеги, – та предсказала, что придет другая королева, более
молодая и красивая, отнимет у нее власть и превратит все, что ей дорого, в
пепел. Совпадения указывают на Маргери Тирелл, которая, по мнению
Серсеи (как оказалось, верному), потворствовала смерти Джоффри. Но
Серсея не знает, что на Востоке возносится еще одна королева, чей взор
обращен на Вестерос, тоже более молодая и красивая, и она намерена
заявить о своем праве первородства. Этот женский треугольник идет в
параллели с событиями, происходящими на стороне мужчин: вопрос не
только в том, кто придет к власти, но также какую власть они принесут с
собой на трон. Подобно Серсее, власть Маргери – в красоте, благородном
происхождении и богатстве семьи, что позволяет ей пробиться в высшие
круги власти посредством замужества. Дейенерис Таргариен же была
лишена всех преимуществ, какие имелись у Серсеи и Маргери: у нее не
осталось семьи, на которую можно было бы положиться, она не получила
должного воспитания, не обучалась правилам поведения при дворе и
вместе с братом была вынуждена продать все имевшиеся у них реликвии
Таргариенов, чтобы выжить в изгнании. Но в целом разница не так уж и
велика: Дени занимает положение, позволяющее ей строить собственную
судьбу, потому что она становится кхалиси и владеет драконами –
эмблемой и символом ее дома. Но это положение и имущество достаются
ей, только когда она выходит замуж за могущественного мужчину.
Фактически в этом главное сходство Дени и Серсеи: обе были пешками в
союзах, создаваемых мужчинами для выгоды собственных домов, и ни у
одной не было права на возражение. Когда мужья погибают, женщины
наконец получают возможность властвовать самостоятельно, и разница в
их поведении говорит о многом: Серсеей движет желание защитить своих
детей и быть вовлеченной в дела государства. Дейенерис движет желание
защитить ее кхаласар, особенно с тех пор, как она осталась с самыми
слабыми людьми, которые не могли покинуть ее ради более
могущественного кхала. Ее выбор также невелик: неудача в новой роли
лидера означает смерть для нее и ее народа. И Дени также получила
пророчество от мейеги, проклявшей ее на жизнь без детей.
Колдуньи часто встречаются в античной литературе, особенно среди
женщин низших сословий. И в отличие от Средневековья, где магия
обычно ассоциировалась с дьяволом, в древности магические ритуалы
практиковались в больших количествах и в большинстве случаев были
вполне законными. Сохранились таблички с проклятиями, на которых
люди призывали богов и богинь царства мертвых наказать, например, того,
кто их ограбил или навредил их имуществу, молились, чтобы свидетели
противоположной стороны плохо проявили себя во время суда, просили
заставить кого-то влюбиться или уничтожить соперника. И в то время как
в Вестеросе ни одна из знатных дам не практикует магию, некоторые из
великих женщин древности были известны своими сверхъестественными
способностями. Практически тезка Серсеи, колдунья Цирцея является
дочерью Солнца и обладает властью превращать мужчин в животных.
Когда Одиссей оказывается на ее острове, она превращает всех его людей в
свиней, в то время как он остается с ней на два долгих года и наслаждается
ее гостеприимством. Медея, черноморская царевна, которую Ясон
приводит домой в качестве жены, вернувшись из путешествия за золотым
руном, также потомок Солнца, достаточно могущественна, чтобы сварить
зелье бессмертия, и достаточно жестока, чтобы убить тех, кто стоял на ее
пути, начиная с мужа и заканчивая детьми.
Помимо склонности к применению магии, Медея и Цирцея имеют
довольно важное сходство с Еленой Троянской: все они произошли от
божественных существ. Медея и Цирцея – от Солнца, Елена, у которой
есть способности к зельеварению, – дочь Зевса, главного бога греческого
пантеона. Эта божественная связь частично объясняет их тягу к
сверхъестественному: как и их родители, они способны на большее, чем
простые смертные, и, возможно, подобно богам, их не сильно заботят
угрызения совести. Такое же хладнокровие полубога и репутация
обладателя сверхъестественных способностей не присущи ни одной из
женщин Вестероса, но свойственны загадочному Востоку. Отдаленные
уголки всегда были пристанищем магии: Медея пришла с Черного моря –
области, считавшейся загадочной для большинства греков пятого века, – а
слава о ее колдовских способностях доходила до Римской империи.
Волшебные нимфы, с которыми сталкивается Одиссей, не просто не
совсем человеческие создания, они живут на необитаемых островах
Средиземноморья – области, которую люди еще не смогли полностью
исследовать, где может произойти все что угодно (на другом острове
Одиссей встречает Циклопа – одноглазого монстра, который пировал с его
людьми, но усердно защищал свое стадо овец – он тоже сына бога).
Пришельцы из дальних неизведанных земель легко вселяют ужас и
восхищение, а отсюда и до сверхъестественных сил недалеко. Для
Вестероса лучше оставаться подальше от всего сверхъестественного, в том
числе и от Мелисандры из Асшая – места настолько далекого, что ни один
из персонажей ни разу не бывал там, которое никто не может с точностью
описать, расположенное в самых отдаленных уголках карт.

Табличка с проклятием, середина I в. до н. э. Рим, термы


Диолектиана, Национальный римский музей

Мелисандра, или Красная женщина, как ее называют, жрица Р’глора,


огненного божества, которому поклоняются, разжигая большие костры. В
греко-римском мире поклонялись Солнцу во многих обличьях, включая
Гелиоса, антропоморфическое существо. Также существовал восточный
культ под названием «митраизм», популярный среди солдат, – его главный
герой, Митра, был известен тем, что пировал с богом солнца Солом. В
связи с Солнцем и перерождением митраизм считается предшественником
христианства; римляне полагали, что он имел персидские и
зороастрийские корни[35]. В Персии, где богом империи и великим
владыкой был Ахура-Мазда (Ормазд), высшей добродетелью считалось
вступить в битву с приспешниками зла. Зороастризм концентрировался
вокруг огня: молитвы произносились при свете (солнца или огня), а во
времена Ахеменидской и Сасанидской империй огромные священные
костры горели днем и ночью по всей стране.
Эта бессмертная борьба между светом и тьмой делает Мелисандру
еще более интересной: жрица света и приспешница огня она тем не менее
прибывает из города теней Асшая и проповедует взаимосвязь света и
тьмы – догмат одного из течений зороастризма под названием
«зурванизм». Ее главной миссией, однако, является поиск Азора Ахая,
«обещанного принца», которого она находит в суровом Станнисе
Баратеоне. Что именно возрожденный Азор Ахай должен совершить, до
сих пор непонятно, но взгляд жрицы на него мессианский и загадочный, а
ее методы демонстрируют уже знакомое безразличие к моральным устоям.
Женщины с явными сверхъестественными способностями однозначно
могли служить культам древних мифов: женщины – последовательницы
Диониса или Бахуса – изображались необычными, сильными,
вспыльчивыми и опасными, как их бог. Но ведьмы и колдуньи, как Медея,
обычно рассматривались по-другому, – как независимые посланницы,
которые были устрашающими, так как могли разорвать связь с
человеческим обществом и собственной зависимостью. Таким образом,
Мелисандра объединяет две разные концепции женщины со
сверхъестественными способностями: с одной стороны, властная
автономная фигура, отделенная от общества, но обладающая большим
авторитетом; с другой стороны, представительница религии, которая по
своей природе требует поклонения каждого и распространяется как дикий
огонь.
Рельеф из митреума в Фиано Романо, II–III вв. Париж, Лувр

На момент нашей первой встречи с Мелисандрой она уже заняла свое


положение при дворе Станниса. Она дает советы королю, сидит рядом с
ним на пирах, проникла в ближний круг королевы и имеет все
увеличивающееся влияние на его людей. Оно столь велико, что жрица даже
убеждает Станниса отречься от поклонения Семерым, сжечь их статуи и
принять веру в Р’глора. О новой религии Станниса теперь заявляет даже
его знамя, на котором изображен скачущий олень дома Баратеонов,
окруженный пламенем Владыки Света. Вера в Р’глора распространена
также и в вольных городах, и это дает нам понять, что Мелисандра не
единственная ее последовательница и смогла приобщить свой культ к
политической власти, а иконоборчество жрицы предполагает, что ее целью
является не только найти Азора Ахая, но также обращать в свою веру,
чтобы расширить круг поклоняющихся. Тем временем тяготы гражданской
войны, масштабные разрушения и приближение зимы означают, что
Вестерос созрел как для принятия новых вероисповеданий, так и для
восстановления старых, и Серсея это понимает, когда пытается
использовать заново возрожденную церковь Семерых. Чем больше
фермеров, торговцев, межевых рыцарей и представителей других классов
находится на грани бедности, разница между благосостоянием церкви и
нищетой людей становится устрашающей, пока одного верховного септона
насильно не сменить другим. Новый лидер церкви больше заинтересован в
жесткой политике. Как и Мелисандра, он желает контролировать
королевскую семью, сначала пообещав им то, чего они хотят (Мелисандра
предлагает власть, септон – деньги), а затем, накопив достаточно власти и
влияния, начать действовать по собственному плану.
Процесс, в котором религии приходят в упадок и возносятся, крепко
зафиксирован в Античности, особенно в восхождении христианства.
Римская империя объединяла людей различных религий, включая
многочисленные версии политеизма, да и сам Рим впоследствии стал
местом различных форм поклонения. Для римлян было важно
поддерживать баланс в вероисповедании, что означало, что они должны
были быть уверены, что боги довольны Римом и его делами во все времена.
Чтобы в этом убедиться, каждое публичное действие начинали с получения
покровительства, которое включало в себя выяснение отношения богов к
этому действию с помощью различных техник гадания: по внутренностям
животных, расположению птиц в небе, по священным цыплятам и т. д.
Божественная немилость приостанавливала любое действие до тех пор,
пока не устранят проблему, замеченную богами и не восстановится баланс.
Пока никто не пытался расстроить этот шаткий баланс, римляне не
противились никаким вероисповеданиям и с радостью позволяли им
сосуществовать. В целом религии подавлялись лишь по политическим
соображениям, так как римляне были довольно хорошо осведомлены, что
вера укрепляет политическую сплоченность народа, а также что
религиозные союзы могут быть удобным прикрытием для различных видов
нелегальных заговоров, не говоря уже о других аморальных поступках.
Ранние христиане столкнулись именно с этими важными проблемами.
Они отказывались признавать римских богов (и римского императора в их
числе) как силы, которые нужно умилостивить и держаться на их стороне.
Они также собирались в местах частного пользования, мужчины вместе с
женщинами, и делали различного рода вещи, о которых страшно было
говорить, например, ели плоть своего бога, – по крайней мере, так это
выглядело для среднего римлянина, который в большинстве случаев
воспринимал мир таким, каким привык его видеть. По мере развития и
распространения христианства росла и римская антипатия: подозреваемые
стали предметом жестоких гонений, особенно после того, как император
понял, что христиане могут стать удобной мишенью для популистских
страхов и агрессии. Ситуация улучшилась, когда произошло два изменения:
во-первых, когда большая часть сенаторской элиты приняла христианство,
таким образом добавив политический вес и голос, и во-вторых, когда
император Константин принял христианство и сделал его государственной
религией. Победа Станниса, скорее всего, привела бы к подобной участи
Вестерос, и Красный бог сместил бы веру в Семерых, как и интервенция
Ланнистеров могла бы привлечь больше церковных воителей. Но
религиозная история Вестероса показывает, что, как и в Риме, старое и
новое могут сосуществовать, хоть и не без напряженности. Если религия
играет важную роль в развитии и потенциальном разрешении проблем в
Вестеросе – что наиболее важно на данной стадии – тогда именно женская
принадлежность того или иного рода, магического или политического,
будет инструментом определения того, каким будет исход.
Несмотря на свое влияние, Серсея Ланнистер не единственная модель
женского политического поведения в Вестеросе. Хотя молодые женщины
вроде Сансы и Маргери желают подражать ей – конечно же, чтобы стать
ею, – их взгляд на женственность ограничен важными положениями. В
значительной мере, их власть ограничена так, что ее едва ли можно
официально проявить. Это не значит, что они готовы смириться с
традиционным взглядом на роль женщины: несмотря на тот факт, что
Серсея, Кейтилин Старк, Санса или Маргери соответствуют ожиданиям
общества, включая мужчин в их жизни, их роли едва ли аполитичны. Они
служат хранительницами своих мужей, как регенты и стюарды в их
отсутствие, и имеют всеобъемлющее влияние на то, что происходит при
дворе. Кейтилин даже отправляется послом своего сына к Ренли и
сообщает о его смерти, но даже она смирилась с тем, что ей придется
бесконечно ждать в тылу, пока мужчины и те немногие женщины, которые
осмелились оправдать ожидания, сражаются.
Пьер-Жюль Кавелье. Корнелия, мать Гракхов, 1861. Париж, Лувр
Портрет Юлии Домны, ок. 200. Мюнхен, Глипотека

В этом они походят на великих благородных дам республиканского и


имперского Рима, которые, хотя их власть может быть обозначена как
«слабая», далеко не были ограждены от государственных дел. Например,
Корнелия, дочь великого Сципиона Африканского, который спас Рим от
Ганнибала, вырастила двоих сыновей. Оба стали радикальными
политиками и посвятили себя борьбе против растущего неравенства,
следовавшего за быстрым становлением Рима как империи. Оба погибли за
свои политические убеждения, и своим взглядам на мир оба во многом
обязаны материнскому воспитанию: она выбирала им учителей,
рассказывала о греческих идеях демократии и оставалась объектом
восхищения римлян еще долго после смерти ее сыновей. Ее внучка
Фульвия тем временем была замужем за тремя мужчинами, обладавшими
схожими политическими взглядами, включая молодого Марка Антония.
Жена Цицерона Теренция контролировала семейный бюджет, тогда как
Гортензия, дочь знаменитого оратора, представляла интересы женщин в
сенате. Когда республика сменилась самодержавием Цезарей, женщины
императорской семьи потворствовали лучшим из них. Говорили, что жена
Августа Ливия отравила своих приемных сыновей и всех прочих
соперников, чтобы обеспечить трон своему сыну. Агриппина Младшая,
мать императора Нерона, достаточно долго охраняла жизнь своего сына,
чтобы он унаследовал власть, а затем давала советы юному императору.
Первыми признаками его безумия были повторяющиеся попытки, в итоге
завершившиеся успехом, организовать ее убийство. Намного позже
императрица Юлия Домна завладела достаточной властью, чтобы ее
обвинили в измене и прелюбодеянии, хотя ни одно из обвинений не имело
оснований. Она совершила объезд военных лагерей со своим мужем-
императором, а затем выступала в качестве посредника между своими
враждующими сыновьями. Всех этих женщин объединяла решимость
оставить след, быть частью мира и общества, в котором они жили. Они не
могли делать это в открытую, как их мужчины или экзотические колдуньи,
но тем не менее совершали это в рамках своего положения в обществе.
Отчаянный герой
Вестерос, кажется, сталкивается не только с жестокой гражданской
войной, но также с серьезным кризисом героизма. Джейме Ланнистер и
другие молодые мужчины, похожие на него, борются с разницей между
поколениями: не такие героичные, как их отцы и герои прошлого, и не
могут преобразовать свой опыт на рыцарских турнирах в воинскую славу.
Женщины Вестероса тем временем оказываются в тисках не только ужасов
гражданской войны, но также половой принадлежности и мужчин,
которые ожидают от них выполнения женских обязанностей, а не
присутствия в тронных залах. Та, кто попытается это сделать, может
подвергнуться позору, как Серсея, осмеянию, как Бриенна, или найти удачу
где-то еще, как Дейенерис. В этой странной ситуации надежда, кажется,
должна прийти оттуда, откуда не ждали, – извне (опять же как Дейенерис
или Мелисандра) или от тех мужчин, которые не кажутся способными на
героические поступки.
Если посмотреть на героев Трои и других эпических историй в
разрезе, можно заметить довольно широкий диапазон возраста и таланта.
Кто-то стар, кто-то молод. У некоторых на щеках еще цветет юношеский
румянец, в то время как на лицах других – шрамы и раны. Почти все они
отважные воины, но некоторые преуспели в ближнем бою, в то время как
другие лучше чувствуют себя с копьем или луком, а третьи изрекают умные
мысли и советы. Это разнообразие особенностей часто раскрывается на
героических спортивных состязаниях, устроенных, чтобы почтить память
павших товарищей. Но из всех древних эпических воинов один выделяется
тем, что уродлив и невзрачен, – кривоногий и хромой Терсит. Он
появляется лишь однажды – в «Илиаде», когда произносит речь, в которой
порицает Агамемнона и прочих греческих предводителей, и его одергивает
Одиссей, пообещав изгнать нагим из лагеря греков, если снова услышит
такие слова. Терсит должен был быть примером обычного солдата,
который пришел в Трою по приказу короля и теперь, спустя девять долгих
лет, начинает томиться в ожидании возвращения домой или победы. Его
выделили среди массы солдат (некоторые из которых также получили
отповедь Одиссея, но не столь ядовитую и позорную, как Терсит), назвав
имя. Он также самый уродливый человек, когда-либо ступавший на землю
Трои: не только косоглазый и хромой, но к тому же горбатый, с редким
пушком на заостренной голове, и, кажется, не способен держать рот на
замке, постоянно понося и осуждая предволителей, чтобы вызвать смех
товарищей. Его неповиновение быстро и резко пресекается, и очевидно,
что Одиссей позволяет себе сделать это, потому что Терсит выглядит
абсолютно немощным существом, слабым в военном деле и низкого
происхождения. Все сказанное делает его неподходящим для эпического
представления, и он присутствует лишь для того, чтобы получить
заслуженный урок.
Его характер вряд ли изменится в других версиях: по одной версии, он
встретил свой конец от руки Ахиллеса, за то, что ткнул копьем в глаз
убитой амазонки Пенфесилеи, а по другой – за то, что издевался над
героем, когда тот плакал. Но Терсит появляется также для того, чтобы
обличить или стать объектом лицемерия, которым пропитан эпос: Ахиллес
убивает Терсита, потому что тот надругался над трупом, но сам герой
поступил так же и даже хуже, протащив тело Гектора вдоль стен Трои и не
сжег его, оставив собакам и птицам. Одиссей позволяет себе напугать и
пристыдить Терсита до слез, но сам он описан низкорослым и кривоногим,
а его главными достоинствами считаются хитрость и речи, нежели
превосходство на поле боя (хотя он уверенно чувствует себя в битве). Что
позволено благородному, для обычного человека оборачивается
наказанием, и некоторые знаменитые читатели «Илиады»
интерпретировали критическое отношение к Терситу как способ Гомера
отойти от точки зрения, противоречащей социальным нормам того
времени, слишком провокационной. Наказание Терсита предоставляет
аудитории шанс увидеть горький урок за его речи, но не сильно
разгневаться, чтобы никто не мог придраться к повествованию.
В Вестеросе есть собственный Терсит – человек, которому хорошо
знакомы все унижения, которые испытал Терсит в краткий миг своей
славы. Тирион Ланнистер, хоть и не бастард, не удостаивается отцовского
расположения и едва ли добивается признания как законный сын. Его
дразнят карликом, ему сложно пробиться и внушить доверие, и он
вынужден полагаться на врожденный острый ум, чтобы пробить себе
дорогу в этом мире. Однако, в отличие от Терсита, Тирион не может даже
исчезнуть в безвестности: когда он решает жениться на простолюдинке,
отец узнает об этом и с помощью Джейме обманывает сына, заставив его
считать девушку шлюхой и вынудив Тириона (и всех его гвардейцев)
изнасиловать и бросить ее. Не признают в Тирионе и его выдающийся ум:
отец и сестра едва допускают его правление Королевской Гаванью, как и
его ключевую роль в нейтрализации флота Станниса. Когда он дает
Джоффри редкую книгу, чтобы племянник изучил некоторые исторические
примеры, которым он мог бы последовать, Джоффри использует свой
новый меч, чтобы разрубить том на части. А во время Пурпурной свадьбы
гостям устраивают забавное представление карликов, ездящих верхом на
свиньях, с расчетом на то, чтобы оскорбить и унизить, и поскольку Тирион
удалось каким-то образом пропустить намек, Джоффри потребовал, чтобы
дядя сам сел верхом на свинью для развлечения гостей.
Несмотря на все это, Тирион, без сомнения, один из самых
харизматичных персонажей «Игры престолов». Джордж Р. Р. Мартин издал
книгу его высказываний и острот, и исследования в Сети показывают, что
он – один из самых важных персонажей, по крайней мере, с точки зрения
того, со сколькими персонажами он контактирует. Уже только это отличие
делает его серьезным претендентом на важный титул главного героя. Но
достаточно ли этого, чтобы стать им? Все же Тирион почти диаметральная
противоположность Джейме: уродлив, тогда как Джейме красив; слаб,
тогда как Джейме силен; любит читать, тогда как Джейме знает толк лишь
в войне. И в отличие от Джейме, чье тело и душа принадлежат
единственной женщине (хоть и собственной сестре), Тирион – знаменитый
бабник, снискавший славу любителя борделей. Тирион также имеет
пристрастие к алкоголю, сквернословию и ряду других пороков, ни один из
которых не характеризует среднестатистического бравого рыцаря
Вестероса. Однако эти характеристики в античном мире часто
припысывались карликам или людям с другими врожденными
особенностями, так как греки и римляне, как правило, воспринимали
отклонения или ограниченные возможности как символ варварства и
никчемности. Хотя карлики встречались довольно часто, в большинстве
своем их привлекательность была связана со странным интересом к
гротеску – например, их часто изображали с непропорционального
огромным фаллосом, скорее всего, чтобы обозначить ненормальную
похотливость.
И все же из всех участников Войны Пяти Королей именно Тириону
удается совершить хоть что-то: он сражается в настоящем бою и правит
осажденным городом в условиях голода. Он взаимодействует с реальными
людьми и учитывает интересы как высших, так и низших классов. Кроме
того, он больше всех остальных персонажей «Игры престолов» повидал
мир: он путешествует от Стены до Залива Работорговцев и видит
диковинный мир, попадает в разные неприятности, выпутывается из них и
в придачу находит много новых союзников. Даже пристрастие к женщинам
является неотъемлемой частью героического образа жизни. Как-никак
герои «Илиады» оказались в Трое из-за женщины и сильной ссоры, которая
разделяет Ахиллеса и Агамемнона и является движущей силой всей поэмы,
также из-за женщины. В «Энеиде» Эней очень близок к тому, чтобы
отречься от своей священной миссии из-за любовной связи с карфагенской
царицей Дидоной, а когда он все же сбегает и после отправляется в
Италию, одной из причин раздора между ним и местными жителями
является еще одна женщина – дочь короля Лавиния, которая уже была
обещана другому. В «Илиаде», когда Гектор опасается за судьбу жены после
его смерти и падения Трои, он представляет ее, принцессу Трои,
служанкой надменной гречанки. Женщины заботят эпических героев так
же, как трофеи с поля боя, как неотъемлемая часть награды за заслуги в
сражении. Для Тириона женщины являются скорее компенсацией за
тяготы жизни, нежели наградой за достижения, но они являются частью
образа жизни, присущего героям.
Чтобы быть настоящим героем, нужно совершать героические
поступки, и, исходя из этого, существует два типа героев. Первый –
головорезы, которые сражаются за короля и страну и обычно погибают
(или практически погибают) в сиянии славы. Вторые же, пережив чей-то
воинственный призыв, отправляются в путешествие либо домой, либо в
другие земли, либо на разведку. Если эти типы кажутся знакомыми, то
лишь потому, что присутствуют в самых известных сюжетах, придуманных
человечеством. Повествование о войне беспрерывно движется от
«Илиады» до «Великой стены», в то время как повествование о
путешественниках простирается от «Одиссеи» до «Остаться в живых».
Некоторые истории соединяют в себе оба варианта. «Энеида» начинается
как рассказ о путешествии, а после того как герой достиг места
назначения, сменяется военным повествованием. В «Гарри Поттере» также
есть и путешествия (обычно в поисках какого-то предмета), и героические
битвы, как на экране, так и вне его, и во многом это справедливо и для
«Властелина колец» и «Звездных войн». «Игра престолов», в свою очередь,
объединяет множество путешествий и множество битв, и многие
персонажи принимают участие и в тех, и в других: например, Джейме и
Бриенна путешествуют вместе из Риверрана в Королевскую Гавань, а после
Бриенна продолжает свое путешествие в поисках Сансы, в то время как
Джейме остается, чтобы исполнять свой долг перед Королевской Гвардией
и своей семьей.
Мы уже заметили некоторые черты, которые делают Тириона героем,
подобным Одиссею: его тяга к долгим путешествиям и знаниям,
способность примерять разные роли с разными людьми. Вся это
характерно для Одиссея – многогранность, способность принимать разные
обличья, хитрость. Но хоть Одиссей и известен в основном как
протагонист «Одиссеи», он также один из наиболее важных героев
«Илиады». Фактически, он положил конец Троянской войне – подвиг,
который все герои Греции не могли совершить в течение десяти лет
сражений. Когда стало ясно, что Троя неприступна, Одиссей обратил свой
ум на поиск стратегии, способной пробить брешь в стенах. С помощью
богини Афины он наблюдает за строительством троянского коня –
огромного полого деревянного коня, внутри которого мог укрыться отряд
греческих воинов. Сами греки отступили, оставив на берегу лишь коня
вместе с послом Синоном, чьим заданием было убедить троянцев, что конь
является подарком Афины и что им, таким образом, следует провести его
за городские стены. Радуясь окончанию войны, троянцы притащили коня в
город, благодаря всех богов, и в особенности Афину. Под покровом ночи
греческие воины вышли из коня и открыли ворота поджидающей греческой
армии. За одну ночь город был взят, царь убит, а войне пришел конец. Что
особенно удивительно в этой истории, это не столько хитрая уловка
Одиссея, а использование им технологий, чтобы перехитрить врага, –
черта, которую он разделяет с некоторыми великими полководцами
древности. Например, Юлий Цезарь был знаменит тем, что строил
огромные осадные сооружения в любых условиях для того, чтобы
нивелировать топографическое преимущество противника. Для Одиссея
же троянский конь – это еще одна уловка, еще один поворот и изменение
хода боевых действий: он приносит не только победу, но также и новый
способ сражения. Хитрость побеждает там, где грубая сила справиться не
может.
Тириону Ланнистеру также приходится бороться с помощью хитрости
и разумного использования технологий, так как очевидно, что
Королевскую Гавань можно спасти, лишь использовав по максимуму ее
топографическое преимущество. Таким образом, Тирион – троянский
Одиссей, и он использует две замечательные уловки в битве на
Черноводной: дикий огонь и огромную цепь, перекрывшую устье реки.
Дикий огонь, загадочная субстанция, созданная алхимиками и
производимая в избытке для Безумного Короля Эйериса, возможно, уходит
корнями к так называемому греческому огню – горючей смеси, которая не
гасла даже в воде.
Греческий огонь был изобретен в VII в. византийцами (Византия – это
современный Стамбул) и был главным оружием в большинстве морских
сражений. Разные виды огневого оружия использовались в Древнем мире
на протяжении почти тысячи лет, хотя их использование, обычно против
кораблей, было нерегулярным и не всегда являлось технологическим
преимуществом или приносило успех. Только в 672 г. было разработано и
использовано против врагов более устойчивое и горючее вещество. Судя по
историческим сводкам, дебют произвел огромное впечатление, не в
последнюю очередь потому, что его впервые использовали в битве, которая
спасла столицу христианской Римской империи от вторжения мусульман,
обладавших в то время таким могуществом, что им удалось завоевать
Персидскую империю и затем лишить Римскую империю большинства ее
владений в Азии почти за одно поколение.
Ключом к успеху Тириона стала двойная хитрость с огнем и цепями.
Идея состояла в том, чтобы заманить корабли Станниса в узкую гавань, где
они не смогут использовать численное преимущество, чтобы разгромить
скудный королевский флот. Как только корабли собрались в одном месте,
Тирион выпустил огонь, и, как только это произошло и воцарился хаос,
цепи заблокировали все пути к отступлению, таким образом обрекая флот
Станниса. Заманивание превосходящих сил противника в узкое
пространство является классическим военным маневром, который стал
известен благодаря тремстам спартанцам во главе с царем Леонидом после
Фермопильского сражения, произошедшего во время войны между
Грецией и Персией. Однако у боев в гаванях есть своя история. Хоть
Фермопильское сражение закончилась поражением и продвижением
персов вперед, греки провели еще две великие битвы, чтобы победить в
войне. Первой и важнейшей из них была битва при Саламине, сожженном
острове неподалеку от Афин, находившемся под властью персидских
гарнизонов. В этом сражении персы сильно превосходили числом и
некоторые греки уже намеревались сдаться. Но афинский генерал по
имени Фемистокл, как Одиссей в годах, своей коварной хитростью убедил
силы союзников снова вступить в бой.
Греческий огонь. Миниатюра Мадридского Скилицы, XII в. Мадрид,
Национальная библиотека Испании

Они встретились с персами в проливе у Саламина, где сам король


Персии восседал на золотом троне, чтобы видеть, как его войска раз и
навсегда истребят надоедливых греков. (Также за битвой на Черноводной
наблюдали короли: первый, Джоффри, – со стен Королевской Гавани;
второй, Станнис, – из своего лагеря на другой стороне реки. Стоит
предположить, что ни одному из них не нравилось то, что он видел.)
Однако Ксеркс не знал, что он действовал, исходя из недостоверной
информации. Каким-то образом перед битвой Фемистокл отправил
посланца к своему врагу, чтобы тот сказал королю, будто греки погрязли во
внутренних конфликтах, что сам Фемистокл на стороне короля и что
Афины желали бы отколоться от остальной Греции, если Ксеркс отправит
свои корабли на блокаду проливов Саламина. Король поверил хорошим
новостям, и персидский флот был отправлен к проливам и блокировал все
входы в гавань. Однако это означало, что условия стали крайне
неблагоприятными для персидских кораблей, которые не могли ни
развернуться, ни произвести маневры. В последующей бойне греки,
которые готовились всю ночь, могли сформировать построение и нанести
поражение персам. Все, что смог увидеть Ксеркс со своего золотого трона
в тот день, – как его собственные корабли тонут в пучине Эгейского моря.
На следующий день он отправился домой в Персию, оставив полководца
Мардония для дальнейших действий. Персидские войска все еще
оставались сильными, но постепенно ситуация менялась, и через
несколько лет они были изгнаны.
Но чтобы поистине соответствовать Одиссею, герой должен
путешествовать, что тяжело для Тириона как потому, что он физически
ограничен, так и из-за привычки попадать в неприятности и отклоняться
от намеченного пути. Именно это с ним и случается, когда он
наталкивается на Кейтилин Старк на обратном пути со Стены, и ему
несколько раз приходится с помощью обаяния прокладывать путь к
безопасности, прежде чем триумфально вернуться в Королевскую Гавань.
Это прибытие и вкус власти, который Тирион ощущает, будучи десницей
короля, не означает конец его путешествий, и он вынужден отправиться в
новое, финал которого до сих пор еще не ясен. Однако уход Тириона из
Королевской Гавани и Вестероса не совсем похож на одиссеев. Череда
событий, которая к этому привела, началась на Пурпурной свадьбе,
которая, как оказалось, была событием даже более значительным, чем
ожидалось. Тирион по уши погряз в них. Он не только помогал
организовывать свадьбу, – в конце концов его обвинили в убийстве короля,
а его жена исчезла, покинув Королевскую Гавань под покровом ночи,
чтобы отправиться домой. Он остается без короля и супруги, а его
собственная семья настраивается против него, и сестра с отцом
устраивают показательный суд, который Тирион не в состоянии выиграть.
Одиссей покидает дом из-за политических обязательств: будучи одним
из женихов Елены и поклявшись помочь ее мужу во времена нужды, он не
имеет другого выбора, кроме как присоединиться к походу на Трою,
несмотря на безуспешную попытку симулировать безумие, чтобы избежать
выполнения долга. Эней, напротив, должен покинуть свой дом в Трое в
целях выживания, чтобы избежать гнева победивших греков и обеспечить
выживание своего народа. Даже Ясон, предводитель аргонавтов, покидает
дом, чтобы найти золотое руно, отчасти подстрекаемый нечестивым дядей,
отчасти для того, чтобы доказать свою доблесть и завоевать трон. Тирион,
напротив, покидает Вестерос, просто чтобы избежать возмездия: проиграв
суд в поединке, он был приговорен к смерти собственным отцом. И
последнее, что Тирион совершает в Вестеросе, – убийство отца. Таким
образом, он привносит в свое путешествие привкус раскаяния и
самопознания, а не просто совершает эпическое приключение.
В Древнем мире убийство, особенно внутри семьи, приносило
проклятие преступнику и всему, к чему он прикасался, использовал или с
чем взаимодействовал. В «Орестее», афинской трилогии трагедий V в.,
рассказывается об истории дома Атреев, в которой сын Агамемнона Орест
убивает свою мать. Затем он вынужден покинуть свой дом и скитаться по
Греции, гонимый фуриями, отвратительными божествами, которые
сводили людей с ума и представляли в живой форме ужасные деяния,
которые человек совершил, нарушив законы общества. Чаще всего молодым
аристократам, совершившим убийство, приходилось покидать дом, чтобы
найти искупление, находясь при заграничных дворах, где король мог
проводить все необходимые религиозные ритуалы. Интересно сравнить
дело Тириона с делом наставника Ахиллеса Феникса, который также был
вынужден покинуть дом. Он прибыл ко двору отца Ахиллеса в поисках
очищения, когда Ахиллес был еще молод. Феникс остался во Фтии и
помогал обучать молодого героя, а затем присоединился к походу на Трою
вместе со своим протеже. Отношения Ахиллеса с Фениксом явно очень
близки, но должность старшего советника для молодого вспыльчивого
героя примененима к Тириону. Примкнув к группе наемников у Миэрина,
Тирион имеет целью не столько искупление, сколько помощь в захвате
Утеса Кастерли, и в этом, по крайней мере, он является идеальной
параллелью Дейенерис, которая также ищет помощи, чтобы вернуть себе
Семь Королевств. Но если бы Тирион и Дейенерис объединили силы в
книге, играл бы Тирион роль наставника и советника неопытной королевы,
как он это делает в сериале, став десницей? У самой Дейенерис два
наставника – Барристан Отважный и Джорах Мормонт, которые
рассказывают ей все, что могут, об обычаях ее родины. Ни один из них,
однако, не обладает равным ей социальным статусом, и ни у одного из них
нет опыта в политике, который был у Тириона. Подобно им, служба
Тириона может быть предложена в качестве искупления его преступлений
и преступлений его семьи против династии Таргариенов, но станет ли он
тем, кем был Феникс для Ахиллеса, нам еще предстоит узнать. Конечно,
существует известная опасность для Дени стать слишком похожей на
Ахиллеса: его выбор славы вместо долгой жизни означал, что он больше
никогда не увидит семью и родину, как и конец Троянской войны. Феникс,
в свою очередь, исчезает со страниц эпоса, в то время как Одиссей обречен
на бесконечные путешествия, слишком беспокойный, чтобы поселиться в
одном месте с терпеливой женщиной, которая ждала его двадцать лет. Все,
что мы знаем о Тирионе, это то, что он соответствует требованиям эпоса в
бесконечном желании славы, достижении известности и увековечивании в
памяти.
В данной главе мы увидели, что Джордж Р. Р. Мартин совмещает уже
установившийся эпический героизм с героизмом классической трагедии –
жанра, который использует тех же персонажей, что и эпос, но обычно
ставя их перед необычными дилеммами и личными катастрофами. Таким
образом, сражения и путешествия дополнены придворными интригами и
внутрисемейным насилием, а женщины, которых по ходу повествования
часто наделяют могущественной властью, перемещаются на передний
план. Тирион, еще одна фигура, выбивающаяся из общепринятых норм
эпического протагониста, также выдвигается в центр событий отчасти из-
за своей трагической судьбы – ненавистный монстр, чья невинность была
украдена в ходе акта предательства и насилия, и чей путь сделал его
убийцей и отцеубийцей. Как сказал сам Джордж Р. Р. Мартин: «Акт
убийства его отца является чем-то вроде неизбежного последствия,
которое все время будет преследовать его, так как никто не проклят так,
как убийца родственника»[36]. Тирион, склонный к сексуальным девиациям
и отцеубийству, настолько же Эдип, насколько и Одиссей. Именно
совмещение многих героических ролей делает этот персонаж таким
сложным и обосновывает многочисленные главы, которые были
рассказаны с его точки зрения, его двойственным взглядом, отличающиеся
тем не менее огромным количеством событий, принесших радость и
страдания. Введение в эту главу кончилось заявлением, что взгляд внутрь
героев является взглядом внутрь способа, с помощью которого нужно
рассматривать произведение, и Тирион, как изувеченный Джейме и
озлобленная Серсея, представляет центральный принцип творчества
Джордж Р. Р. Мартина – красота поверхностна и на пути к самопознанию
должно встречаться и уродство.
Д. Дебуа. Дракарис
Глава 4. Политика
Человек по природе своей есть существо
политическое.

Аристотель. Политика. III. 4.2

Если о чем-то и повествует «Игра престолов», так однозначно о


политике. Клаузевиц сделал знаменитое заявление, что война –
продолжение политики. В погрязшем в войне Вестеросе политика в
основном означает не надежду на светлое будущее, а всего лишь еще один
способ захватить и удержать власть, используя все возможные средства.
Кажется, что у некоторых персонажей, напримера, у Неда Старка, Джона
Сноу, Дейенерис Таргариен, более высокие мотивы и заслуживающие
восхищения амбиции, чем у других, таких как Серсея Ланнистер, Уолдер
Фрей или Русе Болтон. Но никому не удается прославиться в мире
политики, не замарав руки: нужно идти на компромиссы, предавать свои
принципы. Для фантастического мира политические течения Вестероса
слишком реалистичны и знакомы.
Но прежде чем мы посмотрим на различные проявления политики в
«Игре престолов», нужно обозначить спектр действий, о которых мы
говорим, типы людей, которых будем подразумевать при отсылках к
политике, и как эти идеи и определения могут меняться в зависимости от
контекста. Иными словами, политика означает арену, на которой
действуют политики. Мы также должны понимать различие между
избранными политиками и неизбранными государственными деятелями
(государственными служащими): первых мы воспринимаем в постоянной
погоне за властью, в то время как вторые работают, но тем не менее имеют
влияние. Как в Вестеросе, так и в Древнем мире этого различия не было,
по крайней мере, в той степени, в которой оно существует сейчас; любой,
кто выполнял службу от лица государства, делал это в соответствии с
властью, возложенной на него или нее суверенным органом, будь то царь
или народ. Политика в Древнем мире де-факто означала активное участие
в управлении государством и организации общественной жизни полиса,
греческого города-государства, да и любого автономного государства,
вплоть до Римской империи. Исходя из этой точки зрения на политику мы
формируем наше современное, более популярное понятие офисной
политики и другие подобные выражения, которые предполагают, что
политика означает организацию какой-либо группы или, упрощенно,
вовлечение в деятельность других людей (афиняне гордились своей
занятостью – качеством, которое, как они считали, заставляло каждого
гражданина принимать участие в общественной жизни, а Афины – во
внешней политике). Таким образом, политика, по крайней мере, если
воспринимать ее как преднамеренное вовлечение в деятельность,
связанную с властью, существует на многих уровнях и во многих формах:
на уровне государства, семьи, гражданина, как и между государствами,
нациями и даже континентами.
Несмотря на свою значительную сложность, политика в «Игре
престолов» может в общем и целом восприниматься как крутящаяся вокруг
двух основных осей. Первая ось простирается от авторитаризма до
популизма или между властью одного человека и властью суверенного
народа, что мы также называем тиранией и демократией соответственно.
Вдоль этой оси мы видим много моделей, от абсолютной тирании
Джоффри до щедрого феодализма Старков, и множество других примеров.
Вторая ось географическая, и она простирается от самого Вестероса до
континентов и островов, окружающих его. И в то время как Семь
Королевств представляют модель самодержавного правления, их соседи
практикуют различные модели народовластия – от анархии одичалых до
различных форм всеобщего правления в Эссосе и среди дотракийцев.
Таким образом, неслучайно два наиболее вовлеченных в события за
пределами Вестероса персонажа – Джон Сноу и Дейенерис Таргариен –
экспериментируют с типами лидерства, которые еще сильнее втягивают их
как в самодержавный, так и демократичный тип правления: эксперименты
проводятся на границах, вдали от центра, который попал в предсказуемый
замкнутый круг. Эта точка зрения, по сути, вестеросоцентричная: чтобы
увериться, можно представить альтернативный подход, при котором
Вестерос находится на периферии, а Эссос или земли за Стеной – в
центре, и мы, конечно, увидим много интересного, но Джордж Р. Р.
Мартин повествует таким образом, что мир Вестероса является основным.
Мы наблюдаем разного рода противоречия между типами
государственного устройства и географического контекста: растущее
отождествление политической власти и политической жестокости с
религией, неэффективность этики и морали, обязанности хорошего короля,
характеристики хорошего придворного; роль женщины в деле, которое
изначально считалось мужским. Большинство этих вопросов находят
параллели в Древнем мире, который также имел широкий спектр
политических форм и надежный теоретический аппарат, относящийся к
политическим идеологиям и отношениям.
Любое обсуждение политической жизни Вестероса должно
начинаться с династии Таргариенов, правящей семьи Семи Королевств, с
тех пор как Эйегон впервые прибыл на Драконий Камень после падения
Валирии. Согласно легенде, все короли из Таргариенов были подвержены
безумию, и, когда наконец происходит восстание Роберта, поколения
спустя, безумие Эйериса приводит к неудержимой извращенности,
направленной на придворных, не оставившей места для вежливости –
основы любого стабильного общества и в особенности придворной
культуры. Все же восстание Роберта, хоть и успешное, не способствовало
образованию нового государства и привело лишь к перемене действующих
лиц, а не режима. Роберт, может, и не безумен, но часто пьян и крайне
неосмотрителен – на самом деле, капля паранойи Эйериса могла бы
хорошо послужить ему в предотвращении махинаций Ланнистеров. Из-за
череды притязаний на трон, связанной со слухами о нелегитимности детей
Роберта, Семь Королевств втягиваются в затяжную гражданскую войну, в
которую вовлечены пять отдельных сторон, а также некоторые участники
за пределами Вестероса, агитирующие за трон. Таким образом, жестокость
Джоффри и подпитанная вином ненависть его матери Серсеи
спровоцировали критику режима, который и так имел недостатки,
немногим отличаясь от режима Эйериса.
Подобные политические изменения (и их отсутствие) в Вестеросе
имеют параллели на общем уровне с некоторыми важными направлениями
в Древнем мире. Общий упадок и окончательное свержение правящей
династии имеет примеры в древности, а Таргариены, в частности,
объединяют в себе две основных идеи – приход зарубежной династии и
превращение действующей монархии в своенравную тиранию. Птолемеи в
Египте и Тарквинии в Риме являются хорошими примерами из
Античности. Недостаток стабильности из-за политических изменений,
таким образом, широко присутствовал в Древнем мире, где государства
часто переживали времена тяжелой смуты, прежде чем ситуация могла
быть исправлена должным администрированием, восхождением сильного
короля или сочетанием того и другого. Однако намного чаще споры о
наследовании решались затяжными кровопролитными гражданскими
войнами, среди которых показательна Гражданская война в Римской
империи 69 г. н. э., в которой к власти стремились четыре императора (и,
следовательно, трое были свергнуты). Эта война обладает заманчивым
сходством с Войной Пяти Королей в Вестеросе.
Рассматривая историю «Игры престолов» в данном контексте, мы
замечаем свойственное Античности тщеславие, так как она фокусируется
не на страданиях людей, экономических мотивах или сверхъестественных
существах, таких как драконы или Белые Ходоки, а именно на
конституционной эволюции. Древние историки часто вели
летоисчисление, опираясь на сроки работы политических структур:
например, базовой единицей римской истории был консульский год –
период полномочий двух высших государственных должностных лиц. В
монархии история может быть организована по годам правления, а
политические перевороты, такие как свержение династии или основание
республики, являлись удобным ориентиром для хронологических отсылок.
Вестерос в общем и целом измеряет время в зимах и летах, и
единственным способом записи истории является эпоха до и после
завоевания Эйегона (Сэму пришлось потрудиться, чтобы найти
достоверную информацию о Белых Ходоках), но в какой-то степени
история в Семи Королевствах все же существует, она выстроена вокруг
пребывания на троне королей и королев Таргариенов и значимых событий
их правления.
Но трансформации, которые претерпевает Вестерос, также
соответствуют античной политической теории о том, как развивались и
изменялись общества. Эта теория, сформулированная греческим
историком Полибием, на которого, в свою очередь, повлияли Платон и
Аристотель, утверждала, что общества в своем развитии двигаются по
цикличной модели конституционных изменений, называемой греческим
словом anacyclosis[37]. Модель состоит из трех «правильных» форм власти:
монархии, аристократии и демократии, для каждой из которых имелась
соответствовавшая ей «испорченная» форма, к которой по природе своей
сводилось общество, – тирания, олигархия и охлократия (власть толпы). В
общем, общество должно пройти через следующие этапы: монархию,
тиранию, аристократию, олигархию, демократию и охлократию. История
должна начаться с хорошего короля (монарха), который объединит народ
мудрым и справедливым правлением. Со временем власть перейдет к его
потомкам, которые впоследствии станут использовать власть в
собственных целях, что приведет к злоупотреблению ею, и монархия
сменится тиранией. Затем аристократия («лучшие люди») устанет от
бесчинств тирана и свергнет его. Здесь цикл повторяется: власть
развращает аристократов, поэтому их правление становится кликой,
отвечающей интересам нескольких групп (олигархией), а не большинства.
Народ свергает эти группы и устанавливает демократию до тех пор, пока
она также не рухнет и государством станет править толпа (охлократия).
Здесь, по крайней мере на бумаге, мы приходим к тому, с чего начали, –
общество возвращается к примитивному состоянию беззакония, от
которого его может спасти мудрый благородный король, и так круговорот
может повторяться снова и снова[38].
В этой тщательно продуманной версии развития Полибий
подразумевает рост Римской республики, кото рой, пройдя первый этап (от
монархии к тирании и аристократии), удалось миновать последующие
невзгоды с помощью смешанной формы правления. Эта форма начинает
напоминать современную версию представительной демократии, хотя с
существенными отличиями: монархический элемент представлен двумя
консулами, которые обладали так называемой исполнительной властью;
аристократический элемент – сенатом, который советует консулам и
другим представителям исполнительной власти и имеет право объявлять
войну и утверждать законодательство, таким образом сдерживая в рамках
народ и консулов; демократический элемент, наконец, представлен
народным собранием, которое продвигает законы, избирает должностных
лиц и представляет часть судебной власти города. Смешанная форма
правления, по мнению Полибия, была тем, что сохраняло республику
стабильной на протяжении пятисот лет существования.
Какой бы знакомой ни казалась римская схема Полибия, применить ее
по отношению к политике Вестероса – сложная задача. Как я отметила
выше, множество аристократов и политиков «Игры престолов» находятся
за пределами Вестероса: в Браавосе, Пентосе, Заливе Работорговцев и в
какой-то степени даже среди дотракийцев и одичалых, у которых
однозначно имеются собственные системы иерархии и единоличного
правления. Государственное устройство Вестероса напоминает
средневековый феодализм, традиционный в жанре фэнтези, где король
главенствует над разобщенными дворянами, имеющими собственные
владения, ресурсы и личных знаменосцев. Тем не менее мы можем
рассмотреть некоторые примеры Полибия в действии. Таргариены
прибывают из обреченного восточного государства, принеся с собой свои
секреты и продвинутые технологии. После первоначального буйства они
отлично правят многие годы – довольно типичная монархия, – до того как
либо власть, либо безумие не начинает переходить границы.
Окончательное сумасшествие Эйериса прямиком приводит нас к тирании,
которая со временем свергается коалицией аристократов: Неда Старка,
Роберта Баратеона, Джона Аррена, а впоследствии к ним присоединяются
другие Великие Дома. Но эта стадия также не может существовать долго, и
по мере того как Ланнистеры самостоятельно проникают все глубже и
глубже во власть, их правление становится олигархическим с Джоффри и
Томменом, и находится между возвратом к тирании и установлением
короля-марионетки: именно неизбираемый Малый Совет зачастую
выглядит определяющей силой того, что будет происходить с государством.
Демократия в должном виде практически отсутствует в Вестеросе, но
воробьи, восставшие против (хотя также с попустительства) разгула
аристократии, и это более чем намек на охлократию. На протяжении
долгих лет войны «Песнь Льда и Пламени» отслеживает крах Вестероса от
государства, объединенного справедливым королем, до беспредела
воюющих фракций и постоянно меняющихся альянсов, одни из которых
сосредоточены вокруг личности, другие – вокруг политических убеждений
и массовых движений. Следующим шагом, с этой точки зрения, будет
возвращение к справедливой монархии или, возможно, к более жесткой
диктатуре, в зависимости от того, кто в конце концов победит в войне и
займет доминирующую позицию.
Древние специальные термины, особенно те, что дожили до
настоящих дней, не полностью совпадают с современным использованием,
и у них слабая параллель с Вестеросом. Например, аристократия для нас
означает скорее социальный класс, нежели моральное достоинство, и в
основном связана с происхождением и отношением к короне (или другому
источнику власти). Говоря «демократия», мы подразумеваем в общем и
целом, что исполнительная власть осуществляется и устанавливается
избираемыми должностными лицами и теми, кого они назначают и
утверждают. В любом случае мы ожидаем, что будут действовать
некоторые правила: что избираемое правительство уйдет в отставку по
истечении срока, что оно будет должным образом управлять ресурсами
государства и прислушиваться к мнению большинства, высказываемого с
помощью референдума, СМИ или свободного протеста. Мы также ожидаем
свободу слова в выражении мнения о власти или, в ином случае, защиту от
политических, юридических и финансовых притеснений. Прежде всего,
мы ожидаем наличие того, что в Греции называлось isonomia: равенства
всех перед законом. У греков, однако, эти условия соблюдались частично:
демократия означала прямое представление народа народом, где
должностные лица избирались большинством, с обязательным участием в
государственных делах, включая решения по фискальной политике,
военные вторжения и проведение религиозных обрядов. Республиканская
форма правления, которая в древности воспринималась как
аристократическая, навязывала прослойки избираемых государственных
деятелей, работавших от имени народа, в то время как тирания
подразумевала лишь одного управленца, который убедил людей передать
ему суверенную власть (хотя в античном толковании у тирана обычно были
приспешники и другие бесчестные представители, равно и напуганные,
покорные придворные). Другими словами, в отличие от устоявшихся
государств в XXI веке, древние государства не отличались стабильностью
и, таким образом, постоянно были заняты объединением и обеспечением
хоть какой-то стабильности по мере своих возможностей. Фактически,
Римская империя считается выдающейся именно благодаря
продолжительности ее существования, при том что претерпела всего две
фундаментальных перемены режима за свою тысячелетнюю историю.
Взгляд Полибия на конституционные изменения, очевидно, не
является нейтральным, и даже его идеализированное отношение к Римской
республике в качестве смешанной формы правления не скрывает заметной
отсылки к тому, что фактически является аристократическим правлением.
Конечно, само слово «аристократия», или «правление лучшими людьми»,
уже подразумевает доминирующую позицию образованных и зажиточных
людей. Но в древности часто велись дебаты в более или менее
стилизованных форматах о достоинствах различных систем правления.
Одни из ранних споров есть в работе Геродота о предыстории Персидской
войны, в которой он углубляется в истоки Персидской империи, чтобы
проиллюстрировать ее определяющие отличия от греческой культуры. В
этой конституционной дискуссии персам предоставляется возможность
самим выбрать форму нового режима. Монархия предлагает лучшего
правителя, аристократия – лучшее оружие против коррупции, а демократия
сулит равенство перед законом, но в итоге монархия побеждает, потому
что является традиционной формой правления в Персии, и, как спрашивает
Дарий, почему персы должны менять то, что так хорошо работало до
этого?[39] Действительно, монархия часто выходит на первые места в
подобных спорах, даже в удивительных контекстах: Сципион Эмилиан,
например, признавал ее идеальной формой правления, несмотря на
приверженность идеологии республики без монархии.
Почему же монархия пользовалось таким успехом, особенно в мире,
где короли снова и снова пренебрегали своей властью? Тот же вопрос
можно с легкостью задать народу Вестероса, который, кажется, никогда не
рассматривал изменения формы правления государством, за исключением
некоторых экспериментов церкви и более продолжительных исследований
за границей. В древности, по крайней мере, причиной была отчасти
мораль, а отчасти философия. Царь представлял не только абсолютную
политическую власть, но также обещание использовать ее мудро и во
благо. Мо нархия также представляла некую защиту от коррупции, которая
была распространенным недостатком республиканских режимов, и от
разгула и непостоянства народа, свойственных демократии. Очевидно,
политическая реальность и даже политическая мифология редко
воплощала этот героический идеал, и правление, которое стало
доминирующей формой западного государственного устройства, как в
Риме и Афинах, сильно смещалось в сторону правления несколькими или
большинством, но никогда – одним человеком. Тем не менее монархия
продолжала существовать, выполняя представительскую функцию в
разрозненных восточных царствах. Для амбициозных людей монархия,
идеализированная или реальная, представляла собой несбыточную
надежду на продвижение, способ измерения силы или защиты от врагов. В
Вестеросе, однако, монархия – это стремление, и игры престолов по
большей части являются чередой конкурирующих форм монархии:
жестокой, благожелательной, незрелой, легитимной и т. д.
Где монархия, там и придворные, и ожидание законности, так что
самодержавные общества фактически предлагают лучшее и более
наглядное представление о роли женщин в политической жизни, чем
древние республики или демократии, которые отдавали предпочтение
мужчинам и свободным элементам общества. Монархия в своих различных
вариациях, таким образом, является главной темой данной главы, и с чего
же лучше начать, как не с самой старой правящей династии Вестероса –
Таргариенов?
Королева зверей, мать драконов
Александр Великий умер в 323 г. до н. э. вдали от Вавилона, оставив
после себя обширную империю и большой вопрос о том, кто должен ее
унаследовать. Прямого потомка мужского пола не осталось, но было
множество советников, генералов и родственников, каждый из которых
хотел свою долю. По легенде, Александр хотел оставить империю на
своего советника Кратера, чье имя означало «сильнейший мужчина». Это
желание неверно истолковали на предсмертном одре Александра как
призыв наследникам бороться за богатства империи. На протяжении
следующих четырех десятилетий наследники Александра разрывали его
империю на части, пока она не была окончательно разделена на три
главных государства: Антигонидов на родине Македонского, Селевкидов,
чьи владения растянулись от побережья Сирии до внутренних районов
Персии, и самое крупное – Птолемеев в Египте. Каждое из новых
государств столкнулось с невероятными проблемами, но общей для всех
была проблема управления местным населением, возложенным на
иностранные дома. Для Птолемеев проблема стояла наиболее остро; их
столица Александрия была новым, искусственным поселением,
использующим преимущество близости к дельте Нила и бухте, но почти
полностью отделенным от жизни и культуры местного населения. Подобно
своим правителям, Александрия была городом иностранцев, упрямых,
непостоянных, зацикленных на потреблении, в то время как богатство
государства, как в золоте, так и в зерне, зависело от плодородия земель
вдоль Нила, на которых работали египетские крестьяне. Различия были
социальными, экономическими, этническими и религиозными. Но
Птолемеи устояли не в последнюю очередь потому, что внедрили успешное
сочетание синкретизма и сегрегации: как только смогли, они приняли
титул фараона и поддерживали процветание Александрии, присоединив к
ней египетскую экономику. Но также было легко заморить город голодом и
настроить толпу против правителя, и это означало, что Птолемеи были в
постоянных поисках зарубежных союзников для укрепления своей власти и
в торговых интересах.
Птолемеи руководили одним из наиболее масштабных культурных и
образовательных проектов в мире – строительством и покровительством
Александрийской библиотеки и ученых, которые там работали. Эти
библиотекари десятилетиями, если не веками, занимались античной
литературой и формировали ее каноны, а римские поэты, унаследовавшие
их, в свою очередь, оказали огромное влияние на литературу Европы и
Америки. Но в то время как римляне были не прочь перенять культуру
Александрии и еще более – прикарманить деньги Птолемеев в обмен на
политическое и военное вмешательство в дела Египта, они оставались
принципиально враждебными к птолемеевским обычаям заключения
браков между братьями и сестрами. Инцест, или практика половой связи
между близкими родственниками, ассоциируется с Птолемеями с раннего
периода династии, и хоть они и не практиковали его в полном размере
(некоторые женились на представителях других династий), присутствие
таких имен, как Филадельф (Любящий сестру) и Филопатор (Любящий
отца), демонстрирует, что инцест был супружеской нормой. Учитывая то,
что инцест между близкими родственниками был табу по всему
Средиземноморью, остается открытым вопрос, почему Птолемеи не
отказались от него. Одной из версий является то, что таким образом они
сравнивали себя с фараонами Древнего Египта, хотя до сих пор остается
неясным, в какой степени инцест присутствовал в династиях фараонов.
Еще одной причиной может быть так называемая чистота крови, или
желание оградить царскую семью от примеси местного населения и
поддержать свое этническое отличие от народа, которым они правили.
Фактически эти две причины не стоит рассматривать отдельно: Птолемеям
было выгодно как ассоциировать себя с фараонами, так и сохранять
этническое отличие, которое объединяло их с Александром Великим и его
империей. В первую очередь, инцест был одной из особенностей
династии, и такое поведение шло рука об руку с александрийской
культурой, образованием, космополитизмом и богатством (по-гречески
truphe). Инцест был способом выделить Птолемеев среди других местных
династий и, конечно, простых смертных, так как брак между братьями и
сестрами был частью греческой мифологии. Боги Олимпа также
находились в близком родстве, как и Птолемеи в своих александрийских
дворцах.
С момента свержения Таргариенов пятнадцать лет назад о них дается
мало информации в «Песни Льда и Пламени». Однако мы знаем, что они
достаточно сильно напоминают династию Птолемеев. Мы знаем,
например, что Таргариены имели отличительные особенности:
светловолосые, с фиолетовыми глазами; мы также знаем, что подобная
внешность выделяла их среди других аристократических домов Вестероса.
Древнюю физиогномику почти невозможно восстановить, и мы не можем
знать, насколько Птолемеи отличались от людей, которыми они правили
(особенно потому, что население сильно разнилось), но древние
королевские династии за границей прилагали большие усилия, чтобы
создать свой особый статус, что видно по их одежде, поведению и т. п.
Население по большей части редко видело правящие семьи, кроме
римлян, – необычное исключение, к которому мы вернемся позже.
Конечно, римляне нашли любопытным отделение династии Птолемеев от
народа. Говорили, что, когда Сципион Эмилиан прибыл в Александрию,
Птолемей, приветствуя его, прошептал: «Вот какую услугу оказали мы
александрийцам нашей поездкой: дали им посмотреть, как их царь пешком
ходит!»[40]. Каким бы неестественным (мнение, сложившееся благодаря
многолетним республиканским традициям) римляне ни считали подобное
разделение между правящей семьей и всеми остальными, оно было
обычным для Восточного Средиземноморья и демонстрировало
главенствующее положение, уникальность монарха и, таким образом,
способность править.
Изоляция поддерживалась и становилась возможной частично
благодаря инцесту в монаршьей семье – еще одной определяющей
характеристике Таргариенов. Ка жется, нет особых препятствий тому,
чтобы обосновать поведение вестеросской королевской семьи поведением
Птолемеев, в особенности желанием сохранить чистоту крови
Таргариенов. Все же, в отличие от местного населения Вестероса, андалов,
ройнаров и первых людей, Таргариены являются выходцами из Валирии,
легендарной восточной империи, язык и инфраструктура которой до сих
пор доминируют на территории Эссоса. Валирия обладает загадочной
историей, находясь в мифическом прошлом псевдосредневекового мира.
Римляне имели собственную версию, по которой империей-
основательницей была Троя, также на Востоке, в то время как в
эллинистическом мире после Александра Великого были государства, чьи
правящие семьи – как Птолемеи в Египте – возникли откуда-то еще. Браки
внутри семьи помогали обеспечить отличие правящего дома от населения,
потому что помогали сохранить родословную древней и чистой или, по
крайней мере, достаточно сильной, чтобы обозначать семейное сходство
там, где нужно. Но инцест был также важен по культурным и
политическим причинам (truphe Птолемеев), а Таргариены посредством
его демонстрировали превосходство над всеми вокруг. Это был урок,
надолго выученный людьми Вестероса. Когда правда о Джейме и Серсее
начинает вырываться наружу, Серсея оправдывает себя, указывая на
Таргариенов: они занимались этим все время, говорит она, и что хорошо
для Таргариенов, однозначно должно быть хорошо и для Ланнистеров (7-я
серия 1-го сезона). Факт того, что случай Ланнистеров до сих пор
рассматривается как нарушение табу, также означает, что уникальность
Таргариенов была натурализована: их отличительные особенности не
могут быть спроецированы на другие семьи, так же как и златовласые
Ланнистеры не могут превратиться в серебристых эльфоподобных
Таргариенов (Джордж Р. Р. Мартин, кажется, играет на изменении
знакомой иерархии, делая серебро более необычным и, возможно, более
красивым, чем золото).
Truphe проявляется также и в других аспектах. Хотя Таргариены в
общем и целом не ученая семья, мы знаем, что принц Рейегар играл на
лютне и писал стихи, и один член этой семьи, по крайней мере по
имеющимся у нас данным, стал мейстером. Кроме того, удивительные
технические разработки Таргариенов, использованные для возведения
Красного замка, конкурировали лишь с изобретениями мифических людей
Севера, таких как Брандон Строитель. Однако, что более важно, у них
были – или когда-то были – драконы и секреты их разведения. Теперь мы
можем подумать о различии между драконами и стенами как о различии
между мастерством и врожденными способностями – разнице, которой
были озабочены люди в древние времена. По этой аналогии драконы
представляют врожденную способность династии Таргариенов, их
унаследованный навык управления драконами. Проект по строительству
стены Старков, напротив, подчеркивает их стабильность и единство. В
отличие от драконов, стены не могут летать и в них нет почти ничего
мистического, хотя масштаб Стены и ее предполагаемое строительство
гигантами превращает ее в нечто менее прозаичное, чем любое обычное
укрепление; тем не менее она не столь фантастична, как драконы. Мы
можем также отметить, что Мейегор убил своих архитекторов после того,
как возведение Твердыни Мейегора было закончено, чтобы они не выдали
секреты строительства. Как король Мейегор может командовать и
распоряжаться жизнями и рабочей силой, но строить сам он не может.
Таким образом, связь с драконами является не только главным
подтверждением валирийского происхождения Таргариенов,
происхождения, в котором инцест служит поддержанию и укрелению, – но
также особого стиля династии. Их девиз, знамя, архитектура и
таинственная история – все построено вокруг изображения дракона, даже
после того как сами драконы вымерли.
Одной из общих черт аристократий в Вестеросе является то, что все
они обладают качествами тотемов своих домов. Действительно, Визерис и
Дейенерис повторяют, что в них течет кровь драконов, а Визерис задирает
свою сестру, предупреждая, чтобы она не будила дракона. Это логическое
продолжение геральдической метафоры, но оно проявляет еще одну
важную характерную черту династии Таргариенов. Как мы знаем, одной из
причин, по которой вымерли драконы, является то, что их содержали в
неволе, в условиях, которые со временем сделали их более маленькими и
не такими свирепыми. Как метафорически, так и генетически это
олицетворяет поколение монархов, при которых они росли: короли и
королевы Таргариены с годами слабеют, а безумие закрадывается в их
разум. Стены Красного замка, которые символизируют временную власть
Таргариенов, становятся также стенами тюрьмы, в которых держат
драконов, настоящих и метафоричных, в неволе, что впоследствии
приводит к их вымиранию. Таким образом, нет ошибки в том, что
Дейенерис получает яйца дракона от восточного торговца и вместе с ними
становится сильнее по мере ухода из Вестероса и его ограничений. Стены,
в античные времена являющиеся символом политического единства и
боевой целостности государства, также становятся признаком борьбы
между волей и пленом, между сдержанностью и чрезмерностью. Чтобы
возродиться, Таргариенам нужно сбежать из тюрьмы паранойи и
физической ограниченности и начать помогать себе и людям обрести
свободу – вот еще одна причина, почему удача рода благоволит Дейенерис,
а не Визерису.
Из всех Таргариенов со времен Эйегона Драконовластного Дейенерис,
кажется, ближе всех связана с драконами. Она дает им жизнь, воспитывает
их и становится известной как Мать драконов после того, как они
вылупились в погребальном костре ее мертвого мужа. Однако, как позже
замечает Дейенерис, драконов крайне сложно контролировать и особенно
тяжело содержать в условиях городской жизни Миэрина. Как и ее
легендарный предок, она питает надежды на триумфальное возвращение
благодаря контролю над драконами, но также знает, что это палка о двух
концах: драконы являются как ключом к ее триумфу, так и угрозой ее
правлению. Это противоречие является неотъемлемой частью более
широкого противоречия сверхъестественного и земного, которое
наблюдается на территории Вестероса: защита Стены Джоном Сноу от
армии одичалых, состоящей из гигантов и других легендарных существ, а
также от угрозы Белых Ходоков полностью соответствует приручению
драконов Таргариенами и в той же степени имеет политический подтекст.
Защита государства от враждебных неконтролируемых сверхъестественных
сил является компетенцией королей – именно по этой причине Старки
защищают Север, однажды правив им самостоятельно, но Таргариены
оберегают королевство, заточив внутри него силу, которая может его
разрушить (гражданская война, известная как Танец Драконов, – хороший
тому пример).
В конце концов, конечно, Таргариены сами разрушили себя.
Ухудшение генетики, потеря драконов и их истории, особенности
отдельных королей, безумие (и особенно паранойя) – все это означает
гибель династии. И Эйерис, и Дейенерис одержимы драконами, а безумие
Эйериса проявляется не только в пиромании, но и в особом желании стать
похожим на дракона с помощью огня. По существу, Эйерис считает себя
неполноценным Таргариеном, и его тирания, таким образом, является
классическим примером чрезмерности и самоутверждения. Дейенерис,
однако, Таргариен до мозга костей, у нее есть драконы, но нет королевства,
чтобы править, или братьев, чтобы выйти замуж. Таким образом, она
свободна от некоторых особенностей своей семьи, кроме одной –
драконов, и они определяют ее, поскольку она становится извесной как
Мать драконов. Этот титул, хоть и подразумевается как почтительный,
вызывает некоторые вопросы. Мать драконов предполагает более глубокое
взаимодействие с этими животными как в физическом, так и в
эмоциональном плане: Дени вынашивает их и относится к ним как к
собственным детям, которые заменяют ей монстроподобного ребенка,
которого она потеряла в попытке оживить Дрого. На данный момент есть
серьезные сомнения, касающиеся того факта, может ли Дейенерис на
самом деле контролировать драконов, и в какой-то степени это сомнение
относится и к ее способности завоевать и удержать Железный трон.
Драконы являются не единственным вариантом; недавно появившийся
персонаж в «Игре престолов» оказывается не кем иным, как племянником
Дени, принцем Эйегоном, сыном Рейегара и Элии, который во многом
является зеркальным отражением Дейенерис. У него нет драконов, но его
вырастили с верой в то, что он будет королем, и он знает Вестерос и имеет
армию, готовую доставить его туда. Его тетя, напротив, томится в Заливе
Работорговцев, направив свои силы на освобождение рабов, –
определяющая цель девушки, которую когда-то саму продавали и покупали.
Хотя двое из оставшихся Таргариенов, Эйегон и Дейенерис, могут
объединить силы или даже пожениться, тем не менее шаблон Птолемеев
оставляет открытыми другие пути, не исключая возможность кровавой
гражданской войны.
Женщины и свержение монарха
Сильные женщины находятся в самом сердце «Игры престолов», но
самая могущественная из них, наверное, Серсея Ланнистер, коварная
королева, преданная матерь и злодейка. Два чувства движут Серсеей:
любовь к детям и любовь к власти, и иногда невозможно отделить одно от
другого, так как дети обеспечивают ей путь к власти. Эти чувства, вместе с
половой принадлежностью, являются также тем, что отделяет ее от брата-
близнеца Джейме. В то время как у него нет никаких политических
амбиций и любви к тем, кому он оказался отцом, жизнь Серсеи, напротив,
крутится вокруг жизни при дворе в качестве королевы и матери короля.
Джейме хвастливо заявляет, что нет мужчин, подобных ему, и в этом
заявлении может быть даже больше правды, чем подразумевает он сам из-
за необычного несоответствия его высокого положения и отсутствия
политических стремлений. Присутствуют, конечно, и другие женщины,
подобные Серсее: Санса Старк и Маргери Тирелл, каждая по-своему,
мечтают занять место Серсеи с браком без любви и сомнительным
комфортом при дворе. Кейтилин Старк, с другой стороны, практически
полная противоположность Серсеи. Кейтилин счастлива в браке, в то
время как Серсея ненавидит свой; Кейтилин родила всех своих детей от
мужа, в то время как внешность отпрысков Серсеи выдает их
незаконнорожденность; Кейтилин учит Робба доброте и теряет его из-за
коварства Ланнистеров и его собственной глупости, в то время как Серсея
учит сына жестокости и теряет его из-за амбиций Тиреллов и яда. Но
Серсея, прежде всего, является наследницей длинной литературной и
исторической традиции сильных женщин при дворе, начиная от Елены,
вынужденной выживать в Трое, и продолжаясь в римских легендах и
исторических личностях Ливии, Агриппины и Мессалины, жен
императоров.
Но на политические изменения могли влиять не только сильные
женщины, наделенные властью. Фактически в Античности великие
перемены зачастую были следствием семейных ссор и манипуляций жен и
матерей, которые в противном случае не могли бы появиться на сцене. Мы
можем что угодно предполагать о Таргариенах и их безумии, но крах их
династии произошел не просто из-за сумасшествия Эйериса, но также из-
за нежелания Джона Аррена пресмыкаться и праведного гнева Роберта
Баратеона. В конце концов, какой бы ни была правда в этой истории,
восстание Роберта поднялось из-за женщины и, что важно, из-за мнимого
сексуального насилия над ней. То, что Роберту не удается спасти
возлюбленную Лианну, возможно, трагично, но по мере того, как его
власть набирает обороты под влиянием Ланнистеров, становится очевидно,
что, какими бы благородными ни были намерения, сподвигнувшие его на
восстание, они не распространялись на культуру нового государственного
устройства.
Коррупция – давно известное явление. Политическая теория
древности утверждала, что требуется три поколения, чтобы власть начала
продаваться. Другой теорией является то, что революции обычно
начинаются из-за женщины, подвергшейся изнасилованию, месть за
которую давала причину и стимул для политических перемен. Два случая
сексуального насилия над женщинами во время восстания стали
каноническими: мнимое похищение и изнасилование принцем Рейегаром
Лианны Старк и изнасилование и убийство принцессы Элии Григором
Клиганом. Насилие над женщинами, конечно, превалирует в Вестеросе, и
главными жертвами, по крайней мере упомянутыми, являются жены и
дочери скромных бедняков, а в сериале также проститутки, чья профессия,
как принято считать, лишает их какой-либо юридической и моральной
защиты. Одной из поразительных черт разваливающегося общества после
смерти Роберта, однако, является то, что знатные дамы также начинают
чувствовать себя все в меньшей безопасности в отношении своей
физической неприкосновенности. Сансу раздевают в тронном зале, леди
Лоллис насилуют на улицах Королевской Гавани и даже Серсею
заставляют пройти голой по улицам. Эти зверства совершаются разными
людьми, но все они основываются на отсутствии права и морали, что
становится причиной установления новой нестабильной тирании и
сопутствующей ей жестокости.
Мысль о том, что сексуальное насилие над женщинами является
движущей силой политических изменений, выражается в трудах Геродота,
родоначальника объемной исторической прозы в западной культуре.
Пытаясь объяснить постоянную вражду Востока и Запада, или, более узко,
греков и персов, Геродот просматривает мифологические истории, чтобы
обозначить – похищение женщин обеими сторонами провоцировало
конфликты между двумя народами длиной в поколения. Знаменитый
пример Елены Троянской, чье похищение/ побег с Парисом, принцем Трои,
во множестве аспектов коррелирует со случаем Рейегара и Лианны.
Известно, что Лианну помнят как девушку неземной красоты, которой
увлекается Рейегар, несмотря на то что уже женат, и ради которой он был
готов пожертвовать королевством. На протяжении сериала проскакивают
заметные намеки на то, что Лианна ушла со своим мнимым похитителем
по доброй воле и что это была скорее история побега, чем изнасилования,
но едва ли будет сюрпризом то, что ни Роберт, ни Нед не желают
рассматривать историю с этой точки зрения. И версия Роберта как
победителя попадает в исторические сводки, в то время как версия
Рейегара является лишь поводом для споров среди читателей.
Известно, что Елена была обещана Парису Афродитой в награду за то,
что он назвал ее самой прекрасной богиней на Олимпе. Елена, однако, уже
была замужем за Менелаем, царем Спарты и братом властного
Агамемнона, царя Микен (оба города находились на юге Греции).
Соблазненная Парисом, Елена приезжает с ним в Трою в качестве жены, а
греческие войска (с легендарной тысячей кораблей), конечно, последовали
за ними. На протяжении десяти лет войны Елена остается единственной
гречанкой в городе, и «Илиада», подробная история Троянской войны,
изобилует короткими моментами, когда она понимает последствия своего
выбора. Один из самых волнующих эпизодов мы встречаем в начале
«Илиады», когда Елена стоит на городских стенах, указывая своему
троянскому свекру на различных героев.

Старцу в женах знаменитая вновь отвечала Елена:


«Муж сей – Аякс Теламонид великий, твердыня данаев.
Там, среди критских дружин, возвышается, богу подобный,
Идоменей, и при нем предводители критян толпятся.
Часто героя сего Менелай угощал дружелюбно
В нашем доме, когда приходил он из славного Крита.
Вижу и многих других быстрооких данайских героев;
Всех я узнала б легко и поведала б каждого имя.
Двух лишь нигде я не вижу строителей воинств: незримы
Кастор, коней укротитель, с могучим бойцом Полидевком,
Братья, которых со мною родила единая матерь.
Или они не оставили град Лакедемон веселый?
Или, быть может, и здесь, принеслись в кораблях мореходных,
Но одни не желают вступать в ратоборство с мужами,
Срамом гнушаясь и страшным позором, меня тяготящим!»
Так говорила; но их уже матерь земля сокрывала
Там, в Лакедемоне, в недрах любезной земли их родимой[41].
Эпитеты, которые использует Елена, характерны эпической речи:
«богу подобный», «коней укротитель» и т. п., являются стандартными
словами для описания, использованными Гомером, чтобы иллюстрировать
поэму, как принято, дать информацию о персонаже, исходя из того, что два
человека из поэмы знакомы друг с другом. Будучи женщиной, Елена знает
Идоменея как гостя в доме ее мужа, но, выходя за рамки стандартного
описания, она также вспоминает свою прошлую жизнь в качестве
греческой царицы и жены и жизнь, которую она знала до того, как явился
Парис. Но самым мучительным моментом здесь является то, как она ищет
своих знаменитых братьев Кастора и Полидевка и как она представляет тот
стыд, который они за нее испытывают, не зная, что, после того как она
покинула Спарту со своим новым возлюбленным, ее братья погибли и
были погребены.
Не находит она утешения и в новом браке, так как Парис не
соответствует представлениям о героях, свойственным персонажам поэм
Гомера. Ему недостает доблести в битве, он избегает поединка с Менелаем
и предпочитает предаваться удовольствиям, а не серьезному делу защиты
родного города. Елена, в свою очередь, мечется между двумя
противоречивыми чувствами: влюбленностью и невероятным
разочарованием. Все это ярко отображается в одной сцене, когда после
битвы любовников богиня Афродита появляется перед Еленой и
принуждает ее возлечь с Парисом. Трудно понять, как именно
интерпретировать эту сцену: является ли богиня отражением похоти Елены
или оправданием изнасилования, которое Парис совершает на собственном
брачном ложе? Для Елены навсегда не решенным остается вопрос:
является ли она жертвой страсти других людей или рабой своих
собственных желаний? В Античности было несколько ответов: в
«Одиссее», например, ее брак восстанавливается, хотя, кажется,
появляется обоюдное недоверие между мужем и женой. Стесихор, один из
девяти великих поэтов Греции, написал поэму, в которой Елена предстает
отрицательной героиней. По легенде, его лишили зрения за подобное
оскорбление, и впоследствии он сочинил поэму, опровергающую его
предыдущую работу, заявляя вместо этого, что Елена никогда не ступала на
земли Трои. Драматург Эврипид разработал версию, в которой Елена была
в Египте, а Менелай встретил свою (настоящую) жену после войны лишь
для того, чтобы изменить мнение о ней и затем снова поменять его после
ее искренней речи.
Таким образом, у Лианны Старк есть еще кое-что общее с Еленой: она
сама согласилась стать жертвой и стала причиной войны, которая
изменила курс королевства и правящую династию. Но какой бы ни была
правда, Лианна не переживает восстание, и Роберт Баратеон, хоть и играет
роль героя на коне, не добивается девушки и счастливого конца. Вместо
этого он по политическим соображениям женится на Серсее Ланнистер, и
их брак не задается практически с самого начала. Серсея однозначно
становится первой красавицей при дворе, и ее обида на преданность мужа
Лианне возрастает с каждым годом, до самого начала «Игры престолов».
Не лишена Серсея и внутренних смятений: в одной из сцен, написанных
специально для адаптации НВО (7-я серия 1-го сезона), она признается
Неду, что когда-то, только выйдя замуж, любила Роберта, но потом эта
любовь превратилась в ненависть. Является ли Серсея, таким образом,
жертвой мужских махинаций, какой была Лианна, или ее неослабевающие
амбиции и порочные желания делают ее ответственной за то, что она
несчастлива на протяжении всего своего брака? Серсея и Лианна, обе
женщины Роберта, таким образом, предстают перед дилеммой Елены:
сильные они или слабые? Жертвы ли они изнасилования, манипуляций и
мужского доминирования или хитроумные соблазнительницы, сами
замешанные в собственных махинациях? Серсею, конечно, намного легче
судить, мы знаем ее лучше или, по крайней мере, думаем так, и на ее счету
намного больше зверств. Лианна остается призрачной тенью и загадкой, а
ужасы восстания, напротив, совершены мужчинами, окружавшими ее, –
Таргариенами и Баратеонами.
Но Елена Троянская и добровольное похищение женщин, упомянутое
Геродотом, – не единственный способ политических перемен. У римлян
была другая модель, проявлявшаяся в эксплуатации добродетельной
женщины жестоким воплощением тиранического правления. Самым
знаменитым примером является, вероятно, изнасилование Лукреции. Эта
история получила распространение во времена Августа, когда Рим снова
вернулся к самодержавию, но она стремилась быть доброжелательной,
оберегающей древнеримские ценности и максимально отдаленной от
излишеств восточной монархии (созданная по образцу царицы Клеопатры,
чья репутация пострадала от пропаганды Августа). По рассказам Ливия и
Овидия, Лукреция была супругой мужчины по имени Коллатин,
родственника Тарквиниев, правителей Рима. В то время участились
массовые беспорядки, ставшие причиной возросшего военного бремени и
последующим ростом бедности среди людей, которые слишком долго
пробыли на обязательной службе, чтобы обеспечить свою семью. Царь
решил справиться с этими беспорядками с помощью увеличения
общественных работ, заняв горожан строительством великого храма богу-
хранителю Рима Юпитеру Оптимусу Максимусу, а также величайшей
канализационной системы Рима Клоаки Максима. (Эти монументальные
творения не случайны: и религия, и инфраструктура были в упадке во
время гражданской войны, которая привела Августа к власти, и теперь
находились в процессе восстановления новым режимом.)
При таких обстоятельствах царский сын Секст Тарквиний осаждал
соседний город. Его сопровождали юные римские аристократы, включая
двоюродного брата Коллатина, и, по обыкновению, они свели разговор к
воспоминаниям о доме, и каждый из мужчин хвастался, что именно его
жена является воплощением добродетели. Разговор был оживленным и
стал еще оживленнее, когда мужчины решили узнать истину эмпирическим
путем: выехать под покровом ночи и лично увидеть, чем занимаются их
жены, пока мужья в отъезде. Сначала они отправились в Рим, где
обнаружили, что женщины из царской семьи наслаждаются отдыхом и
ведут себя неприлично, к большому разочарованию их мужей. Не
замеченные женщинами, мужчины отправились в Коллацию, в дом
Коллатина. Там они встретили Лукрецию, которая занималась шитьем
вместе со своими служанками. Овидий даже отметил, что Лукреция шила
плащ для мужа, чтобы тот надевал его в бой. Увиденное дало Коллатину
право на гордость, а на следующий день мужчины вернулись в лагерь.
Очевидно, что такое незамысловатое разделение женщин на
добродетельных и аморальных предвещает грядущие политические
перемены: женщины из царской семьи аморальны и не знают меры дома
так же, как их мужчины не знают меры в управлении государством. Далее,
женщины из царской семьи двуличны: они ведут себя определенным
образом, когда мужчины дома, и совсем иначе, когда те в отъезде, в то
время как Лукреция честна всегда. Такое сравнение наводит нас на мысль,
годятся ли мужчины, чьи женщины ведут себя подобным образом, для
управления государством; другими словами, женщины являются
показателем того, насколько хорошо проявляет себя режим правления.
Применить это к Вестеросу довольно просто: представления Сансы о
благородном дворе и ее разочарование от осознания того, что положение
вещей в Королевской Гавани не всегда такое, каким кажется, делает ее
нравственной в собственных глазах, но в то же время она является
образцом северной добродетели и в особенности кодекса чести Старков (и,
возможно, их наивности). Кокетство Маргери Тирелл, с другой стороны,
говорит о двуличности Тиреллов и их жажде власти, в то время как инцест
Серсеи не оставляет никаких сомнений в отсутствии нравственности у
представителей дома Ланнистеров.
Скромность Лукреции, однако, предвещает ей плохой конец.
Пораженный ее красотой и характером, Секст Тарквиний решает ее
заполучить. Следующей ночью он сбегает из военного лагеря в Коллацию и
требует, чтобы Лукреция подчинилась его домогательствам. Когда
женщина отвергает царского сына, он угрожает ее убить и устроить все
таким образом, что в ее постели найдут тело мертвого раба и все, включая
ее мужа, подумают, что она предалась с ним разврату. Лукреция
подчиняется, но, когда Секст уходит, тотчас отправляет гонца к отцу и
мужу с просьбой прийти и привести свидетелей. Явившись, они
обнаруживают Лукрецию с ножом в руках, готовую убить себя из-за
потерянной чести. «Никакой распутнице пример Лукреции не сохранит
жизни!»[42] – восклицает она и отказывается слушать даже тогда, когда ей
говорят, что изнасилование не может запятнать ее честь, так как этого не
хотела и не давала согласия. Но все тщетно. Пока отец и муж оплакивают
ее, двоюродный брат Брут, приведенный Коллатином, вырывает
окровавленный нож из мертвых пальцев Лукреции и клянется отомстить за
ее поруганную честь. В короткий срок Коллатий поднимает открытое
восстание против царя и его семьи, и буквально в одночасье Тарквиниев
свергают, а Рим становится республикой.
История Лукреции типична: в древних Афинах была похожая история,
в которой пара влюбленных, Гармодий и Аристогитон, свергают тирана
Писистрата за неуважение к сестре Аристогитона. Римляне рассказывали и
другие версии истории Лукреции всякий раз, когда попирались суверенные
права народа. И Лианна Старк, из-за которой началось восстание, была не
единственной жертвой: принцессу Элию Мартелл Дорнийскую также
изнасиловали и убили, когда была взята Королевская Гавань, и Элия, как и
Лианна, также остается на заднем плане саги. Оберин Мартелл –
несомненно, будущее Дорна – до сих пор жаждет правосудия за смерть
Элии, и эта обида сыграет свою роль, поскольку новое поколение
Таргариенов приближается к Вестеросу. Тема женской скромности, таким
образом, не теряет своей важности, и она порождает некоторую
предвзятость относительно данных персонажей. Например, как мы
должны «читать» Элию? Сначала она кажется просто обиженной
женщиной, еще одной жертвой страсти Рейгара к Лианне, такая же, как
Роберт Баратеон. Затем ее ужасная смерть и обещание ее семьи отомстить
еще больше сближают Элию с Лукрецией, сплачивая героев саги для
свержения династии, но уже скорее против узурпаторов Ланнистеров,
нежели против Таргариенов. Однако если Рейегар вполне подходит на роль
Секста Тарквиния, является ли Элия его аморальной женой по сравнению
с верной Лианной, подобной Лукреции? Ни одна из женщин не выжила,
чтобы рассказать свою историю, но обе канонизированы как образцы
оскорбленных женщин и правомерность многолетних обид на правящую
династию. История Лукреции стала одним из самых знаменитых
культурных мемов Рима, ее повторяют и цитируют. Станет ли Элия новой
Лианной, новой Лукрецией? Как всегда, Джордж Р. Р. Мартин расширяет и
усложняет традиционные идеи: насильник может вовсе и не быть
насильником, а месть как за реальное, так и за мнимое сексуальное
насилие неоднократна и несоизмерима.
Тень свободы
Демократия в общем и целом считается одним из величайших
изобретений древних Афин и величайшим наследием Античной эпохи.
Большинство из нас живет в западных демократиях, однако наш опыт
участия в политической жизни кардинально отличается от того, что
древние афиняне могли бы обозначить как свой собственный. Например,
мы не тянем жребий, как делали афиняне, чтобы избрать должностное
лицо, а вместо этого голосуем, исходя из небольшого списка кандидатов,
которые выдвигаются от партий. Хоть мы и можем выбирать консерваторов
или лейбористов, демократов или республиканцев, никогда не отдаем это
на волю случая: мы выбираем не просто какого-либо демократа или
случайного гражданина, а политического деятеля, который работает в
партийной системе. У афинян, напротив, все жители считались равными,
и, таким образом, каждый из них мог стать должностным лицом. И
единственным способом доказать, что право на власть распространено в
равной степени между всеми гражданами, были жеребьевки среди
периодически обновляемых групп людей, таким образом позволяя
гражданам иметь равное право на власть в течение того же срока, что и
другие. Это кажущееся равенство, конечно, проявлялось не в полной мере,
потому что, когда афиняне говорили «все граждане», они подразумевали
только мужчин и только рожденных в афинской семье. Женщины,
мигранты, рабы и другие жители не обладали правом на прямое
политическое участие: они не имели права голоса в составлении законов,
которые регулировали и контролировали их жизни. Римский взгляд на
гражданство был в целом более гибким: рабы, получившие свободу,
итальянские союзники и иностранцы, которые сослужили Римскому
государству добрую службу, могли рассчитывать на получение гражданства
и полную или частичную защиту римским законодательством. Но как в
Греции, так и в Риме был рабовладельческий строй, и в каких бы условиях
ни жили рабы, или какие бы права они ни получали от Рима, не было
возможности избежать этого ясного и резкого различия: были те, кого
освободили, и те, кто все еще оставался рабом.
Разница между рабом и свободным человеком была основой античной
идеи свободы, и она зиждется на хитром переплетении политики, закона,
этики и идеологии. Все типы политического режима были, по
определению, свободными. Абсолютные монархии были суверенны,
поэтому даже такие царства, как Персия и Египет, были в какой-то степени
свободными в том смысле, что не были завоеваны внешней силой. Для
греков и римлян, однако, это было слабым утешением: в абсолютной
монархии единственным, по существу, свободным человеком был царь или
император. Остальные были де-факто его рабы и, таким образом, не
свободны. Свободные государства, напротив, характеризуются главенством
закона, разделением ограниченной власти между гражданами и открытым,
всеобщим и честным личным взаимодействием в сенате или ассамблее.
Это, несмотря на значительные отличия от Античности, именно то, что мы
сегодня в разговорной речи называем демократией и что римляне назвали
бы республикой (res publica, буквально «общий интерес»), кроме того,
нашу основную свободу мы находим в способности открыто совершать
действия, не боясь политических гонений.
Существует ли подобная свобода в Семи Королевствах? В
соответствии с политическим определением, любой житель Античности
сказал бы «нет». Суд Неда Старка идеальный тому пример: арестованного
за мнимый переворот, хотя он действовал строго в рамках закона в
качестве регента, Неда вынуждают признаться. Как только он это делает,
ему остается лишь надеяться на благоразумие короля, но Джоффри первым
же действием в качестве правителя заявляет о своей позиции тирана.
Вместо того чтобы поступить так, как его просили мать и советники, он
решает казнить Неда, из-за желания показать силу или причинить боль
стоящей рядом Сансе. Конечно, двор Вестероса обладает всеми
признаками коррупции, как сказали бы в древности: пташки шпионят и
шепчут, евнухи и женщины правят страной, и каждый может быть куплен
или продан в правильный момент. Тем не менее то, что Вестерос является
авторитарным, не значит, что в нем отсутствуют идеи свободы или
порядочности: например, на территории Семи Королевств запрещено
рабство, а вовлечение в работорговлю считается отвратительным, что и
осознает на своей шкуре Джорах Мормонт. Так как Вестерос очень похож
на средневековую Англию, подобное отношение может взывать к намного
более поздней доктрине о свободе, которая в теории провозглашала любого
раба, ступившего на землю Англии, свободным человеком (но не
останавливала англичан от участия в работорговле). Но каким бы ни был
исторический источник, статус Вестероса как общества без рабов
особенно ярко подчеркивает существование рабов в других государствах
Известного Мира, по сравнению с которыми Вестерос чувствует себя более
нравственным и продвинутым, что бы ни происходило на его территории.
Есть и другие примеры свободы на территории Вестероса, хотя важно
заметить, что все они расположены на географических перифериях. Так,
например, женщины, даже низкого и незаконного происхождения, могут
обладать большой политической властью в Дорне, где первородство не
исключает потомков женского пола и где никто не унижает и не отбирает
законный статус у любовницы и незаконных дочерей Оберина Мартелла.
На другом конце континента Яра/Аша Грейджой занимает прочное
положение среди власть предержащих на Железных островах, будучи
капитаном собственного корабля и способной предпринимать собственные
путешествия и военные походы. Но, как и остальные части Семи
Королевств, ни Дорн, ни Железный остров не свободны в полной степени:
будь то под властью Королевской Гавани или нет, они все же подчинены
наследному правителю, чье слово – закон. Единственным настоящим
примером свободного общества, в котором нет господ, являются одичалые
за Стеной, люди, которых считают дикими и грозными, которые стали
вечными врагами благодаря коленопреклоненным к югу от Стены. Прежде
чем внимательнее рассмотреть общества одичалых и Залива
Работорговцев, мы должны понять их структуру: они оба являются
погрязшими в контролируемом хаосе и экспериментах; и Джон и Дени
учатся править, погружаясь в иерархическое самодержавие и добиваясь
различных степеней свободы. Дени освобождает рабов, Джон живет с
одичалыми, но ни один явно не намерен преобразовать Вестерос во что-то
другое. Полная свобода все же остается за пределами Вестероса.
Мать: Дени в заливе работорговцев
Захват Дейенерис городов Залива Работорговцев объединяет два,
казалось бы, противоположных явления: свойственный королеве
Таргариен и кхалиси авторитаризм и ее искреннее желание освободить
рабов, в особенности Безупречных, солдат-рабов, воспитанных и
обученных быть идеальными военными машинами. В соответствии с
современным образом мышления должна быть практически непримиримая
разница между свободой, с одной стороны, и самодержавным правлением
одного человека – с другой. Свобода, в конце концов, это что-то западное
и, по крайней мере, очень близко ассоциирующееся с демократией. Эта
мысль, однако, является продуктом определенных культур, времен и мест.
В древние времена люди, которые не считали, что все были рождены
равными, не видели особой проблемы в том, чтобы быть свободными от
самодержавия, и в то же время владели рабами. Не видит этого и
Дейенерис; освобождение Безупречных лишь переводит их из разряда
рабов в разряд ее подчиненных: с одной стороны, очень важное изменение
статуса, с другой – особо не меняет их предназначения. Свобода не
отменяет того, через что уже прошли Безупречные: потеря личности,
имени, индивидуальных качеств или выбора что и как делать.
Несмотря на драматизм, достигнутый благодаря огнедышащему
дракону, римлянин увидел бы в действиях Дени акт освобождения
Безупречных: законный переход от раба к освобожденному человеку (я
говорю «освобожденному», а не «свободному», потому что римляне
видели существенную разницу между тем, кто был когда-то рабом, и тем,
кто родился свободным, хотя оба могли получать преимущества римского
гражданства). Римские господа часто освобождали рабов по собственной
воле в качестве награды за верную службу на протяжении жизни
владельца. Намного реже раб мог скопить достаточно из своего скудного
пособия, чтобы купить свободу. Когда римлянин полагал, что один из его
рабов того заслуживает, он мог подать заявление на изменение
юридического статуса раба и присвоить ему как римское гражданство, так
и (зачастую) римское имя его покровителя. Таким образом, греческий раб
по имени Андроник мог быть освобожден своим римским хозяином
Ливием и стать римским гражданином Ливием Андроником, известным
античным поэтом. Но новый гражданин, хоть и свободный, все равно имел
обязательства перед своим бывшим хозяином; вместо раба он становился
плебеем под защитой аристократа, одним из многочисленных людей,
угождавшим римским богачам и известным личностям, выполняя
различного рода услуги. Они могли выполнять необычные поручения своих
покровителей или сопровождать их, когда те ходили по своим ежедневным
делам в римский форум, своим количеством показывая популярность и
влиятельность господина. Кроме того, эти люди могли голосовать за
своего покровителя, агитировать за него, когда он баллотировался на
важную государственную должность, и были готовы показать себя как
человека своего покровителя. Взамен покровители предлагали
значительные связи и помощь: сыновья могли получить полезные
должности или место в армии; покровитель мог выступать как законный
представитель своего подопечного в суде или предоставлять грубую силу
для отпугивания вымогателей от торговых лавок и других предприятий. И
иногда покровители дарили деньги, еду и другие полезные вещи в качестве
вознаграждения за будущую службу. Подопечные не обязательно должны
были быть бывшими рабами – конечно, они могли быть из любого слоя
общества. Но пока бывший господин был жив, освобожденный раб должен
был продолжать свою службу, хоть и в другом качестве.
Некоторые вольноотпущенники открывали предприятия и оставляли
после себя великие памятники своего успеха и процветания. Другие,
особенно те, кому посчастливилось быть освобожденным человеком,
обладающим большой властью или связанным с ней, могли достичь
высокого статуса и успеха. Луций Корнелий Хрисогон, вольноотпущенник
диктатора Суллы, был куратором проскрипций Суллы, процесса, который
подразумевал лишение гражданства, жизни и имущества каждого, кого
диктатор называл врагом народа. Луций контролировал список, следил за
торгами конфискованного имущества и раздавал вырученные деньги тем,
кто приносил головы изгнанников. Он также продавал места в этом списке
тем, кто предлагал довольно крупные взятки, чтобы избавиться от
неприятелей, и обеспечивал, чтобы те, кто действовали в его интересах,
получали лучшие предложения на продаваемое имущество. Был ли Луций
действительно тем, кто представлял коррупцию в действии, или просто
козлом отпущения для более могущественных господ, неизвестно, но, когда
его поймали, диктатор заявил о своей непричастности и приказал казнить
бывшего раба.
Позднее могущественные вольноотпущенники заведовали имперской
бюрократией, влияли на императоров и генералов и де-факто управляли
двором, его архивами и отчетами. Императора Клавдия высмеивали за
хромоту и заикание, а также за то, что им управляли женщины и бывшие
рабы, и социальная значимость вольноотпущенников росла по мере того,
как росла империя и ею становилось труднее управлять. Это не
удивительно: освобожденные рабы зачастую находились в близком
расположении к своим покровителям и занимали позиции, которых
достигали благодаря компетентности и полезным навыкам в сферах,
которые им были предписаны. Они часто были более начитанными и
образованными, чем их господа, и отвечали за важные процессы великих
домов Рима. Несмотря на все это, на вольноотпущенников, однако,
смотрели свысока и дразнили за рабское происхождение. Сатирические
произведения эпохи Нерона изображают сидящих на симпосии
вольноотпущенников, которые изо всех сил стараются подражать
аристократическому образу жизни, но преуспевают лишь в том, чтобы
казаться грубыми, безвкусными и не способными оценить лучшие образцы
высокой культуры – несправедливое описание, по правде говоря, но были
вещи похуже, чем издевательства, так как все это относилось лишь к
наиболее удачливым из рабов. Более того, дурной репутацией
вольноотпущенники, возможно, отчасти были обязаны описывавшим их
авторам, почти все из которых были свободными аристократами.
Авторитет этих людей, зачастую уровня сенаторов, таких как Сенека,
Тацит и Плиний, – был поставлен под угрозу влиятельными
вольноотпущенниками, а в имперские времена доверие императоров к
вольноотпущенникам казалось сомнительным и вытесняющим влияние и
роль сенаторской элиты. Другими словами, будь то чтение древних
исторических текстов или современной художественной литературы, мы
должны быть внимательны к классовым противоречиям, которые лежат в
основе и определенным образом влияют на положение вещей в обществе.
Рабство в Древнем мире обладало собственной иерархией, связанной с
некоторыми различиями в уровне жизни, продолжительности службы и
возможностей для повышения или получения свободы. Все рабы имели
один юридический статус: были чьей-то собственностью и, таким образом,
не защищались законом. Римская религия ярко иллюстрирует это: во время
Компиталий, празднеств в честь божеств ларов, покровителей
перекрестков, верующие вешали маленьких кукол на ветви деревьев.
Свободные римские граждане делали их из шерсти в форме людей. Рабы, в
свою очередь, вешали шерстяные шары, так как у них не было законного
права или защиты собственной личности.
Рабы подвергались сексуальному и физическому насилию со стороны
своих хозяев, а их семьи могли быть разъединены по желанию
рабовладельца. Показания раба в суде считались допустимыми лишь в том
случае, если были добыты во время пытки, а шутки рабов часто
фокусировались на пытках и других формах насилия. Если рабы трудились
на улице, они носили ошейники, свидетельствующие о принадлежности
тому или иному человеку, и кто бы ни схватил их в случае бегства, должен
был привести их обратно для наказания.
Рабы выполняли широкий круг задач и практически постоянно
находились рядом с господами и членами их семей, но их присутствие
упоминается редко: рабы готовили и убирали, следили за домом, подавали
еду, подносили предметы, помогали хозяевам одеваться и причесывали их.
Менее удачливые рабы выполняли разного рода черную работу, и чем
сложнее она была, тем меньше было шансов на выживание. Возможно,
самым жестким наказанием были работы в шахтах: рабы добывали
серебро, которое финансировало торговлю, империю и художественную
культуру Афин. В римской Испании рабы добывали свинец и полезные
ископаемые в пользу полководцев-аристократов, таких как Гай Марий и
позднее Цезарь. В равной степени тяжелой считалась работа в поле, будь
то на маленьких частных фермах, где рабы и господа могли трудиться
вместе, или на огромных сельскохозяйственных угодьях, где группы рабов
работали под руководством надсмотрщика. Тем не менее наличие
процедуры освобождения рабов позволяет предположить, что римляне, по
крайней мере, применяли более мягкий подход к своим рабам. Катон
Старший демонстрирует более распространенное отношение к рабам,
предлагая читателям продавать рабов, как только те станут слишком стары
для работы: поступать по-другому будет, по мнению предприимчивого
умного фермера, не чем иным, как пустой тратой дефицитных ресурсов.
Римские кандалы рабов, найдены в Хэдборн Уорти, Хэмпшир

Рабовладельческие города Залива Работорговцев приобретают рабов


не в войнах, а в процессе работорговли, которая шла активно благодаря
войнам между дотракийскими кхаласарами и нашествием на земли так
называемого овечьего народа, которые располагаются между Заливом
Работорговцев и землями дотракийцев. Также можно предположить, что
рабы поступают с Востока и с земель, которые когда-то были Валирийской
империей. Летние острова также являются поставщиком рабов, но
полностью не ясно, как они взаимодействуют с остальным Известным
Миром. Торговля рабами в древности также охватывала обширную
территорию, и большинство рабов поступали в результате захвата городов
или даже целых наций. В трудах Гомера мы видим, что рабство ждало
каждого троянца, пережившего войну, и эта практика существовала еще
долгое время после эпохи Античности. После поражения на войне
выжившие мужчины, способные сражаться, предавались мечу, в то время
как всех остальных продавали работорговцам, которые толпами следовали
за римскими легионами. Некоторых из новых рабов продавали дома, будь
то для работы в частных домах – владение рабами глубоко укоренилось в
римском обществе, и даже многие хозяйства с небольшим доходом могли
позволить себе держать одного или двух – или на полях и рудниках.
Некоторых продавали в далекие земли, в другие части Средиземноморья
или в Персидскую империю. Единственным недоступным аспектом
античной жизни для рабов была служба в армии – это была территория
свободных граждан, и только их. Лишь единожды в римской истории, в
смутные времена вторжения Ганнибала, из рабов составляли легионы, и
они так славно воевали, что потом их наградили свободой. Случай оказался
таким необычным, что его прославили на фреске в римском форуме в
память о важности рабов в жизни Рима.
Дейенерис освобождает рабов своим указом – она просто объявляет
их свободными и подкрепляет это собственным присутствием и новой
позицией в качестве королевы. Безупречные, в свою очередь, переходят к
ней в служение, – они, как и освобожденные римляне, сохраняли
обязательства перед своими хозяевами или хозяйками. Рабы, и в
особенности Безупречные, отвечают, нарекая ее Матерью, что
соответствует ее неформальному титулу Матери драконов. Это мучительно
для Дейенерис, потому что она не может иметь детей – или, по крайней
мере, так считает, будучи проклятой мейегой Мирри Маз Дуур. Все, что у
нее есть вместо этого, – драконы, а теперь еще и бывшие рабы. Зрители
сцены освобождения рабов в экранизации НВО испытали некий
дискомфорт, вызванный изображением белой женщины, которой
поклоняются темнокожие люди. Эта сцена, конечно, неприятна не только
из-за расистского подтекста, а еще и потому, что, называя Дейенерис
Матерью, бывшие рабы поучают статус ее детей. Позиция власти в
результате изменилась не сильно, хотя теперь народ ее почитает, и на
смену традиционному патриархату приходит матриархат. У детей римских
рабов был подобный юридический статус, в том смысле, что сыновья и
дочери также безоговорочно подчинялись воле своего paterfamilias, главы
семейства. Paterfamilias, в свою очередь, обладал значительной властью
над членами своей семьи, начиная с жены и заканчивая наименее важным
рабом. Он мог, например, бить как свободных, так и заключенных в
рабство членов семьи и даже продавать их – явление настолько
распространенное, что нашло свое отражение в законодательстве, где
говорилось, что после того, как сына продали в рабство трижды, он мог
считаться свободным человеком, неподвластным воле отца.
Наверное, самой противоречивой властью, которой обладал
paterfamilias, была власть над жизнью и смертью членов семьи. Точно не
ясно, что под этим подразумевал закон, но, по крайней мере, он позволял
господину решать, признавать или нет собственных детей, рожденных
женой или женщиной, находящейся в доме, с которой он имел сексуальные
отношения. Таким образом, в доме помимо законных детей могли
присутствовать также дети рабов, называемые uernae – дети, рожденные от
рабыни и свободного человека внутри дома. Эти дети наследовали статус
раба от своей матери, но зачастую воспитывались вместе с остальными
челенами семьи – ситуация, очень похожая на ситуацию Джона Сноу.
Господин мог решить, признавать ребенка, рожденного собственной женой
(в таком случае ребенок принимался в семью), или отвергнуть его как
калеку или незаконнорожденного (в этом случае ребенка убивали или
отдавали). Это чудовищная традиция, но в Древнем Риме было также
много случаев, когда отцы приказывали убить своих уже выросших
сыновей: об одном отце ходили устрашающие слухи, что он приказал убить
своего сына, чтобы вместо него жениться на его прекрасной невесте. Так
как оказалось, что этот отец состоял в заговоре против государственной
власти государства, история вряд ли правдива, но она показывает
отвращение римлян к детоубийству, содеянному родителем. Еще один отец
во время военной кампании приказал казнить своего сына за
неподчинение приказу, и это несмотря на то что, ослушавшись, сын
одержал важную победу и на его пылкие мольбы. А на первом году
существования республики ее основатель Брут казнил собственных
сыновей, которые замыслили восстановить монархию, которую гражданам
Рима лишь недавно удалось свергнуть. В целом римская семья была очень
сложным механизмом с точки зрения закона и этики: отцы обладали
широким спектром прав на своих детей, прав, которые ничем не
отличались от тех, которые распространялись на его же рабов.
Хотя женщины могли иметь собственных рабов и, таким образом,
скорее всего, обладать теми же правами в отношении них, какими
обладали их мужья, у матерей, кажется, не было той же подкрепленной
законом власти над детьми, и они фактически не были равными во власти
со своими paterfamilias. Однако существует множество античных женских
образов, способных и желающих убивать и плести интриги против тех, кто
пытается им помешать: Клитемнестра убивает мужа, а Медея – обоих
своих сыновей, чтобы досадить их отцу. Согласно слухам, Ливия, жена
императора Августа, травила каждого, кто вставал на пути ее сына в
наследовании трона. Сама Дени прибегает к применению неформального
права определения участи, когда решает оживить Кхала Дрого и затем,
позже, убить то бездушное существо, которым он стал. Лишь жизнью
можно отплатить за жизнь, говорит мейега и Дени выбирает, чья жизнь для
нее имеет бо́льшую ценность. Потеря неродившегося сына опустошает ее,
но тем не менее идет на это, хоть и неосознанно.
Материнское отношение, хоть и не поддерживаемое государством и
законодательной или институциональной властью, тем не менее имеет
ужасные прецеденты. Поэтому когда Безупречные называют Дейенерис
Матерью, это почетное обращение заключает в себе нечто большее. Это
означает любовь матери, как и мысль об освобождении, перерождении и
свободе как об образе жизни, следующем за уничтожением рабства. Но это
также намекает на нестабильность: они больше и не чья-то собственность,
но и не полностью свободны. Они не желают бросать ту, что освободила
их, и, возможно, не способны забыть те многолетние тренировки, во время
которых они учились подчиняться. Знатные люди Миэрина, в свою очередь,
претерпевают тот же процесс, но с точностью до наоборот: они
притворяются, что согласились на новый режим, но не желают и не
способны научиться жить без рабов. Восстания и бунты окружают Дени,
как и последствия освобождения людей, которые не привыкли жить в
гражданском обществе: месть и свобода сплетаются вместе, порождая
сложные обстоятельства как в городе, так и за его пределами.
За пределами города собираются отряды наемников всех мастей,
оплачиваемые как врагами, так и друзьями Дени, чтобы начать войну с
чужеземной королевой. В сравнении с рабской культурой Залива
Работорговцев наемники являются примером более мобильного типа
свободы. По собственному желанию подчиняющиеся лидеру отряда,
наемники являются оплачиваемыми солдатами, продавая свои услуги кому
угодно, – такой свободой едва ли могли похвастаться в городах-
государствах Древнего мира. Хоть там граждане и могли участвовать в
голосовании «за» или «против» войны, набор в войска был в общем и
целом обязательным и совершался офицерами, отправлявшимися по
городам и деревням за годными к военной службе мужчинами подходящего
возраста, не отслужившими положенное законом количество кампаний. В
трудные времена, например, когда Рим воевал с Карфагеном на множестве
фронтов, или после многочисленных потерь среди жителей в первые годы
войны с Ганнибалом, последними двумя условиями часто пренебрегали.
Рим и Афины могли также рассчитывать на военную мощь союзников,
которые по договору были обязаны предоставлять людей, офицеров,
корабли или снаряжение для помощи в ведении войны. Эти зарубежные
силы часто подчинялись собственным офицерам и пользовались
собственными доспехами и ресурсами для поддержки кампании. Но даже
этого не всегда было достаточно. Риму, например, не хватало хорошей
кавалерии, несмотря на условную принадлежность аристократии конным
войскам. Решением было нанимать ее за границей, а не тренировать
собственную: как галлы, так и нумидийцы отлично справлялись с
формированием кавалерии и предоставляли свои навыки и войска Риму
или другим армиям. У Карфагена, в отличие от Рима, как конница, так и
пехота, как правило, состояли из наемников, и он дорого заплатил, когда
все они они нарушили свои обязательства и перешли на сторону
противника во время войны с Ганнибалом.
Но ситуация за пределами Миэрина прежде всего напоминает слияние
отрядов наемников во внутренних районах Персии около IV в. до н. э.
Афины, Спарта и остальной греческий мир осознавали и были вовлечены в
дела Персии с самого начала. Афинские вельможи использовали
персидский двор как последнее убежище, если их изгоняли с родины,
несмотря на напряженные отношения между Персией и Грецией. Но в
конце IV в. до н. э. десять тысяч греческих наемников были объединены,
чтобы сражаться с сыном персидского царя Киром Младшим, который
намеревался отобрать трон у своего старшего брата. Эта армия наемников
продвинулась далеко в глубь Вавилона, где они сражались и одержали
победу в битве при Кунаксе. Однако победа оказалась бессмысленной. Кир
погиб на поле боя, а греки оказались брошенными в незнакомой и
враждебной стране. Что случилось дальше, стало одной из величайших
приключенческих историй Античности. Объединившись в одно целое,
несмотря на разные национальности и союзные связи, грекам удалось с
боем пробиться назад к морю и дому. «Анабасис», известное сочинение
Ксенофонта, рассказывающее об этих десяти тысячах, стало великим
произведением, но это также повествование о политической сплоченности
греков перед лицом опасности. Все наемники были родом из разных
городов Греции, но объединились перед необходимостью выживания на
враждебной территории и начали работать вместе, как единое целое, –
стратегические цели Греции реализовались лишь в лучшие годы
Персидской войны, и это повторится, только когда Греция станет
независимой.
Таким образом, ситуация за пределами Миэрина поднимает
интересные вопросы. Греческие отряды обычно разделялись по
национальной принадлежности: спартанцы, фиванцы, афиняне и т. д. Это
означало, что у них было много общего и делало миниатюрной версией
родного города-государства. Мысль об армии как о мобильном городе
стара и уходит корнями к греческой армии в Трое – еще одном случае
всеобщей мобилизации Греции, состоящей из более мелких региональных
объединений. Несмотря на тот факт, что наемные отряды вокруг Миэрина
не объединены по национальному признаку, они в общем и целом
придерживаются той же социальной иерархии, которую можно
обнаружить в функционирующем городе: кто-то несет за всех
ответственность, присутствует группа лидеров, которые дают советы
предводителю, но также имеют собственные интересы, а оставшиеся
члены группы совмещают личные интересы и верность целостному отряду.
Подобно кочующему кхаласару, в котором всадники могут вызвать на бой
слабого кхала или уйти в другой кхаласар, наемные отряды представляют
собой свободный город в движении, выбирающий, что он будет делать и
зачем, исходя из собственных интересов и возможностей. Что случится с
отрядами в будущем, не ясно – Золотые Мечи присягнули Эйегону
Таргариену и отправились в Дорн. Дени, в свою очередь, решила отойти от
модели наемных войск, чтобы стать монархом, в то время как Эйегон и
Тирион стали их использовать в полной мере. Насколько различны эти два
подхода и насколько успешны, во многом является большим вопросом в
судьбе дома Таргариенов.
Одичалые
В то время как Дейенерис вживается в роль кхалиси и королевы
Эссоса, Джон Сноу исследует самые отдаленные уголки Вестероса,
холодные края, простирающиеся за Стеной. Это странный мир,
населенный дикими племенами, мамонтами и гигантами, Старыми
Богами, Белыми Ходоками и, как мы узнаем из путешествия Брана, еще и
разумными деревьями и говорящими воронами. Этим, по крайней мере, он
похож на мистический мир Востока, откуда Мелисандра приносит свою
магию и где появляются драконы Дейенерис. Все это представляет собой
сверхъестественное, особый элемент фантастики, который в данном
случае находится на периферии, не занимая центрального положения, как
часто бывает в данном жанре. Подобное разграничение
сверхъестественного следует традиции римской этнографии,
распространенного писательского приема, в котором автор отклоняется от
основного сюжета, чтобы описать определенное место, его географию и
жителей, так как, для того чтобы узнать, какие именно люди там жили,
важно представлять рельеф местности. Для римлян Италия была раем на
земле, идеальным местом для воспитания имперского народа: обильные
урожаи, но не настолько, чтобы взрастить мягкость в людях, и в равной
степени отдаленность от холодов севера, как и от жары юга; там жили
мужчины среднего телосложения, привыкшие к тяжелой работе, но не
истощенные чрезмерными и ненужными тяготами[43]. С другой стороны,
жаркий Восток, богатый пряностями и золотом, давал жизнь мужчинам,
которые были слишком мягкотелыми, чтобы стать настоящими воинами,
хоть и продвинутыми в искусстве и философии. На Севере, напротив,
можно встретить неповоротливых, невероятно сильных гигантов, но не
особо обремененных интеллектом, поэтому римляне всегда побеждали
благодаря своему проворству и подвижности. География, таким образом,
является достоверным обоснованием римского чувства превосходства, и
Вестерос в общем и целом разделяет подобную судьбу: Дорн очень
чувственный и мягкий, северяне Старки суровы и горделивы, а
находящееся между ними королевство, от Хайгардена до Ланниспорта,
совмещает богатство и плодородие с центром политической власти.
Этнографические работы обладают набором соглашений и интересов,
которые отображали, как эти тексты работали и что они описывали.
Странно, но одной из этих конвенций было то, что работы по этнографии
должны отличаться от воспоминаний путешественников, даже если авторы
описывали места, в которых они жили или которые посещали. Эти работы
были не достоверным рассказом о том, что путешественники видели во
время своего путешествия, но скорее описанием совокупности обычаев,
местных традиций, особых изобретений и предыдущих рассказов о тех же
местах. Еще одной особенностью было то, что данные работы всегда
следовали от цивилизации к дикарям, поэтому они становились все менее
и менее «нормальными» по мере продвижения. Описание Египта
Геродотом, например, начинается с дельты Нила на побережье
Средиземного моря, где высаживались большинство греков,
направляющихся в Египет. Продвигаясь вверх по течению Нила, прочь от
Средиземного моря (то есть на юг), наш путешественник будет замечать
все более и более странные вещи – от участившихся появлений богов с
головами животных, которым поклоняется местное население, до явно
выдуманных персонажей, вроде крылатых змей или феникса, который
живет 500 лет[44].
Римляне выражались еще более ясно: в Галлии (современная
Франция) около границы с Римом можно было найти самых
цивилизованных из галлов, способных красиво говорить и участвующих во
всех ритуалах цивилизации, таких, например, как распитие вина. По мере
продвижения вглубь, однако, цивилизация (под которой римляне
подразумевали только то, что заслуживало их одобрения) уходила в тень.
Цивилизованные, как казалось, галлы вдруг начинали поклоняться
деревьям и практиковали человеческие жертвоприношения, полигамность
и прочие непристойности и вели себя странно. И все же в глазах римлян
галлы обладали некоторыми уравновешивающими качествами, так как
осуществляли свою политику способами, похожими на римские:
организованная религия, кодекс чести, который требовал от воинов
защищать свою родину, пышные похороны, политическая структура с
меняющимися правителями, официальные браки и богатое культурное
сознание, которое включало чтение, письмо и риторику. Но за пределами
Галлии находились еще менее цивилизованные народы: германцы, которые
бегали голышом, не имели системы стабильного сельского хозяйства и
законодательства и не поклонялись никаким богам, даже тем, что
требовали человеческих жертвоприношений, но вместо этого – всему тому,
что могли видеть, – солнцу, луне и огню. И дикость Германии
подтверждается ее географическим положением. В то время как у галлов
существует хоть какая-то видимость городской жизни, германцы
располагались в совершенно случайных местах. Более того, сама
окружающая среда была странной: исключительно глубокие и покрытые
туманом реки, густые леса, такие огромные, что ни один житель не
рассчитывал когда-нибудь увидеть другую сторону. И все же там живут
странные существа: бараны с одним рогом, растущим между глаз,
огромные медведи и лоси без коленей, ночью прислоняющиеся к деревьям,
чтобы поспать или, по крайней мере, попытаться, так как лес также полон
необычных птиц, которые ярко светятся в темноте[45].
Германцы продолжали удивлять римлян, даже когда Римская империя
вторглась в их земли. Например, Тацит, великий историк дома Юлиев-
Клавдиев, написал небольшой трактат под названием «Германия», в
котором, одном из первых, упоминается о народе, который мы сегодня
называем немцами. Другие народы, удивлявшие римлян, находились в
Британии – ицены, пикты и другие, с которыми римляне никогда не
сталкивались, пока Цезарь не пересек Английский канал в 55 г. до н. э.
Конечно, чем больше разрасталась империя, тем сильнее римляне
удивлялись народам, которые жили за ее пределами, и тем сильнее
становилось желание завоевать и приручить их. Конечно, они встретили
решительное сопротивление, например, восстание Боудикки, и им всегда
давали быстрый и грубый отпор. Даже сами рим ляне осознавали
жестокость своего вторжения, а те, кто особенно сопротивлялся,
использовали всевозможные псевдонаучные работы, чтобы критиковать
Римскую империю. Эти речи были, как правило, авторским вымыслом, но
от этого они не становились менее впечатляющими. Наиболее язвительная
из них была произнесена каледонским вождем Калгаком, который
наставлял своих людей перед битвой у Граупийских гор:

Всякий раз, как я размышляю о причинах этой войны и о


претерпеваемых нами бедствиях, меня наполняет уверенность,
что этот день и ваше единодушие положат начало освобождению
всей Британии, ведь вы все как один собрались сюда, и вы не
знаете оков рабства, и за нами нет больше земли, и даже море не
укроет нас от врага, ибо на нем римский флот, и нам от него не
уйти. Итак, только бой и оружие! Для доблестных в них почет, и
даже для трусов – единственный путь к спасению. Предыдущие
битвы с римлянами завершались по-разному, но, и понеся
поражение, британцы хорошо знали, что мы сильны и не оставим
их своею поддержкой, потому что мы – самый древний народ
Британии и по этой причине пребываем в сокровеннейшем лоне
ее и не видим тех ее берегов, где обитают рабы, и, не сталкиваясь
с чужестранными поработителями, не осквернили даже глаз
наших лицезрением их. Живущие на краю мира и единственные,
не утратившие свободы, мы вплоть до последнего времени были
защищаемы отдаленностью нашей родины и заслоном молвы; но
теперь крайний предел Британии стал доступен, а все неведомое
кажется особенно драгоценным; за нами нет больше ни одного
народа, ничего, кроме волн и скал и еще более враждебных, чем
они, римлян, надменность которых не смягчить ни покорностью,
ни уступчивостью. Расхитителям всего мира, им уже мало земли:
опустошив ее, они теперь рыщут по морю; если враг богат – они
алчны; если беден – спесивы, и ни Восток, ни Запад их не
насытят; они единственные, кто с одинаковой страстью жаждет
помыкать и богатством, и нищетой; отнимать, резать, грабить на
их лживом языке зовется господством; и, создав пустыню, они
говорят, что принесли мир[46].

Столкнувшись с такой эмоциональностью и красноречием, римским


читателям, вероятно, было сложно удержаться от того, чтобы не встать на
пути угнетателей – самих себя. И действительно, один из ключевых
приемов этнографии – размытие границ между разными людьми: римляне
видят, что варвары галлы и еще большие варвары германцы чем-то похожи
на них, и негодуют, чувствуя, что идут неверным путем, используя
превосходство своих легионов. Это создает некий эмоциональный
диссонанс: разные народы становятся ближе, но, по сути, никто не
останавливает римлян или не пытается противостоять имперскому плану,
и никто напрямую не высказывает, что римляне совершают что-то
неправильное, простирая границы своей империи все дальше и дальше.
Вестерос не является в общем и целом империалистической нацией,
и, если быть точнее, времена расширения его границ остались далеко в
прошлом. Вместо этого Стена является защитной мерой, а Ночной Дозор
обладает неискоренимой верой, что выполняет задачу первостепенной
важности. Эта вера, однако, кажется, присуща лишь самому Дозору и все
меньше и меньше кому-либо еще, за исключением разве что Старков из
Винтерфелла, которые сочувствуют Дозору и его тяготам. Однако чем
дальше на юг, тем менее короли и лорды понимают важность Дозора.
Вместо этого они все чаще используют Стену как свалку для преступников
и бедняков, убийц и насильников, наравне с преступниками,
совершившими небольшие преступления, ведомые голодом и отчаянием.
Убегая из Королевской Гавани, Арья путешествует в компании людей как
раз такого сорта, и они сильно отличаются от тех достойных членов
Дозора, которых мы встречали ранее. Не случайно самая первая сцена саги
описывает смерть одного их аристократических членов Дозора во время
разведывательной миссии за Стеной, а вскоре после этого без вести
пропадает Бенджен Старк. Поскольку эта пограничная зона является
уменьшенной копией Вестероса, мы видим, как аристократическая
составляющая Дозора истощается, а сам Дозор слишком перегружен; также
и на юге королевский двор не может обеспечить стабильность и
процветание мира, так как люди, которые должны держать все под
контролем, становятся жертвами заговоров и интриг. Но еще остается
некая надежда: успех Дозора все же основан не на родословной его
братьев, а на преданности делу, о чем говорится в их страшной клятве. И
хотя даже Дозор не свободен от классовых различий (Джон Сноу страдает
из-за своего положения дважды: в первый раз из-за отношения к нему как
к бастарду, а во второй – из-за того, что он бастард из Винтерфелла, а
значит, принадлежит к высшему обществу), на Стене каждый может занять
руководящую позицию, если проявит способности и сумеет выжить, чтобы
служить достаточно долго. Подобное невозможно на погрязшем в войнах
юге, хотя такие люди, как Варис и Мизинец, предполагают, что даже здесь
усердный труд и умение выживать могут помочь в продвижении, однако
будет ли оно использовано ради общего блага, остается неизвестным.
Более интересным вопросом, однако, является то, от кого именно этот
Дозор должен охранять народ. В их клятве об этом не упоминается, они
просто «щит, который охраняет царство людей» (ИП) от любой, никак не
обозначенной угрозы с Севера. По мере раскрытия сюжета мы вместе с
Сэмом и Джоном начинаем понимать, что реальными врагами, которых
должна остановить Стена, являются Иные, мистические Белые Ходоки,
единственным оружием против которых является обсидиан или, возможно,
валирийская сталь. Это предположение имеет особый смысл в рамках
метафорического противостояния между льдом и огнем, так как обсидиан
и валирийская сталь ассоциируются с драконами и огнем – другими
словами, в своем роде возвращением Таргариенов к старым забытым
истокам. Сэм пытается ускорить процесс, погружаясь в изучение книг в
библиотеке на Стене, и не случайно мейстер Ночного Дозора оказывается
Таргариеном, живым вместилищем истории драконов. Но пока Белые
Ходоки не начинают наступление на королевства Вестероса, врагом
являются не они, а одичалые – разрозненные племена и народы, у которых,
кажется, нет ничего общего, кроме ненависти к братьям Дозора и
неистовой жажды свободы: они называют людей к югу от Стены
поклонщиками, а в ответ на требование Станниса присягнуть на верность
Манс Налетчик говорит: «Мы не преклоняем колен».
Так же как галльские и германские племена, племена одичалых, как
правило, не отдают предпочтения ни одному из господ – конечно,
поступив так, они отрекутся от своего образа жизни, и в этом смысле
вольный народ не так уж и отличается от римлян (и в меньшей степени от
греков), которые тоже презирали монархию и отсутствие политической
свободы. Однако под растущей угрозой, исходящей от Белых Ходоков,
племена одичалых объединяются под предводительством Манса
Налетчика, бывшего дозорного на Стене, но ставшего изгоем, который
должен был вести вольный народ к югу от Стены, где они смогли бы жить
в безопасности от угроз, что исходят со стороны севера. Эта ситуация
напоминает ту, с которой Цезарь столкнулся в Галлии, как только появился
там: галльское племя гельветов было отодвинуто на юг с их родных земель,
в сторону Южной Галлии и римской провинции, миграцией германцев,
пришедших с еще более дальнего севера. Но галлы не хотели и не могли
позволить их присутствие вблизи римской провинции и попросили Рим о
помощи. Цезарь, в свою очередь, говорит германцам вернуться туда, откуда
они пришли, потому что Рим не позволит им жить и перемещаться в
пределах римской сферы влияния. У германцев, кажется, нет особого
выбора, и столкновение с Цезарем становится неизбежным.
Миграция племен была распространена в древности, особенно за
границами установленной власти вокруг Средиземного моря и
Плодородного полумесяца. Конечно, греки и римляне зачастую не могли
знать, почему варварские племена вдруг начинали стучаться в их
границы, – возможно, их изгнало другое племя, как готов в IV в. н. э.,
которые были отброшены гуннами, – римляне были осведомлены об этом
событии. Какой бы ни была причина, римлянам неизбежно приходилось
иметь дело с последствиями. Цезарь использовал вторжение гельветов как
повод для десятилетней кампании в Галлии, которая закончилась, лишь
когда целая провинция оказалась под пятой вместе с частью Германии,
Бельгии и Южной Британии. Однако это заняло десять долгих лет, потому
что в войне участвовало не только галльское племя гельветов (с которым
быстро расправились и больше о нем почти не вспоминали), – все
галльские племена объединились из-за необходимости противостоять и
всеобщей ненависти к новому угнетателю. Как и Манс Налетчик, вождь
Верцингеториг впоследствии объединил эти племена, прежде
разрозненные и питавшие ненависть друг к другу. Именно с таким
разнообразием племен – готами, вестготами и их различными
подгруппами – часто ассоциируется так называемое падение Римской
империи, начавшееся в IV в. н. э. В то время как пример Верцингеторига
предполагает усмирение одичалых, более поздние примеры вождей
Фритигерна и Алариха вызывают чувство непосредственной угрозы –
оправданное или нет – у тех, кто находится к югу от Стены.
Термин «одичалые» применим к довольно большой группе людей.
Магнар теннов, Манс Налетчик и старик Крастер – все они, технически,
одичалые, но на самом деле сильно отличаются друг от друга. Их вождь
знает это лучше, чем кто-либо еще. «В моем войске говорят на семи
языках», – говорит он Джону Сноу во 2-й серии 3-го сезона, и
единственная причина, по которой ему удается держать всех вместе, это их
убежденность в том, что находиться на севере намного опаснее, чем к югу
от Стены. Это также классический признак «других», или врагов, в
представлении греков и римлян: в троянском войске, состоящим из
различных союзников, говорят на множестве языков, что свойственно
также и великой армии, собранной царем Ксерксом для похода на Грецию,
а также армии Ганнибала, воюющей против Рима. Даже армия римского
полководца Помпея Великого с союзниками с Востока многоязычна –
очевидный знак того, что она уступает говорящей только на латинском
армии Цезаря. К этой известной детали добавляется еще один слой,
связанный с языком: галлы Цезаря и троянцы Гомера говорят на латинском
и греческом соответственно, хотя в текстах Цезаря периодически
упоминаются переводчики. Такая же ситуация и с вольным народом
Мартина: во всем своем языковом разнообразии, они говорят на общем
языке Вестероса, поэтому ни Джону Сноу, ни кому-либо еще не нужен
посредник, чтобы говорить с одичалыми, с которыми они сталкиваются.
Отчасти это необходимо ради удобства и последовательности: так же, как
всем нам известно, в голливудских фильмах нацисты говорят друг с другом
по-немецки, а не по-английски с сильным немецким акцентом. Кроме
того, это вопрос фокусировки, установления специфической точки зрения:
одичалые – это одичалые, независимо от принадлежности к
определенному племени, и считается, что особой разницы между ними
нет. Они не только отделены от Семи Королевств грубой силой, у них даже
нет собственного голоса, чтобы рассказать о себе, своей истории или
истории своего сопротивления. Они существуют для внешнего мира лишь
тогда, когда кто-то из власть имущих приходит к ним, преследуя свои цели.
Джон отправляется за Стену, чтобы шпионить, а не знакомиться с народом,
а Цезарь приходит в Галлию в качестве захватчика, а не антрополога.
Памятник Верцингеторигу на месте Алезии, 1865

Даже Бран, наиболее вероятный кандидат на жизнь за Стеной, исходит


из необходимости. Бездомный, контролируемый возрастающими
способностями варга, и ведомый снами о мистическом трехглазом вороне,
он уходит на север, и его путешествие кажется очень необычным в
сравнении с тем, что могло бы произойти на земле. Окажется ли его
путешествие плодотворным, неясно, но он ищет что-то, чему даже не
способен дать название. Ни один из путешественников Вестероса в земли
за Стеной, по сути, не понимает, что это за дикое, загадочное место. Как и
в Герцинском лесу, там есть удивительные животные и явления, и, как и
галльские племена, одичалые исповедуют странную религию и странным
образом ведут свои дела. За долгие годы за Стеной и под давлением Дозора
они немало узнали о внешнем мире, поэтому знают, где безопасно, какого
кодекса придерживаются люди к югу от Стены и какие политические
идеологии они поддерживают. Но прежде всего одичалые демонстрируют
то, что Вестерос не может: они никому не подчиняются, абсолютно
свободны и все еще связанные с паранормальным миром.
И все-таки благодаря мнимому контрасту мы обращаем внимание на
то, что Вестерос похож на одичалых больше, чем может показаться на
первый взгляд: некоторые из его жителей являют пример «одичалости»
в ее самых крайних появлениях (вспомнить только Григора Клигана или
Рамси Болтона), некоторые высоко ценят свободу (железнорожденные или
Мартеллы, девиз которых «Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся»),
здесь присутствуют странные силы (в Вестерос пришла магия Р’глора, а
Квиберн изучал некромантию прямо в Цитадели Вестероса). Подобная
двойственность – одновременно разделяющая и объединяющая две
группы – является характерной чертой античной этнографии. Насколько
она поочередно отчуждает и сближает других, настолько же влияет на
взгляд читателя на собственную культуру. И возможно, это самый
понятный и важный урок, объясняющий нам, как интерпретировать «Игру
престолов» в качестве произведения искусства: в ее фантастическом мире,
естественно, присутствуют более или менее знакомые черты, но именно
неявное сравнение с нашим миром и пути, с помощью которых создаются
и рушатся наши представления о самих себе, отражаются в зеркале
вымысла.
Д. Дебуа. Дозорный на Стене
Эпилог
Существует один вопрос, ответ на который хотят услышать все
читатели и зрители «Игры престолов»: чем все закончится? На этот счет
выдвигаются различные теории: военная победа одного из соперников,
полный крах общества Вестероса, космическое столкновение добра со
злом, завершившееся погасшим экраном на последнем слове Ходора. Итак,
что же станет с охваченным войной Вестеросом и может ли античная
литература во всем своем многообразии помочь нам предсказать это?
Насколько я могу судить, ответ, к сожалению, отрицательный. Даже
античная литература со своими традициями не может предсказать, что
сделает какой-либо определенный писатель; кроме того, у каждого мифа
существует несколько разных концовок в зависимости от того, кто его
пересказал. Однако я могу подвести некоторые сюжетные линии к
логическому финалу и предложить несколько вариантов окончания саги.
Ближайшей параллелью между Античностью и ситуацией в Вестеросе
является гражданская война 69 г. н. э., года, известного как Год четырех
императоров (так как в течение одного года четыре императора заявили о
праве на трон), завершившаяся приходом к власти императора Веспасиана,
родоначальника династии Флавиев[47]. Хотя Год четырех императоров
соответствовал типу, установленному веком гражданских войн, который
разрушил Римскую республику и возвестил о начале режима Августа, у
него тем не менее имелась одна отличительная черта, по крайней мере,
согласно словам римского историка Тацита, который рассказал об этом
событии наиболее детально. Как и во всех гражданских войнах, для этой
войны также было характерно разрушение уз верности, когда отцы
обращались против сыновей, братья против братьев, а рабы против своих
господ. Как и в других войнах, были победившие и проигравшие, а люди
обнаруживали в себе жестокость и сострадание, о которых ранее и не
подозревали. Но, в отличие от более ранних гражданских войн, которые
велись между ведущими римскими политиками (даже если настоящие
сражения происходили далеко за пределами города), эта война обнаружила
очень важную правду о политическом порядке – императоры могут
восходить на престол и свергаться армиями, находящимися на большом
расстоянии от центра власти, на далеких границах империи: в Испании и
Галлии, в Германии и Иудее.
Подобный сдвиг приоритетов имел огромные последствия, потому что
опровергал мысль о том, что законная власть находилась в Риме, в его
зданиях и учреждениях. В более ранних войнах удержание самого города
имело важную символическую ценность как для пропаганды, так и для
контроля казны или, что более важно, сената и ассамблеи. Римские
политики с момента основания Рима были безоговорочно связаны с
городом и гражданами, которые принимали решения и продвигали законы
в соответствии со своими полномочиями, и это продолжалось, даже когда
Рим начал становиться все более самодержавным в условиях постоянно
растущей империи. Год четырех императоров показал, что присвоенный
городу статус был лишь символическим, так как императоры могли
провозглашаться волей и мечами верных солдат. Таким образом, один за
другим претенденты начали провозглашать себя императорами, пользуясь
поддержкой своих армий, и все они встретились в эпических сражениях по
всей Италии. Самым явным и наиболее трагическим признаком изменения
статуса Рима был ущерб, нанесенный как городу, так и его жителям
войсками Вителия, одного из кандидатов на трон, – урон, который был
усугублен позже, в том же году, во время городских столкновений между
солдатами Вителия и Флавия. Даже храм Юпитера на Капитолии был
сожжен дотла: что не смогли сделать враги, говорит Тацит, Рим сделал
сам. И все же претензии Рима не были полностью пустыми: чтобы стать
истинным императором, нужно было заручиться поддержкой как войск,
так и города – все или ничего, даже если город мог уступать по значимости
войскам. Эта фундаментальная истина сохранялась, пока империя не стала
слишком большой, чтобы ею управлять; только тогда центр власти стал
отображаться в личности самого императора, когда он передвигался в
границах империи.
В Вестеросе нет здания сената и ни одного гражданского института,
определяющего легитимность короля. Что у него есть, так это мрачный
Железный трон, который имеется лишь в Королевской Гавани. Как и все
гражданские войны в Риме до IV в. н. э., Война Пяти Королей обладает
собственной центростремительной силой, неумолимо стягивающей всех
участников в Королевскую Гавань. Даже Ренли Баратеон, подкарауленный
и убитый в Штормовом Пределе, проделывает собственный путь в столицу,
хоть и в качестве призрака в зеленых доспехах. Его брат Станнис также
приходит в столицу, чтобы потерпеть поражение, и после этого вынужден
искать удачи на севере, где Робб Старк уже потерпел неудачу в попытке
заявить свои права на трон. Южные просторы Вестероса кажутся в данный
момент наиболее вероятным местом воссоединения, так как Таргариены
стремятся в Дорн – регион, исторически симпатизирующий их интересам.
Сомкнутся ли клещи, зажавшие Ланнистеров с севера и юга? Что бы ни
случилось после этого, важно обратить внимание не на центр, где
находится Королевская Гавань, которая переживает свои собственные
потрясения, а скорее на окраины. И конечно, на драконов.
Помимо позиции власти, Год четырех императоров поднимает еще
один вопрос – легитимности: что делает мужчину или женщину
настоящим королем или настоящей королевой? Чтобы это определить,
Вестеросу не хватает механизмов, какие имелись у древних римлян:
постановление сената или народный указ все же значили не много, когда в
дело вступали обнаженные мечи. В обоих случаях правоту определяет
сила, и соперник, который подавит конкуренцию, станет победителем. Это
в какой-то степени характеризует доминирование первого римского
императора, Августа, который добился своего положения, избавившись от
тех, кто был против него посредством войны, убийств и угроз, пока не
расправился практически со всей оппозицией. Но все же существуют и
другие механизмы, помимо силы. Правление Роберта Баратеона
показывает нам, что наследственность является важным фактором – даже
когда он восстал против тирании Таргариенов, ходили истории об
отношении его семьи к правящей семье. (Вспомним также, что дядей и
приемным отцом Августа был не кто иной, как Юлий Цезарь, который был
диктатором на момент своего убийства.) Также история делает законными
некоторых королей: Робб Старк провозглашен Королем Севера своими
знаменосцами, а поступают так потому, что Старки исторически были
правителями Севера, и пусть это правление осталось в прошлом, но оно
никогда не будет забыто (вспомним крипту Винтерфелла, в которой
покоились старые короли). Наконец, королева Маргери из дома Тиреллов
пользуется популярностью, потому что приносит с собой процветание и
беспокоится о пропитании бедняков Королевской Гавани, и они это ценят.
С учетом всего этого, у Ланнистеров нет права на трон: у них нет истории
правления, они не славятся щедростью и не имеют подлинных связей с
Таргариенами и Баратеонами. Напротив, и Станнис, и Таргариены имеют
законное право на трон, хоть и взаимно исключают друг друга, и у тех, и у
других есть армии, хоть и чужеземные, которые помогут им объявить себя
законным правителем.
Здесь история, кажется, предлагает два выбора. Войну 69 г. н. э.
выиграл император Веспасиан, но на итальянской земле он появился
задолго до этого. Его главным преимуществом в данной кампании было то,
что он начал с похода не на Рим, а на Египет, чтобы обеспечить поставки
зерна в Рим. Как только Веспасиан заручился поддержкой восточных
армий, он, прежде чем выйти на сцену, позволил соперникам измотать
друг друга. Еда в Вестерос поступает только с юга, из Хайгардена. Судьба
Тиреллов в книгах и сериале разная, но кто бы ни заполучил доступ к
провизии – у него будет огромное влияние на голодающую столицу и ее
народ. Одним из прочих преимуществ Веспасиана был его сын, который,
подобно отцу, проявил себя способным и компетентным полководцем и
мог постоять за своего отца в решающий момент. Станнис, напротив,
действует в одиночку, в то время как Ланнистеры и Таргариены составляют
немного дисфункциональные дуэты брата и сестры. Мы уже упоминали об
инцесте в роду Таргариенов и их сходстве с египетскими царями
Птолемеями, и этот дом действительно может продемонстрировать
решительность по мере развития сюжета, как в качестве защитного
бастиона, так и источника новой гражданской войны, поднимающей семьи
друг против друга. Еще раз вспомним Рим, в самом основании которого
лежал конфликт двух братьев, Ромула и Рема, и склонность которого к
семейным и гражданским войнам не смогла удержать его от достижения
новых и постоянно обновляющихся вершин величия.
Список аббревиатур
КНИГИ В СЕРИИ «ПЕСНЬ ЛЬДА И ПЛАМЕНИ»

ИП: Игра престолов


БК: Битва королей
БМ: Буря мечей

notes
Сноски
1
Будь бдительным, читатель (лат.).
2
Здесь и далее цитаты из «Песни Льда и Пламени» в переводе Ю. Р.
Соколова и Н. И. Виленской. Список сокращений приведен в конце
книги. – Примеч. ред.
3
Плиний Старший. Естественная история. 34.18.
4
Из интервью Джорджа Р. Р. Мартина для журнала Rolling Stone: «Со
стеной ничто не сравнится. Она вдохновила меня в 1981 г. Я был в Англии,
навещал друга, и, направляясь к границе Англии с Шотландией, мы
остановились посмотреть на Стену Адриана. Я поднялся на нее и
попытался представить, каково это – быть римским легионером, стоять
здесь, смотреть на эти удаляющиеся холмы. Это было очень сильное
чувство. Для римлян того времени это был конец цивилизации, конец
мира. Мы знаем, что за холмами находились шотландцы, но им-то это было
не известно: там могли жить какие угодно монстры. Появлялось ощущение
преграды от темных сил, оно засело во мне. Но когда ты пишешь фэнтези,
все становится больше и ярче, поэтому я взял стену и сделал ее в три раза
длиннее, высотой в 700 футов, из льда» (Gilmore M. George R. R. Martin: T e
Rolling Stone Interview. T e novelist goes deep on the future of his book and the
TV series they begat. Rolling Stone. 23.04.2014).
5
Тит Ливий. История Рима от основания города. I. 7. Пер. В. М.
Смирина.
6
«Тут я сказал: „Все это так, Варрон, ведь именно твои книги как бы
вновь возвратили нас домой, живших доселе в своем городе
чужестранцами или странниками, и дали нам наконец возможность
познать, кто мы и откуда“» (Цицерон. Учение академиков. Цицерон
Варрону. I. 9. Пер. Н. Федорова).
7
Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне. III. 437–445. Пер.
Л. Остроумова.
8
Гай Юлий Цезарь. Галльская война.
9
Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне. III. 635–641. Пер.
Л. Остроумова.
10
Здесь и далее цитаты из «Одиссеи» приводятся в переводе В.
Жуковского. – Примеч. ред.
11
Зарплата (англ.).
12
Подробнее об истории соли можно прочитать в книге Марка
Курлянского «Всеобщая история соли».
13
Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. II; Авл Геллий.
Аттические ночи. X. 23.
14
«Было внесено огромное блюдо, на котором лежал изрядной величины
вепрь с шапкой на голове, державший в зубах две корзиночки из пальмовых
веток: одну с карийскими, другую с фиванскими финиками. Вокруг кабана
лежали поросята из пирожного теста, будто присосавшись к вымени, что
должно было изображать супорось; поросята предназначались в подарок
нам. Рассечь кабана ‹…› огромный бородач в тиковом охотничьем плаще, с
обмотками на ногах. Вытащив охотничий нож, он с силой ткнул кабана в
бок, и из разреза выпорхнула стая дроздов» (Петроний. Сатирикон. Пер. В.
Амфитеатрова-Кадашева).
15
«Ты ведь знаешь, что во время похода Гомер не кормит героев на
пиршествах ни рыбой, хотя дело происходит у моря, на Геллеспонте, ни
вареным мясом, а только жареным, что для воинов в самом деле удобнее:
ведь огонь, так сказать, везде под рукой, и не надо возить с собою посуду»
(Платон. Государство. III. 404bc. Пер. А. Егунова).
16
«Но больше всего отличался он [Вителлий] обжорством и
жестокостью. ‹…› Самым знаменитым был пир, устроенный в честь его
прибытия братом: говорят, в нем было подано отборных рыб две тысячи и
птиц семь тысяч. Но сам он затмил и этот пир, учредив такой величины
блюдо, что сам называл его „щитом Минервы градодержицы“. Здесь были
смешаны печень рыбы скар, фазаньи и павлиньи мозги, языки фламинго,
молоки мурен, за которыми он рассылал корабли и корабельщиков от
Парфии до Испанского пролива». (Светоний. Жизнь двенадцати цезарей.
VII. 13. Пер. М. Гаспарова).
17
Вергилий. Энеида. I. 210–219. Здесь и далее цитаты из «Энеиды»
приводятся в переводе С. Ошерова. – Примеч. ред.
18
Вергилий. Энеида. VII. 487–489.
19
Этому слову соответствует русское выражение «муки Тантала»,
обозначающее страдания, вызванные невозможностью получить желаемое,
несмотря на то что оно кажется достижимым.
20
Римляне, как и Джордин Спаркс и Пэт Бенатар, считали любовь
полем боя (militia amoris), и это было важной темой любовной лирики.
21
Гомер. Одиссея. I V. 532–535.
22
В сериале песня «Рейны из Кастамере» звучит в следующих эпизодах:
в 1-й серии 2-го сезона ее насвистывает Тирион; в 3-й серии 2-го сезона
песню поет Торос из Мира; в 9-й серии 2-го сезона – Бронн с приятелями в
трактире; она звучит на Красной свадьбе в 9-й серии 3-го сезона и на
Пурпурной свадьбе во 2-й серии 4-го сезона, а также в титрах к 9-й серии
2-го сезона и 2-й серии 4-го сезона. Кроме того, она упоминается в книгах:
в «Буре мечей» в сценах Красной и Пурпурной свадеб и в «Пире
стервятников» – Том из Семи Ручьев поет ее Эдмару, чтобы объяснить, что
случается с теми, кто переходит дорогу Ланнистерам.
23
Гомер. Илиада. II. 216–219. Здесь и далее цитаты из «Илиады»
приводятся в переводе Н. Гнедича. – Примеч. ред.
24
Гомер. Илиада. II. 265–270.
25
Гомер. Илиада. II. 668–673.
26
Вергилий. Энеида. IX. 432–437.
27
Пример таких нападок можно встретить у Светония в «Жизни
двенадцати цезарей». В биографии Юлия Цезаря он перечисляет
оскорбления в адрес Цезаря за его мнимую бисексуальность, упоминая,
что его называли «мужем всех жен и женою всех мужей» («Божественный
Юлий». 49–52).
28
Боевое прозвище (франц.).
29
Гомер. Илиада. XI. 364–391.
30
Эдип, брошенный в младенчестве из-за пророчества о его будущем,
впоследствии убивает своего биологического отца, женится на
собственной матери и зачинает с ней детей, таким образом выполняя
пророчество. Подробнее об этом – в трагедии Софокла «Царь Эдип».
31
Мы справедливо гордимся, что наших отцов мы храбрее:
Воинство в меньшем числе приведя под Арееву стену,
Мы и престольные Фивы разрушили, град семивратный,
Знаменьям веря богов и надеясь на Зевсову помощь.
Наши ж отцы своим безрассудством себя погубили.
Славы отцов не равняй, Агамемнон, со славою нашей!

Гомер. Илиада. I V. 405–410.


32
Геродот. История. VII. 99. Пер. Г. Стратановского.
33
Подробнее об этом жертвоприношении – в трагедии Еврипида
«Ифигения в Авлиде», о последствиях – в трагедии Эсхила «Агамемнон».
Эта история имеет общие черты с эпизодом «Игры престолов», когда от
Станниса требуют сделать то же самое с его дочерью Ширен.
34
Афиней. Пир мудрецов. VIII. 118.
35
Дион Кассий приводил высказывание Тиридата, что он чтил Нерона
как Митру (Римская история. 63.5.2). Порфирий проводит параллель
между Заратустрой и Митрой (О пещере нимф. 2).
36
Hibberd J. Game of T rones: George R. R. Martin explains that murderous f
nale scene. Entertainment Weekly. 16.04.2014.
37
Круговорот политических форм. – Примеч. ред.
38
Подробнее о круговороте политических форм см.: Полибий. Всеобщая
история. VI.
39
Геродот. История. III. 80–83.
40
Плутарх. Моралии. 200f–201a. Пер. М. Гаспарова.
41
Гомер. Илиада. III. 228–244.
42
Тит Ливий. История Рима от основания города. I. 57–59. Пер. В.
Смирина.
43
Подробнее об этом в «Георгиках» Вергилия.
44
О странных египетских существах рассказал Геродот в «Истории» (II.
73–76), но о богах он не упомянул.
45
Подробнее об этом: Плиний Старший. Естественная история. X. 132;
Цезарь. Галльская война. VI. 25–8.
46
Тацит. Жизнеописание Юлия Агриколы. 30. Пер. А. Бобовича.
47
Подробнее об этой войне см. в «Истории» Тацита и «Жизни
двенадцати цезарей» Светония.